Развод. Упавшие небеса

Все события и персонажи являются вымышленными.

Любые совпадения с реальными людьми, компаниями или ситуациями случайны.

***

Она уехала на три недели, а вернулась ­– в никуда.

Муж живёт с любовницей, сын отвернулся, дом продан, на работе сокращение.

В день, когда Регина узнала правду, небо рухнуло.

Властный супруг лишил её всего.

Но она поднялась из-под обломков и научилась летать без него.

***

Иногда предательство не кричит. Оно шепчет. Тихо, почти нежно – из чужого телефона.

Я лежу на диване, читаю книгу о стрессе и думаю, что живу в нём уже несколько лет.

Не в буре, не в отчаянии, а в тихом, липком напряжении, которое стало привычным, как утренняя чашка кофе.

Мне чудится присутствие другой женщины в нашей с Гордеем жизни. Запах чужих духов. Ночные сообщения, которые муж читает и улыбается. Его частые командировки, вечерние «мероприятия», где мне нет места, царапки на плечах и спине, как после схватки с дикой кошкой.

Телефон Владимира лежит на журнальном столике. Муж после работы поужинал, сейчас принимает душ, ночевать поедет к своей матери. Говорит, у неё опять поднялось давление

Экран вспыхивает. Я машинально тянусь просто посмотреть время.

Хотя, нет. Вру. Я всё же ХОЧУ узнать правду.

А там сообщение: «Жду тебя у нас дома. Голая и мокрая». Смотрю отправителя: Яна, PR-менеджер.

Замираю, не в силах отвести глаза от текста.

Читаю раз. Потом ещё.

Дома?

Он что, живёт на два дома?!

Я сижу, не дыша, с телефоном в руках. Слушаю, как выключается вода в дУше.

В груди будто кто-то открыл дверь в пустоту, и туда проваливается всё: голос, мысли, пульс.

Через минуту Гордей заходит в комнату. Высокий, статный, с подтянутой фигурой, классическими чертами лица и вечно сжатыми в тонкую линию губами. Сорок восемь лет, директор горнодобывающей компании «Уралдобыча», властный, жёсткий, представительный. Всю жизнь я чувствую себя недостойной этого мужчины.

Как будто стою на несколько ступеней ниже. Но тянусь, тянусь до его уровня изо всех сил. Постоянно расту в профессии – прохожу одно обучение за другим, повышаю квалификацию, расширяю компетенции. Но как будто не дотягиваюсь…

Сейчас он стоит передо мной чистый, холодный, чужой…

Смотрит на меня спокойно. Хищник, понимающий, что жертва уже обо всём догадалась.

– Тебе пришло сообщение, – мой голос ломается, как хрупкое стекло.

– И? – коротко, с приподнятой бровью.

– И я его прочитала.

– Какая неожиданность, – уголок рта едет вверх от кривой саркастичной улыбки. – Кто тебе позволил трогать мой телефон?

Губы дрожат.

Я чувствую, как по щекам катятся горячие слёзы, но остановить их не могу.

– Гордей, ты спишь со своей PR-девочкой. С Яной. Я ведь догадывалась... Но неужели нельзя было просто сказать, что разлюбил?

Муж в одно мгновение превращается в кусок льда. Когда он в таком состоянии, хочется упасть на четвереньки и ползти отсюда, потому что этот мужчина страшен в своём гневе.

Нет, он не машет кулаками и не орёт.

Горяев превращается в железного, расчётливого монстра. Он придумывает такие комбинации, что выигрывает войну без единого выстрела.

Конкуренты и враги его боятся и… уважают.

И я понимаю: муж накажет меня за то, что переступила запретную черту.

Он вытирает волосы, словно не слышит. А потом произносит низко, глухо, как приговор:

– Тебя не касается, с кем я сплю. И впредь не трогай мои личные вещи.

Сердце останавливается. Мир, как тонкое стекло, трескается и разлетается осколками в разные стороны.

Я поднимаюсь. Кричу. Слова срываются в хрип:

– Мне нужен развод! Я устала жить во лжи!

Он медленно поворачивается, скрещивает руки на груди. Взгляд ледяной, как металл.

– Будет тебе развод.

Пауза.

– Но не думаю, что ты ему обрадуешься.

И уходит.

Не к матери.

К той, что «голая и мокрая» ждёт его в чужой постели…

Воздух густеет. Книга падает с дивана на пол, и я впервые понимаю: мир, в котором я жила двадцать лет, закончился.

Небо, под которым я стояла, рухнуло.

И обломками придавило меня к земле…

«Все трагедии начинаются с веры в то, что мы можем контролировать чувства»
Пауло Коэльо

Регина

Я не сплю всю ночь. Слышу, как поздно вернулся сын от друга.

А может от подруги. Парню семнадцать лет, выпускной класс, вымахал под метр восемьдесят и разговаривает басом. Закрылся от меня полгода назад, и не могу никак достучаться. Молчит, кидает больные взгляды, а я так и не могу понять, что плохого сделала, чем обидела...

Лежу до утра, уставившись в потолок. Гордея дома нет. Не вернулся…

Смешно. Даже не банально – грязно.

Встаю после будильника как старая развалина. А мне ведь всего тридцать восемь.

В зеркале я почти не узнаю себя. Глаза опухшие, кожа сероватая, губы сухие. Накладываю тон, тушь, румяна – слой за слоем, как броню.

Внутри пусто, но тело действует по привычке: кофе, яичница, бутерброды для сына.

Миша выходит из комнаты с рюкзаком, ещё сонный.

– Где папа? – спрашивает, садясь к столу.

– У бабушки ночует. У неё давление, – говорю, стараясь не дрогнуть голосом.

– Понятно, – пожимает плечами, жуя бутерброд.

Даже не удивлён.

Он привык, что отец исчезает.

Привык, что нас трое – но живём как будто по разным адресам.

Смотрю на сына и отмечаю, как он похож на Гордея. Те же глаза, та же уверенность.
И вдруг понимаю: он уже не мой.

Он – из его мира…

В груди что-то сжимается, хочется плакать. Подхожу и осторожно глажу Мишу по волосам.

Он недовольно отшатывается:

– Мам, ну хватит этих телячьих нежностей, я не маленький.

И всё. Разговор окончен.

Когда за ним хлопает дверь, я подхожу к окну и смотрю вслед.

Серое утро, дворник метёт снег, небо низкое, тяжёлое.

Хочется завыть. Но я не имею права. Психолог, мать, взрослая женщина.

Я умею держать лицо.

Только тело не слушается: руки дрожат, сердце сжимается, будто кто-то внутри скручивает его в узел.

Еду на работу в банк. Там привычно пахнет кофе и бумагой.

Коллеги переговариваются о чём-то лёгком – кино, отпуск, новый сериал. И только я стою у кулера и ловлю себя на том, что вода в стакане дрожит вместе с моими пальцами.

– Регина, – зовёт меня Ирина, второй психолог.– Смотри, ваш муж опять в светской хронике засветился!

Она поворачивает ко мне экран телефона.

На фото Гордей. Мой Гордей.

И рядом – она. Яна Лискова.

Я видела её пару раз на корпоративах «Уралдобычи»: яркая, эффектная, тридцатилетняя.
Тонкая талия, длинные ноги, идеальная укладка, будто только с обложки журнала.

Всегда чуть громче, чуть увереннее других женщин.

А теперь она стоит рядом с моим мужем, смеётся, касаясь его плеча.

Подпись: «Работаем даже в выходные».

Фото с её страницы.

У меня в груди что-то трещит. Но я делаю вид, что ничего не произошло.

– Симпатичная, – продолжает кидать в меня дротики коллега. – Девочка смелая, на всех фото с ним.

Я выдыхаю возвращая телефон.

– Угу, – издаю непонятное мычание.

– Гордей Ярославович умеет подбирать кадры, – с невинной улыбкой сообщает Ирина.

Я только киваю. Всё внутри звенит, как тонкая натянутая струна.

После работы заезжаю в торговый центр, чтобы закупиться продуктами перед командировкой. Отвлечься. Хотя бы полчаса не думать о том, что вчера произошло.

Подъезжаю к парковке и вижу знакомую машину. Чёрный внедорожник хищно лоснится под светом фонарей. Машина моего мужа.

На секунду кажется, что сердце останавливается.

Я притормаживаю, выключаю фары и вжимаю в плечи голову, надеясь, что меня не заметят.

Они идут к машине. Яна держит Горяева под руку и что-то оживлённо ему рассказывает. Рядом идёт Миша и несёт в руках бумажные пакеты.

Мой сын смеётся.

С ними.

Моя семья – там. Без меня.

Я не двигаюсь.

Сижу в машине, пока пальцы не белеют на руле.

И я понимаю: это не измена. Это – замена.

Смотрю через лобовое стекло, будто это какое-то кино из жанра арт-хаус.

Всё вокруг расплывается, звуки глушатся.

Не могу поверить своим глазам…

Они садятся в машину.

Я вижу, как Гордей открывает перед Яной дверь, потом хлопает по плечу сына.

Сижу в прострации за рулём, пока фары других машин не заливают меня светом.

Понимаю, что Миша всё знает. Что он не случайно не удивился утром. Что отец успел отравить и его.

Двойное предательство.

Муж и сын.

Моё небо падает снова – медленно, но безвозвратно.

Вечером они оба дома приезжают домой. Ужинать отказываются.

Миша проходит в свою комнату, а Гордей собирается в душ, идёт в спальню.

Даже не смотрит на меня.

– Нам нужно поговорить, – говорю тихо.

– Опять? – морщится. – Давай потом. После твоей командировки. Сейчас не время устраивать сцены.

– Я уеду на учёбу на три недели. Надо сейчас решить, что мы будем делать дальше, – настаиваю.

Он не отвечает. Идёт к шкафу, достаёт чистую футболку. Смотрит на меня, как на пустое место.

Я стою около двери, и у меня дрожат колени. Сердце бьётся где-то в горле.

Хочется ударить, закричать, заплакать. Но я просто шепчу:

– Гордей, неужели ты не понимаешь, что делаешь мне больно?..

Он усмехается:

– Не драматизируй.

И выходит из комнаты, оставляя за собой запах чужой жизни.

Ночью я не могу уснуть. Слышу, как за окном шуршит снег. Думаю: если бы можно было провалиться в эту белую тишину и не возвращаться.

В груди пустота.

Ни тепла, ни боли – только оглушающая тишина.

И одно знание: всё кончено.

Мир, где я была женой, матерью, женщиной, – треснул.

И я стою под падающими обломками, даже не пытаясь увернуться…

Москва шумит. Гудит, светится, толкается плечами.

А я как будто стеклянная. Прохожу сквозь этот город, не оставляя следов.

Курс «Психоанализ и бизнес-консультирование». Три недели, потом ещё три месяца дистанционно.

Двадцать один день, чтобы научиться не падать. Чтобы забыться, раствориться в чужих лекциях и чужих лицах.

Дни похожи один на другой: аудитория, кофе из автомата, конспекты. Всё будто не со мной. Я слушаю, записываю, киваю, но внутри – звенящая пустота.

Иногда звоню Мише:

– Как дела?

– Норм.

– Что ел?

– Не помню.

Разговоры по шаблону, словно с чужим человеком. Он торопится, отмахивается.
Я чувствую, как он уходит – туда, к отцу, в его мир.

Когда я потеряла сына? Как получилось, что наша связь оборвалась?

Наверное, это моё желание угнаться за Горяевым. Больше знать, уметь, постоянно учиться, менять работы, заниматься частным консультированием, вести группы, карабкаясь наверх…

Я почти не бываю дома последние четыре года. Муж тоже всё время на работе, в разъездах.

И Миша остался один…

В Москве у меня достаточно времени для воспоминаний и анализа.

Вывод неутешительный: я сама во всём виновата…

По вечерам сижу у окна маленькой съёмной квартиры. Город дышит, светится, живёт – а я нет.

Я только существую.

Пишу Гордею сообщение:

«После возвращения хочу подать на развод».

Отправляю.

Ответа нет. Ни через час. Ни через день. Ни через три недели.

***

Аэропорт Екатеринбурга. Воздух густой, колючий, пахнет морозом и тоской.

В самолёте не сплю. В голове не знания, не формулы и теории, а только одно: скорее бы домой.

За три недели я похудела на пять килограммов. Кости проступают, скулы острые, глаза запали. В зеркале – не женщина, а тень.

Кофе литрами. Сон по три часа. Жизнь на автопилоте.

Таксист смотрит на меня в зеркало:

– Устали, девушка?

Киваю. Если бы он знал, насколько…

Выхожу из лифта и прислоняюсь лбом к двери квартиры. Наконец-то я дома…

Достаю ключ, пробую вставить в замок и… не получается.

Горяев сменил замки? Что за дичь…

Пробую снова – тщетно. В груди что-то щёлкает. Как будто сердце ломается зубцами о металл.

Нажимаю на звонок. Секунда, другая и дверь открывается.

Передо мной женщина лет пятидесяти. Домашний халат, крашеные рыжие волосы, крепкая фигура, уверенность в голосе.

Возмущённо:

– Что вам нужно?

Даже не поздоровалась.

Я моргаю. Слова застревают в горле. С трудом нахожусь что сказать:

– Я… я живу здесь. Это моя квартира. Кто вы?

Женщина ставит руки на бока, прищуривается.

– Это МОЯ квартира. Мы купили её две недели назад. А вы кто такая?

– Что?.. – шепчу. – Как купили?..

– Ах да, – усмехается. – Наверное, вы та самая сумасшедшая, о которой говорил риелтор. Милочка, идите к доктору. Или позвоните мужу. Он объяснит, что вы здесь больше не живёте.

Она закрывает дверь прямо передо мной.

Щелчок замка как контрольный выстрел в голову. Ощущение, что мои мозги вылетели и сзади размазались по стене.

Я остаюсь одна на лестничной площадке. Стою, держась за ручку, а потом просто сползаю вниз. Сажусь на чемодан. Ноги словно из желе.

Мир кружится. Звон в ушах, как от взрыва. Ничего не понимаю.

Гордей продал квартиру.

Продал… наш общий дом…

Руки дрожат, когда набираю его номер.

Долгие гудки. Наконец, хриплый, раздражённый голос:

– Да!

Почти кричу:

– Гордей, я приехала домой, а здесь чужие люди! Ты продал квартиру?! Где мои вещи?!

Он молчит.

Долго.

Слышу, как что-то клацает. Наверное, смотрит что-то в компьютере, считает, набирает текст или цифры.

Потом лениво, с издёвкой:

– Твои вещи в доме твоего отца-алкоголика. Теперь ты живёшь там.

Я перестаю дышать. А он продолжает ровно, почти весело:

– Свидетельство о разводе тебе привезёт мой водитель. И карточку я заблокировал. Так что теперь ты сама себя содержишь. Так и быть, алименты на сына требовать не стану. Всё равно с твоей зарплаты – копейки, народ только смешить.

Короткие гудки. Он нажал отбой.

Я сижу, прижав телефон к уху, и слышу его голос в голове снова и снова: «теперь ты живёшь там», «теперь ты живёшь там», «теперь ты живёшь там»…

Мир превращается в туман.

Хочется выть. Кричать. Разорвать что-то голыми руками. Но я не могу.

Я даже плакать не могу. Я – пустая. У меня вообще ни на что не осталось сил…

Дверь напротив приоткрывается. Выходит соседка Наташа, худая девчонка в пуховике, официантка из кафе на углу.

– Регина Львовна, вам плохо?

Я поднимаю голову. Говорить сил нет. Язык еле ворочается:

– Наташа… можешь вызвать такси? И… помочь мне дойти?

Протягиваю ей телефон с приложением.

– Конечно, – кивает. – А куда поедете?

Я называю адрес.

Он режет слух, как ржавым ножом. Двушка в старой пятиэтажке, прокуренная и пропитанная парами алкоголя.

Отец.

Место, откуда я поклялась не возвращаться.

– Через три минуты будет серый «Опель». Пойдёмте, я помогу, – девушка возвращает мне телефон, прячу его в карман.

Мы спускаемся медленно. Я держусь за перила, ноги подгибаются. Холодный воздух режет лицо.

Наташа смотрит на меня жалостливо.

– Мне жаль, – шепчет. – Я видела, как выносили коробки. С надписью «Регина» – в одну газель, остальные – в другую.

Опускает глаза.

– Вы… разводитесь с Гордеем Ярославовичем?

Я горько улыбаюсь:

– Похоже, уже развелись. Только я об этом узнала последней.

Наташа сжимает мою руку.

– Держитесь. Всё у вас наладится.

Я не отвечаю. Просто киваю. Не уверена, что смогу пережить предательство сына. Это оказалось намного больнее, чем новость об измене мужа…

Такси подъезжает. Водитель грузит мой чемодан в багажник. Я сажусь на заднее сиденье.
Стекло запотевает от моего дыхания.

Город плывёт за окном. Серые дома, вывески, витрины, люди.

Машина выезжает за город. Дорога к Верх-Исетскому району лежит через мост, потом – через промышленную зону. Я смотрю в окно, а внутри только одна мысль:

Я думала, что достигла дна.

Но оказывается, дно имеет подвал…

Такси останавливается у старого дома. Покосившиеся двери в подъезд без домофона. Облезлая краска, выбитое окно, запах сырости и дешёвого табака.

Это – мой новый адрес.

Я выхожу, делаю шаг, второй. Снег хрустит под каблуками. Зажав рот рукой, чтобы сдержать тошноту, подхожу к двери нашей квартиры.

Она моментально распахивается. Я ещё не успела даже нажать на звонок.

На пороге стоит отец.

Пьяный, с красными глазами и недопитой бутылкой в руке.

– О, – хрипло произносит он, – гляди-ка… Королева вернулась.

Он смеётся, глотает пойло из горлышка.

А у меня внутри – снова хруст.

Тихий, внутренний, как треск льда перед провалом.

Я понимаю: падаю дальше.

И конца этому падению не видно…

***

Друзья, добавляйте книгу в библиотеки и ставьте звёздочки. Буду безмерно благодарна за поддержку и комментарии.

Гордей Ярославович Горяев, 48 лет.

Директор ОАО «Уралдобыча», предприятие занимается добычей полезных ископаемых. В состав входит несколько горно-обогатительных комбинатов.

Властный, жёсткий, суровый гордец. Иногда бывает язвительным и саркастичным.

Считает, что ему позволено больше, чем остальным, так как от него зависит благополучие многих людей.

И не только близких.

Холодный, расчетливый, не признающий компромиссов.

Регина Львовна Горяева, 38 лет, работает психологом в одном из банков города.

Арендует офис, по выходным и вечерами занимается частным консультированием, ведёт групповые занятия.

Рано осталась без матери. С десяти лет девочку воспитывал пьющий отец.

У Регина и Гордея есть сын Михаил, 17 лет.

Сын Михаил. Учится в 11 классе. Мечтает стать финансистом, пойти по стопам отца.

Я всегда играла с огнём – просто надеялась, что обгорит кто-то другой

Яна

Всегда знала, что мне нужно больше.

Больше, чем просто PR-менеджер в какой-нибудь захудалой компании.

Больше, чем лайки под постами и встречи в коворкинге.

Мне нужен был масштаб.

И когда я увидела вакансию в «Уралдобыче» – сердце подпрыгнуло.

Крупнейшая горнодобывающая компания региона. Несколько горно-обогатительных комбинатов в составе.

Имя с весом, власть с запахом денег и стали.

И директор – Гордей Ярославович Горяев. Про него я слышала ещё на прошлом месте работы: «Жёсткий, принципиальный, может уволить за одно слово, но если поверит – вытащит из грязи в люди».

Я решила: рискну.

Интервью проходило в его кабинете. Высокие потолки, массивный стол, кресло, где он сидит, как на троне.

И взгляд.

Такой, что воздух густеет.

Под этим взглядом хотелось покаяться во всех своих грехах с младенческого возраста.

– Почему именно к нам? – спрашивает, не поднимая глаз от резюме.

Голос низкий, сипловатый, как у человека, который редко повышает тон, но если повысит – лучше бежать.

– Потому что вы лучшие, – отвечаю, чуть улыбаясь. – А я хочу и умею работать с лучшими.

Он поднимает глаза.

Долго смотрит.

Как будто видит меня насквозь.

– Самоуверенно, – откашливается и возвращается к резюме.

– Зато честно, – парирую. – Все остальные скажут, что им близки корпоративные ценности. А я скажу – мне интересно. И я давно хотела поработать именно с ВАМИ, Гордей Ярославович.

Губы мужчины едва заметно дрогнули, но улыбка получилась едва заметной. Скорее, намёк на неё.

Он кивает на ноутбук.

– Что вы умеете?

– Создавать имидж успешной компании. И разрушать репутацию конкурентов. В зависимости от поставленной задачи.

Тишина.

Он медленно подаётся вперёд.

– Разрушать, значит?

– Иногда и это нужно, чтобы вырваться вперёд.

– А вы дерзкая, Яна Лискова, – смотрит на меня изучающе и… горячо. Мне кажется, он сейчас вообще не о работе.

– Вы ведь любите дерзких, Гордей Ярославович? – отвечаю ему горячим взглядом и смотрю прямо в глаза.

С вызовом.

Без опущенных ресниц, без жеманства.

Он не отвечает. Только усмехается и закрывает резюме.

– Завтра приходите на работе. Испытательный срок – две недели. Если не справитесь – вылетите так же быстро, как вошли.

Я встаю, поправляю юбку, чувствую на себе его взгляд.

И знаю: он уже принял решение.

Только сам об этом ещё не догадывается.

***

Проходит месяц. Испытательный закончился, со мной подписали долгосрочный договор.

Я PR-менеджер Горяева. Его голос, его лицо, его тень.

Дни наполнены совещаниями, переговорами, пресс-конференциями.

Он всегда рядом – на расстоянии вытянутой руки. И в каждом его взгляде – то ли проверка, то ли обещание.

Гордей умеет быть разным.

В кабинете – стальной. На корпоративах – расслабленный, почти весёлый.
Но даже там, в шуме и смехе, все вокруг чувствуют: он главный.

Он не говорит громко. Ему достаточно посмотреть.

На одном из мероприятий я ловлю его взгляд через весь зал. Он разговаривает с замами, но смотрит на меня. Я подношу бокал к губам, медленно облизываю их.

Секунда – и он отворачивается. Но я вижу, как сжимается его челюсть.

Я чувствую победу. Едва заметную, но реальную.

Он ХОЧЕТ меня так же, как я мечтаю о нём. О его сильных руках на своём голом теле. О его хищном рычании и грубых ласках. О наших стонах и схватке в постели, потому что мы не привыкли уступать и ещё поборемся, кто там главный…

Позже, когда он подходит, я улыбаюсь:

– Всё под контролем, Гордей Ярославович. Пресса довольна.

– Вижу. Вы умеете гасить пожары.

– Иногда даже до того, как они начнутся.

– Вы опасны, Яна.

– Знаю.

Его рука случайно касается моей, когда он забирает планшет.

Случайно.

Но кожа загорается, будто ток прошёл.

А накрываю ладонью горящий след и говорю, глядя в расширенные зрачки Горяева:

– Я и ваш пожар могу потушить. Весьма профессионально. Только попросите…

***

Поздний вечер. Мы остаёмся в офисе вдвоём, готовимся к форуму инвесторов, еще раз обсуждаем стратегию, сверяем план.

Он молчит, а я печатаю текст, чувствую его взгляд с другой стороны стола.

– Почему вы всегда бросаете вызов? – спрашивает вдруг.

– Потому что вы не любите покорных, – указываю ему на очевидное.

Горяев усмехается.

– Откуда вы знаете, кого я люблю?

– Я не знаю. Но хочу узнать.

Тишина. Она накрывает нас куполом и кажется, что ни один звук не сможет преодолеть эту преграду.

Мы погружаемся в вязкую атмосферу желания, похоти, жажды обладания друг другом.

Я облизываю губы и не отвожу взгляд. Показываю Горяеву свою одержимость и непокорность, обещаю и рай, и ад, если он меня выберет.

Наблюдаю, как на его шее дёргается кадык, и директор ослабляет галстук, не выпуская меня из поля зрения.

Затем встаёт, подходит ко мне, кладёт руки на спинку моего стула.

Чувствую его дыхание. Знаю, что он смотрит сверху вниз. На мою короткую юбку, на чёрную кружевную резинку чулок, торчащую из-под подола наполовину.

– Яна, вы ведь знаете, что я женат, – скорее утверждает, чем спрашивает.

– Конечно, – тихо. – Но я не собираюсь разрушать вашу семью.

– И всё же играете с огнём, – вздыхает мужчина.

– Потому что иначе жить скучно, – пожимаю плечами и задираю голову, чтобы увидеть выражение его лица.

Он смотрит долго. Наши глаза словно приклеились друг к другу.

– Что вы делаете, госпожа Лискова? – криво улыбается, и сейчас он похож на сатира.

Я встаю, беру его за запястье и укладываю руку себе на грудь:

– Проверяю, есть ли у вас пульс, господин Горяев.

Он смеётся.

И этот смех как третий звонок в театре: с этого момента мы уже не начальник и подчинённая.

Мы – два человека, которые знают, что перешли границу.

***

Когда это случилось впервые, я не чувствовала вины. Только дрожь.
Смесь восторга и наслаждения.

Он был нежен, но внутри него чувствовался лёд.

Как будто даже в близости Горяев оставлял себе право быть недосягаемым.

– Ты сумасшедшая, – шепнул он после, глядя в потолок.

– Зато честная, – ответила гордо. – Я подхожу тебе по всем параметрам: нам всегда есть о чём поговорить, мы понимаем друг друга с полуслова и идеально совпадаем по темпераменту.

Он не ответил.

Просто поднялся, оделся, налил себе виски и молчал, глядя в окно.

А я лежала, смотрела на его спину и понимала – всё.

Назад дороги нет.

Горяев мой!

Я его получила!

Теперь я знаю его привычки. Как он держит стакан, как раздражённо стучит пальцами по столу, когда думает.

Знаю, что он может сутками работать, а потом внезапно исчезнуть на день – «в разъездах».

Я не спрашиваю. Понимаю: в его жизни есть другой мир.

Регина. Жена.

Видела её на благотворительных вечерах, днях рождения партнёров, куда нужно приходить с супругами.

Тихая, правильная, безупречная.

Такие женщины делают утром кофе для мужа в тишине и говорят «да» шёпотом.

А я – громкая. Непосредственная. И мне кажется, что Горяев чувствует себя рядом со мной моложе и более живым.

Иногда он может быть жесток. Один его взгляд способен стереть с лица улыбку.

Он редко хвалит.

Но когда говорит: «Молодец!», – у меня мурашки бегут по коже.

И пусть он женат.

Но я знаю – у нас всё по-настоящему. Не просто интрижка. Не просто тело.
Что-то другое.

То, чего он, может быть, сам ещё не понял.

Недавно Гордей сказал:

– У меня нет права на слабость. Ни на работе, ни дома.

Я спросила:

– А со мной?

Он посмотрел.

– Ты – не слабость. Ты ошибка. И всё равно остался.

После этого я долго плакала в ванной.

Но наутро вышла к нему в идеально выглаженной рубашке, с помадой цвета вина и улыбкой на губах.

Он посмотрел, задержал взгляд.

– И всё же, Яна, ты умеешь быть сильной.

– Я просто не умею проигрывать, – ответила я.

Он купил дом. Огромный. За городом.

Попросил меня нанять дизайнера и обставить на свой вкус.

Познакомил с сыном. Миша как-то странно на меня смотрел. Точнее, присматривался.

Потом мы с ним обсуждали, какой он хочет видеть свою комнату.

Нормальный парень: не заучка, не ботан, но серьёзный, равняется на отца, хочет пойти по его стезе.

Сегодня Горяев позвонил поздно:

– Приезжай. Я жду тебя дома.

Без приветствия, без объяснений.

Я бросила всё. Волосы, макияж, пальто наспех.

Открыла двери своим ключом.

Гордей стоит у окна, с бокалом, мрачный.

– Знаешь, всё меняется, – говорит как-то обречённо. – Иногда слишком быстро.

– Что случилось? – спрашиваю с тревогой.

– Регина хочется развода. И я дам его ей.

Подхожу, касаюсь его плеча.

– Значит, мы будем жить вместе?

Он не отвечает. Только поворачивается ко мне, и в его взгляде – не любовь.
Боль. И решимость.

– Не обольщайся, Яна. Война только начинается.

Я стою, не дышу.

И впервые понимаю: я вошла в игру, где выжить сможет тольлько один....

«Иногда, чтобы выжить, нужно уйти даже из тех мест, где тебя когда-то любили».
Эрих Мария Ремарк

Регина

Больше нет той квартиры, в которой я жила. Волна воздуха бьёт в лицо тяжёлым, приторным запахом перегара и сырости. Плесень, табак, дешёвые духи – всё перемешано в едкий, тошнотворный коктейль.

Пол под ногами липкий. Не разуваясь, шагаю вперёд. Каблуки цокают глухо, словно по пустому ведру. Когда-то здесь пахло маминым кофе и свежими гренками. Сейчас – смрадом и безысходностью.

Прохожу в комнату, что раньше была моей. На кровати валяется женщина непонятного возраста. Тощие ноги, обнажённые до колен, вылезли из-под халата.

Мой любимый шёлковый халат – узнаю по принту с перьями павлина. Она натянула его на себя, как победный трофей.

Картонные коробки, в которых были упакованы вещи, распотрошены. Мои платья, бельё, обувь – всё свалено на пол, перемешано с чьими-то рваными лосинами и грязными мужскими носками.

Женщина приподнимает голову, мутно косится на меня. Волосы слиплись, губы обветрены.

– Кто такая? – сипло спрашивает.

– Регина, – отвечаю, стараясь не дышать полной грудью. – Дочь Льва Андреевича.

Она фыркает, отворачивается к стене и тянет одеяло выше, шепчет в подушку:

– Нашлась, наследница…

Сердце колотится, будто я ворвалась не в свой дом, а в притон. И, наверное, это и есть притон – только с моим прошлым адресом.

Я приседаю у коробок, начинаю рыться. Нужно найти документы, дипломы, свидетельства… Где-то здесь. Бумага шуршит, руки дрожат.

Слышно, как в кухне капает кран и звенит посуда. Отец что-то бурчит себе под нос, глухо ругается.

Вдруг хлопает входная дверь, и я вздрагиваю.

Голос отца приближается. Хриплый, пропитый:

– Натаха! Вставай! Гости пришли, твои подружки пожаловали!

К моему ужасу, в коридоре раздаётся женский смех – низкий, прокуренный, срывающийся на кашель.

В комнату заглядывает худая женщина лет пятидесяти с выжженной белой паклей волос и синяком под глазом. На ней грязный пуховик, из кармана торчит бутылка.

– Эй ты, шалава, – тянет она, – Натаха нам с Галкой первым позвонила. Мы себе шмотки выберем, а остатки заберёшь!

За ней вваливается вторая – круглая, как мяч, с поросячьими глазками. На ходу хватает мою коробку, вытряхивает на пол содержимое.

– Чёй-то? Сыромятова, не стой столбом, хватай! Натаха нам должна, – пищит толстушка. – Всё заберём!

Я поднимаюсь, стараясь говорить ровно:

– Это мои вещи. Я дочь Льва Андреевича.

Отец кашляет, не глядя на меня. Он сильно постарел с нашей последней встречи, когда пять лет назад я привозила к нему Мишу. Хотела показать, как внук вырос, но папа тогда только мазнул по нему взглядом и кинулся ко мне:

– Регинка, дай сто рублей – трубы горят!

– Дочь, – протяжно, с издёвкой, тянет Наталья, поднимаясь с кровати.

Глаза мутные, голос срывается на визг:

– Какая ты, к чёрту, дочь! Бросила отца, сбежала, хахаля богатого нашла! А ему, больному, ни копейки! Поганой метлой таких дочерей гнать надо! Убирайся, курва, пока я сковородкой не отходила!

Слова летят в меня, как комья грязи.

Я будто снова маленькая, которую наказывают за то, что не слушалась. Только теперь вокруг – чужие, пьяные, злые.

Холод стекает по позвоночнику. В горле встаёт ком. Понимаю: я здесь чужая.

Отец молчит, опустив глаза. Значит, она теперь хозяйка. Они все – хозяйничают в моей памяти, в моём детстве, в моих коробках…

Руки дрожат, когда я ищу глазами нужную папку. Только бы успеть уйти, пока эти бабы не полезли с кулаками.

Найти документы, забрать и уехать. В отель, к подруге, куда угодно. Лишь бы не дышать этим воздухом.

Сквозь гул голосов доносится смех, звон бутылок, хлопок крышки. Запах перегара становится гуще. Я задыхаюсь.

Сглатываю, поднимаю коробку с пола, достаю папку с документами – вот она, коричневая, с заломленным углом. Сердце рвётся из груди, будто сейчас выскочит наружу.

Хочу уйти тихо. Но Наталья замечает – орёт:

– А ну стоять! Это теперь общее!

Не оборачиваюсь. Быстрым шагом иду по коридору, стараясь не смотреть на отца. Он сидит в кухне на табурете, глядит в пол.

Я даже не жду, что встанет, скажет хоть что-то...

На лестничной площадке пахнет кислой капустой и кошачьей мочой. Воздух ледяной, но впервые за всё время я делаю глубокий вдох.

Позади хлопает дверь. Голоса стихли.

Я стою, сжимая в руках свои документы, и понимаю: сюда я больше не вернусь. Здесь ничего моего не осталось – ни вещей, ни любви, ни даже памяти.

На улице уже темнеет, фонари дрожат тусклыми оранжевыми пятнами на снегу. Я прижимаю к груди папку с документами, будто это броня. Иду по двору, тащу за собой чемодан, стараясь не скользить на льду. Колени подкашиваются. Руки дрожат.

Где-то позади хлопает дверь подъезда – резкий звук режет тишину, и я инстинктивно вздрагиваю.

Кажется, что за мной вот-вот кто-то выскочит: с бутылкой, с криком, с проклятием, со сковородкой…

Но во дворе пусто. Только старые качели скрипят на ветру, и снег хрустит под каблуками.

Я достаю телефон, пытаюсь вызвать такси. Пальцы не слушаются – скользят по экрану.

«Регина, спокойно, – приказываю себе. – Дыши. Ты взрослая. Ты уже не та маленькая девочка, которую здесь обижали. Ты справишься».

Экран мигает, приложение зависает, и я смеюсь – тихо, нервно. Плакать уже не могу, но смех вырывается, как судорога.

Абсурд: я, взрослая, успешная женщина, стою посреди двора, трясусь, как кролик, и не могу вызвать машину.

Телефон, наконец, откликается. Приложение пишет, что машина прибудет через пять минут. Пять минут – смешной срок, но сейчас для меня это целая вечность…

Я оглядываюсь на дом. Окна моего детства: первый этаж, правая сторона.
Когда-то там горел тёплый свет, и мама пекла пироги. Теперь за грязными рваными занавесками пляшет синеватый отсвет телевизора, и, кажется, слышно, как кто-то хохочет.

Боже, какой кошмар...

Машина подкатывает к подъезду. Серебристая «Киа». Я открываю заднюю дверь, сажусь, называю адрес – отель «Виктория». Голос предательски дрожит, но водитель не задаёт вопросов. Только кивает и включает радио.

В салоне пахнет вишнёвым освежителем и бензином. Я прижимаюсь лбом к стеклу. Город проносится за окном, расплывается огнями – как акварель под дождём.

В голове всё ещё звон от крика Натальи:

«Бросила отца, сбежала…»

Отца. Который даже не посмотрел на меня.

Он просто… был. Сидел, молчал, не заступился…

И я – будто лишняя в собственной биографии.

В груди нарастает боль – не резкая, а вязкая, глухая, как от удара в солнечное сплетение. Хочется кричать, но я молчу. Только пальцы сжимают край папки до белизны костяшек.

Отель встречает стерильной чистотой и запахом кофе. Девушка на ресепшене приветливо улыбается:

– Добрый вечер!

– Можно мне одноместный номер на двое суток, – выдавливаю. – И пожалуйста, где потише.

Поднимаюсь в лифте, ключ-карта дёргается в руке.

Комната простая, в нейтральных тонах. Постель заправлена ровно, свет мягкий.

Кладу папку на стол, снимаю пальто, сажусь на кровать.

Тишина. Только сердце стучит – быстро, неровно.

И вдруг внутри всё обрывается. Сворачиваюсь, как ребёнок, и начинаю плакать – тихо, без звука, будто из меня выливают всю накопившуюся боль.

Плечи дрожат, слёзы текут по щекам, и я даже не вытираю их.

Всё закончилось. У меня нет дома, семьи, сына, отца…

Я осталась без корней. Без поддержки. Рядом ни одного близкого человека…

Но у меня есть надежда. Первое, что я должна сделать, это вернуть сына.

Не верю, что он вырос жестоким и подлым.

Наверняка есть объяснение его поступку, и я найду эту причину.

Только бы хватило сил его не испачкать чужой грязью.