Развод в 40. Новая жизнь

— А вы знаете, что ваш муж вам изменяет?

На меня смотрит красивая, очень красивая, ухоженная девушка. Длинные темные блестящие волосы, умелый макияж, дорогое кашемировое пальто, даже парфюм чувствуется из премиум-сегмента. Она смотрится чужеродно в проеме двери на фоне нашего подъезда, покрытого обычной краской цвета яйца.

— Думаю, вы ошиблись квартирой, — я делаю попытку закрыть входную дверь.

Какие измены? Мы с Робертом живем вместе в законном браке уже пятнадцать лет – практически, треть жизни.

И не просто живем – воспитываем троих детей.

Работаем почти вместе – по крайней мере, в одной организации.

Деятельность, конечно, у нас разная – он начальник по безопасности, у меня же функции значительно скромнее. Но это был мой выбор и наша договорённость – я работаю меньше, но и провожу времени с детьми больше.

Трое детей, бесконечно появляющиеся животные в доме, кружки, секции, бесконечные сопли и болезни вынести не так-то просто.

И потому сегодня я – дома.

А на пороге нашей двери – настырная девушка с лицом и фигурой топ-модели.

Ощущаю себя не очень хорошо, то ли дело в сквозняке из подъезда, то ли в том, что я значительно проигрываю внешне этой шикарной девушке. Гулька из резинки на голове, растянутая, зато мягкая футболка, потрёпанные бриджи.

— Не ошиблась, — девушка выставляет вперед ногу в сапожке на каблуке и удерживает таким образом дверь.

Смотрю на нее вопросительно.

Ну, не ругаться же, в самом деле?

Сейчас поговорим, она улыбнется, извинится и пропадет.

А я вечером расскажу мужу, что бывает и такое. Пошучу над ним, что чуть не поверила в то, что у него есть другая женщина на стороне. Он улыбнется и скажет, что ни на кого меня не променяет.

Мы через многое прошли вместе. Спустя столько лет муж и жена становятся больше родственниками, чем любовниками, но ведь в этом и суть брака? Быть вместе не смотря ни на что, хранить друг к другу уважение, воспитывать терпимость, оберегать.

— Вы – Екатерина Васильева, ваш муж… мой… мужчина – Роберт Васильев.

Прищуриваю глаза. Да, это наши имена. Но это ничего не значит!

— Это какая-то шутка, розыгрыш?

— Никаких шуток, Катя. Я пришла поговорить с вами.

— Подождите, о чем нам с вами разговаривать?

— Мне нужно, чтобы вы отпустили его.

— Я никого не держу, — говорю сухо.

Она делает шаг вперед, словно хочет поговорить по душам или войти в квартиру.

Но я встаю таким образом, что ни прикоснуться ко мне, ни проникнуть в мой дом невозможно.

— Держите, Катя, еще как держите. Я же знаю, — ее голос вкрадчивый, медовый, она даже улыбается уголками губ, как кошка, которая задумала недоброе. — Он не может оставить детей. Боится, что вы среагируете плохо.

— Послушайте, девушка. У меня нет никакого желания с вами тут беседовать. Я уверена, что у Роберта никого нет. То, что между вами есть связь – какая-то глупая фантазия.

Она закатывает глаза.

И, похоже, решает больше не играть в добренькую девушку. Потому что ее облик меняется. Черты лица становятся острее, взгляд – серьезнее.

— Мы спим с ним уже полгода, — говорит она резко. — На прошлой неделе провели пять дней на море.

Я выдыхаю. Действительно, Роберта на той неделе не было – он уезжал в командировку – какое-то обучение от холдинга.

— Мне кажется, вам нужно обратиться к врачу, — говорю спокойно. — Такие фантазии нужно лечить.

Она хмыкает. Достает из большого кармана пальто телефон последней модели и показывает заставку на нем.

И вот тут в горле застывает воздух. Желудок сжимается. В грудной клетке происходит переворот.

Я вижу его, своего мужа. Своего самого родного человека, ближе которого, наверное, до этого дня и не было. Я вижу его с другой женщиной.

Они лежат в постели. Он смотрит вбок, на нее, и во всех его движениях – сильных руках, покрытых мускулами, улыбке, скрытой брутальной щетиной, теплом взгляде – чувствуется восхищение, волнение, наслаждение.

Девушка подмигивает в камеру, придерживая на груди одеяло, чтобы оно не упало и не оголило ее до конца. Она улыбается открыто, радостно, весело, сверкает звездочками в глазах и белыми зубами.

Мне кажется, что кто-то ударяет меня прямо в живот большим и толстым ножом. Все внутри поджимается, покрывается ледяными снежинками. Пальцы рук холодеют.

— Зачем вы пришли? — с огромным трудом, прилагая титанические усилия, я заставляю свой голос не дрожать и поднимаю на нее свой взгляд, который, надеюсь, демонстрирует все мои чувства – ярость, злость, ненависть.

— Вы думаете, что это не он? — она подносит к глазам сотовый и открывает галерею, запускает видео.

Я же смотрю прямо ей в глаза, стараюсь не опускать взгляд, не унижаться.

Но все равно краем глаза могу видеть, что происходит на экране. Они обнимаются. Она снимает все на вытянутой руке – как он ее гладит, как отводит волосы назад, как прикусывает шею, целует в ключицу.

— Девочка моя, жаркая, любимая, — слышу я голос Роберта с экрана и понимаю, что просто не могу дышать – все во мне заледенело. Такими словами он обращался ко мне еще в начале наших отношений. — Никому тебя не отдам, ты моя, моя, кисуля моя, котик. Я сейчас сделаю тебе приятно. А ты во время оргазма крикнешь мое имя…

— Хватит! — повышаю голос не в силах больше быть третьей в этом интимном моменте. Хочу схватить ее сотовый телефон, выбросить на бетон, разбить о стену, а ее саму толкнуть там, чтобы она полетела с лестницы.

— Отпустите мужа, — говорит она как ни в чем не бывало и делает шаг назад, словно прочитав мои кровожадные мысли в глазах. Улыбается своей мерзкой улыбочкой – одними уголками губ. — Ему со мной хорошо, а с вами – нет.

— С чего бы мне это делать, — пожимаю плечами и планирую хлопнуть дверью перед ее носом.

— Потому что я жду ребенка.

Молча смотрю на нее, а слова не укладываются в голове.

— И хочу, чтобы мой ребенок носил фамилию отца.

Закрываю дверь на все замки, которые есть. Прислоняюсь спиной к стене и стекаю по ней, чувствуя, что в ногах не осталось никаких сил.

И лишь оказавшись на прохладном полу, я чувствую, что достигла дна.

«Девочка моя, жаркая, любимая, — прокручиваю в голове слова мужа. Слова, предназначенные не мне. — Никому тебя не отдам, ты моя, моя, кисуля моя, котик. Я сейчас сделаю тебе приятно. А ты во время оргазма крикнешь мое имя…».

— А-а-а! — запрокидываю голову и кричу в потолок, давая выход своей боли.

Если при разговоре с любовницей мужа я должна была держать лицо, то сейчас в этом нет необходимости, я дома одна. Слезы бегут по щекам горячей волной, размывая солеными ручьями реальность.

Все внутренности крутит, я чувствую, как душу трясет от предательства.

Руки и ноги становятся ледяными, будто кровь от сердца не поступает к конечностям.

В животе расправляет иголки огромный еж, болезненно царапая внутренности.

Плечи и спина каменеют, словно на них упала огромная гора, которую не удержать человеку.

Горло сжато спазмом, воздух проходит через него с трудом, толчками.

— Аа-а-а, — боль выходит из меня криком, горючими слезами.

Как же мне плохо…

Никогда не думала, что может быть больнее, чем во время родов двойняшек. Но нет, оказывается, душевная боль может стать тяжелее физической. Непереносимее.

Куча вопросов гнездится в голове, но ни один не может принять настоящую, оформленную мысль: когда они начали встречаться? Почему? Как они познакомились? Как он мог? Неужели она лучше?

«Я сейчас сделаю тебе приятно. А ты во время оргазма крикнешь мое имя…», — добивает меня воспоминание о его словах на телефоне этой девушки.

Когда они начали заниматься сексом? Он сравнивал нас в постели?

Глаза зажмуриваются до боли, до пестрых искр под ресницами – от стыда, волнения.

Конечно сравнивал. Мое тело – тело женщины, которая носила в себе троих детей. Не идеальная грудь. Животик. Не очень красивая задница. Тогда как у этой молодой девчонки все ровное, гладкое, смазливое.

— Боже-е-е, — накрывает еще одной волной, на этот раз не понятно откуда взявшимся чувством стыда за себя. Хотя тут стыдиться нечего, это любой здравомыслящий человек поймет, я же не какая-то там развалина, все прилично, нормально… но… не идеально…

Чувствую, что силы покидают.

Не знаю, сколько времени я сижу вот так, скорчившись брошенным на мусорке котом, в коридоре.

Но дальше, конечно, жалеть себя нельзя.

Смотрю на часы и не сразу понимаю, который час. Перед глазами все еще стоит соленая пелена слез.

— Черт. Уже три.

Вскакиваю, бегу в спальную комнату, буквально прыгаю в теплый спортивный костюм, подхватываю рюкзак в коридоре, и, как была – зареванная, простоволосая, бегу к машине.

Пора ехать за двойняшками в садик и везти их на хоккей.

Хватаюсь за привычные действия, как за соломинку, потому что чувствую, что иначе я вообще всю себя потеряю, выплакав все слезы.

За рулем веду себя чересчур аккуратно, потому что понимаю, что меня все еще потрясывает после пережитой новости. Помогаю малышам залезть в машину, пристегиваю в детских креслах, даю соки, чтобы не мешали мне вести и доезжаю до центра вовремя.

Там сдаю их старшим ребятам из команды и выхожу в холл.

Издалека мне машет приветственно рукой тренер мальчишек.

Я останавливаюсь.

Он показывает пальцем на кофейный автомат.

Отрицательно киваю головой.

Он ерошит волосы на голове и улыбается широкой мальчишеской улыбкой.

Это стало какой-то игрой между нами. Алексей тренирует пацанов уже несколько месяцев, и регулярно приглашает меня на кофе. А я регулярно отказываюсь.

Тогда он перешел к другим мерам – говорит, что готов даже попить «кофейную бурду», как он сам выражается, из автомата, но вместе.

Естественно, и это я пресекаю. Даже если оставить за скобками тот факт, что я замужем и у меня трое детей, Алексей – слишком хорош. Он выглядит как чертова реклама здорового образа жизни. Хоккеист, со всеми вытекающими последствиями: шикарная белозубая улыбка, косая сажень в плечах, под два метра ростом, тонкая талия, шикарная задница. Не то, чтобы я смотрела, но отрицать тонны его тестостерона нельзя, он буквально валит с ног.

И потому обычно я даже не слежу за тренировками – оставляю мальчишек, а сама сижу в машине и жду.

Стеблов покачивает указательным пальцем.

Я же показываю ему замочек с пальцами: «все хорошо».

И смываюсь в тачку.

Вздыхаю и падаю лбом на руль. Голову кружит. Роберт, Роберт…

Значит, у тебя будет еще один ребенок.

И не от меня…

В тихое пространство автомобиля врывается короткий писк телефона.

Муж: «Приду поздно, меня не ждите. Ложитесь спать».

Я прикрываю глаза, потому что из них снова текут слезы. Если раньше я понимала, что такие отлучки связаны с работой, то теперь думаю о том, что он, наверняка, поехал к ней. К своей «кисуле, девочке»…

Мне кажется, что сознание снова валится неопрятным кулем в пропасть. Как же больно… воздуха не хватает… Я приоткрываю окно, чтобы пустить немного морозного свежего воздуха и пытаюсь привести себя в норму. Думаю о машине – ей давно нужен ремонт, стучит подвеска, трещина на лобовом не добавляет оптимизма. Мусли от моей машины переходят в машине Роберта – мы взяли ее семь месяцев назад. Черная, хищная, большая. Ни разу не сидела за ее рулем. Да и детей, кажется, мы в ней не возили.

— Ну конечно, на ней каталась эта тва-а-арь, — снова скатываюсь в рыдания.

Вытираю слезы и нос рукавом.

— Тогда… тогда я оставлю вас без трусов, — говорю своему зареванному отражению.

— Мама! Кир-р-р меня толкнул!

— Мама! Патон меня пнул!

— Мама! Кир-р-р вр-р-ет!

— Мама! Накажи Патона!

— Так, Платон, Кирилл! Всем тихо!

Мы несемся по главной магистрали, потому что как всегда опаздываем за дочкой. Мальчишки после тренировки совсем не чувствуют себя уставшими или вымотанными, у них наоборот, открывается второе дыхание и появляются энергии и силы чтобы доставать друг друга и всех, кто находится рядом.

Семь лет – это самый классный и самый сложный возраст, но и он закончится, - успокаиваю себя.

Когда доезжаем до концертного зала, где проходят репетиции у Светки, проходит намного больше времени, чем я планировала. Она медленно подходит к машине, садится на переднее сиденье и отворачивается к окну.

— Как дела?

Дочь молчит.

Подростковые настроения – те еще эмоциональные качели для родителей, но нужно держать себя в руках, чтобы не потерять ниточку, что связывает тебя с ребенком.

Потому я выдыхаю и, несмотря на пустоту в душе и боль, которая все еще больше закручивается в душе, пытаюсь разговорить дочку.

— Мальчики сегодня на тренировке хорошо поработали.

— Да-а-а-а!

— И никого не убили!

— Да-а-а-а!

— На ужин сегодня макароны с сосисками.

— Ура-а-а-а!

— А как твой день? Успела после школы на репетицию? Не сильно опоздала.

Она даже не оборачивается.

— Не сильно.

Ясно. На этом разговор можно считать законченным.

Когда мы подъезжаем к дому, и я паркуюсь у подъезда, Света все же поворачивается ко мне:

— Папа сегодня снова поздно придет?

Я сглатываю тугой комок. Многое могу сказать про то, почему отец придет поздно, что я думаю и чувствую по этому поводу.

Но держу себя в руках. Снова хороню свои чувства за благопристойным фасадом.

— Да, у него много работы.

— Я его дождусь.

Машина встает ровно за соседским «порше».

— Открываем двери аккуратно! — кричу мальчишкам. И поворачиваюсь к дочери, которая смотрит на меня в упор. — Зачем? Что тебе от него нужно? Я могу помочь?

— Не можешь, — она царственным жестом отстегивает ремень безопасности. — Мне нужны деньги. А у тебя их, как обычно, нет.

— Света. Какая сумма тебе нужна? — выдыхаю, чувствуя, как в висках начинает греметь подступающая мигрень.

— Сто пятьдесят тысяч.

— Боже, что это… зачем…

Она открывает дверь машины и хлопает ею довольно сильно, от чего все в моей старенькой «Ладе Весте» начинает трястись и позвякивать.

— На новый телефон конечно, — слышу приглушенный стеклом ответ.

Пока я выбираюсь из-за руля, пока достаю бесконечные пакеты, сумки, рюкзаки с амуницией, пока ловлю пацанов и буквально вжимаю в них мешки с обувью, которые они регулярно где-то теряют, Света уже пропадает в подъезде, доезжает на лифте до квартиры и входит в дом.

— Света! Тебе не нужен новый телефон! — кричу в недра квартиры, потому что она даже не соизволила помочь мне с братьями – они такие верткие, всегда нужно следить, чтобы не покалечились или не покалечили кого-то рядом. В прошлый раз Платоша чуть не попал под колеса машины, благо водитель соблюдал скорость и успел среагировать.

— Конечно нужен, что за вопрос, — пожимает девчонка плечами, когда выходит в коридор и скрывается в ванной комнате.

Говорить дальше бесполезно – я слышу, как льется вода.

Сжимаю двумя пальцами переносицу – сегодня было столько слез, волнений и нервов, что пришествие головной боли как расплата за слишком яркие эмоции не за горами.

— Мне тоже нужен телефон!

— И мне!

— И мне! И мне! И мне! — крутятся вокруг меня мальчишки, щипая мои ноги.

— Хватит, — говорю негромко, но игра в самом разгаре – они хватают мешки для обуви и начинают ими драться.

Отбираю сомнительное оружие, заставляю их мыть руки, усаживаю за стол. И только когда ставлю перед мальчишками тарелки с ужином, разрешаю заняться собой – иду в спальную комнату, чтобы снять уличный теплый костюм.

Жизнь взрослой работающей женщины с детьми – это тяжелый путь жонглера, который работает под куполом цирка. Все должно быть рассчитано, учтен вес каждого шара. И если добавится или упадет один шар, жонглеру придется худо – вся его конструкция развалится, и он упадет вниз головой.

— Ужин готов, — стучусь в комнату к дочке.

Но тринадцатилетняя молодая девушка отвечает мне стандартное:

— Вечером не ем.

— Но ведь тогда ты не получишь микроэлементов, которые будут поддерживать твою кожу, волосы, ногти… — начинаю свою стандартную лекцию, но осекаюсь.

Света включила на громкость какую-то тяжелую музыку. Обычно она все слушает в наушниках, и то, что я слышу сейчас из-за двери – показательное выступление, подчеркивающее ее отчуждение.

Я прохожу в спальную комнату и валюсь лицом на кровать. Боже, дай мне, пожалуйста, сил все вынести и не заорать, быть умной, мудрой и принимать верные решения…

Стягиваю с себя теплые штаны, худи. Встаю и открываю в темноте, не зажигая света, створки шкафа.

Вместо того, чтобы взять халат и одеться, я глупо смотрю на вещи, которыми наполнены полки. Это мои вещи, кофты, брюки, юбки, костюмы. И вещи Роберта. Рубашки, пиджаки, джинсы…

К глазам снова подкатывают слезы.

Как ты мог, Роберт? Как ты мог?

«Девочка моя, жаркая, любимая, — снова и снова прокручиваю в голове слова мужа. Слова, предназначенные не мне. — Никому тебя не отдам, ты моя, моя, кисуля моя, котик. Я сейчас сделаю тебе приятно. А ты во время оргазма крикнешь мое имя…».

Плачу и плачу, беззвучно, ощущая в себе одновременно и пустоту, и силу, желание что-то сделать, покалечить его, ударить, пнуть посильнее.

А может, он и в нашей постели с ней спал?

Эта мысль обваривает кипятком.

И тогда я хватаю вешалки с его одеждой и валю все на пол.

Еще и еще, еще и еще.

Туда же летят белье, домашняя одежда. В дальнем ящике шкафа обнаруживаю открытую пачку презервативов.

Черт.

Сжимаю их в руке и бросаю об стену. Они падают на пол с глухим стуком.

У меня спираль.

И мы уже сто лет не практикуем резинки…

Глава .

Спустя полчаса я волоку из спальной комнаты тяжелые черные мусорные пакеты с вещами мужа.

Выставляю их в коридоре.

Слез нет, пока они высохли, на одной злости и адреналине я хорошо поработала – собрала все в мешки, свернув кулем.

— Мама, что это?

Отряхиваю руки, поправляю выпавшую прядь из гульки на макушке.

— Дети, уже почти десять вечера, всем спать! — командую вместо ответа.

— Ну ма-а-ам! — мальчишки предсказуемо не успели досмотреть свои бесконечные мультфильмы, и потому сейчас начнут торговаться за каждые пять минут на диване перед телевизором.

Света хмыкает и откидывает волосы с плеча. Выглянула из своего укрытия, чтобы снова там пропасть.

— Всем спать, я сказала.

Что-то в моем голосе и облике пугает пацанов и они, оглядываясь на меня, бредут в свою комнату, где не сразу, но укладываются в кроватки. Обычно я читаю им сказки, мы беседуем перед сном. Но сейчас уже довольно много времени, я так вымотана, будто самостоятельно полоскала в речке белье, отжимала и тащила его в гору.

И потому просто включаю им ночники и прикрываю дверь.

Мужа до сих пор нет.

Я сажусь на кухне в полутьме и завариваю себе зеленый травяной чай. Пью медленно, не спеша и смотрю в коридор, на входную дверь. И все думаю, думаю, гоняю туда-сюда свои мысли.

Что мне нужно сделать? Как поступить? Просто выгнать его с вещами на выход? Дать возможность высказаться? Но что он скажет после того, что я видела своими глазами?

Утираю лицо ладонью.

Как все стало сложно между нами.

Да, жизнь была не простой.

Мы вместе стойко пережили смерть моего отца. Похоронили единственного брата Роберта. Не спали, когда Света только появилась, потому что она была крайне беспокойным ребенком. Оба ревели по углам, после находили утешение друг в друге, когда педиатр сказала, что у мальчишек родовая травма и они не смогут ходить. И как потом боролись с ее неверным диагнозом весь год – таскаясь по врачам, на процедуры, на массажи и парафинотерапии.

Допиваю залпом чай и смотрю на часы.

Надо же, а ведь время уже позднее – почти двенадцать ночи.

Мужа до сих пор нет.

Мы оба заслуживаем разговора.

Наверное, я зря на эмоциях собрала его вещи, тем более так демонстративно – в мусорные пакеты.

Но мне так больно, так тяжело – не описать словами.

И то, что он именно сегодня проводит время со своей любовницей, в тот момент, когда она меня унизила, растоптала, давит сильнее всего.

За окном – кромешная темная ночь, даже блеска звезд не видно, а его все еще нет.

А он не только муж. Но и отец.

В его внимании нуждаются дети, но он и их игнорирует, выходит…

Предает…

И я подхожу к пакетам, делаю фото и отправлю ему с подписью: «Через пять минут все твои вещи будут в мусорном контейнере».

Прямо в этот момент ключ поворачивается в двери и в темноту коридора входит Роберт.

Отшатываюсь от его горообразной фигуры, блестящих в темноте глаз, мороза, исходящего от одежды. Он очень большой, сильный, внушительный, и потому так быстро проделал путь от охранника до начальника безопасности холдинга.

Его присутствие давит, расплющивая по коридору и я теряю жалкие крохи самосознания.

— Ты все не так поняла, Катюш, — говорит он негромко, но каждое его слово отзывается в моей крови. — Все совсем не так.

Я делаю шаг назад, и чувствую, как упираюсь в стену.

Роберт оказывается рядом, смотрит на меня своими огромными черными глазами, как удав на кролика, и словно пытается гипнотизировать.

— Не делай глупостей, — говорит он.

— Кажется, глупостей наделал ты, — говорю спокойно, хотя сердце колотится прямо в горле. Складываю руки на груди, чтобы хоть как-то оградить себя от него. От его присутствия, давления, темной энергетики.

Он поднимает бровь.

— Приходила твоя… Девушка, — эти слова даются с трудом, но я должна это произнести. — Она сказала, что вы встречаетесь уже полгода.

Роберт хмыкает. Словно показывая свое неуважительное, пренебрежительное отношение к тому, что буквально перевернуло весь мой мир с ног на голову.

И от этого мне становится особенно тошно.

— Это все чушь.

Он стягивает ботинки, вешает на крючок свое пальто.

— Что на ужин? — проходит в кухню, включает воду в кране и, не зажигая основного света, под освещением только маленького бра, моет руки в раковине. — Я голоден.

— Ты не можешь просто от этого отмахнуться, — горячо шепчу ему в спину, следуя за ним. Внутри разгорается злость и ярость. — Она показала видео, где вы были вместе!

— Вместе… хм… как интересно. И когда бы я успел быть с ней вместе? Если я все время провожу на работе?

Я отвечаю, когда он поворачивается ко мне, и ни будто ни в чем не бывало, вытирает руки полотенцем.

— А как же твои командировки? Обучения? Возвращения… — я киваю на часы. — В час ночи?

Он закатывает глаза.

— А ты верь больше… всяким шалавам с улицы.

Я сглатываю. Все внутри противится его словам. Мне неприятна его последняя фраза. Я ведь точно знаю, что он был близок с этой девушкой, а теперь называет ее шалавой. Какое-то чувство, наверное, женская солидарность, приподнимает голову.

— Шалавам?

— Ой, Кать, не начинай.

— Как ты можешь так говорить!

Он опирается о спинку стула и смотрит на меня. Стоит рядом, склонив голову.

— Я думаю, тебе нужно пожить отдельно, — говорю, отведя глаза.

— Еще чего.

— Нам всем нужно принять решение, как быть дальше. Ты изменил мне. Я не могу это простить и принять. По крайне мере, пока.

— Пф…

— Потом оформим развод.

Роберт мрачнеет, стискивая зубы. Я вижу, как играют желваки на его щеках.

— Еще чего, — ухмыляется он. — Ты – моя жена. Это – мой дом. Все остается на своих местах.

— Я не могу это простить… не смогу тебя принять…

— Никакого развода, — цинично говорит он и ухмыляется. — Да и каким образом ты себе это представляешь? Ты – инвалид. Дети, квартира, машины – все отойдет ко мне.

Я сглатываю.

Никогда, даже в самых страшных ссорах он не напоминал мне о моей ущербности.

И теперь, когда эти слова сказаны в лицо, мне кажется, что последняя ниточка, которая удерживала меня в реальности, отрывается. Я будто воздушный шар, выпускаю из себя воздух и могу улететь прямо в космос.

— Ненавижу тебя, — цежу под нос.

— Это не мои проблемы. Забудешь все. Все будет как прежде.

— Как ты можешь так говорить… — неверяще качаю головой.

— Тебе надо остыть. Сходи в душ. Выпей чаю, — мне кажется, я слышу не только повелительные нотки в его голосе, но и снисхождение, замешанное на сарказме.

— Роберт. Тебе нужно уйти. Ты не можешь оставаться в этом доме, — говорю твердо и повышаю голос, не боясь, что меня могут услышать дети.

— В моем доме? — выгибает он бровь. — И ты поверила какой-то девке с улицы, а не мне, что я тебе не изменял?

Меня начинает трясти. Этот разговор выматывает все силы, а Роберт все также стоит на своем, но при этом позволяет себе…

Я выдыхаю.

— Ты говоришь, что не изменял мне? — устало говорю, глядя ему в глаза, ловя каждую эмоцию. Но это сделать невозможно – его зрачки черные, расширенные. В них я вижу отражение себя и светильника, который светит очень тускло.

— Нет.

— А эта девушка сказала, что беременна от тебя.

Зрачки его становятся еще шире, хотя казалось, что это невозможно. Он явно поражен до глубины души.

— Это невозможно, мы предохранялись.

И вот теперь эти слова сказаны. Он сам не понял, как попался, проговорился. Но едва слова слетают с губ, как все становится ясно – и его вранье сейчас, и его постоянные отлучки. Предательство слово встает между нами огромной стеной.

Роберт бросается ко мне, хватает за руки, притягивает к себе.

— Катя, это все фигня, — пытается он обнять меня, но я не даюсь, закрываюсь, прячу слезы, пытаюсь его оттолкнуть. — Это все ничего не значит!

Полгода… полгода он был с другой, заделал ей ребенка, а сейчас говорит – ничего не значит?

Мне так плохо, что я не могу дышать, говорить.

— Уходи, — сиплю натужно. — Просто уходиии… Глаза бы мои тебя не видели…

— Катя, не пори, не пори горячку! — заводится он. Мы кричим в темноте кухни, и наши отражения мелькают в темном окне, как будто на экране телевизора.

Я падаю на стул, зажимаю ладонями уши. Плачу.

Он изменил.

Он изменял.

Он врал.

И врет.

И у него будет ребенок от другой.

— Забирай все свои вещи и уходи. Я тебя видеть не хочу.

— Дура, — рявкает он. — Но развода не будет. Все останется как прежде.

Я слышу, как хлопает входная дверь и тогда отпускаю себя на волю – вою по-бабьи на кухне, оплакивая свою разрушенную жизнь, преданную женственность и ненужные жертвы в браке…

Утром мне приходится вставать в пять часов. Выходит, и поспала, со всеми этими перипетиями, всего ничего – от силы часа полтора – два. Лицо чуть припухло, под глазами – синяки.

Но обычную жизнь, наполненную делами, никто не отменял. И даже такое обстоятельство, как разрушенная жизнь и разбитое сердце, не дают возможности избежать ежедневной рутины.

Принимаю прохладный душ, делаю на лицо маску, расчесываю длинные волосы, закалываю невидимками по бокам.

Застегиваю темную рубашку до последней пуговицы. Темно-коричневый костюм, пудра, блеск для губ, - я готова.

— Боже, у нас кто-то умер? — проходит мимо меня в кухню Света и закатывает глаза при моем появлении.

— Мальчишки, завтракать! — двойняшки уже чистят зубы, или делают вид, что заняты важным делом – слышно, как льется вода и они препираются с другом. При моем оклике они делают все быстрее – и умываются, и собираются, и завтракают кашей из мультиварки.

— Света, тебе придется почистить машину, пока я собираю двойняшек, — когда девочка выходит в коридор, протягиваю ей щетку. — Снега немного, но так будет быстрее.

— Вот еще, — она садится на пуфик и демонстративно включает телефон. — Я не нанималась.

Гашу в себе недовольный возглас и желание дать подзатыльник, потому что это только усугубит утренние сборы. Помогаю застегнуть комбинезоны мальчишкам, проверяю все рюкзаки, вторую обувь и только после этого мы все вместе выходим из квартиры. У меня уже спина вспотела, а впереди еще – дорога и работа.

Торможу перед школой.

— С папой не успела встретиться, — говорит дочь. — Передай ему, что мне нужен телефон.

— Сообщи ему об этом сама, — говорю это ей практически в спину.

Света приподнимает брови и выходит из машины, даже не соизволив закрыть за собой дверь – это своеобразная месть, мелкое хулиганство.

До детского сада мы долетаем как на крыльях, я паркуюсь на газоне, потому что места больше нет, и буквально тащу своих птенчиков в группу.

— Екатерина Владимировна, сегодня не опаздывайте, пожалуйста, иначе мне придется оставить мальчиков на вахте, — обращается ко мне воспитатель.

Иногда бывают такие дни, когда я несусь с другого конца города и приезжаю не просто последней – а самой последней. На родительских собраниях меня постоянно ставят в пример в негативном плане. Да, имени не говорят, но все все понимают по косым взглядам и перешептываниям.

— Обязательно, — вру и чмокаю детей в макушки и спешу на работу.

На парковку залетаю без двух минут. Черт. Мест уже нигде нет, только у вычурно начищенного до зеркального блеска танка Роберта. Он буквально кричит об ухоженности и дороговизне, особенно по сравнению с моей старенькой машиной.

Тоскливо смотрю за забор, но не рискую парковаться на дороге, потому только щелкаю сигналкой, оставляя машину рядом с тачкой бывшего, надеюсь, мужа.

— Екатерина Владимировна, прошу, поднимайтесь, — звонит по внутренней связи помощница генерального.

Я бросаю свою куртку, выпиваю стакан воды, приглаживаю волосы. От ежедневной гонки уже выработался иммунитет к форс-мажорам, и потому я спокойно воспринимаю тот факт, что совещание начинается на два часа раньше намеченного срока.

Поднимаюсь в конференц-зал, который буквально набит мужчинами в костюмах, стоимостью как моя машина в начале своего жизненного пути. Я встаю рядом со своим непосредственным начальником. Лев Иванович улыбается, приветственно кивает. Жму ему руку, надеясь, что мой невроз от вчерашних событий, утреннего забега в колесе белки скрыт далеко за семью печатями.

К нам по очереди подходят участники совещания, чтобы поздороваться. Здесь мне не нужно ничего делать, только мило улыбаться, что я и делаю, стоя в поле видимости начальника. Но как только последний из приглашенных гостей открывает рот, спохватываюсь.

И приступаю к работе.

Я – сурдопереводчик, и моя работа – помогать на крупных встречах Льву Ивановичу. Моя работа не ежедневная, но я считаю, что не менее важная, ведь мне нужно быть всегда начеку, всегда верно оценивать обстановку, следить, чтобы ничего не прошло мимо.

С этим представительным пожилым уже мужчиной у нас сложилась своеобразная связь, и я рада, что однажды откликнулась на объявление и приняла участие в собеседовании на эту должность.

Наконец, все рассаживаются по своим местам, и мы приступаем к работе.

Пока маркетологи демонстрируют на экране рекламный фильм, я чувствую, что моя спина горит. Буквально полыхает.

Веду плечом. Рукой.

Убираю волосы назад.

Ощущение пристального внимания не проходит.

Украдкой я оборачиваюсь и вижу, что у двери стоит Роберт.

Он смотрит на меня жадным взглядом, горящим инфернальным огнем.

«Поговорим после», — говорит он одними губами.

Я отрицательно качаю головой.

Он хмурится, от чего брови почти соединяются в одну полосу. Роберт не любит, когда ему перечат.

«Жду», — шепчет он.

Отворачиваюсь, давая понять, что не желаю с ним говорить.

И тут на сотовый телефон приходит сообщение.

Поджимаю губы, но все же разблокирую экран и выдыхаю рвано от увиденного сообщения.

Сообщение приходит с незнакомого номера. Я открываю вкладку и вижу, что это. Это фотография – Роберт спит в кровати, обняв подушку, а на его фоне улыбается та самая красивая девушка с длинными волосами, что приходила ко мне накануне.

Роберт лежит в черной водолазке – а это значит, что вчера после нашего разговора он пришел к ней, что вполне предсказуемо.

Предсказуемо и невероятно обидно.

До слез.

Сердце сжимается, но я не хочу показывать, насколько мое внутреннее состояние поражено, насколько сильно я выбита из колеи.

Но включается свет, который был выключен, чтобы все могли спокойно посмотреть видео на экране, и начинается рабочий процесс. В это время нельзя думать о чем-то другом, кроме работы.

Немного отвлечешься – и можешь навредить своему руководителю, я знаю каково это, в начале работы у меня было несколько промахов, но незначительных, и мы их уладили достаточно быстро. Однако я извлекла урок.

Заместитель генерального рассказывает о преимуществах промышленного парка потенциальным инвесторам.

Лев Иванович включается и добавляет множество деталей. Я довожу их до мужчин, сидящих за столом.

Главный среди них – молодой мужчина, Марк Огнев. Он здесь впервые. И не может не притягивать взгляд. Высокий, статный, с широким разворотом плеч, фигурой – красивым проработанным в зале треугольником и пронзительными синими глазами, что смотрится особенно эффектно в купе с черными волосами.

Он внимательно смотрит на меня, будто проверяет рентгеном.

И от этого по спине, рукам, бедрам бегут мурашки.

Я выпрямляюсь. Выдыхаю, полностью беру себя в руки.

Он говорит о том, что в планах их компании – открыть производство хоккейной амуниции. Для этого требуется гораздо больше площадей, чем было предусмотрено промпарком. Рассказывает спокойно и уверенно, голос у него глухой, и поэтому пробирает до мурашек, тем более в полной тишине большого конференц-зала. Могу себе представить, как действует его уникальный тембр голоса на молоденьких девушек…

— Спасибо, что помогаете нам, Екатерина Владимировна, — вдруг добавляет он.

И тут я замираю при упоминании моего имени.

Обычно этого не происходит – на встречах все относятся сначала ко мне с настороженностью, а после уже не замечают. Я – фон, канцелярия, стулья. Но никак не живой человек.

Которого можно или нужно благодарить за помощь.

Тем более, что я помогаю даже не пришедшим людям, а Льву Ивановичу.

Вместо ответа склоняю голову и чуть опускаю ресницы.

Считаю лишним что-то говорить. Возможно, эта делегация просто удивлена, что директор холдинга прибегает к сурдопереводу.

Лев Иванович, после моего перевода, уточняет, что парк может предоставить любую площадь.

Мне приятно быть частью этого процесса, и кажется, что я тоже вношу свой маленький вклад в развитие обоих компаний, чем бы ни завершились результаты переговоров. Но когда обращаюсь к Марку Огневу, стараюсь смотреть на пуговицу на его рубашке, но не в глаза. Почему-то кажется, что, если я только взгляну на него, пропаду в сетях. Они опутают и утянут на дно, где можно сгинуть в пучине.

В завершение встречи мужчины жмут друг другу руки.

Я стою за спиной начальника на случай, если что-то понадобится.

Огнев пожимает руку моему начальнику и смотрит на меня через его плечо. Внимательно, заинтересованно, будто даже немного требовательно.

— Мы будем вместе работать, — говорит он. И смотрит на меня. Словно эти слова предназначаются не моему руководству, а лично мне.

Я делаю отсутствующее лицо, пустые глаза. Этому трюку научилась еще во время поездок в университет на метро – чтобы к тебе не приставали с ненужными расспросами, предложениями другие люди.

Огнев чуть ухмыляется одними уголками губ.

Он разгадал мой трюк.

Как только все завершается, и все уходят, я прохожу в небольшой кабинет в самом конце коридора последнего этажа, который больше похож на кладовку, чем на офисное помещение.

Сажусь на стул и просто смотрю в одну точку, не понимая, что мне делать дальше – рвануть на Луну или переобуться в сапоги и ехать домой.

На меня потоком обрушиваются детали моей разрушенной жизни. Измена. Муж. Любовница. Я знаю, что моя жизнь сошла с рельс.

В этот момент дверь распахивается, и я вздрагиваю.

Роберт знает, что я здесь – он все отслеживает по камерам, от его взгляда ничего не скроется. Он быстро проходит вовнутрь, прикрывает дверь и закрывает ее на замок.

Чувствую, как мои кости превращаются в желе – снова предстоит тяжелый разговор, но я к нему не готова, а он к тому же обрубает все пути к отступлению. Так больно и обидно, что снова хочется зареветь, но я держусь.

— У меня мало времени, — предупреждаю его сухо.

— И у меня.

Он садится на стул напротив меня, двигается корпусом вперед, складывает руки в замок на коленях и внимательно смотрит на меня своими черными, бездонными глазами.

— Что ты себе придумала, Катя?

— Ничего нового, — устало отвечаю. — Мы расходимся.

Он фыркает, стреляет глазами. Выглядит бодрым и свежим, тогда как я ощущаю себя просто раздавленной гусеницей на шине грузового автомобиля.

— Я не согласен, — говорит он уверенно и даже жарко. — Разводиться мы не будем. У нас трое детей. Трое.

— Это ты МНЕ говоришь? — чувствую, как начинаю закипать. Вообще-то это я их родила, с ними лежала в больницах, занималась с рождения и до сегодняшнего дня.

— Дом, машины, дача, друзья в конце концов.

— И твой новенький ребенок, — я складываю руки на груди и смотрю на него. Выдержать его взгляд, давящий, указующий, трудно, но я стараюсь выглядеть достойно.

— Ты Аннет не впутывай.

Приподнимаю уголок брови. Аннет. Надо же. Это Аня, что ли, по-простому? Или нет…

— Она – отдельно, мы – отдельно.

И тут я взрываюсь.

Еще чего придумал.

Мы что – мормоны какие-нибудь? Жить всемером будем теперь? Нет, ничего не говорю, может быть, для других семей и воспитанных в другом обществе людей это нормально. Для меня – нет.

— Нет уж. Ты – отдельно. Я с детьми – отдельно.

Я стою над ним, но, несмотря на то, что нахожусь выше, свысока смотрит на меня именно он. Будто следит за бунтом хомячков в клетке. И от этого ощущения мне не по себе и снова хочется спрятаться и заплакать.

А еще лучше – укутаться в одеяло и реветь навзрыд неделями, пока все само собой как-то не образуется.

— Вещи твои я собрала, заберешь их днем, чтобы вечером мне не пришлось объясняться с детьми, пока я не придумала, что им сказать.

Он улыбается, но хищно, цинично.

— Развод состоится. Можешь забрать себе дачу и одну машину. Квартиру и свою тачку я оставляю себе, поскольку на моем попечении находятся трое несовершеннолетних детей.

— О, да ты уже все решила, я смотрю.

Я тяжело выдыхаю. Все внутри трясется, как если бы я выступала с речью на многомиллионную аудиторию. Это он так на меня действует. Его давящее присутствие, его непробивная уверенность в себе.

— А что тут решать. Главное условие брака – не изменять.

— Главное условие брака – находиться в браке до скончания дней, — он встает и снова мне тяжело дышать от его присутствия, настолько он большой и темный, заполоняет всю каморку своим телом, мощными плечами.

Он играет желваками, когда смотрит на меня сверху вниз.

— Я заберу вещи. Поживу отдельно какое-то время. Ты сама увидишь, что не сможешь без меня.

И только после того, как он разворачивается и уходит, легко справившись с ключами, которые постоянно заедают, я говорю ему в спину:

— Да пошел ты.

На самом деле, у меня еще два часа рабочего времени. Но делать я ничего не могу и не хочу – все валится из рук, мысли текут в черт знает каком направлении.

А учитывая тот факт, что у службы безопасности есть доступ не только к камерам в кабинете, но и к компьютерам, вообще отпадает всякое желание что-то делать здесь.

Решаю заняться текучкой позже, тем более, что у меня ее, действительно, не так уж и много. Одеваюсь, аккуратно выхожу из кабинета и замираю. Слышу разговор за соседней дверью, и остро реагирую на свое имя, упомянутое женским голосом.

— Ой, Катьке Васильевой повезло конечно, — говорит помощница Льва Ивановича. — Роберт – такой мужик, такой мужик… Я бы ему дала на первом же свидании. А потом бы еще дала. И вообще все бы позволила, что бы он ни попросил. И где бы ни попросил.

Мне так неприятно, что желудок сжимается.

— Да, Роберт, конечно, огонь, — отвечает ей невидимая мной собеседница. Но по голосу я понимаю, кто это. Из орготдела, кажется. Настроение падает. Всегда казалась мне нормальной девушкой, а тут… — Очень странно, как он вообще с Катькой живет. Она же моль, страшная, бледная, выглядит, как из гроба только восстала.

— Да, да… А эти ее костюмы? Это же просто шлак. У меня дед в деревне в таких пиджаках ходит.

Я прикасаюсь к своему пальто. Убираю невидимые пылинки. Пальто и костюм – чистые, отутюженные, немаркие и неброские. Да, не дорогие, но из качественной ткани, не отвлекают внимание…

Все это я говорю себе мысленно, но чую, как губа начинает подрагивать, как в начальной школе, когда однажды на переменке меня окружили девчонки и начали меня шпынять за яркий рюкзачок. Ни у кого такого не было, а у меня – появился. И весь день меня щипали, пинали, толкали именно из-за него. На следующий день я пришла в школу со старым, рваным. И как бы мама ни пыталась меня уговорить, я до слез не соглашалась.

— Боже, да пиджаки еще нормально, можно снести. А вот блузки… Р-р-ревущие пятидесятые… острые уголки воротников… Мамочки…

— Ой, у нее же девочка растет старшая. Представляю, как она ее одевает.

Они смеются, хохочут в голос.

— ААА, а представь, какое у нее там белье? Бабушкины панталоны наверняка! — помощница буквально рыдает от смеха. А у меня внутри все вибрирует, волнуется морем от обиды. — И все равно не представляю, как Роберт с ней спит? Он же такой крутой, чистый, ходячий секс. И она…

— Так может они не спят.

— Как это, ты что, женаты же.

— Ну, есть такие мужики, сейчас это вообще модно – быть женатым. Женатым, а параллельно иметь кучу баб. Или одну, близкую любовницу.

— Да ну.

— А вот и ну да. На работу принимают женатых, по карьерной лестнице женатых быстрее ведут. Да и вообще общество лучше к ним относится. Но натуру –то никуда не спрячешь. Для здоровья же нужно. Вот и заводят себе по три – четыре любовницы.

— Куда четыре-то, — смеется помощница.

— У моей знакомой муж, внешне и внутренне – вылитый Васильев - вообще жену с любовницей познакомил. Дружите, говорит, девочки.

Я чувствую, что больше не могу слышать этот унизительный диалог. И просто так пройти не могу-  тогда станет ясно, что все слышала и станет еще хуже. Потому вхожу в кабинет обратно, но выхожу уже со всеми сопутствующими стуками и звуками – громко стучу сапогами, верчу ключ, кашляю.

Естественно, разговор рядом сразу же сворачивается.

— До свидания, девочки, — говорю в открытую дверь.

— Екатерина Владимировна, вы уже все? — хлопает невинными глазами помощница, будто только что не поливала меня грязью.

— На сегодня работа закончена, — говорю сухо, сражаясь с замком.

— Ой, Екатерина Владимировна, как же вам повезло – рабочий день всего несколько часов, — сладко поет она.

Наконец, ключ поворачивается, я бросаю его в сумку и бегу по лестнице вниз. Мне нужно было сказать ей что-то в ответ, что-то вроде того, что моя квалификация позволяет работать несколько часов в день, а не полный рабочий. Что для Льва Ивановича важна моя поддержка на крупных совещаниях, что является полной правдой. Что я на контракте, который попросила себе сама, поскольку в городе нет подходящих специалистов.

Но ничего из этого сказать я не решаюсь.

И знаю, что они провожают мою спину глазами, переглядываясь хитро и многозначительно, а дальше снова начнут обсуждать мою непримечательную внешность.

В душе так неприятно, что я чувствую практически буквально, что меня вымазали в грязи. Словно кости ломит. Челюсть болит от того, что слишком сильно сжимала зубы. На плечи давит тяжестью целой планеты.

Оставляю свой ключ на КПП, прохожу дальше на парковку.

Морщусь при виде новенького красивого танка Роберта, который все также стоит возле входа.

Подхожу к своей машине и бросаю взгляд на землю. Никогда так не делала, но тут провидение, не иначе, подсказывает мне посмотреть на колеса.

И я вижу, что шина на правом заднем сдута. Спущена. Колесо выглядит как сморщенная курага, которую забыли на прилавке и отыскали спустя миллион лет при уборке.

— За что-о-о-о мне это, — сжимаю кулаки.

— Проблемы? — оборачиваюсь на знакомый глухой голос.

Марк Огнев.

Он выглядит как для фотосессии - слишком хорош, безупречно одет и выглядит невероятно свежим и блестящим.

Даже тут, не в офисе, а на улице, среди подтаявшего снега, грязного от соли и песка, автомобилей, покрытых городской грязью, он выглядит одновременно и чужеродным, и привычным. А еще меня поражает, насколько он высок, - почему-то там, в конференц-зале не обратила на это внимание. А здесь, возможно потому, что мы наедине, рядом друг с другом, его атлетическое сложение, рост, мощь просто бросаются в глаза.

Я помню, что от него приятно пахнет – зеленым чаем, солью, арбузом. Если сделать шаг вперед, и встать чуть ближе, можно попасть под его сильное удивительное биополе, которое он распространяет неосознанно…

Перекладываю из одной руки в другую свой кожаный портфель и сдержано улыбаюсь.

— Все хорошо, — отвечаю, а сама встаю так, чтобы он не смотрел на мою бедную тачку.

Мужчина сдвигает брови, черные, густые, красивые, и от этого его синие глаза блестят больше, словно звезды на черном бархатном небе. Переминаюсь с ноги на ногу и немного качаю головой:

— До свидания, — и буквально мчу к трамвайной остановке, чтобы не оставаться наедине с этим человеком, больше похожим на идеального манекена в витрине дорогого бутика. Что ж, надеюсь, он не понял, что моя бедная ласточка превратилась в корыто – еще одного разочарования от других людей я просто не выдержу…

Пока еду на трамвае в детский сад, пишу сообщение дочке, что с репетиций ей придется ехать на автобусе – машины сегодня не будет. Ответа, ожидаемо нет, хотя я вижу, что сообщение прочитано – появляются две голубые галки.

С колесом, конечно, я разберусь, но для этого нужно время. И нужно понять, что случилось, стоит ли вызывать эвакуатор и везти в ремонт? Или шина просто сдута, и ее можно просто подкачать?

За широким окном проплывают деревья в сугробах, а после- дома с коричневыми тропинками подтаявшего снега. Мерное движение трамвая вводит в транс и хочется прислониться головой к стеклу и поспать, но прикрыть глаза страшновато – вдруг просплю свою остановку и придется ковылять пешком по снегу.

Я отстранённо думаю о Роберте. О детях. Вспоминаю, что есть в холодильнике, чтобы придумать ужин.

Мысленно перебираю свой гардероб.

Неужели Роберт изменил из-за того, как я выгляжу?

Но это действительно глупо. Мне не двадцать, множество обязанностей и куча детей, занятий. Да, моя обувь вся – на плоском ходу. Рубашки – с пуговицами до подбородка. Одежда немарких, неброских тонов.

Все собрано так, чтобы легко стиралось, не гладилось, было практичным и функциональным.

А оказывается со стороны я выгляжу как старый дед…

Выхожу на своей остановке, плетусь в детский сад.

Дорога сожрала все мое свободное время, и вместо того, чтобы спокойно попить чаю в одиночестве дома, я забираю малышню из группы, помогаю одеться, и мы все вместе тащимся в развивающий центр к логопеду.

— Патоооон! — орет Кирюша, когда тот толкает его в сугроб.

— Бебебе! — показывает язык брат.

Я закатываю глаза.

Кирюша начинает реветь.

— Ма… а… он… а мне… нога… колет… фу… плохо…, — причитает он. Обнимаю малыша и вытираю крупные слезы.

— Бебебе! — бегает вокруг неугомонный Платон.

— Нога! — орет пуще прежнего Кирюша, и ярится от того, что его дразнит брат.

— Я ничего не понимаю, что у тебя болит? — спрашиваю у сына, пытаясь отогнать Платона, который, как ретривер, носится вокруг нас.

Наконец, выясняется, что снег забился в штанину. С горем пополам вытряхиваю снег, глажу малыша и делаю внушение Платону. Потом успокаиваю уже его. А после мы втроем обнимаемся.

Когда мы подходим к центру, и я отдаю раскрасневшихся мальчишек логопеду после очередной стычки у гардероба, ощущаю себя выжатой как лимон.

В зале ожидания я открываю фотографию, которую получила утром. Любовница Роберта слишком красивая, и знает об этом. Все в ней совершенно – и ровный нос, и полные губы, и макияж, и волосы.

Я веду себя как дура, снова и снова сдирая пластырь с ранки, но ничего не могу с собой поделать. Увеличиваю изображение Роберта и смотрю, как он спокойно спит. Спокойно – после того, как растоптал мою жизнь. Нашу жизнь. В тот момент, когда я рыдала в кухне, он целовался со своей… Аннет… и не чувствовал себя виноватым.

Вдруг поверх фотографии падает оповещение о сообщении.

Открываю приложение мессенджера, захожу в чат для юных хоккеистов.

«Завтра тренировка в обычное время», — пишет их секси-тренер.

Я вздыхаю.

Тоскливо смотрю на дверь, где моя братва действует на нервы логопеду.

Нет, такой марш-бросок без машины я не совершу.

«Добрый день, Кирилла и Платона не будет», — набираю торопливо.

«Почему?» — тут же приходит вопрос в личку.

«У меня сломалась машина», — не придумав ничего, пишу правду.

«Скиньте геолокацию, где она стоит».

На этом сообщении я подвисаю. Мне кажется, или тренер по хоккею детско-юношеской команды, где занимаются мои дети, немного переходит границы? Перед глазами появляется его жизнерадостное лицо, когда он, улыбаясь всеми своими белоснежными зубами, подмигивает по-мальчишески озорно, показывает своими мощными руками на кофейный аппарат, облизывает юрким языком греховно полные губы.

Моргаю несколько раз, прогоняя видение. Этот Стеблов больше похож на американского студента – серфера, викинга с супер-загаром. Он должен быть окружен красивыми девушками с длинными гладкими ногами, идеальными фигурами, но никак не спрашивать у меня место, где осталась моя старая тачка.

«Екатерина. Пришлите место, где осталась ваша машина», — приходит новое сообщение. Я прямо вижу, как его глаза горят, когда он печатает сообщение, как разгорается в его внутренностях нетерпение и ожидание.

Переворачиваю телефон экраном вниз.

Сама не понимаю, что чувствую.

Легкий шок и замешательство.

«Абонент Стеблов вызывает», — раздражается телефон крупной дрожью, вибрацией, которая переходит в мою кровь.

— Решил вам позвонить, — говорит он как ни в чем не бывало, когда я все же отвечаю на вызов.

— Зачем вам моя машина? — спрашиваю осторожно.

Он хрипловато смеется.

— Хочу украсть енота из зоопарка и замести следы.

— На моей машине?

— Моя слишком приметная, быстро найдут. Доказанные неприятности мне не нужны, — продолжает шутить он.

— Я думаю, это не очень хорошая идея, — блею я.

— Кража енота? Или ремонт вашей машины? — посмеивается он. Но вдруг меняет тон на серьезный. — Не могу позволить, чтобы перспективные хоккеисты – Кирилл и Платон – прогуливали тренировки.

— А…а…эээ — не могу определиться с ответом.

— Адрес. Место. Фото тачки, если есть. Если что серьезное – заеду за ключами, — говорит он быстро, но внятно.

Я моргаю растерянно, как игрушечный пупс.

— Да, да, ладно, — вдруг соглашаюсь, сама не знаю, как. — Фото колеса у меня есть, фото машины спереди – тоже, геолокацию сейчас пришлю.

— Хор-р-ошая девочка, — говорит Стеблов и отключается.

Я в шоке вжимаюсь плотнее в диван. А разве так говорят с матерями своих подопечных?!

Вечером после ужина я захожу к Свете в комнату.

— Милая, с машиной я решу вопрос завтра… Как-нибудь. Но утром тебе нужно будет поехать в школу самостоятельно.

Она вынимает из уха наушник, смотрит на меня в упор, словно пытается сдвинуть с места и закрыть за мной дверь одной только силой мысли.

Я прохожу в ее комнату, стараясь игнорировать полный кавардак – вещи на кровати, учебники в шкафу и тетради с бумагами, вавилонской башней опасно накренившиеся на рабочем столе.

— Напишу тебе, смогу ли вечером забрать из дворца культуры с занятий, — стараюсь говорить бодро и уверенно, добавив в голос веселых ноток.

Но на нее вся эта мишура не действует.

— Меня может отвезти папа, — говорит она медленно, будто разговаривает с умственно-отсталым ребенком.

— Малыш, — снова улыбаюсь я. Может, немного приторно, но с подростками, думаю, так и нужно – много любви и заботы несмотря на настроение и злые слова. Которые иногда очень, очень обидно ранят… — Папа уехал. В командировку.

— Надолго? — она сужает глаза.

Ох, у меня совсем нет сил на разговоры, и этот – как минное поле, шаг влево, шаг вправо – взрыв, эмоции, провал.

— Думаю, он сам скажет, когда сможет разговаривать, — ухожу от ответа.

Королевским жестом она откидывает волосы назад.

— Я напишу ему насчет телефона.

Сквозь зубы втягиваю воздух в себя.

Сейчас это не самая важная вещь.

— Раз ты не можешь мне его купить.

Я закатываю глаза, но тут же спохватываюсь и улыбаюсь.

— Конечно, милая. Напиши.

Она смотрит на меня в упор. И я догадываюсь, что время аудиенции у их высочества закончилось. Выхожу в коридор, игнорируя тюки с одеждой Роберта, которые, конечно же, просто так лежат без дела, бреду на кухню. Где снова разнимаю малышей, даю каждому по яблоку.

— Мама! Где папа! — орут они наперебой.

— В командировке! — откупаюсь от них тем же словом, что и с дочкой.

— Чего это?

— Чего это? Чего это? — гудят они.

— Он уехал в другой город поработать. А вернется с подарочками.

— Ура! Чур, мне машину!

— Мне – танк!

— Мне – бластер!

— Мне – пар-р-рковку!

Моя голова начинает гудеть колоколом. Я даю мальчишкам в руки по большой сушке, и выпроваживаю в детскую. Разрешаю им крошить, сорить сегодня, иначе их просто не вынесу.

Мою, убираю, чищу комнату, которая, кажется, вынесла настоящие боевые действия. Нахожу даже одну потерянную ранее варежку, которая обнаруживается в морозилке вместе с каким-то замерзшим камнем.

По крайней мере, выкидывая грязный кусок в мусорный пакет, я сильно надеюсь, что это камень, а не окаменелые останки жизнедеятельности соседских собак, взятых мальчишками для опытов.

И только спустя час, совершенно вымотанная, закрываю в кухню дверь и достаю сотовый телефон.

Мне давно пора было это сделать, но с этим дурдомом, в котором я являюсь заведующей, время находится только сейчас.

— Алло, добрый день. Ваш номер нашла по объявлению.

— Здравствуйте, — отвечает женщина на том конце провода.

— Вы – адвокат по разводам?

— Вы верно попали.

Я разглаживаю чистую скатерть на столе и откашливаюсь. То, что мне нужно сказать вслух – очень сложно, трудно, почти невозможно. Но я делаю это.

— Я хочу развестись с мужем.

— У вас есть дети? Имущество? Долги? Ипотека?

Я подробно отвечаю на все ее вопросы.

Конечно, не упоминая тот факт, что причиной для развода стало настоящее предательство в виде его любовницы. Беременной любовницы.

— Приезжайте в любое время с двух часов по адресу, указанному в объявлении. Я запишу вас. С собой привезите документы, которые мы обговорили, — говорит приятный голос.

Я чувствую, что еще не все потеряно.

Адвокат очень уверенная, по крайней мере, по голосу, думаю, она поможет мне. Она точно сказала, что мы можем отсудить все, что у нас есть, в мою пользу – я мать несовершеннолетних детей, имущество приобретено в браке. Пусть и записано на Роберта.

Мне кажется, что и дышать становится немного легче.

— Если передумаете по поводу развода, раздела имущества…

— Нет, развод должен быть, — поспешно говорю я. — Я планирую.

— В смысле – развод? — гремит от двери.

Я в шоке оборачиваюсь. Света стоит в проеме и смотрит на меня так, будто я стала чудовищем и пожираю ее любимые комиксы на столе.

— С-спасибо, я все поняла, — даже не услышав прощание от адвоката, скидываю вызов.

— К-какой еще развод? — Света буквально кипит гневом.

Я корю себя за то, что понадеялась, будто она вообще не выходит из своей комнаты, когда дома кто-то есть, а тут совершенно не повезло. Бегаю глазами, ища подходящие слова, но они не находятся.

— Ты что?! — вопит она. — Какой развод? С ума сошла? Отца решила бросить? Хахаля себе завела?

Она кричит как сумасшедшая, глаза стали больше, нависает надо мной, подергивая руками.

— Светочка, ну что ты… — пытаюсь образумить ее.

— У тебя совести нет! Отец все для тебя! А ты?!

Она завелась сильнее игрушек малышей-мальчишек и сейчас кипит, изрыгая лаву и жестокие слова, которые ранят, болезненно бьют в самые открытые места.

— Ты на себя посмотри, — указывает она пальцем на меня, сидящую с гулькой на голове, футболке и домашних трикотажных растянутых штанах. — Ты кому-то еще будешь нужна, что ли?

Мои глаза начинают блестеть, я ощущаю это. Слезы подкрадываются.

— Светик, это не красиво – говорить так.

— Говорить? — орет она. На шум прибегают мальчишки. Они непривычно тихие, испуганные, стоят поодаль, держат друг друга за ручки. — А поступать так? За спиной отца узнавать про развод, что ты можешь отсудить – красиво?!

Она выдыхается.

Платоша открывает рот, чтобы зареветь.

В нашем доме не кричат – я всегда стараюсь сделать все, чтобы всем было удобно и комфортно. А тут…

— Я все ему расскажу про тебя, все!

Она ураганом выбегает из кухни, по пути толкает зазевавшегося Платона, от чего она заваливается на бок, и с громким треском захлопывает за собой дверь.

Мальчишки начинают в голос реветь. Они ничего не поняли, кроме того, что в дом пришла беда.

Мы обнимаемся с ними, я вытираю их слезы, понимая, что сама реву не меньше, только тише.

О-фи-геть.

Я подхожу к своей машине на парковке у рабочего КПП и неверяще гляжу на нее. Все в порядке. В смысле, все колеса в норме, все нормально.

На всякий случай я сажусь в машину, завожу ее и отгоняю чуть дальше, почти к выходу, чтобы проверить, что колеса не спущены, что автомобиль едет нормально.

Это действительно важный подарок для меня.

Удивительно.

Все еще под впечатлением показываю пропуск охраннику, прохожу дальше через пропускной пункт, иду по дорожке к зданию, обдумывая, как же так вышло, что я ни к кому не обращалась, никого не заказывала, не вызывала мастера, а автомобиль в порядке.

Улыбаюсь и рассуждаю о том, что и для меня на небе заготовлены подарочки…

Что ж. Машина на ходу, а это значит, что моя жизнь и дальше идет по накатанному сценарию – кружки, занятия для детей, школы и садик, я все смогу успеть! Уныние, которое вчера охватило мое сердечко перед сном, развеивается. Все еще будет в порядке…

С трудом засовывая ключ в сердце замка, который ходит ходуном, я пишу сообщение дочке, что заберу ее после репетиции и… тренеру.

«Большое спасибо за помощь с автомобилем… — набираю я и задумываюсь: человек приехал после рабочего дня, вечером за несколько километров, для того, чтобы помочь практически незнакомой женщине с автомобилем. Мне нужно будет его каким-то образом отблагодарить, ума не приложу, каким образом… — Я – ваша должница».

Он набирает ответ сразу же, и у меня складывается впечатление, будто я шагаю в совершенно забытый мир флирта и разговоров с двойным дном. Я в этом никогда не была сильна, и теперь буквально захватывает дух, как перед прыжком в воду с пирса или на самом высоком аттракционе.

«Буду ждать ребят на тренировке», — приходит ответ. Я разочарованно выдыхаю, будто подсознательно ждала, что он скажет мне что-то такое, от чего щека не просто покраснеют, а зардеют маковым цветом. Но с другой стороны, он и не должен мне писать ничего этакого…

Дальше рабочий день идет по обычному сценарию. У Льва Ивановича в кабинете встреча с потенциальными инвесторами. После – с резидентами.

На рабочих встречах я уже не присутствую – моя задача в том, чтобы сделать процесс диалога между незнакомыми людьми проще и понятнее. В остальных случаях все прекрасно справляются без меня. Помимо сурдоперевода, я выполняю текучку – несколько поручений от помощника руководителя, связанную с оформлением документов. Это не тяжело, главное все сдать вовремя, чтобы кадровики и бухгалтерия получили бумаги вовремя, подписали все, что нужно.

Для того, чтобы не падать в пучину слез и сожалений, сразу сажусь за компьютер, запускаю программы и достаю свои блокноты с записями, по которым сверяю все встречи, чтобы не допустить ошибок.

— Ну, привет, Катя.

Дверь распахивается, я вздрагиваю от неожиданности – уже успела погрузиться в работу, чтобы сделать все быстро и без ошибок.

— Не ожидал от тебя такого, — Роберт снова проходит в кабинет и закрывает за собой дверь на замок.

Мне это не нравится – его огромная темная фигура, вся в черном, сразу занимает практически всю мою кладовку, и потому по коже бегут мурашки от волнения, но волнения, связанного со страхом. Роберт давит на меня одним своим присутствием, и я ничего не могу поделать – словно сжимаюсь вся в его присутствии.

Не хочу с ним говорить и смотрю в экран, делаю вид, что работаю, но сама не вижу ни строчки. От волнения все расплывается перед глазами.

Он вдруг ставит прямо передо мной круглую коробку, в которой собран красивый нежный букет. Коробка небольшая, но очень эффектная – чайные розы, альстромерии, хрупкие лилии. Все подобрано со вкусом и в нежно-нюдовых тонах.

— Если ты решил задобрить меня букетом, то это так не работает, — говорю сухо. В горле все действительно пересохло, а руки стали холодными.

— А это и не от меня.

Я поднимаю голову и перевожу на него взгляд. Роберт зол – это чувствуется по негативной энергии, видно по желвакам, которые ходят на щеках, по суженым черным глазам.

— Букетов от любовницы я тоже не принимаю, — говорю и натужно сглатываю. Меня пугает, что мы с ним находимся в запертом пространстве. Тем более, что я для себя решила – по сути, мы с ним чужие люди. — И прекрати вламываться в мой кабинет.

Я отворачиваюсь. С огромным трудом смотрю в экран и делаю вид, что занимаюсь составлением отчета посещений для кадров.

— Прекрати разыгрывать из себя дуру! — резко повышает он голос. — Че за фигня? Ты уже с кем-то встречаешься?

Сказать, что я удивляюсь – ничего не сказать. Мне кажется, Роберт двинулся разумом. За всю свою жизнь я даже не улыбнулась другому мужчине, не говоря уже о том, чтобы строить глазки, флиртовать и тем более встречаться. Вся моя жизнь – это он, дети и работа.

Но я чертовски напугана его поведением.

Однако мне нужно показать, что я – самостоятельная, самодостаточная и умная женщина. Блефовать я научилась уже давно, на родительских собраниях в школе и детском саду. И сейчас тоже стараюсь держать лицо, хотя поджилки трясутся достаточно сильно. Но главное – не брать в руку карандаш или ручку, чтобы предмет не ходил ходуном, и тогда все будет в порядке.

— То есть, тебе можно, а мне – нет? — выгибаю бровь.

Он рычит. Буквально рычит! Как медведь, как зверь, который попал в капкан! Я сжимаю в кресле так сильно, что практически превращаюсь в мышь, сливаюсь со спинкой.

Роберт подхватывает цветочную композицию, резко замахивается и бросает ее на пол, так, что она рассыпается у меня под ногами на части. Цветы, сломанная картонная коробка, зеленый наполнитель, который служит для удержания влаги – все крошится и разваливается прямо у носков моих старых туфель.

— Ты еще пожалеешь, дрянь! — вопит медведем Роберт, но, слава богам, разворачивается, в секунду выламывает замок и практически скатывается по коридору.

Что это было?

Я делаю несколько глубоких вдохов-выдохов, чтобы привести разум в равновесие и только тогда склоняюсь над цветами. Собираю их в букет, выбрасываю разломанную коробку в мусорное ведро. И только тогда замечаю небольшую открытку, которая выпала из лилии.

«От Марка Огнева».