Развод. Ты останешься моей

Зоя 

— Еще внуков хотите, мама?  Давайте мы от вопроса внуков, плавно перейдем к вопросу с правнуками, а? Видел нашего бандита с очень интересной… чикитой. 

Муж  шутит, целуя маму в щеку. 

У мужа чудесные отношения с моими родителями. 

— Мам! — возмущенно басит сын. — Скажи ему, а? Задолбал!

— Мить, Паше пятнадцать, прекрати! — шиплю я, ущипнув мужа, подвыпившего на юбилее мамы.

Сама же будто на измене!

Потому что я… беременна. 

В шутку даже мысленно слова мамы обернуть не получается. 

Ох, мама, со своими пожеланиями на шестидесятилетний юбилей: загадала еще внуков, посматривая на меня и Дмитрия с надеждой. 

Муж, Дима, всячески пытается отвертеться, для меня же вопрос более чем актуален! 

Бе-ре-мен-на! 

Мужу сорок, мне тридцать пять… Не самый ранний возраст для второй беременности. 

Но кто же нас спросил? 

Я хорошо помню, как это случилось — спонтанная прогулка за город, шашлыки, песни у костра, домашнее кислое пиво и торопливый секс в кустах за валуном. Не совсем романтично, конечно. Но зато остро, пряно и… по-настоящему, жарко! 

Так и не скажешь, что мы в браке шестнадцать лет, как будто впервые трахались, ей богу. Вспоминаю, как бедра мужа бились о мою попу, как его яйца шлепали по мокрой от соков киске. Его стоны на ухо: «Давай, маленькая, давай!»  

Оооох, внутри все сжимается от жара. 

Гормоны сходят с ума: у кого-то — беременный токсикоз, а у меня — беременный недотрах. 

В первую беременность мы с Митей были как кролики… столько спермы поглотила моя вагина, это просто неописуемо. И вот снова… чувствую, скоро мужу придется доказывать, что он и в сорок еще ого-го, настоящий мужик, у которого член стоит как надо. 

Какая я пошлая, сижу на юбилее мамы и мечтаю о члене мужа, чувствую на языке его вкус, запах, аааа… Я бы пососала, потом присела сверху, раскачиваясь… 

Надо отвлечься на что-то!

— Внуков, мама, вам обещать не могу. Но кое-что другое, вполне… Паш, где это баламуть включается? — просит муж. 

— Посередине, пап. Плей нажми. 

— Тут нет кнопки плей, Паш. 

— Красная, па. Просто нажми красную, — бурчит сын и втихушку переписывается, держа левой рукой смартфон под столом. 

Я не делаю ему замечания, сейчас точно не в силах, на меня накатывает влюбленностью к Диме. Наш сын довольно взрослый, плюс ростом и фактурой пошел в мужа — выглядит старше своих лет. Неудивительно, что завел себе девчонку… 

О презервативах Паша в курсе. 

Пусть встречаются, лишь бы не залетела. Как я, грешная мамочка… 

По губам гуляет улыбка, сегодня я собираюсь ох как сильно погреховодить на моем муже… Верхом! 

Дрожь пронизывает низ живота. 

Да что же такое… 

— Нина, передай ливерную колбасу, — просит мой папа. — Деверь делал, передал к твоему юбилею, попробуем! 

— Так, красная… Включаю! — громко говорит муж. — Дорогие, все внимание на экран. Это видео я, прежде всего, посвящаю любимой маме, с благодарностью за то, что она подарила мне обожаемую жену… Зоеньку! 

Дмитрий смотрит на меня с обожанием и любовью, медленно вытягивает руку с пультом. 

Для празднования юбилея мамы мы сняли коттедж. Приглашены самые близкие родственники и друзья, кое-кто с работы. Мы с родителями за одним столом, у нас очень близкие отношения. 

В большом холле полукругом расставлены столы для всех остальных родственников и друзей, огромный экран на стене сейчас покажет что-то интересное. 

Наверное, муж смонтировал видео… 

Сначала черный экран, шорохи какие-то слышны. 

— Митяй, сделай погромче, отсюда не слышно! — просит двоюродный брат. 

Сильно датый. 

— Паш, где звук добавлять? 

— Кидай, олд, — подмигивает сын. — Добавлю.

Пульт неловко приземлился между стульями, залетев под стол, и, пока сын пытается его достать, на огромном экране появляется картинка.

Цвет. 

Объем… 

Звук. 

Потрясающий звук… секса. 

Звуки, шлепки, стоны и рычание разносится на весь большой зал!

— Это что… Это что… Шутка такая, зятек! — голосит папа, увидев на экране голую парочку. 

— Паш, пульт… Пульт! — хрипит муж, а я… 

Боже, я застываю, потому что вижу, как на большом экране мой муж жестко сношает девку какую-то. 

Трахает ее сзади. 

Голые. Дикие. Потные. 

Еще и звуки…

— Сука… Трусы твои красные… Ааррр… Не могу! — муж шлепает девку по жопе и смачно толкается бедрами вперед. 

Врезается мощным тараном. 

Она визжит, ахает, закатывает глаза, но изгибается ему навстречу, подмахивая. 

— Дмитрий… Михайлович… Аааа… Я вас люблюю… Ооо… Дмитрий… Еще…

Муж мнет ее бедра, толкается снова и снова. 

Мне в глаза будто песок насыпали — все плывет!

Но обстановку я узнаю сразу же. 

В груди разрываются снаряды. 

Один. Второй. Третий… 

На месте сердца — ошметки кровавые. 

Узнаю комнату сразу же. 

Эта обстановка отеля, за городом. 

Муж отмечал на работе важное достижение. Я обычно сопровождаю мужа в поездках, но в тот раз я не смогла поехать — у нас был аврал на работе, один дизайнер-флорист сломал руку. Торжество одного из важных чинуш портить не хотелось… 

Я помню, как муж мне позвонил. 

По видео.

Показывал интерьер, шутил, а потом признался:

— Мне тебя так не хватает, Зой… Нам не хватает… — сжал член через брюки и приспустил их с трусами. — Давай, маленькая. 

— Мить, ты что… Я обед готовлю, сын вот-вот с тренировки вернется.

— Зоя, давай трахнем сладкую норку. Вечером буду не на связи. Будь послушной девочкой, папочка хочет сладкого… — начал дрочить по видео. — Спускай трусики, успеем… 

Это в тот день, значит, мой секс-гигант сначала по видео со мной развлекался, а вечером, позднее… в номере, шлюху какую-то отжарил!

Душа покрывается пузырями, как от ожогов, лопается, сочится гноем зависти. Она… та сучка на видео, моложе меня. 

Ей лет двадцать… От силы. 

Грудь явно не знакома с кормлением на протяжении полутора лет.

Ее сиськи, как упругие мячики, туда-сюда подпрыгивают от бешеных толчков мужа. 

Тонкая девичья талия перетекает в подкачанный зад. 

Лаконичная татуировка вдоль всего позвоночника распускается на попе большой красной розой. 

— Ах ты ж… Шалава… Кто шлюха мокрая… Кто блядь? — стонет муж, ускоряясь. 

Ааа… Мне больно! Я-то знаю, что он сейчас сделает и он… делает это…

Меняет позу: приподнимает правую ногу, подняв стопу на кровать, и усиливает фрикции, рыча и трахая мощно. 

Вены на шее вздуты, мышцы большого, сильного тела перекатываются под кожой. 

— Я твоя… шлюха… Твоя блядь… Твоя конченая… блядь… — стонет девица. 

Все окружение тонет в ее истошных визгах, стонах удовольствия, слезах и соплях… 

У нее по лицу течет: муж долбит знатно. 

Я сейчас… сейчас… сдохну…

— Да еб… Пашка, мать-перемать! Пульт! — подрывается папа с места. — Выключи! 
Дорогие, добро пожаловать в новинку!
18+, сложные отношения, очень эмоционально

Зоя

Экран гаснет… 

Стоны затихают. 

— Ах ты шлюха… Шлюха, ска, я тебя в следующий раз прямо в розочку твою отдолблю… — голос мужа становится тише.

Касаюсь горла — там проволока колючая. 

Свет в зале вспыхивает. 

У всех потрясенные лица. 

Покрасневшие. 

Побледневшие. 

Все в шоке… 

В откровенном ступоре. 

Лютый… лютый… кринж… как сказал бы сын. 

У мужа лицо мрачное, глаза как темные дыры. 

Мама держит ливерную колбасу на вилке для мяса.

Рука мамы так и застыла в направлении отца. Он поднимается и вытирает рот салфеткой. 

— Спасибо, Ни-на. Не хочу я больше ливерную колбасу, — медленно говорит папа. — Я теперь год на эту ливерку смотреть не могу. Ну еб… зятек… Спасибо, поздравил! 

Резкий жест. 

Папа выбрасывает руку вперед! 

Хрясь — ливерной колбасой по морде мужу. 

— Зой… Зоя… Зоя! — кричит мне вслед муж.

Я, оказывается, бегу. 

Глаза горят. 

Последнее, что я вижу, как у сына пульт в руках разлетается на мелкие части. 

Потом темнота… Ватная, мягкая, теплая… 

***

Открываю глаза, в уши врываются звуки хаоса — кто-то кричит, матерится. 

Кто-то визжит. 

Звон битой посуды. Что-то  хрустит, ломается. 

Я на миг в коридоре отключилась, стоя. 

Хватаю ключи с вешалки и выбегаю в тонких туфлях. 

На улице разошелся дождь, бархатные туфельки, хоть и модного бренда с мировым именем, но промокают за секунду.

Клик-клик по брелку сигнализации, но открыть машину с первого раза не получается.

Реву. 

— Мам, давай! — выдох сына касается затылка. 

— Уйди… Паш, уйди. Вот сейчас, прошу, уйди…

— Поехали! Поехали отсюда. Я за руль сяду! — решительно басит сынок и открывает передо мной заднюю дверь. 

Ему пятнадцать, прав нет, но он водить умеет. Я не должна его за руль пускать, но сейчас киваю и заползаю на заднее сиденье, как раненое животное, подвывая себе под нос. 

Автоматические ворота распахиваются перед воротами навороченного джипа. 

Из дома выскакивает муж, в рваной рубахе. За ним еще кто-то высыпает, дергает его назад. 

— ЗООООООООЯ! — орет муж и… огребает кулаком по морде. 

Дождь припускает, превращаясь в ливень. 

У меня на душе — такой же ливень, только кровавый. 

— Куда едем, ма?

Очевидно, катимся прямиком в ад. 

Это конец… Гребаный финал. 

Пары сходятся, расходятся. 

Разводятся. 

Кто сказал, что у нас так не будет? 

Митя? 

У нас на обручалках на внутренней стороне цепочка из знаков бесконечности… 

Сгребаю кольцо ногтями, царапаю кожу, пытаясь снять.

Не выходит! Оно словно вросло… 

Отдирать приходится зубами. С кровью… 

— А что теперь? Что теперь, ма? — уточняет сын. 

Развод. 

Развод?

Развод… 

Как же второй ребенок? Мы так долго не решались его завести. Все вышло спонтанно… 

И снова меня скручивает мучительным отвращением и пониманием. 

После того корпоратива за городом мужа будто подменили. 

У нас словно начался второй медовый месяц. 

Частые прогулки, поездки. Приятные подарки… 

Я-то, дура, решила, что он заметил, как я благодаря тренировкам в зале и йоге скинула пять кило, обновила прическу, освежила потускневший блонд. 

Дура-дура… 

Мне и в голову не пришло, что муж таким пристальным вниманием мог замаливать грешки. 

Наш секс… Наш жаркий секс на отдыхе, принесший мне беременность, был после его корпоратива… 

Значительно позднее после того, как он эту шлюху трахал. 

Может быть, и в «розочку» отдолбил, а я… 

Сколько раз у нас был секс после его отдыха? Несчесть… 

— Ма, вы разойдетесь? Или как… — не умолкает Паша. 

Сын безумно сильно похож на Дмитрия. Мне почти тошно смотреть на его темноволосую, вихрастую макушку, такую же, как у мужа. 

— Тормози, Паш. Тормози! — хриплю. 

Выбегаю под дождь, меня выворачивает обильной тошнотой на обочине. 

Падаю без сил, пока тошнит. Колени сбиваются о мелкий гравий, меня полощет. Креветки на гриле, прощайте… У меня в животе своя… маленькая креветочка… 

Протошнившись, я опираюсь ладонями на землю, трясет. 

Трясет жутко… Сверху продолжает поливать. 

— Ма. Ты простынешь… 

В голосе, таком уже приличном басе сына, прорезаются высокие, немного детские нотки, и меня так же мотает. 

Выше-выше, ниже. 

— Ма, поехали… 

Тише-тише-громче. 

— Поехали, мам. Ну, мааам… 

Все пройдет… 

И это тоже… 

Вот только… 

Может быть, у меня доченька?

По глазам полосует яркими фарами света. Обернувшись, щурясь, прикрываясь рукой. 

— Зоя! 

В пятнах слепящего света — обеспокоенное лицо мужа. 

В крови. 

— Зой, Зоя, ты что? Тебе плохо? Маленькая, я сейчас… Я сейчас… 

Муж подскакивает, распахивая надо мной свой пиджак. 

Трясется. 

Лицо в крови.

— Зоя, давай поговорим! 

Отбиться от раскачангого бугая, который решительно меня в свой пиджак закручивает, сложно. 

— Иди со своей… Розочкой говори! — шиплю еле слышно, шлепаю по лицу. — Уйди! 

— Отойди! Отойди, урод… 

Сильный толчок. 

Дмитрий вскидывается. В сторону сына, толкнувшего его в сторону. 

— Ты? Ты кого уродом назвал?! 

— Тебя! ТЫ УРОД! — орет Пашка. 

Кажется, кто-то из его близких друзей тоже был на юбилее. Троюродный брат, он же друг. Представляю, как новость разносится далеко-далеко, и снова тошнит — пустотой.

— В жопу себе засунь свой пиджак вонючий. Или в жопу этой мрази! Ненавижу тебя… — орет.

Зоя

Дима в состоянии сильнейшего шока смотрит на сына, а тот лупит его в торс кулаком с остервенением. 

Плюс к свету фар машины, на которой за нами бросился муж, добавляются и другие огни. На дороге образовался затор: гостей много, все хотят помочь или просто остановить это безумие. 

Я понимаю, что если не пошевелюсь, между моими мужчинами будет драка. Папа, вон как… вспомнил забиячную молодость… А сын у нас кикбоксингом занимается. Дима тягал железо и бокс… Это все общая кровь — и моя, и Димы передалась сыну, и он… уже не тот малыш, который бросался на шею с криком «Папа!» и прыгал на месте от нетерпения, когда мы ждали Диму из поездок. Ох, нет… Сынишка на голову выше меня, ростом почти с отца и разворот плеч у нашего племенного бычка вышел такой, что скоро начнет протискиваться бочком в домах у некоторых наших родственников. 

Вставай, говорю себе…

Я могу… Я же… мать, в конце концов! 

Не вмешаюсь, поубивают друг друга.

Хуже разъяренных и накачанных тестостероном мужчин нет никого — они  и родную кровь зашибут не глядя. 

Ох, нет! Все же сынишка успевает выхватить ответный удар. Скорее, ленивый бросок от мужа, чтобы не бить. 

Митя в шоке: у них с сыном особенные отношения. Сын отца всегда боготворил, а Митя нашим Пашкой безумно гордился, жмурился, как довольный котяра, даже скупую мужскую слезу над его успехами пускал украдкой… 

Отношения между ними всегда были чуточку возвышенные, что ли… 

Митя не ожидал, что Паша будет поливать его грязной руганью и кинется с кулаками. 

А как ты хотел, милый? 

Пьедестал покачнулся, божество рухнуло. 

Вот теперь барахтайся с нами в грязи, где мы, простые смертные, сражаемся и с взрывным темпераментом, и бзиками, и обидками, и пытаемся дружить, а это мамам сыновей всегда дается нелегко. 

— Паша! — оттаскиваю его за капюшон толстовки. 

Сын прет вперед, моих силенок его удержать просто не хватает! 

Туфельки проскальзывают по мокрому асфальту с такой силой и скоростью, что подошвы стираются, а я сама чуть не навернувшись, лечу вперед. 

— Зоя! Пашка, болвана кусок… Сзади! Мать угробишь! — рявкает страшным голосом Дима. 

Сын замирает и как-то съеживается, но все же успевает выставить руки по сторонам, и я за них цепляюсь, вписываясь лицом во взмыленную и горячую спину сына.

— Зоенька… — слышится через ливень голос мамы. — Зоенька, вот ветровочку накинь и зонт, зонт тоже возьми! — семенит в мою сторону. 

Она раскрывает зонт и держит его надо мной и Пашей. Мы тяжело дышим, Дима вытирает кровь. У него рассечена бровь, ошметок кожи навис над глазом. 

Не зашить, будет шрам некрасивый. Господи, мне не плевать, что ли, какая рожа станет у этого мерзкого предателя?!

— Тебе надо в больницу, — не узнаю свой тихий голос. 

— Лучше сразу в реанимацию! — выкрикивает папа из толпы. 

Бросаю на него взгляд: он едва не выпрыгивает, благо, дядьки и братья чуть-чуть придерживают. Роста он небольшого, по сравнению с Димой точно смотрится небольшим, но забияка ужасный. Помню на семейных сборищах, свадьбах… Если где вдруг просто драка, папа тут как тут, рад почесать кулаки! 

— Петр, уймись! — просит мама. — Зой, айда домой. П-п-праздник же! — всхлипывает.

Она выглядит невероятно бледной, почти белой, в пятнах света фар. В ее глазах стоят слезы точно также, как у меня. Может быть, даже больше! Больше нас всегда переживают любящие родители. Я для нее до сих пор Зоюшка-Непоседушка, которая до лет семи ходила со сбитыми коленками и ревела, если не брали играть с собой ровесники: я всегда была мелкой, выглядела младше своих лет. Раньше это было даже обидно, но сейчас я вижу в этом преимущество: никто не даст мне тридцать пять.

— Мам, я, наверное, домой. В смысле, к нам домой… — уточнила едва слышно и осеклась.

«К нам!» 

Как много в этом слове. 

Наш дом я обожаю, из деревянного сруба, большой, теплый, стильный… 

Но есть ли теперь это «мы»?

Только недавно я гадала, как порадовать мужа, даже думала отправить Пашку на выходные, и броситься с Димой во взрослый, без всяких ограничений загул… 

Но теперь все перечеркнуто. 

— А как же… юбилей. Зой, гости! 

Увиденное для мамы откровенный шок-контент. 

Я помню ее смущение, когда она однажды приехала к нам с Димой без предупреждения рано утром, а мы… накануне отрывались по полной в гостиной, потом переместились в спальню. Я была уверена, что все-все за собой прибрала, но мама заметила кое-что и подняла. Это был тюбик, небольшой пробник согревающей анальной смазки… Она покраснела, прочитав название, и торопливо попрощалась, убежав. 

С тех самых пор родители всегда-всегда предупреждают заранее, когда приезжают. 

Шок-видео… 

Дима стал для них с отцом как сын. Они даже называли его между собой именно так «наш сын». Дима тоже любил моих родителей: называл маму — мамой, а папу — батей. Ох, там вообще дружба не разлей вода. Между папой и его любимым сыном, зятьком! 

Страшнее обиженного мужчины зверя нет! Вижу по взъерошенному виду нахорохорившегося отца, что стоит Диме шагнуть в сторону дома, где празднуют, еще одной драки не миновать. 

Нет, не пойдет. 

нам надо остыть. Всем.

Я крепко обнимаю маму, целую ее холодные щеки мамы и говорю извиняющимся голосом. 

— Не могу, мам. Сейчас не могу. Прости, что не могу. 

— Что же такое? Зой… 

Мама глухо всхлипывает, раздербанивая мое сердце на кровавые ошметки. 

— Что же такое… Зой… Это… Это монтаж, наверное, такой, да? Сейчас техника вперед пошла, — почти воет. 

Я неопределенно качаю головой, а сама смотрю поверх ее головы на мужа и даже по скупо обозначившимся желвакам понимаю: никакой это не монтаж.

Он сожалеет, что все всплыло. Значит, быо. 

А техника пошла вперед… Да, техника траха. Так, как он остервенело драл эту шалаву, муж меня никогда не имел.

Просто автомат для ебли. 

Еще несколько торопливых прощаний с мамой. 

— Паша, а ты с нами, да? — с надеждой заглядывает на сына. 

— Не, ба… Я тоже домой. 

— Мама, мы поедем домой. Разберемся, — глухо добавляет муж. 

Она бросает на него короткий, осуждающий взгляд и молча уходит к нашим родственникам. 

Это же позорище такое. Ма-ма дорогая… Не просто мне показать, я бы пережила. Не просто друзьям… Окей, было бы сложнее, но… 

Маме, папе, тети-дяди, боооже! 

А их дети…

Это же срань, от которой не отмыться. 

Срань, которая по мне зловонно стекает… 

Мужу — что? С мужиков взяки гладки. Максимум, ему скажут: ах ты, какой кобель! Но скажут… с потайным восхищением, ведь он мужик… МУ-ЖИК! Так хорошо выглядит: мускулистый, но ни грамма жира, двигался, как ошалелый, просто порно-актер! 

Обманутые жены — всегда предмет для презрения. 

И я… Просто на дне. Минус дно… 

— Поехали, Зой… — тянется. 

— Не прикасайся! — делаю широкий шаг вперед. 

Муж распахивает передо мной дверь привыным жестом. Я всегда сижу рядом, он держит меня за руку, управляя машиной на автомате

Привычный жест, еще с тех времен, когда мама и папа разрешали ему только за ручку меня подержать,и не больше того…

Но не сегодня, Митя. Я огибаю его по большой дуге и сажусь на заднее сиденье рядом с сыном, скрутившимся вниз.

Слышится резкий бит: Паша ушел в наушники. 

Авто стартует. Митя бросает на меня острый, блестящий взгляд через зеркало заднего вида. 

Мороз по коже от его взгляда и слов:

— Найду того, кто это вывалил. Убью.

Зоя

Убьешь?! 

А толку? 

Нашу любовь ты уже… убил… 

Еще больше сердце пронизывает болью: ведь муж не говорит, мол, найду того, кто это подстроил или найду того, кто сделал монтаж…

Он четко обозначает, найду того, кто вывалил.

Значит, было. У него с этой шкурой… было. 

Аллес.

***

До дома едем молча. Сын так и сидит, скрутившись, едва заметно покачивает головой. Опасаюсь, что Дима двинул Пашке в порыве слишком сильно. 

Вдруг болит? 

Сын ростом почти под два метра, занимает большую часть заднего сиденья, но мне сейчас хочется взять его под крылышко и обнять, поцеловать в макушку, обещая, что все пройдет. 

Пройдет же?

И будь Пашка помладше… 

Черт, чтобы можно было с ним сюсюкаться и пообниматься, мой сын должен быть… лет пяти-семи, наверное. Не больше. 

Пашка рано повзрослел, ласку принимал неохотно, закатывая глаза «Ну, мааам…». Ох как это больно ранит материнское сердце, но я нашла подход в другом, пыталась быть ему взрослым другом. 

Кажется, получилось сносно. Не супер, конечно, но… 

Все же мы достигли некоего уровня доверия  в этом вопросе. По крайней мере, читая родительский чат, гд мамочки любили сетовать на своих чад, меня чаще накрывало мыслью: «Хорошо, что у нас не так!» 

А теперь — как?

Никак, похоже. 

Внедорожник мужа сворачивает на нашу улицу. 

Расстояние от коттеджа, где праздновали юбилей, до нашего дома чуть больше десяти километров, но разница в погоде колоссальная. Здесь сухо и ни грамма дождя. Здесь тихий летний вечер, ночь как густые чернила, немного разбавленные молоком облаков… Яркий лунный свет ложится пятнами на землю.

Пашка выбирается из машины первым.

Дима оказывается проворным и распахивает дверь с той стороны, где я сидела. Наверное, глупо, но я предпочитаю переместить зад по сиденью и выпрыгнуть там, где вылез сынишка. Он топчется у калитки и шарит ладонями по карманам. 

— Паш?

— Ключи в жилетке остались, — признает он нехотя. — Она у бабы… 

— И моя сумочка… тоже у бабы осталась… Забыла. 

Сумочка, телефон, кошелек, косметичка. Все-все-все… 

Я убежала как ошалелая выбежала, схватила только ключи. 

Виновато смотрю на сына, он выпускает воздух через верхнюю губу и наклоняется:

— Наконец-то я тоже могу сказать, а голову ты дома не забыла? — пытается пошутить. 

Я должна улыбнуться, наверное, но губы застыли словно облепленные гипсом. 

— Что бы вы без меня делали? — рядом появляется Дима. 

Он тоже… пошутить пытается. 

Они с Пашкой иногда до того похожи, что даже шутки выходят одинаково неуклюжими! 

— Даже не знаю, что, — тянет сын. — Смотрели бы то безобидное видео, которое я сделал? Но ты же хотел профессиональное, блять. 

Паша быкует на Диму еще и из-за того, что он проявил инициативу, хотел нарезать видео на юбилей бабушки из домашних зарисовок. Уверена, вышло бы круто! Но Дима внес свое видение — видео должно быть профессиональным, заказанным у черт-боже-какого-ахереть-невъебенного-видеографа за кучу денег.

Какая насмешка… 

Топаем до дома. Под ногами похрустывает гравий. Мы собрались менять тропинки… 

Будем менять или как, думаю отстраненно. 

— Вышло. Весьма. Профессионально! — кивает сын, как заведенный и вытягивает вперед руку с телефоном.

Не успеваю прочесть, но по быстро мелькнувшему экрану, понимаю, что там чат какой-то, с кучей ржущих смайлов. 

Вот еще одна сторона современности — в сеть утекает за секунды. Хайп набирает обороты очень быстро. Чем грязнее, тем лучше. Даже свои… охотно перемывают кости... 

Тем более, на юбилее были и сверстники Пашки.

И его злит. Жутко злит! 

Смотрю на плечи сына, обозначившиеся углами. У него так-то выпускной… девятый класс. 

Дима, хочется заорать, ты совсем идиот, да? Ты не понимаешь, что натворил?! 

Пашку сильно бесит эта ситуация. Он не может смолчать, продолжая сыпать колко:

— Ты просто звезда порнхаба скоро станешь. «Старик вдул… Моща!» 

— Павел. Марш. К себе! — рявкает Дима, дернув дверь дома. — Поговорим позднее. 

— Перетрем? Роффлишь? Перетрем, лол. Если не блевану. 

Переступив порог, Дима смотрит вслед сыну, который гигантскими прыжками направляется к себе вверх по лестнице, и немного изумленно переводит взгляд на меня. 

— Роффлишь? Это что за херь такая? Он меня… матом послал, что ли?!

— Роффлишь, значит, угораешь. То есть ржешь, — поясняю. — Учи язык, на котором общается сын. Но если бы он даже тебя послал, я бы не стала делать ему сейчас замечание… Ты… 

— Обосрался, маленькая. Не надо меня жалеть. Как есть говори! — решительно сжимает челюсти и шагает ко мне. 

— Нет, Дима. Ты нас обосрал. Всех обосрал. Теперь мы в говне, с ног до головы, а ты… В белом костюме.  С блестками. 

— Зой… — тянется ко мне. 

— Нет! — повышаю голос, выставив вперед ладони. — Нет! — кричу, отступая на несколько шагов назад. 

Не могу видеть его так близко, чувствовать запах туалетной воды, аромат его тела. 

Не могу! 

Сердце кровоточить начинает, захлебывается в агонии. 

Дима смотрит мрачно, его темный взгляд тяжелой тенью проносится по моему лицу. 

— Надо поговорить.

— Я не хочу с тобой разговаривать. 

— Но придется! — резко шагает ближе. — Мне жаль. 

— Жаль? — смеюсь. — Жаль, что не только я узнала? Жаль, что узнала? Или что — жаль?! Определись!

Хотелось быть сильной в эти мгновения, но не получается. 

— Давно ты ее так, крутишь-вертишь? Я ведь отель узнала, — тяну… 

Я прохожу в гостиную и, только сделав несколько шагов, понимаю, что не разулась! Прошлась по светлому паркету и ковру в грязных мокрых туфельках. 

Ступни кажутся невероятно тяжелыми, горят, ноги в капельках подсохшей грязи. 

Вся наша жизнь теперь кажется сплошной грязью, и я, и нам… проще выпилиться, как сказал бы Паша. 

Бросаю взгляд в зеркало, смеясь: я так тщательно выбирала платье. Самое удобное, чтобы, ну… понимаете, да? Такое, чтобы мужу было удобно под него пробраться, трахнуть меня хорошенько и вернуть тот благопристойный вид, который был до непристойного траха. 

Дура. Такая дура. 

Опустившись на диван грузно, роняю лицо в ладони. Все тело ноет, в мыслях бардак. 

Кажется, во мне не осталось ни сил, ни крови — ничего! Из меня вытрясли нутро, вынули все живое. Звякает что-то…

Муж стоит рядом, наливает из графина в высокий бокал воду.

Спокойный, собранный. 

Только горлышко графина позвякивает о край бокала, выдает его чувства. 

Все остальное — непоколебимо. Даже внешний вид не портит. 

У него разодрана рубаха. Он кое-как вытер рукой кровь, она засохла ужасной маской. 

И все равно он — спокойный, красивый, мужественный. 

— Выпей, — толкает мне в руки стакан с водой. 

Я в тот же миг выплескиваю ее в лицо предателю.

— Понимаю, — кивает. — Заслужил. Теперь поговорим? 

Он настойчиво садится рядом и обхватывает меня за плечи. 

— Не трогай меня! Не трогай! — прошу сквозь слезы, срываясь на крик. — Убери руки! 

— Тебе успокоиться нужно! — тоже повышает голос. — Поговорим, решим, как быть.

— Решение может быть только одно — развод. 

Муж лишь настойчивее меня удерживает и больно встряхивает несколько раз. 

— Развод ты не получишь! НИКОГДА! Ты моя жена, ею и останешься! 

Зоя

Никогда?! 

От возмущения меня потряхивает. 

Да кто он такой, чтобы бросаться такими громкими словами?!

— Никогда не говори… НИКОГДА! Ведь одно из своих никогда… ты уже нарушил, Дима. Ты говорил, никогда не разлюблю… Никогда не…

— Я тебя и не разлюбил! ЛЮБЛЮ! — орет. — Слышишь?! Тебя я люблю, а на нее мне плевать. 

— Ты все свои клятвенные обещания… Все свои громкие слова и заверения в любви… Не просто нарушил… Ты их уничтожил. 

— Я все исправлю. Это поправимо. 

— Вот как?

— Да, — кивает.

Взгляд лихорадочный, полный решимости. 

— Мы начнем сначала. Второй шанс. Разве я когда-нибудь тебя подводил? Допускал хотя бы одну ошибку? Зой… У всех есть право на ошибку. 

Я в шоке с его лицемерной системы моральных координат. 

Право у него. На ошибку… 

Право выдрать шлюху.

— Ошибка? Ты… Ты называешь это ошибкой?!

Шок. Шок. Шок. 

Меня будто бьет током снова и снова. 

В одно и то же место!

Там, где было сердце, просто дыра. 

— Уверен. Именно так и было. Ты же меня знаешь. Я тебе изменять не собирался. 

— Тогда это тело… Тело тебя подвело. Предало. Да? Член повело налево. И я должна простить?! 

Делаю паузу, потому что дышать не могу. Просто воздуха не хватает, а легкие не в состоянии в груди расправиться полностью. 

ТЯ-ЖЕ-ЛО! 

У меня будто камни там.

Каждый вдох отдается болезненной резью в груди. 

— Право. На… Ошибку… — повторяю. — Охренел, что ли?! 

— Зоя, я понимаю, как это выглядит. 

— О нет-нет-нет… — трясу головой в знак отрицания. — Ты не понимаешь. Ты давишь на меня своими, блин, правами на ошибку, правами на левак, правами на полигамию или на бог знает что еще. Не многовато ли прав! 

— А ну прекрати! — подскакивает. 

Он сжимает пальцы в кулак: большой, грозный, разъяренный, взрослый мужик. 

Мне хочется съежиться.

Митя в бешенстве, и таким он меня даже немного пугает!

Но я держусь… Держусь из последних сил, право, не понимая, откуда они берутся.

— Я такого не говорил! Я не говорил, что у меня есть право сходить налево или право трахать всех телок мира, просто потому что хуй привстал. Хочешь правду? Да, привстает, ска. На жопы. На сиськи. На провокационные позы, на стоны… Да блять даже на картинку иногда нехило так хуй ширинку подпирает… А встречи эти… С партнерами… Иногда я им, знаешь, каких невебенных сосок поставляю… 

Мне это слушать не хочется. 

Дима меня в свой бизнес не ввел, говорил, что нет ничего хуже, чем работать с родственниками. Рекомендовал другим заняться. Помню, как я сильно на него впервые обиделась, когда он меня на работу к себе взять отказался. Скандал, слезы, обиды… Море слез, прощение, примирение… 

Тогда Дима меня убедил: «Маленькая, не лезь в мое. Начни свое. Начни все, о чем мечтается, все, о чем ты думала втайне, но не решалась, и я тебя поддержу… У тебя все получится!» 

И поддержал. 

Он оказался прав, у меня получилось. 

Митя всегда оказывался прав.

Поэтому я в его бизнес не лезла, подробности не выясняла, но сейчас он решает на меня их вывалить:

— Корпоративы, маленькая, это просто ангельские посиделки по сравнению с тем, как иногда мы закрываем сделки, как приходится подмазывать чинушам и поставлять им телок сочных. Иногда не только поставляю, но и смотрю, как ебут их… Привстает, да. Такая вот мужская физиология. Просто эрекция, блять! Бездушная. Безэмоциональная. Это у вас, женщин, мнение, что секс равно люблю, а у мужиков не так. Обычная эрекция, запомни, Зоя. Это не измена. Просто хуй привстал на смачный жопец — это не из-ме-на. Это, сука, гребаная физиология. И всееее! 

— О да. Физиология. Ты до сих пор в отменной форме. Физиология у тебя огонь. Как… Как там Паша сказал… Вдул? Вот так ты вдул! 

Я смыкаю пальцы в кулак и громко шлепаю второй ладонью.

— Ты звезда, Мить. Просто звезда. Вот только я выходила замуж за Дмитрия, Митю, Диму… А не за звезду с физиологией и правом на левак. Извини, но я твоих прав не разделяю. 

— Хотел бы изменить, давно баб пачками бы трахал…

— Ты не изменял? А что же мы увидели, Мить?! Что же тогда такое на большом экране увидели все мы?! 

— Ааааа… — рычит он и выходит. 

Но возвращается быстро. 

С аптечкой. 

Отворачиваюсь в сторону, не желая ему помогать. Пусть сам себе… 

Муж вытирает влажными антибактериальными салфетками лицо, обрабатывает рану. 

— Я тебе не изменял. В мыслях не было. То, что ты увидела. Ошибка. Просто ошибка. Я прошу тебя признать, что все мы ошибаемся. Иногда… — добавляет тихо. 

Но я-то знаю, чего ему стоит такой тихий тон, полный смирения и просящие нотки. 

— Право на ошибку. Прекрасно ты вывернул! Оступился… и прямо в чужую, сочную пиз… — перехватывает. 

Отбросив аптечку, Дима садится ко мне, удерживает. Пальцы мужа безжалостно впиваются в плечи все сильнее. 

— Пойми. Ты сейчас истеришь. Довольно! 

— Нет, Дима. Ты, кажется, не понимаешь? Ты своей мерзкой изменой унизил меня, извалял в грязи… Ты для меня ничем не лучше этой шлюхи!

— Отпусти, мне больно! Больно! 

Взгляд Димы меняется, потухает немного. Он медленно разжимает пальцы и смотрит там, где меня касался. От его пальцев багровые пятна: останутся синяки. 

— Прости, — хрипит. — Не хотел. Не хотел, маленькая. Ты просто не кричи, ладно? Мы же взрослые люди. Мы все обсудим. Ты и я… Мы… 

Он уговаривает меня, повторяя:

— Маленькая, маленькая… 

— Не маленькая я. Митя, мне, блин, за тридцатник давно перевалило. Может быть, хватит?! Хватит меня ТАК называть? Или ты надеешься, что и ума во мне… маловато? Знай, что это не так… 

Муж тяжело проводит ладонью по лицу, трет его, сдирая заскорузлую корку крови. 

— Я и не говорил, что ты глупая. Никогда не говорил и не подразумевал этого. Не передергивай, Зоя. И я буду называть тебя так. Маленькая. Потому что ты всегда. Всегда будешь… Маленькая моя, — добавляет в голос нежности. 

Меня сейчас вырвет.

Как он может так?! 

Совести же хватает!

— Ты, кажется, спутал. Спутал меня с другой. С той девкой. Вот она… Реально, маленькая, черт. Дима. 

— Зоя, послушай. Я тебя… очень… Успокойся! Мы справимся! — говорит с нажимом.  

Моргаю. 

Может быть, я ослышалась. 

— Что?

— Мы справимся. Ты и я. Плечом к плечу. Ты — моя жена, и мы вместе пройдем через это испытание. 

Зоя

— Вместе?!

Мне кажется, что я ослышалась. Поэтому я переспрашиваю.

— Вместе? Это как…

— Мы женаты, — устало говорит Дима. — Мы муж и жена, Зоя. Разводиться я не намерен. Помнишь, что мы обещали друг другу?

— Ммм… Дай-ка подумать…

Я постукиваю пальцем по губам, облизнув их. Взгляд мужа темнеет, наливается, пока он наблюдает за моим ртом. Он присаживает ближе и сообщает хриплым тоном:

— Ты охренеть, какая красивая, Зой. Я от тебя без ума. Торчу, как подросток. Помнишь, как мы впервые встретились, а? Помнишь? Маленькая, скоро годовщина. Неужели все зря? Нет, я не верю!

— Я вспомнила, как там обычно говорят. «Клянусь любить тебя в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит нас». Понимаешь, что это значит?

— Да.

— Пока смерть не разлучит нас, — делаю акцент. — А теперь отмотай немного назад, милый. То, что ты сделал, и есть смерть. Смерть для наших с тобой отношений. Смерть браку… Можно сказать, что он мертв! Все. Нас разлучила… твоя физиология и неумение держать член в трусах… Хотя, конечно, такой экземпляр…

— Бля. ЗОЯ! Как с тобой сложно. Твою мать, как сейчас с тобой сложно разговаривать. Ты на взводе… А я не могу, не могу допустить наше расставание, пойми. Ты все для меня. С тобой я стал тем, как я есть… Ты…

— Господи, Митя! Вот только не надо, а! Не надо делать меня виноватой. «С тобой я стал тем, как я есть…» — передразниваю. — Подонком, что ли? Или это всегда было в тебе, а я слепая? Боже, ну, конечно… Конечно! Я просто… Дура. Да как я могла поверить, что такой ловелас, как ты… Мог быть верен! Так… Где мой телефон? Мне нужно проверить… Когда у меня запись к гинекологу и передвинуть ее пораньше.

— Зачем?! — хмурится.

— Хочу провериться. Мало ли в какие дыры ты своим членом нырял, а потом нес… Нес это в наш дом, в нашу постель!

— АААААА!

Дима вскакивает и пинает столик. Он отлетает через всю гостиную и крошится о стену, разлетаясь осколками.

— ЭТО. БЫЛО. ОДИН. СУКА. ГРЕБАНЫЙ. РАЗ. И. ЭТО. ОШИБКА. ОДНА. ЕДИНСТВЕННАЯ. ОШИБКА! — подчеркивает каждое слово.

Слышится топот ног, по лестнице в гостиную сбегает Пашка, надутый, угрюмый.

Такой задира, сейчас сильно напоминает деда — у того тоже волосы аж топорщатся, когда хочет с кем-то подраться.

— Что тут у вас, а? — рявкает с последней ступеньки.

— Все хорошо, Пашка. Иди к себе, — устало машет Дима.

Он такой уставший, боже. Выжатый буквально.

На него находит волнами. Яркий всплеск, тотальная выжатость, снова всплеск и в… ноль.

— А ты мне… не маши. Усек? — выпячивает подбородок вперед Пашка. — Ты так… бабам своим махать будешь. Или еще чего.

— Не говори со мной в таком тоне. Я все еще твой отец. Понял?

— Я об этом жалею! — выплевывает. — Ты как это расхлебывать собираешься, а? Дэн уже растрепал. В чате спор, сколько палок за ночь могут кинуть старики. Тебя выдвигают на первые позиции. Мол, батя Плахи может дать класс… Мне радоваться или стрематься?

— Ваши тупые чаты — мусорка. Помойка. Просто деграданты… Сидите тычите свои гаджеты круглые сутки подряд! Полезным бы занялись лучше…

Я роняю голову на ладони. Худшего тона для разговора Дима выбрать не мог.

Сейчас век технологий, гаджетов. Сейчас тринадцатилетки уделают нас по части техники и продвижения в сети. Зря Дима так. Стремительно теряет очки репутации в глазах сына.

— Паш, все хорошо. Мы поговорим. Разойдемся по разным комнатам.

— Уверена? — спрашивает сын и поддевает левую бровь вверх.

В этом жесте столько мужицкого и столько… стопроцентно Димкиного, что я едва не задыхаюсь.

Даже если я захочу стереть лицо Димы из памяти, вряд ли у меня когда-нибудь получится это сделать. Сын — копия отца, даже в таких мелочах.

— Если что, я крикну, Паш.

— Ок, я без музЫ, услышу.

Черт… Если у сына не получается уйти в наушники, и он прислушиваетя к звукам нашей ссоры, значит, он переживает даже сильнее, чем я предполагала. Сын уходит, а я запускаю в Диму маленькими подушками.

— Физиология, гад! Подонок… Самому не стремно?! Сын это слышал.

— Бляяяяя…

— Поздно, Дима.. Неси совок и щетку. Надо убрать осколки.

Он не ропщет, приходит с совком, щеткой и большим мусорным ведром. Крупные собирает в отдельный плотный мешок. Я делаю все молча, чувствуя, как он смотрит на меня.

Неосторожное движение.

Шиплю, порезав палец об острый край.

— Дай посмотрю, — мгновенно ко мне бросается.

— Это просто порез крошечный. Не трогай меня! — с психом вырываю руку из его захватат. — И не смей на меня смотреть так, будто тебе не насрать.

— Мне. Не. Насрать. Ты и Пашка — вы мое все. Моя семья. Ты — моя жена, я и сохраню семью.

— И как ты себе это представляешь?! Твои подвиги видели все… Уже в сеть, наверное, просочилось. Как минимум, в кругу Пашки это уже перемалывают.

— Если перемалывают, значит, перемелют. Почешут языками и перестанут! — заявляет уверенно. — Я не позволю семье развалиться из-за одной, сука, ошибки!

— Поступай, как знаешь. И я — тоже.

— Что тоже? О чем это ты?

Дима хватает меня за запястье и разглядывает руку.

— Где твое обручальное кольцо?! — спрашивает возмущенно.

— Затерялось там же, где твоя верность.

— Зой!

— Нет, Дима, нет. Слышать тебя я не хочу. Разговоров на сегодня довольно! Я иду… спать.

— Я тоже.

— Спи, где хочешь, белье себе возьмешь сам.

— Ты не будешь спать в нашей спальне? — удивляется и как будто даже возмущен.

— Я не хочу пачкаться. Посплю в гостевой спальне.

Перед тем, как отправиться к себе, я заглядываю к Паше. Разумеется, стучу. Он открывает почти сразу же.

— Что? Барагозит?

— Нет. Просто зашла пожелать… Даже не знаю. В общем, я попробую поспать. И ты — тоже, идет? Не сиди в этих чатах, — отвожу взгляд.

Я переживаю за многое, но больше всего за то, чтобы Пашке не перепало, чтобы его не высмеивали… Боюсь этого со страшной силой! Я не хочу, чтобы мой сын стал изгоем.

— Боишься, меня зашеймят? Не стоит. На твоем месте, ма, я бы переживал за другое.

Я поднимаю взгляд на сына и задерживаю дыхание, слушая его так, словно он из нас двоих — самый взрослый.

— Что такое, Паш?

— Если пахан будет заливать, что с этой шалавой один раз случайно пересекся, не верь. Я ее видел в офисе. Она на него работает.

Зоя

У меня такое ощущение, что все разочарование мира падает грузом мне на плечи. Чувствую себя атлантом, едва удерживающим тяжкую ношу. 

Наверное, лицо совсем расстроенное, потому что Пашка делает то, что позволяет себе один—два раза в год на большие праздники — целует меня в щеку. 

— Сорри, ма. 

Дверь закрывается перед моим лицом, я медленно бреду в гостевую спальню, автоматически достаю белье, расправляю постель. Перед тем, как лечь, много времени провожу в душе, надеясь, что воде удастся смыть следы. Но меня шатает от внезапного осознания, что вода в душе — горькая на вкус. Горькая и соленая от моих слез. 

Достаточно раскисать, кажется, после того, как поревела в душе, только хуже стало. Переодеваюсь в пижаму, расправляю немного просушенные волосы пальцами и вхожу в спальню. 

В коридоре по ту сторону двери замирают шаги. 

Сердце подскакивает к горлу.

Я прыгаю, как кенгуру к двери, быстро-быстро поворачивая защелку. 

Ручка дергается вниз. 

— Зой… — вымученно просит Дима. — Открой. 

— Ты не понимаешь, да? Мне тебя видеть… больно. Даже видеть. Слышать… Еще хуже. Твой голос. Запах. Ужас… У меня все горит, Дима. Дай мне побыть одной, просто побыть одной. 

— Мне тоже. Ты думаешь, мне не больно, а? Давай вместе, а? Зой… Мы же через все вместе проходили. Даже через… 

— Если ты мне напомнишь кое о чем, я тебя… никогда не прощу. 

— Окей, я ухожу. Просто, Зой. Я тогда рядом с тобой был. Всегда был рядом. Мне, сука, тошно, что тебе от меня сейчас паршиво.

— Дай передышку. 

— Даю.

Отпускаю смешок. 

— Иди спи, Дима. 

— Думаешь, я усну?

— Не знаю. Но спал же ты все это время как-то? Дим, это было не вчера. Не позавчера… Ты ко мне после этого ходил, целовал, обнимал. Улыбался, смеялся. Говорил комплименты. Трахался! Спал ты крепко, даже храпел. Так что давай не ломайся в мученика. 

— Зой. Я был бы кретином, если бы отрицал вину. Но я не отрицаю. Просто сам в ахуе. Будь рядом. Просто будь рядом. Я уверен, что справлюсь, исправлю все. Только если рядом с тобой. А без тебя… Да пошло оно все… 

Признал он. 

Герой, блин!

Сначала кулаками махал, орал о физиологии и праве на ошибку, теперь признает, что накосячил. 

— Чудесных тебе сновидений, Дим. 

Хочешь нести крест — неси. 

Но не жди, что я пойду за тобой… 

***

До самого утра я, вполне ожидаемо, не сплю. Глотаю стекло… 

Оно крошится и сыплется осколками в горло. 

Язык сухой, распухший, горло дерет…

Становится совсем светло. 

Сегодня у Паши нет занятий с утра, только после обеда. Мужу, стандартно, нужно на работу. Мне — тоже. 

Сил подняться нет. Желания — тоже. Впрочем, и лежать уже совсем невмоготу.

В зеркале вижу бледную блондинку с воспаленными глазами. 

Когда тебе больше тридцати, у тебя просто нет морального права не высыпаться. И пусть хоть сколько кричат о косметологах, о хорошем уходе и значении питания… Мол, и, разменяв четвертый десяток, можно выглядеть не хуже. 

Можно, не хуже. 

Но все-таки возраст и опыт считывается на лице, в усталом выражении глаз. Даже если учесть, что я выгляжу младше своих лет, уверена, та «Розочка» сегодня утром выглядит ярче и свежее, чем я. 

Мне хочется хоть немного исправить ситуацию, нивелировать ее и спрятаться за ровным тоном и персиковым румянцем. Да здравствует косметика, ее придумала очень разочарованная и закомплексованная женщина. 

Но вот беда, вся моя косметика в нашей спальне. Супружеской спальне… 

Там наше все… 

Постель — памятник многочисленным утехам. Впрочем, не только постель в спальне. Мы же не замшелые какие-то. Дима активный в сексе, с выдумкой, с задором, и я сама… Да чего скрывать, потрахаться я люблю. Кто же не любит, боже… 

Грудь с утра потяжелевшая и чувствительная. Вспоминаю, как это бывает, когда муж еще во сне, на каком-то автомате и интуиции поглаживает именно так, как нужно, сжимает, оттягивая тугие соски, и прижимается вставшим членом в поясницу, раскачивая бедрами. 

За утро Дима мог меня несколько раз довести до оргазма, и пальцами, и ласками, и потом уже членом… 

Легкая дрожь по телу… 

Импульс запущен, но… глохнет без подпитки. Сил и отклика чувственные фантазии во мне не находят, горечи намного больше. 

***

В гостиной не осталось ни следа вчерашнего погрома, Дима вынес все. В доме тихо, спокойно, слышится легкий звук: робот-пылесос застрял между диваном и окном, не в силах выбраться. Помогаю бедолаге покинуть капкан, понимая, что наша ситуация — такая же. 

Мы застряли в ней. Сможем ли справиться сами? Без посторонней помощи? Или наша семья, как тот пылесос, что  не смог из элементарной ловушки выбраться, а он супер умный, одна из самых дорогих моделей… 

В первом ящике вешалки в коридоре нахожу любимый кушон, тушь и блеск для губ. Дима подтрунивал, что у меня косметика повсюду распихана, но она мне ни к чему. 

Не прав, Дим. Ты не прав… 

Видишь, пригодилась? 

Вид почти умершего лебедя превратился в вид лебедя, который еще поборется… 

Но за что?

За какие ценности? 

Есть ли тут за что держаться?

Развод хочу…  

Митя пригрозил, что не даст.

Как будто мне его разрешение требуется, чтобы на развод подать!

Насмешил...

Сегодня же займусь, обращусь к знакомому адвокату.

Главное, чтобы он захотел принять мою сторону, потому что он —  наш общий с Митей знакомый...

Зоя

Номер адвоката, Леонида, записан у меня в телефонной книжке. Но если надо, и так найду, он знаменит и состоятелен. Ко всему прочему, он уже практикует, вернулся к практике после автомобильной аварии, процветает… 

Эта мысль не то чтобы придает мне силы. 

Просто намечает цель. 

Если проблема сложная, не стоит пытаться справиться с ней одним махом, нужно наметить отдельные, небольшие шаги и двигаться понемногу. 

Осознать проблему — разделить на части — идти вперед. 

Пока получается…

Не спешу рассмотреть все сложности, их слишком много. Начну погружаться — смоет цунами. 

Вспоминаю способы борьбы со стрессом и депрессией. 

Еще есть способ — рутина. Те самые ежедневные обязанности, от которых иногда становится тошно. Быт, на который хочется иногда забить, закрыть глаза… В стрессовой ситуации именно рутина становится спасительным плотом, соломинкой для утопающего. 

Начинаешь и втягиваешься…

Знаю, это работает. В прошлом была ситуация, когда после трагедии я полностью ушла в себя после выкидыша. Неспроста мы с Митей не спешили завести еще одного ребенка, после Паши. 

Виной тому был выкидыш, который случился, когда Пашке было два с небольшим. 

Какое-то время я думала и даже была уверена, что сама виновата в потере ребенка. Пашка был крупным, роды тяжелыми. Врачи рекомендовали сделать паузу, если вдруг захочу родить еще, а я была настолько восторженна и счастлива, что решила — два года вполне достаточная разница. 

Забеременела… 

Я даже не думала о сложностях в то время, была уверена, что все получится. Но  судьба распорядилась иначе, и я до не могу понять, почему я? Для чего мне нужен был опыт этот болезненной потери. Вопрос остается без ответа?

Вторая беременность пошла тяжело сразу же: ужасный токсикоз, изжога, слабость, мое давление скакало, как ненормальное, постоянный тонус и выделения… Я изо всех сил пыталась сохранить ребенка, но не вышло, и на меня накатило ужасное отчаяние. 

Черная-черная депрессия. 

Сильная душевная боль ранит не меньше, чем физическая. Окаменение сковывает все тело, вместо сердца — будто гранитный камень. Вдохнуть и выдохнуть полной грудью кажется нереальной задачей.

Я так сильно переживала боль утраты, что я потеряла себя как живое существо, как дочь, как мать… Как жена? Боже упаси… Я с трудом выносила любые прикосновения, а секс был вычеркнут из жизни на несколько долгих месяцев. 

Я в то время вообще вспоминала и понимала, что за пределами океана моей боли был кто-то еще, когда эти люди появлялись в поле моего зрения. 

Дима тогда был рядом. Родители тоже… 

Но именно Дима… он вытаскивал меня… 

Не сдавался, хотя иногда я говорила ему в запале ужасные вещи и совсем не спала с ним, как женщина. Муж был якорем для меня в то время… Он вынуждал меня жить дальше, вытаскивал, ослепшей от слез, и заставлял заниматься рутиной, сыном, бытом. 

Я оттаивала понемногу и в этом была исключительно его заслуга, заслуга моего мужа — первого, любимого и единственного мужчины в моей жизни. 

Боль удалось отпустить не сразу, потом жизнь начала играть новыми красками. 

Как я была благодарна Диме за терпение, за все… За то, что он был рядом и не опустил руки, хотя мог бы, юда? Конечно, мог! Тысячу раз мог встать и уйти, какому мужчине понравится, когда вместо жены — заплаканный зомби… Но именно его любовь меня спасла.

Потом у нас случился новый опыт во многих сферах нашей жизни — и в сексе, в том числе. Мы та-а-ак друг другу открылись, не передать словами! 

Шестнадцать лет нашей жизни проносятся перед глазами, и меня накрывает шоковым состоянием, за которым возмущением ревет вопрос, буквально накатывает штормом: неужели… все?!

Наша история прекратит существование вот так, да?

Когда было трудно, мы сплотились, а в сытости не смогли удержаться?

Пресытились?

Наверное, я дала этому мужчине все, что могла, и он пошел за новым опытом. 

Сорок лет для мужчины многое значит… 

Это пороговая величина. 

Что ж, порог его новой жизни начался бурно, грязно, скандально. 

С огоньком…

Да с таким, который, к чертям, может спалить все! 

***

И вот сейчас… я снова чуть не ныряю в дурные мысли, но уже распознаю мигающие маячки и понимаю: стоп… Стоп, важно притормозить и не погружаться в депрессию.

Что случилось, того не изменить. 

Предательство мужа, его ошибка… Да что угодно! 

Оно есть и от него никуда не деться. 

У меня был опыт, когда любимый человек меня спас, теперь настал момент, когда понимаешь, что и любимые ранят. 

Больно-больно… 

И это тоже можно пережить, так? 

Ради еще одного малыша, которого очень-очень хочется выносить и родить…

Пашка уже большой. Иногда мне кажется, что мы с Димой ему только мешаем, настолько он самостоятельный и зрелый в некоторые моменты. Разумеется, он все еще мой малыш, мой мальчик, но я чувствую, что хочу выносить и родить еще одного ребенка. Почувствовать, как в тебе вырастает новое зернышко — бесценно. 

Поэтому стоит начать: есть рутина, есть обязанности. Есть суть обыденных вещей, которая прекрасна. 

Я цепляюсь за это и намечаю шаги… 

Собрав мужество в кулак, отправляюсь в сторону кухни. 

Еще не дойдя до нее, мой нос улавливает запах свежего, недавно сваренного кофе. 

Дверь открыта. 

Я замираю в коридоре, осторожно заглядывая на кухню.

Кофе в такую рань мог сварить только один человек — Митя. 

У него вообще патологическая любовь к этому напитку и потрясающее умение варить его вкуснее. Казалось бы, те же самые пропорции, действия, схема выверенная, но… из его рук всегда устойчивее молочная пенка и вкуснее контраст крепкого напитка и сливочной сладости.

Митя?

Муж не спит. Сидит за столом, запрокинув руки за голову. 

Пальцы сцеплены на затылке в замок, большие пальцы медленно растирают виски. Лоб прорезают глубокие морщины. 

Сейчас он выглядит старше своих лет… 

Неужели тоже не спал?

Не плевать ли мне?

Набравшись смелости, вхожу в кухню, он сразу же вскидывается. 

— Завтракать будешь? Я кофе сварил. 

Глупо, конечно, но… Я упрямлюсь:

— Спасибо, но я себе сама сварю. Из твоих рук мне есть расхотелось. 

— Зоя, — вздыхает.

— А чего ты ждал, Мить? Что за ночь рассосется? Так не рассосалось. 

— Давай в отпуск махнем. Отдохнем. Пока вернемся, тут всем надоест нам кости перемалывать… 

— Замечательно. Побег в никуда. От проблем. Как я понимаю, для тебя основная сложность — в том, что твой левак стал достоянием общественности. Мои чувства ты в расчет брать не намерен! 

— Я думаю о тебе, маленькая. Думаю. Хочу оградить… От всего. Поехали, Зой. Есть путевки, — кивает на телефон. 

— А давай! — хлопаю в ладоши. — Давай ты со своей Розочкой махнешь на острова и там, под звездами, у шепчущего океана, под рокот волн, будешь устраивать ей райское наслаждение. 

— Ясно. Диалога не состоится. 

— Состоится. У адвоката по разводам. 

Дмитрий адресует мне темный, кипящий протестом взгляд. 

— Я костьми лягу… Но не допущу. Ни один адвокат за это дело не возьмется. 

— Посмотрим. 

— Увидишь, что будет, — кивает. — Я намерен повоевать. За нас. 

Вот болван. Осел. Баран упрямый! 

Как он не понимает?!

НАС больше НЕТ. 

Нас вчера… попросту НЕ СТАЛО!

Наш сложный диалог прерывается звонком. По домофону понимаю: приехали родители. 

Наверное, мама привезла сумочку, телефон, ключи… 

Открываю, но встречать не выхожу. Незачем… Они здесь через день появляются, знают все… 

На кухне появляется отец и заявляет:

— Мы с матерью все решили. Поживешь с Пашкой у нас. Собирай вещи, Зоя. 

Муж мгновенно вскидывается: 

— Только через мой труп. Зоя никуда не едет. Паша — тоже. 

— А вот это не тебе решать! — кипишует папа и смотрит: — Зой, ты же едешь. Давай, доня, не сиди, пакуй чемоданы. 

На кухне появляется заспанный сын и, уловив, последние слова деда, спрашивает:

— Ма, мы че… Переезжаем?!

Три пары глаз смотрят на меня. 

Сердце подскакивает к горлу. 

Все ждут. 

Ждут моего ответа. 

Зоя

А я вдруг понимаю, что не могу… Не могу взять и уйти из этого дома. И дело не в отсутствии у меня гордости или боязни сложностей. Да, я не пропаду. И, даже если Митя рогом упрется, включит ублюдка и станет грозить безденежьем, я не пропаду. 

Мой бизнес разросся, приносит пусть небольшой, но стабильный доход, который понемногу растет из месяца в месяц. То есть с голода не помру ни я, ни Пашка, если он решит пойти вместе со мной, конечно. В чем я, честно говоря, не уверена. 

Я могу потянуть себя. наши повседневные затраты, но потяну ли дорогостоящее увлечение спортом, не уверена. Плюс сын мечтает об учебе за границей, и это тоже будет требовать денег. 

Жизнь она такая, знаете ли, иногда приходится поступиться идеалами и собственным недовольством ради исполнения мечты. 

И я, черт побери, хочу верить, что смогу не обижаться на Пашку, если он из всех этих соображений решит остаться с отцом, который уж точно постарается обеспечить ему все-все самое лучшее. 

Но из дома мне уходить не хочется. 

Я помню, как впервые переступила порог этого дома, вместе с Митей. 

Тогда дом был просто стенами, мне в нос бросился одуряюще вкусный запах дерева, стружки. 

Из окон лился свет, а вдали виднелась опушка бора, и Митя поделился: «С сынишкой там бегать будем…» Потом он начал фантазировать о внутреннем наполнении нашего дома, мы немного закусились на тему кухни-гостиной… 

Но все-таки наше будущее в этом доме я увидела сначала его глазами, влюбившись в фантазию, и только потом прошлась поверх его мечт собственной фантазией, отполировав детали. Хитро, по-женски думая, что его категоричность в некоторых моментах можно сгладить. Я знала, как именно… 

В этом доме прожита целая жизнь. 

А сколько времени я потратила на всякие уютные мелочи… Сколько хороших праздников мы здесь отметили! 

А наши вечера? Наши ссоры и примирения… Даже Митьку в расчет не беру. Мне с Пашкой повоевать пришлось, ух как… 

До сих пор иногда воюем. 

Блин, а цветник? Мои астры капризные, мои пышные красавцы георгины, мои… Они тоже все мои детки! И что — бросить все это?

Чтобы потом здесь какая-нибудь ублюдская Розочка ходила и трогала все это… Сидела на диване, за цвет обивки которого я развернула целую военную кампанию, забросит ножки на пуф с маминой вышивкой, запустит какую-нибудь мерзкую, такую мерзкую, как и она, шавку… и загадит… загадит все. Спалит первую же курицу дочерна в моей духовке! 

О нет.. 

Такая волна злости во мне поднялась, просто ух… 

Да я… Да я лучше оболью бензином и подожгу этот дом, чем уйду сама и оставлю его Мите и его новой дырке, поганой шалашовке. 

Вот уж нет… 

Я сама не заметила, как уперла руки в боки и воинственным взглядом обвела гостиную. 

МОЮ гостиную. 

МОЙ дом. 

МОЙ камин. 

МОЙ очаг. 

Уйду, если только позади себя и камня на камне не оставлю. 

Если Мите захочется, чтобы я уходила,  я ему, этому пиздюку, который сорокалетие решил отметить бурно и грязно, оставлю только горстку пепла и золы. 

Слышится тихий смех за моей спиной. 

Оборачиваюсь. 

Муж смеется. Прикрывает глаза рукой, трет брови, явно пытаясь сдержать смех, но у него не выходит. 

— И над чем ты ржешь, паскудник?? Тебе весело, значит? — злится папа. 

— Вы, папа, кажется, не поняли. Но Зоя отсюда точно никуда уходить не собирается! 

— ПАПА? — вскидывается отец. — Какой я тебе папа после всего, что ты на юбилее моей жены устроил. Папа. Еб… Вы только посмотрите на него, а?! Папа ты в могиле увидишь, понял?

Повисает молчание. 

Митя в прошлом году похоронил родителей, одного за другим. 

— Папа, — шикаю я на него. 

Потому что бить так низко — это уже перебор. Тем более, сваты хорошо дружили, общались тесно, а как сами мои родители плакали, когда провожали сватов в последний путь? 

После этого они Митю еще больше любить начали, иногда в наших ссорах намеренно его сторону принимали, а не мою, чем обижали, но потом поясняли, что сиротой стать в любом возрасте сложно. 

Папа немного тушуется, кончики ушей краснеют — верный признак, что укор он принял-понял. Но так просто сдавать не собирается. Тут же добавляет:

— Едешь же. Не тяни, Зоя. 

— Ма-а-ам? — уточняет Пашка, покусывая нижнюю губу.

Сынишка мне ничего не говорит, но я вижу в его взгляде: как же так… Ему не нравится ни один из вариантов, пришедших на ума. 

Вариант первый — мы с ним съезжаем, и… прощай, приватность.

Для шестнадцатилетнего молодого, но уже мужчины, небольшой дом моих родителей — просто клетка. 

Какую комнату ему занять придется? Мою бывшую детскую, что ли? Там до сих пор девичьи обои и размах не тот, и нет спортивных снарядов во дворе. 

Вариант второй — съезжаю я, он с отцом остается, а Дима ни в зуб ногой о расписании сына. 

Пашка способный, но в плане тайминга — тот еще увалень. Его нужно подпинывать. Отец на работе целый день, до позднего вечера занят. Мите реально некогда следить за тем, чтобы сын ничего не пропустил. 

Значит, что?

Без меня Пашка, по-русски говоря, просрет все, что только можно просрать, и хорошо, что сынишка это понимает. 

Пугает другое — иных вариантов для меня, кроме как съехать, даже сын не видит. 

В дом проскальзывает мама, тихо встает в дверях: 

— Ну что, давайте с самого простого начнем, да? 

И она туда же… 

Меня понимает только… Митя. 

Как ни странно было бы это, только он понимает мой настрой, и от этого еще больнее становится осознавать его предательство. 

Я не истеричка, но сейчас мне хочется наброситься на него и побить кулачками этого непробиваемого, вопя: «Как ты мог, скотина?! Как ты… мог?» 

Надо сказать это вслух. 

— Мам, доброе утро. Надеюсь, ты привезла мою сумочку и телефон. Еще Пашка кое-что у вас забыл. 

— Не привезла. А надо? — спрашивает она. — Я думала, вы у нас будете жить. 

О нет, спасибо, мои дорогие. 

Вы же меня задушите.

Заботой. Советами. Жалостью.

Словами: «А мы говорили…» 

Эту песню я знаю, спасибо! 

Или еще хуже — новых женихов мне начнут подыскивать, о, да… 

Это мы тоже проходили на заре отношений с Митей. 

Плавали, знаем, какая там глубина… 

— Надо, мама. Сама посуди, как я без телефона. Там все… В том числе и работа, бизнес. 

— Не понимаю, — шепчет мама, сминая носовой платочек. 

— А что тут понимать? Понимать тут нужно только одно… — фыркает папа. — Тряпку мы воспитали, Нина. Тряпку. 

Зоя

С таким же успехом папа мог просто плюнуть мне в лицо. Просто взять и… плюнуть! Потому что его слова, наполненные презрением, иначе, как плевком, и не назовешь. 

Он ведь не поинтересовался, ни что у меня на уме, ни почему я так решила, сразу припечатал обидным словом. 

И смотрит. 

С вызовом. 

Мол, давай, докажи обратное.

Раньше это всегда работала. когда я была зеленой. 

«Только глупые и лентяи второй иностранный не тянут. Ты глупая?» 

Глупой быть не хотелось, поэтому в добавок ко всем прочим школьным активностям, конкурсам, олимпиадам, классу фортепианл я еще и второй иностранный тянула. У родителей дома охренеть какая толстая папка из моих наград, грамот и благодарственных писем родителям. Они этим безумно гордятся, а у меня с тех пор антипатия ко всякому роду принуждениям а ля «если не дурак, то сможешь» 

Потом была учеба на модную, но ненужную профессию и работа по ней же. В то время  я уже была замужем, но все еще слушала, как мама и папа решат, а они были убеждены и спорили до хрипоты, что мне нужна «официальная и постоянная, пусть низкооплачиваемая, но… работа по специальности». А все эти ваши бизнесы-шмизнесы, дизайны и декоры — полная ерунда, твердили они. 

Благодаря Мите собственное увлечение удалось остоять, я закончила курсы стиля, постоянно учусь чему-то новому. Отстаивать собственную свободу и право на выбор нелегко, в особенности, когда в противниках оказываются самые любимые и дорогие, уверенные, что они знают, как лучше! 

Давно я уже не сталкивалась с родителями на почве разногласий, пожалуй, даже слишком! Они мной гордились, моим бизнесом, в том числе, наверное, уже и забыли, как хаяли в самом начале и доводили до слез… 

И вот снова, здравствуйте, папенька. 

В его глазах я тряпка, а если не тряпка, то должна сделать, как он считает нужным. 

Мне же кажется, что тряпкой я стану, если как овца, пойду жить к родителям и заберу еще и сына… 

Стыдно им, видите ли. 

А о Пашке они подумали? О его потребностях… 

Конечно, они внука любят, и он их — тоже, но они и десятой доли его жизни не знают, и я не хочу обострять отношения с сыном, потому что можно жить «в тесноте, да не в обиде» 

Отец явно не учел ничего из того, о чем я за несколько минут подумать успела. Оно и понятно, родителей мы во все нюансы не посвящаем, они только по верхам хватают, так и должно быть. Я давно не обсуждаю с ними какие-то очень личные проблемы, ссоры и прочее. Ведь я уже и сама, блин, родитель, мать и жена в этой семье. 

Жена — уже под вопросом, мне хочется от этого статуса избавииться как можно скорее, но все остальное — мое и фиг я кому это отдам! 

Разворачиваюсь и молча поднимаюсь по лестнице. 

Вслед летит мамино неуверенное:

— Петь, ты чего разошелся?

— Все в порядке, Нина. Зойка молодец. Выводы сразу сделала, за чемоданом пошла. Поступит правильно! — бросает уверенно. 

— Ну-ну, — добавляет. 

— А ты что скалишься, зятек? Тебе смешно? Или это был твой гранд-план по избавлению от семьи… Ты же всегда свысока на нас смотрел, мажор, вот… Решил нос всем утереть, да? Замечательно вышло!

— Кофе будете, Петр? Ах нет, не налью. У вас и без того… давление, как я посмотрю, скачет, — звучит в отдалении голос Мити. 

— Петя! — ахает мама. 

— Дед, ты что-то шумный сегодня, — встревает Пашка. 

Я быстро спускаюсь вниз, но не с пустыми руками. Мне и нужно было всего-то открыть встроенный шкаф между первым и вторым, чтобы достать из него сумку. 

— Вот, — с гордостью кивает в мою сторону отец. — Вишь, с сумкой. 

— Ма, так мы переезжаем, что ли?! — почти с отчаянием спрашивает Пашка. 

О да, ему точно не нравится идея ездить с занятий с двумя пересадками к черту на кулички… Я уже не говорю про все остальное!

— Держи, — кидаю сумку к ногам Мити. — В одном папа прав. Скалиться будешь за воротами моего дома. 

— Нашего. 

— Нашим он был до того, как ты… 

— Говори, ма, я взрослый! — одобряюще басит Пашка. — Как говорится, чего мы там не видели и не слышали…

— Бл… Паша…. — рычит муж.

— Этот дом был нашим до того, как ты мне изменил и громко обещал отлюбить Розочку повторно. Там много времени прошло. Может и отлюбил, я точно не знаю. Но знаю одно, жить с тобой я не стану. И уходить… отсюда я тоже не стану. Мне здесь жить нравится. Удобно. Комфортно. Надеюсь, сыну тоже. Тебя терпеть рядом с собой под одной крышей я не хочу. Так что поступи, как настоящий мужик, сумку в зубы… и на выход с вещами. Тем более, тебе есть где жить… Надеюсь, ты закончил ремонт в квартире, которую мы хотели подарить Пашке. Паш, прости… Собственная хата пока снова под вопросом… 

— Да я… как бы… — сын не успевает переваривать новости, подвисает, хмурясь. 

Дима тоже хмурится. 

— Этот дом. Наш. Я его тоже всем сердцем… всей душой люблю. 

— Под одной крышей мы жить не станем, и точка. Либо уходи, либо… на ту квартиру уйду я. Но дом сожгу. 

— ЧТО?! 

Глаза Мити становятся размером с чайные плошки. 

— Я все сказала. Вынудишь МЕНЯ покинуть дом или будешь тянуть с собственным отселением, я здесь все к чертям сожгу. Подпалю и хай горит… Сгорел сарай — сгорит и хата! 

— Так… Зой, ты ту… 

— ЧТО? — рявкаю, меня трясет. 

Изо всех сил цепляюсь за столешницу, чтобы не упасть. 

— Думаешь, мои чувства можно в говне извалять, а потом мы дружно будем делать вид, словно ничего и не было? Нет. Бери сумку и… на выход, Мить. Пять минут у тебя есть. Деньги, документы возьми, а все остальное тебе упакуют. Позову работницу, она сделает. 

— Ультиматумы выдвигаешь? 

— Факты озвучиваю. 

Мы сталкиваемся взглядами. Так-то я намного ниже Мити, но сейчас кажется, будто мы одного роста. Просто в его глазах плещется чувство вины, от которого меня тошнит, ведь это означает, что видео не монтаж… 

Потом муж выплескивает кофе из чашки в мойку, ополаскивает кружку и уходит. 

Ему даже меньше пяти минут потребовалось. 

— Ты знаешь… так… так тоже… ничего, — мямлит папа. — По мужицкой части я тебе помогу разобраться. С хозяйством. 

— По хозяйственной части у нас есть помощник, которому мы платим! — отвечаю резко. — Паш, съезди с бабой и дедом за нашими вещами, идет? 

— Окей, сделаю.

— Обратно на такси. 

— Оф корс, ма. Ну, чего встали, старики? — подталкивает родителей на выход. 

Провожаю их до порога… Папа оборачивается. 

— А ты что…. не поедешь?

— Не поеду, папа. Мне же еще полы помыть надо. Тряпкой. 

***

День сумбурный.

Пашку отправляю на учебу к обеду, приглашаю помощницу и покидаю дом, не в силах смотреть, как она пакует вещи Мити. Боюсь разрыдаться при виде любимой рубашки или памятной вещицы. 

Память, та еще сука, за один миг не вырвать с корнем… 

В телефоне, куда ни ткнись, океаны сочувствия.

Пробегаюсь лишь по списку чатов и отправляю в беззвучный. Пока не готова в то нырять с головой, слишком больно.

Отправляю с курьером вещи Мити. Адрес — офис. Так-то он обещал, что сам заедет, но я видеть его не желаю!

Вечер тянется.

Пашки нет… 

Ладно, еще час-полтора и начну, что называется, бомбить: куда он запропастился. 

Кто-то звонит на домашний. Наверное, мама… Любит она это дело. Я только благодарю ей и вспоминаю, что у нас есть домашний телефон. 

Но голос в трубке незнакомый. Мужской. 

Тон сухой, колючий. 

— Баркова Зоя Петровна?

— Да, это я. 

— Барков Павел Дмитриевич, несовершеннолетний, пятнадцати лет вам сыном приходится?

Сердце в пятки… 

— Да. Что случилось?

— Приедьте в отделение. 

— Так что случилось?! 

— Ваш сын задержан. 

Зоя

Я срываюсь с места, пальцы леденеют. Вдоль позвоночника крупными каплями скатывается пот.

Мой Пашка задержан — и больше ничего следователь не соизволил мне сообщить! Просто задержан, а подробности нужно узнавать на месте. Это меня тревожит. 

Я сразу же перебираю в голове: куда сынишка мог встрять, по какой причине. 

Он хороший, правда. И сообразительный. Без драк с его взрывным характером не обходилось, но ему всегда хватало ума не доводить это до участка. Но только не на этот раз, мамочки!

В голове крутятся всякие ужасы, а потом стреляет мыслью.

Самой нехорошей. 

Я опасалась, что Пашку засмеют. Могло произойти именно это. 

Боже, Дима, скотина, что ты наделал, а? Не мог изменить, как все другие мужчины, так, чтобы это не вылилось в порно-трансляцию? Сына же задело, явно, а он не из тех, кто смолчит, сразу отвечать начинает. 

За это я им очень горжусь, но и переживаю тоже. 

Какие масштабы драки? И с кем… 

Запрыгнув в свой седан, завожу мотор и вспоминаю про телефон. 

Чаты наполнены сочувствием, от которого хочется блевать. Даже если кто-то не видел, то сарафанное радио работает отлично. 

Теперь все-все наши близкие знают: у Зойки рога, как у лося… В дверь не пройдет прямо, придется бочком протискиваться и на полусогнутых, плюс закрыв лицо платком от стыда. 

Кипящий стыд в горле не дает мыслить здраво. 

Я выруливаю со двора, а свободной рукой обновляю список чатов, ища переписку с Димой, чтобы позвонить ему. 

В обновленном списке на первое место выносит чат с давней «приятельницей», Дианой. Она работала на меня одно время, вела бухгалтерию, мы сдружились… Она была вхожа в нашу семью, пока я не заметила, как она на празднике, подвыпив, клеилась к Диме на кухне. 

Тогда я закатила скандал, ни о каком продолжении дружбы не могло быть и речи. Тогда, помнится, Диана мне сказала, мол, жалко тебе, что ли, на этот член не одна вагина нацелена… Пьяная она была, Диана, наговорила гадостей, я долго после этого отмыться не могла, почти разочаровалась в женской дружбе. 

Помню, Дима меня тогда успокаивал и просил не придавать этому значения. 

«Маленькая, мне никто не нужен, кроме тебя!» 

И вот эта Диана, ооо… Стону в голос. 

Написала что-то. 

Знаю, ничего хорошего не написала, но, как истинный мазохист, открываю сообщение. 

«Зоя, до меня дошли новости о твоем браке. Сочувствую, я тебе еще тогда говорила, что Дима — гулящий. Хотела твое внимание на это обратить, а ты меня не так поняла. Встретимся, поболтаем? Чувствую, тебе нужна поддержка!» 

Что мне нужно, так это избавиться от лживых лицемерок. 

Предупредить она меня хотела и доказать, что Дима — блядун, ага… Благородная какая. 

Иди нафиг… 

Мне не до тебя. 

Паш, Пашенька, что же ты накуролесил, а?

Найдя контакт Димы, звоню ему, стараясь не заострять внимание на нашей игривой переписке. Самое откровенное не храню, удаляю, но некоторые фразочки рука не поднимается удалить!

Теперь жить с этой занозой в сердце придется. 

Дима не отвечает. 

Звоню ему как обычно, минуя приложения. 

Стандартный звонок… 

Он тоже остается без ответа. Я бомблю мужу каждую минуту, он не отвечает.

Наконец, перезванивает, когда навигатор подмигивает: до участка меньше километра. 

— Дим! 

— Знаю, Зой. Я разрулю все. 

— До тебя фиг дозвонишься, я еду. 

— Не стоит волнений. Будь дома, скоро приедем. 

— Митя… 

— Я. Все. Решу. Зой, это наш сын, я за него все отдам и вытащу из передряги! Все, сиди дома, тебе за руль не стоит садиться во взвинченном состоянии. Хватит нервов. Все, не переживай, будь дома. Люблю. 

— Ага, — бурчу, немного сбрасывая скорость. 

Но развернуться и поехать домой? Нет ни одной мысли. 

Я зря ехала, что ли? Нет уж, поприсутствую.

***

Парковка рядом с участком полиции маленькая, неудобная и полностью забита машинами. Мне приходится парковать машину у дома через дорогу, последние метры преодолеваю пешком. Наверное, от волнения, я захожу не с той стороны, ругая себя, и вдруг… 

Слышу знакомый голос.

Голос мужа. 

Дима здесь.

Волна облегчения окатывает теплыми импульсами с головы до ног и обратно. Может быть, мое доверие в мужа пошатнулось в вопросе супружеской верности пошатнулось. Но кое в чем я уверена: мы оба любим сына безмерно и сделаем все для его счастья. 

Поэтому присутствию Димы я очень рада, делаю шаг вперед и… замираю, услышав поверх его низкого голоса всхлипывания женские. 

— Дмитрий… Дмитрий Михайлович, вы же мою ситуацию знаете! Как я теперь без машины бу-у-у-уду? Еще и это все… Мне так обидно! Я же ничего дурного ему не сделала, так испугалась… Так испугалась. Он… псих… какой-то. 

— Осторожнее, ты о моем сыне говоришь. Так что слезы вытирай и шуруй заявление забирать, Лера. 

— А машина? М-м-ма-ма-ши-и-ина?! 

Дмитрий ругнулся скозвь зубы. 

— Решу. 

Ах ты! 

Решала!

Забыв о том, что хотела послушать, вылетаю из-за угла, полная злости и ярости. 

— Зоя?

Муж вздрагивает. Девушка попискивает и испуганным воробушком жмется к груди Димы. Он увеличивает дистанцию, но я уже видела, как она искала у него защиты. 

Рассматриваю ее личико — свежее, заплаканное, смазливое. 

Нет, она реально красивая, очень, но в реальности, вблизи старше, чем казалась на видео… И я, блин, понимаю. почему Дима мог на нее запасть — она эталонная красотка! Подтянутая, фигуристая… 

— Ну здравствуй, Розочка, — шиплю. 

— Здравствуйте… Только я Лера, — пищит она, размазывая слезы, и вдруг шагает ко мне, протягивая ладонь. — А вы… Жена Мити, да? Приятно познакомиться!