Развод в 45. Мой бывший - дракон?

Постепенно глаза все-таки привыкли к темноте, и я различила, возле чего стою. Высокое, узкое окно, закрытое плотными ставнями. Видимо, рассвет только занимался снаружи, поэтому было так темно. Пальцы нащупали по краям рамы железную задвижку. Рывок — и створки ставней, тяжелые и неподатливые, с глухим скрипом распахнулись внутрь.

И мир обрушился.

Снаружи были не московские серые крыши и не панельные коробки на горизонте. Перед глазами раскинулся город из другого времени, из другой реальности. Островерхие шпили взмывали в небо, увенчанные флюгерами в виде фантастических существ. Фахверковые дома с темными балками теснились по узким, извилистым улочкам, плохо освещенным редкими газовыми фонарями. А в небе, в бледной дымке утра, плыли дирижабли — не сигарообразные, какими я видела их в книгах и кино, а причудливые, с ажурными корпусами и медленно вращающимися винтами.

Сердце замерло, а потом забилось с такой силой, что в висках застучало. Я отпрянула от окна, ударившись спиной о холодную стену. Это не могло быть правдой. Сон. Кошмар. Психоз. Любое объяснение казалось предпочтительнее того, что открывалось взгляду.

Обернувшись, я осмотрела комнату в поисках хоть какой-то зацепки. Взгляд упал на собственные руки, лежавшие на каменном подоконнике. Руки… но не мои. Кожа была более светлой, гладкой и упругой. Исчез и маленький шрам от ожога на указательном пальце правой руки, что остался с детства. Ногти — розовые, как лепестки, без следа шеллака, который я в последнее время почти не снимала, но ухоженные. Я сжала пальцы, ощущая под кожей молодую, здоровую силу. Паника сменилась оторопью, почти мистическим ужасом.

Оглядев комнату, я поняла, что зеркал тут нет, разве что… В углу за кроватью с балдахином стоял кованный сундук. Почти бегом, путаясь в длинной ночнушке, я кинулась к нему. Его крышка оказалась тяжелой, но поддалась. Внутри лежали аккуратно сложенные платья, рубашки, что-то, напоминающее нижнее белье. Все из натуральных, дорогих на ощупь материалов — лен, шерсть, шелк. Но фасоны… такое носили веке в восемнадцатом, или девятнадцатом. Ни молний, ни пуговиц в привычном понимании. В основном шнуровки и ажурные заколки.

На дне сундука лежал небольшой круглый предмет — полированное металлическое зеркало в простой оправе. Рука дрожала, когда я подносила его к лицу. И в тусклом свете зарождающегося дня увидела… не себя. Точнее, себя, но двадцатилетнюю. Высокие скулы, гладкую кожу без единой морщинки, густые каштановые волосы, ни единой седой прядки, большие, широко распахнутые серо-зеленые глаза и длинные ресницы без следа туши. Это было мое лицо, каким я его помнила до первых разочарований, болячек и бессонных ночей. Я провела пальцами по щеке, по контуру губ. Отражение повторяло движение. Это была я. И это была не я.

Зеркало выпало из ослабевших пальцев и с глухим лязгом покатилось по каменному полу, чудом не разбившись. Пришлось опереться о сундук, чтобы не рухнуть рядом. В висках стучало, в ушах стоял звон. Что происходит? Галлюцинация? Психоз на почве пережитого стресса? Или… та самая брошь? Нелепая, отчаянная мысль, рожденная в пьяном угаре… Нет, не может быть. Так не бывает.

Внезапно за дверью, о которой я до сих пор не подумала, послышались шаги. Легкие, быстрые, торопливые. Они приближались. Я инстинктивно отпрянула от сундука к кровати, сжимая в руке край балдахина, как последнюю ниточку к реальности. В дверь — массивное, обитое железными коваными скобами чудовище, робко постучали.

Может, если не отвечать, меня оставят в покое? Но мне отчаянно необходимо было понять, что происходит.

— К-кто там?

— Доброе утро, ваша светлость, — прозвучал тихий, мелодичный голос. — Леди Изабелла направила меня помочь вам собраться. Я могу войти?

«Ваша светлость»? Что?!

— Д…да?

Видимо, это восприняли, как приглашение. Дверь, оказавшаяся не запертой, с легким скрипом открылась. В проеме стояла девушка лет шестнадцати в простом темном платье, чепце, из-под которого выбивались соломенного цвета вихры, и белоснежном переднике. Пухлое, румяное лицо ее было серьезно, а в руках она держала медный таз, из которого поднимался легкий пар. Интересно, чем стучала? Я постаралась не захихикать при мысли о том, что свободна была только голова.

Она вошла, бесшумно скользя по каменному полу, и поставила таз на столик. Ее движения были выверенными, привычными. Взгляд, полный неподдельного любопытства, скользнул по моему лицу, по простыне, сброшенной на пол, но никакого удивления или испуга в нем не было. Видимо, помогать очнувшимся ото сна знатным особам было ее обычной работой.

— Меня зовут Мари, ваша светлость. Если позволите, я помогу вам с утренним туалетом.

Подойти ближе не было сил. Я, дура дурой, стояла у стены, вцепившись в складки нелепой ночной рубашки, чувствуя себя абсолютно голой и беззащитной под этим спокойным, оценивающим взглядом.

— Я… я сама, — наконец выдавила я.

Мари мягко улыбнулась, словно взрослый, слушающий капризы ребенка.

— Платье со шнуровкой сзади, ваша светлость. Без помощи не обойтись. И волосы… — Она чуть заметно покачала головой, осматривая мои спутанные каштановые пряди. — Их тоже нужно уложить соответственно вашему статусу.

Она подошла к сундуку и, не глядя, достала оттуда длинную белую рубашку, нечто вроде корсета и сложное многослойное платье темно-зеленого цвета. Все это она разложила на кровати с видом опытной матери, собирающей ребенка в школу — я как-то с завистью наблюдала эту картину в гостях у Людмилы.

— Сначала — умывание, ваша светлость.

Она подвела меня к тазу. Вода оказалась теплой, с легким ароматом лаванды. Мари подала кусок мягкой ткани вместо мочалки и мыло, пахнущее травами. Все движения ее были точными и быстрыми. Она помогала снять ночную сорочку, ее пальцы легонько касались кожи, и это прикосновение было одновременно профессиональным и безличным. Я позволила обтереть себя полотенцем, одновременно рассматривая свое помолодевшее тело — плоский живот, бледная, не знавшая загара, кожа, упругая грудь, не слишком большая, но и не первый размер. Мне всегда хотелось побольше, но операции пугали, а Сергей никогда не требовал… Я не ко времени вспомнила его грудастую ассистентку. Зачем предлагать жене увеличить грудь, когда можно найти уже готовый вариант? Пришлось закусить губу, чтобы не расплакаться при незнакомой девице.

Потом началось самое сложное. Сначала — тонкая льняная рубашка. Затем —корсет, жесткий и негнущийся. Мари ловко затягивала шнуровку на спине, и с каждым движением дыхание становилось все более стесненным, а талия — неестественно узкой. Ощущение было странным и неприятным, будто тело заковывали в панцирь.

— Не слишком ли туго? — спросила Мари, заметив, как я пытаюсь вдохнуть полной грудью.

— Слишком, пожалуй, — прошептала я, и она чуть распустила шнуровку, позволив мне глотнуть воздуха. Так хотя бы можно было дышать.

Поверх корсета на меня надели широкую нижнюю юбку, а затем и само платье. Тяжелый, плотный бархат лег на плечи, немного придавив к земле. Как они все это носят? Рукава были длинными и расширялись к запястью, скрывая руки. Горловина — высокой и тесной. Мари снова орудовала шнуровкой, закрепляя платье, и с каждой затянутой петлей новая реальность все плотнее обступала меня.

Когда с одеждой было покончено, я села на табурет перед тем самым зеркалом, которое валялось на полу. Мари подняла его и поставила на сундук.

— Простите, ваша светлость. Леди Изабелла приказала вынести большое зеркало из вашей комнаты, пока вы… спали. Придется пока делать прическу с этим.

Я только кивнула, подтверждая, что готова к экзекуции. В мутной поверхности отражалась не просто молодая женщина, а знатная дама в дорогом, строгом платье. Чужое лицо в обрамлении чужих одежд.

Мари принялась за волосы. Ее пальцы быстро и ловко расчесывали пряди, затем заплетали их в сложную конструкцию из кос и завитков, закалывая невидимками шпильками. Прическа оттягивала кожу на висках, заставляя чувствовать себя еще более скованной. Ни одной свободно лежащей пряди. Все было убрано, упрятано, подчинено правилам.

— Вот и все, ваша светлость, — наконец произнесла Мари, отступая на шаг, чтобы полюбоваться своей работой.

Из зеркала смотрела на меня незнакомка. Высокая, статная, с безупречной осанкой, благодаря корсету, и холодным, отрешенным выражением на красивом молодом лице. В этом отражении не осталось и следа от той сорокапятилетней женщины, что еще вчера одиноко пила вино в однушке на окраине Москвы. Горничная сделала свое дело, превратив Викторию в леди Элеонору. Оставалось лишь принять новые правила игры, в которую я была втянута против собственной воли. Или хотя бы посмотреть, что мне предложит здешний мир.

— Леди Изабелла ждет вас к завтраку, когда вы будете готовы, — тихо напомнила Мари, склонив голову.

Закончив свою работу, она неслышно удалилась, оставив меня одну в центре комнаты. Платье тяжелым бархатным гнетом лежало на плечах, корсет сковывал каждое движение, не позволяя сделать полный вдох. Каждое неловкое движение отзывалось тугим сопротивлением швов и шнуровки. Казалось, одежда диктовала саму манеру держаться — прямее спину, выше подбородок, скрывая смятение за маской аристократической невозмутимости.

Переезд занял один день. Не то чтобы вещей оказалось мало — просто брать было почти нечего. Всё, что составляло обстановку нашей, вернее, теперь уже его квартиры, осталось там. Мебель, техника, посуда — всё это было частью жизни, от которой он меня оторвал. Я упаковала только личные вещи: одежду, книги, пару альбомов с фотографиями, которые он, вероятно, даже не заметит, и коробку с безделушками, сувенирами, памятными мелочами, на которые он никогда не обращал внимания. Дорогие украшения, подаренные им когда-то по поводу и без, я оставила в спальне на туалетном столике. Пусть донашивает эта его «ассистентка». Мне они могли только послужить напоминанием о том, как я от него зависела. Мелькнула было мстительная мыслишка отнести их в ломбард и никогда оттуда не забирать, но мысль о необходимости искать ломбард и о том, как на меня там посмотрят, вызывала лишь тошноту.

Квартира, которую он мне «выделил», находилась в панельной девятиэтажке на самой окраине, где-то за чертой былого уюта и привычного маршрута. Дом был серым, обшарпанным, с потёртыми подъездными дверями и почтовыми ящиками, половина из которых висела на одной петле. Возле подъезда толпились подростки в спортивных костюмах, громко слушавшие музыку с телефона и курившие что-то со сладковатым, тошнотворным запахом. Они проводили меня оценивающими, нагловатыми взглядами, но, видимо, оценив мой возраст и отсутствие в руках ничего ценного, кроме картонных коробок, тут же потеряли интерес. Раньше я бы обиделась — возраст возрастом, но молоденькие бармены пытались со мной флиртовать, а сын подруги и вовсе как-то сделал комплимент, назвав милфой. Но сегодня, без косметики, причёски, которую мне лень было делать, и того внутреннего огонька, который делает женщину желанной, я наверняка выглядела как начинающая старуха. И мне было абсолютно все равно. Моя жизнь закончилась вчера в дорогом офисе. И смысла наводить красоту я больше не видела.

Лифт гудел и скрипел, поднимаясь на седьмой этаж с такой медлительностью, что казалось, он вот-вот развалится. Дверь в квартиру была новой, железной, контрастирующей с облупившейся краской на стенах. Внутри пахло свежей краской и синтетическими материалами от недорогого ремонта. Чисто, стерильно, бездушно. Комната, узкий коридор, удушающе-маленькая кухня, санузел, балкон, выходящий на другую такую же серую панель. Всё было новым, подобранным, видимо, тем же адвокатом или его помощником — стандартная мебель из недорогого гипермаркета, простенькая бытовая техника, безвкусный текстиль. Ни души, ни намёка на индивидуальность. Камера. Временное пристанище до того, как... А до того, как что? Смысла в этом вопросе не было.

Зато в шкафчиках нашлись дежурные наборы химии и прочих средств для уборки. Это было кстати, учитывая, как натоптали носившие мой нехитрый скарб грузчики. В ванной стоял мой любимый шампунь. Как последний комплимент для приговоренного. Больше я такого позволить себе не смогу. На кухне обнаружилась новая посуда. В холодильнике — дежурный набор продуктов и даже бутылка неплохого вина. Надо же! Интересно, кто оказался таким заботливым? Вряд ли Сергей. Вот шампунь он мог надиктовать кому-то из своих помощников в качестве издевки, а еда — это уже было за гранью его человеколюбия. По его мнению, я, как женщина, сама должна уметь и в магазин сходить, и приготовить. Когда-то он казался мне идеалом мужчины, а теперь… Нет, мне все еще было больно, что он выкинул меня за борт, но раньше я не замечала за ним такой любви к Домострою. Как там? «Церковь, кухня, дети»? Хотя в церковь Соколов не ходил — ему было некогда. Крестик на груди, такой же насквозь фальшивый, как и обручальное кольцо.

Пока я расставляла коробки по углам, за стеной послышались крики. Ссорилась пара. Женский голос визгливо выкрикивал упрёки, мужской — грубо огрызался. Слов разобрать было нельзя, но интонации говорили сами за себя — грязь, безысходность, взаимное унижение. Я закрыла глаза, прислонившись лбом к прохладной поверхности холодильника. Раньше за стенами нашей квартиры была тишина, изредка нарушаемая приглушённой музыкой или звуком лифта. Здесь всё было иным — стены тоньше, люди грубее.

Вечером я почувствовала, что от развешивания и раскладывания вещей начало ломить спину. А голова болела от того, что найти место всем моим, казалось, немногочисленным вещам, в этой однушке было на удивление не просто. К тому же в животе настойчиво урчало — развод разводом, а обед никто не отменял. Я закинула в закипевшую воду пол пачки пельменей, как в студенческой юности, и открыла бутылку вина. К черту все! Напьюсь и забудусь.

Пока готовились пельмени, решила разобрать коробку с мелочами. Открыла её, и на глаза попалась старая шкатулка, купленная когда-то на блошином рынке в Индии. Внутри лежали билеты в кино, программы с выставок, засушенный цветок, несколько открыток. И на самом дне, завёрнутая в мягкую ткань, — брошь. Я долго пыталась вспомнить, откуда она. Потом в голове всплыла маленькая улочка какого-то тихого французского городка и милая старушка, торгующая всяким, не менее милым старьем. Брошь мне тогда приглянулась необычным узором — переплетением каких-то крылатых существ, похожих то ли на змей, то ли на драконов. Сделана она была из тусклого, потемневшего серебра, с единственным крошечным гранатом в центре. Я купила брошку «на счастье», как талисман. Тем более, что старушка уверяла, что ей и ее детям брошь очень помогла, как сказал переводчик. Но у нее, якобы, было условие, передарить или продать кому-то другому, когда она выполнит свою функцию. Тогда это показалось забавным и романтичным. Сергей уверял, что меня развели, как лохушку, но, если мне нужна эта старая странная брошка, или ее не менее странная история, он готов мне ее подарить. Кажется, в этом Соколов оказался прав — счастья она мне не принесла. То ли потому, что я ее не носила — ему не нравились старинные украшения, а я старалась угодить, то ли потому, что я и правда лохушка.

Теперь брошь лежала на ладони, холодная и неживая. Вспомнился вчерашний вечер, слёзы, отчаяние. Возникла горькая мысль: «Как же я хочу, чтобы всё было по-другому! Чтобы он ползал у моих ног и умолял вернуться». Это была просто мысль, рождённая болью и обидой, ничего более. Не заклинание, не загаданное желание. Просто крик души в пустоту. Я понимала, что безделушка из прошлого вряд ли исполнит мое желание, или сделает счастливой, но на минуту допустила упоительную мысль о том, что было бы, окажись она и впрямь волшебной.

Не чувствуя вкуса, я съела пельмени, нашла в холодильнике упаковку конфет, и, запивая вином, съела всю целиком. Завтра наверняка буду расплачиваться за это обжорство, но сегодня нужно было получить хоть каплю эндорфина. От вина голова стала ватной, но боль не ушла. Я поймала себя на том, что вместо просмотра сериала, который включила в надежде забыть собственные переживания, рыдаю пьяными слезами, и все еще держу в руках антикварное украшение.

Усталость накатывала душными волнами. Тело ныло от напряжения последних дней, голова была пустой и тяжёлой одновременно. Оставив брошь на кухонном столе рядом с еще не распакованной коробкой, я кое-как разложила постельное бельё на новом диване-кровати. Оно пахло чужим, магазинным запахом. Несмотря на усталость, спать не хотелось, но я выключила свет и легла, уставившись в потолок, на котором от уличных фонарей за окном лежало бледное, размытое пятно.

За стеной громко включили телевизор, послышались звуки какой-то комедии, смех закадровой аудитории. Сосед сверху начал ходить тяжёлыми, мерными шагами. Или он и раньше ходил? Просто пока я не легла и не оказалась в полной тишине, это не было так слышно. Где-то хлопнула дверь, кто-то кого-то позвал. Этот дом жил своей, непонятной и неприятной мне жизнью. Он гудел, как улей, но вместо мёда здесь производили серую, будничную суету. Чужая жизнь, чужие голоса, чужие заботы.

Я повернулась на бок, стараясь не слышать этого гула, и закрыла глаза, желая лишь одного — чтобы этот день наконец закончился. Чтобы сон принёс забвение, пусть даже временное. Несмотря на комедию, которую слушали где-то за стеной, сознание медленно уплывало, унося в небытие боль, обиду и последние, угасающие следы чего-то, что некогда можно было назвать надеждой. Прошел еще один день моей новой жизни. Вот только новизна не могла скрыть уродливого кроя обновки.

Сон пришёл не сразу, он был беспокойным, обрывистым. В нём мелькали лица: холодное лицо Сергея, сочувствующее — адвоката, наглые — подростков у подъезда. Потом сны стали страннее. Приснилось, будто я иду по бесконечному коридору с множеством одинаковых железных дверей, и за каждой слышны голоса, музыка, ссоры, а моя дверь — последняя, и за ней — полная тишина. Потом приснилась та самая брошь, но она была огромной, размером с колесо, и висела в небе вместо луны, а её гранат отсвечивал кроваво-красным светом.

Проснулась от ощущения, что что-то не так. Не просто не так, а совершенно иначе. Сон был настолько ярким и тревожным, что какое-то время я лежала с закрытыми глазами, пытаясь отделить его остатки от реальности. Но реальность тоже не желала складываться в привычную картину.

Первым пришло осознание, что тело лежит не на упругом диване, а на чём-то жёстком, но ровном и слишком узком. Мысли путались, пока я пыталась осмыслить это простое физическое несоответствие.

И пахло вокруг странно — легким цветочным флером, свечным воском и сушеными травами.

На удивление, после вчерашней попойки не осталось и следа, хотя веки казались свинцовыми. Однако усилием воли их удалось приподнять. Показалось, что я все еще сплю — вокруг царила густая, бархатная, почти осязаемая чернота, не оставляющая никаких шансов разглядеть хоть что-нибудь. Как будто на глазах была надета маска для сна. В квартире были бы хоть какие-то источники света. Даже с блэкаут-шторами что-то все равно пробивалось сквозь щели между ними.

— Господи, что происходит? — хрипло спросила я в темноту.

Паника, дремавшая где-то на дне истощённого сознания, тут же подняла голову, холодной волной разливаясь по венам. Сердце забилось чаще, громко стуча в ушах. Где я? Что случилось? Воспоминания о вчерашнем дне нахлынули разом: кабинет адвоката, подпись, переезд, одинокая ночь в новой, чужой квартире. Может, это всё же сон? Кошмар, рождённый на нервной почве? Но тактильные ощущения были слишком реальными: прохлада воздуха на коже, шершавая ткань простыни под пальцами, все еще слипающиеся глаза.

Я осторожно приподнялась, опираясь на локти. Сухая деревянная кровать слегка скрипнула под весом. Кровать? Я же вчера засыпала на диване. Пальцы потянулись вперёд, нащупывая пространство, и встретили на небольшом расстоянии прохладную, гладкую стену, покрытую какой-то фактурной штукатуркой. Справа  удалось нащупать резной деревянный угол спинки кровати. Всё было чужим, незнакомым, лишённым каких-то привычных ориентиров.

Я опустила ноги на пол. Он был холодным и гладким, вероятно, каменным или плиточным. Не тот линолеум, что лежал в однушке, но и не ламинат в привычной квартире. Встать оказалось труднее, чем предполагалось; в мышцах чувствовалась странная слабость, а в голове стоял лёгкий туман. Не похмельный, а скорее, как после долгого и тяжёлого болезненного сна.

Сделав несколько неуверенных шагов, я вытянула руки и наткнулась на какую-то тяжёлую драпировку. Отодвинув её в сторону, удалось обнаружить за ней не окно, а что-то, напоминающее плотно сомкнутые ставни. Сквозь тонкие щели пробивался слабый намёк на свет, едва различимый в кромешной тьме. Я точно была не в квартире. Ни в одной из тех квартир, где засыпала до этого.

Постепенно глаза все-таки привыкли к темноте, и я различила, возле чего стою. Высокое, узкое окно, закрытое плотными ставнями. Видимо, рассвет только занимался снаружи, поэтому было так темно. Пальцы нащупали по краям рамы железную задвижку. Рывок — и створки ставней, тяжелые и неподатливые, с глухим скрипом распахнулись внутрь.

И мир обрушился.

Снаружи были не московские серые крыши и не панельные коробки на горизонте. Перед глазами раскинулся город из другого времени, из другой реальности. Островерхие шпили взмывали в небо, увенчанные флюгерами в виде фантастических существ. Фахверковые дома с темными балками теснились по узким, извилистым улочкам, плохо освещенным редкими газовыми фонарями. А в небе, в бледной дымке утра, плыли дирижабли — не сигарообразные, какими я видела их в книгах и кино, а причудливые, с ажурными корпусами и медленно вращающимися винтами.

Сердце замерло, а потом забилось с такой силой, что в висках застучало. Я отпрянула от окна, ударившись спиной о холодную стену. Это не могло быть правдой. Сон. Кошмар. Психоз. Любое объяснение казалось предпочтительнее того, что открывалось взгляду.

Обернувшись, я осмотрела комнату в поисках хоть какой-то зацепки. Взгляд упал на собственные руки, лежавшие на каменном подоконнике. Руки… но не мои. Кожа была более светлой, гладкой и упругой. Исчез и маленький шрам от ожога на указательном пальце правой руки, что остался с детства. Ногти — розовые, как лепестки, без следа шеллака, который я в последнее время почти не снимала, но ухоженные. Я сжала пальцы, ощущая под кожей молодую, здоровую силу. Паника сменилась оторопью, почти мистическим ужасом.

Оглядев комнату, я поняла, что зеркал тут нет, разве что… В углу за кроватью с балдахином стоял кованный сундук. Почти бегом, путаясь в длинной ночнушке, я кинулась к нему. Его крышка оказалась тяжелой, но поддалась. Внутри лежали аккуратно сложенные платья, рубашки, что-то, напоминающее нижнее белье. Все из натуральных, дорогих на ощупь материалов — лен, шерсть, шелк. Но фасоны… такое носили веке в восемнадцатом, или девятнадцатом. Ни молний, ни пуговиц в привычном понимании. В основном шнуровки и ажурные заколки.

На дне сундука лежал небольшой круглый предмет — полированное металлическое зеркало в простой оправе. Рука дрожала, когда я подносила его к лицу. И в тусклом свете зарождающегося дня увидела… не себя. Точнее, себя, но двадцатилетнюю. Высокие скулы, гладкую кожу без единой морщинки, густые каштановые волосы, ни единой седой прядки, большие, широко распахнутые серо-зеленые глаза и длинные ресницы без следа туши. Это было мое лицо, каким я его помнила до первых разочарований, болячек и бессонных ночей. Я провела пальцами по щеке, по контуру губ. Отражение повторяло движение. Это была я. И это была не я.

Зеркало выпало из ослабевших пальцев и с глухим лязгом покатилось по каменному полу, чудом не разбившись. Пришлось опереться о сундук, чтобы не рухнуть рядом. В висках стучало, в ушах стоял звон. Что происходит? Галлюцинация? Психоз на почве пережитого стресса? Или… та самая брошь? Нелепая, отчаянная мысль, рожденная в пьяном угаре… Нет, не может быть. Так не бывает.

Внезапно за дверью, о которой я до сих пор не подумала, послышались шаги. Легкие, быстрые, торопливые. Они приближались. Я инстинктивно отпрянула от сундука к кровати, сжимая в руке край балдахина, как последнюю ниточку к реальности. В дверь — массивное, обитое железными коваными скобами чудовище, робко постучали.

Может, если не отвечать, меня оставят в покое? Но мне отчаянно необходимо было понять, что происходит.

— К-кто там?

— Доброе утро, ваша светлость, — прозвучал тихий, мелодичный голос. — Леди Изабелла направила меня помочь вам собраться. Я могу войти?

«Ваша светлость»? Что?!

— Д…да?

Видимо, это восприняли, как приглашение. Дверь, оказавшаяся не запертой, с легким скрипом открылась. В проеме стояла девушка лет шестнадцати в простом темном платье, чепце, из-под которого выбивались соломенного цвета вихры, и белоснежном переднике. Пухлое, румяное лицо ее было серьезно, а в руках она держала медный таз, из которого поднимался легкий пар. Интересно, чем стучала? Я постаралась не захихикать при мысли о том, что свободна была только голова.

Она вошла, бесшумно скользя по каменному полу, и поставила таз на столик. Ее движения были выверенными, привычными. Взгляд, полный неподдельного любопытства, скользнул по моему лицу, по простыне, сброшенной на пол, но никакого удивления или испуга в нем не было. Видимо, помогать очнувшимся ото сна знатным особам было ее обычной работой.

— Меня зовут Мари, ваша светлость. Если позволите, я помогу вам с утренним туалетом.

Подойти ближе не было сил. Я, дура дурой, стояла у стены, вцепившись в складки нелепой ночной рубашки, чувствуя себя абсолютно голой и беззащитной под этим спокойным, оценивающим взглядом.

— Я… я сама, — наконец выдавила я.

Мари мягко улыбнулась, словно взрослый, слушающий капризы ребенка.

— Платье со шнуровкой сзади, ваша светлость. Без помощи не обойтись. И волосы… — Она чуть заметно покачала головой, осматривая мои спутанные каштановые пряди. — Их тоже нужно уложить соответственно вашему статусу.

Она подошла к сундуку и, не глядя, достала оттуда длинную белую рубашку, нечто вроде корсета и сложное многослойное платье темно-зеленого цвета. Все это она разложила на кровати с видом опытной матери, собирающей ребенка в школу — я как-то с завистью наблюдала эту картину в гостях у Людмилы.

— Сначала — умывание, ваша светлость.

Она подвела меня к тазу. Вода оказалась теплой, с легким ароматом лаванды. Мари подала кусок мягкой ткани вместо мочалки и мыло, пахнущее травами. Все движения ее были точными и быстрыми. Она помогала снять ночную сорочку, ее пальцы легонько касались кожи, и это прикосновение было одновременно профессиональным и безличным. Я позволила обтереть себя полотенцем, одновременно рассматривая свое помолодевшее тело — плоский живот, бледная, не знавшая загара, кожа, упругая грудь, не слишком большая, но и не первый размер. Мне всегда хотелось побольше, но операции пугали, а Сергей никогда не требовал… Я не ко времени вспомнила его грудастую ассистентку. Зачем предлагать жене увеличить грудь, когда можно найти уже готовый вариант? Пришлось закусить губу, чтобы не расплакаться при незнакомой девице.

Потом началось самое сложное. Сначала — тонкая льняная рубашка. Затем —корсет, жесткий и негнущийся. Мари ловко затягивала шнуровку на спине, и с каждым движением дыхание становилось все более стесненным, а талия — неестественно узкой. Ощущение было странным и неприятным, будто тело заковывали в панцирь.

— Не слишком ли туго? — спросила Мари, заметив, как я пытаюсь вдохнуть полной грудью.

— Слишком, пожалуй, — прошептала я, и она чуть распустила шнуровку, позволив мне глотнуть воздуха. Так хотя бы можно было дышать.

Поверх корсета на меня надели широкую нижнюю юбку, а затем и само платье. Тяжелый, плотный бархат лег на плечи, немного придавив к земле. Как они все это носят? Рукава были длинными и расширялись к запястью, скрывая руки. Горловина — высокой и тесной. Мари снова орудовала шнуровкой, закрепляя платье, и с каждой затянутой петлей новая реальность все плотнее обступала меня.

Когда с одеждой было покончено, я села на табурет перед тем самым зеркалом, которое валялось на полу. Мари подняла его и поставила на сундук.

— Простите, ваша светлость. Леди Изабелла приказала вынести большое зеркало из вашей комнаты, пока вы… спали. Придется пока делать прическу с этим.

Я только кивнула, подтверждая, что готова к экзекуции. В мутной поверхности отражалась не просто молодая женщина, а знатная дама в дорогом, строгом платье. Чужое лицо в обрамлении чужих одежд.

Мари принялась за волосы. Ее пальцы быстро и ловко расчесывали пряди, затем заплетали их в сложную конструкцию из кос и завитков, закалывая невидимками шпильками. Прическа оттягивала кожу на висках, заставляя чувствовать себя еще более скованной. Ни одной свободно лежащей пряди. Все было убрано, упрятано, подчинено правилам.

— Вот и все, ваша светлость, — наконец произнесла Мари, отступая на шаг, чтобы полюбоваться своей работой.

Из зеркала смотрела на меня незнакомка. Высокая, статная, с безупречной осанкой, благодаря корсету, и холодным, отрешенным выражением на красивом молодом лице. В этом отражении не осталось и следа от той сорокапятилетней женщины, что еще вчера одиноко пила вино в однушке на окраине Москвы. Горничная сделала свое дело, превратив Викторию в леди Элеонору. Оставалось лишь принять новые правила игры, в которую я была втянута против собственной воли. Или хотя бы посмотреть, что мне предложит здешний мир.

— Леди Изабелла ждет вас к завтраку, когда вы будете готовы, — тихо напомнила Мари, склонив голову.

Закончив свою работу, она неслышно удалилась, оставив меня одну в центре комнаты. Платье тяжелым бархатным гнетом лежало на плечах, корсет сковывал каждое движение, не позволяя сделать полный вдох. Каждое неловкое движение отзывалось тугим сопротивлением швов и шнуровки. Казалось, одежда диктовала саму манеру держаться — прямее спину, выше подбородок, скрывая смятение за маской аристократической невозмутимости.

Дверь была приоткрыта. За ней виднелся полумрак коридора. Ну, по крайней мере, никто меня не удерживает. Сделав первый шаг, я почувствовала, как тяжелый подол платья мешает ногам, заставляя идти мелкими, семенящими шагами. Но упрямство родилось раньше меня, поэтому я все-таки дошла до этой чертовой двери. Распахнула створку шире и вышла.

Коридор оказался длинным и нешироким, стены были сложены из темного камня. В нишах горели странные лампы, похожие на расписные фарфоровые вазы, отбрасывая на стены причудливые, пляшущие тени. Воздух пах стариной, деревом и все теми же травами, разложенными, видимо, для аромата. Из конца коридора доносились приглушенные голоса и звук посуды. Туда я и направилась, держась рукой за холодную, шершавую стену для равновесия.

Дойдя до конца коридора, я оказалась перед аркой, ведущей в просторную столовую. Помещение было залито утренним светом, льющемся из высоких арочных окон. Здешние каменные стены оживляли гобелены с изображениями охотничьих сцен и гербов. Посредине стоял длинный дубовый стол, способный вместить человек двадцать. На другом его конце, спиной к окну, сидела женщина. Высокая, стройная, с безупречной осанкой. Ей на вид можно было дать лет пятьдесят, но возраст лишь придавал ее чертам утонченность и властность. Лицо с высокими скулами и прямым носом было серьезным, взгляд темных, проницательных глаз — оценивающим и цепким. Волосы, убранные в сложную, но строгую прическу, тронула изящная седина у висков. Я даже позавидовала такому царственному старению. Одета она была в длинное платье глубокого синего цвета, скроенное из дорогой ткани, с высоким воротником и длинными рукавами. Никаких украшений, кроме небольшой броши-камеи на плече. Похоже, это и была леди Изабелла.

За столом она оказалась одна. Перед ней стояла фарфоровая чашка и лежала серебряная ложка. Но леди Изабелла не ела, а лишь медленно помешивала содержимое чашки, ее взгляд был устремлен куда-то в пространство, но, когда я появилась на пороге, ее глаза мгновенно сфокусировались, стали острыми и внимательными.
— Доброе утро, Элеонора, — ее голос прозвучал ровно, без приветливых нот, но и без упрека. — Я начала уже беспокоиться, что сон затянется еще на сутки. Садись. Ты, должно быть, голодна после такого долгого сна.

Она кивнула на стул справа от себя. Путь до него показался бесконечно долгим. Платье шелестело по каменному полу, а корсет все еще не давал дышать полной грудью. Наконец, я опустилась на указанное место, чувствуя, как напряжена каждая мышца.

Напротив, на другом конце стола, стоял еще один прибор. Горничная, та самая Мари, тут же появилась из боковой двери и бесшумно поставила передо мной аналогичную чашку с дымящимся темно-коричневым напитком. Пахло не кофе, а чем-то горьковатым и травяным. Рядом появилась небольшая тарелка с парой круассанов, куском сыра и несколькими ягодами в сиропе. Все выглядело изысканно, но аппетита не вызывало.

— Это цикорий, — пояснила леди Изабелла, заметив мой неуверенный взгляд на чашку. — Кофе стал редкостью с тех пор, как колониальную торговлю перекрывают наши бывшие союзники. Спасибо нашему новому императору.

Последнее она произнесла с нескрываемым презрением. Я поднесла чашку к губам и сделала маленький глоток. Напиток был горьким, с дымным послевкусием. Дома я его никогда не пробовала, и, кажется, не зря.

Непонятно было, могу ли я довериться этой властной даме, которая явно ждала пробуждения племянницы, а не чужой женщины в ее теле. Но какие у меня были варианты? Если примут за сумасшедшую, притворюсь, что случилось временное помутнение рассудка.

— Объясните, пожалуйста, что здесь происходит? Где я? — попросила я, подняв взгляд на хозяйку дома.

Та ответила своим, пристальным.

— Ты в своем родовом поместье, д’Анри. В Аренвале. А я — твоя тетушка, леди Изабелла д’Анри, твоя опекунша и единственная родственница по материнской линии. И, судя по твоим растерянным глазам и этому неуместному вопросу, пробуждение оказалось не таким уж и благополучным.

Она произнесла это спокойно, как нечто само собой разумеющееся. Леди Изабелла д’Анри. Аренваль. Родовое поместье. Слова обретали форму, но не смысл. Они были пустыми скорлупками.

— Я… я не понимаю, — покачала я головой. — Я не леди д’Анри. Меня зовут Виктория. Виктория Соколова.

— Виктория… — произнесла она, растягивая слово, будто пробуя его на вкус. — Забавно. Однако сейчас ты — леди Элеонора д’Анри. Последняя прямая наследница угасшего королевского рода. И твоего пробуждения ждали многие. Очень долго ждали.

— В смысле, долго? Аж целую ночь? — саркастически хмыкнула я. Этот разговор начинал походить на бред. Голова шла кругом. Воспоминания о кабинете адвоката, о подписях, о переезде в убогую однушку, о броши были настолько яркими и болезненными, что не могли быть сном. — И кто вообще ждал? Это… это какая-то ошибка. Или розыгрыш?

Леди Изабелла скрестила руки на груди и подняла бровь.

— К сожалению, ошибки здесь нет. Ты пролежала в состоянии глубокого сна почти месяц. Врачи ничего не могли поделать. Только я понимала, что это не просто сон — в тебе пробуждалась магия. Другое дело, — она сделала паузу, и ее взгляд стал еще острее, — что иногда при таком пробуждении случаются… издержки. Память может подбрасывать странные картинки. Имена. Иные жизни. Это пройдет. Нужно только время.

Ее слова звучали настолько уверенно и логично, что на мгновение я чуть не поверила. Почти. Но воспоминания были не картинками. Они были моей плотью и кровью. Безмятежное детство в маленьком поселке, вдали от бандитских разборок и потрясений девяностых, трудности учебы в столичном ВУЗе, несколько лет поиска себя и неудачных отношений, счастье с Сергеем, боль от его предательства, унижение в кабинете адвоката, тоска в той убогой квартире — все это было настоящим, выжженным в душе.

— Нет, — покачала я головой, цепляясь за свою реальность, как утопающий за соломинку. — Это не пройдет. Потому что это — правда. Я не та, за кого вы меня принимаете.

Леди Изабелла вздохнула, и в этом звуке впервые прозвучала легкая усталость.

— Ты — леди Элеонора д’Анри. Твоя кровь — это кровь древнего рода, восходящего к самим Драконидам. Ты — «Спящая Наследница». И сейчас, когда Фьеранс раздираем войной и интригами, когда на троне сидит выскочка-узурпатор, твое пробуждение — это знак для многих. Знак надежды. Ты — законная наследница старой крови, последняя, кто может узаконить права на престол через династический брак или… иным способом.

Она говорила о вещах, которые были мне абсолютно непонятны. Фьеранс? Дракониды? Узурпатор? Это звучало как отрывки из какого-то исторического романа или сказки. Но на ее лице не было и тени шутки.

— Мне все равно, — сказала я с отчаянием. — Я не хочу быть вашей наследницей. Я хочу домой.

— Это теперь твой дом, Элеонора, — ее голос стал тверже, в нем зазвучали стальные нотки. — Или Виктория, если тебе так удобнее. Но факт остается фактом. Ты здесь. И ты — одна из нас. Твоя магия, твоя кровь — все это принадлежит этому миру.

— Какая магия? — спросила, и в голосе прозвучала истерическая нотка. — Я дизайнер! Я рисую узоры для обоев и тканей! У меня нет никакой магии!

Леди Изабелла внимательно посмотрела на меня, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Понимание врача в палате умалишенных.

— Магия крови д’Анри проявляется в умении оживлять древнее. Артефакты, механизмы, все, что было создано предками и погружено в сон. Это редкий и могущественный дар. Он проявится. Рано или поздно. А пока… — она повернулась к двери, — тебе нужно прийти в себя. Осмотреться. Привыкнуть. Разум со временем примет неизбежное. Поверь, дитя мое, я понимаю твое смятение. Но реальность такова, какова она есть. Ты здесь. И ты нужна этой стране.

Она отломила маленький кусочек от круассана, но не стала его есть.
— Сегодня отдыхай, однако в ближайшие дни тебе предстоит начать уроки. Этикет, история Фьеранса, основы геральдики. Ты должна будешь вспомнить, или узнать — кто ты такая. Мир не будет ждать, пока ты разберешься в своих… воспоминаниях.

— Какие уроки? — голос прозвучал резко, почти враждебно. — Я не собираюсь здесь ничему учиться. Мне нужно домой.

Леди Изабелла откинулась на спинку стула, сложив руки на коленях. Ее поза была спокойной, но в глазах читалась непреклонная воля.
— Твой дом сгорел дотла во время восстания пять лет назад. Это поместье — все, что осталось. А то, что ты называешь «домом»… — она сделала легкий, почти незаметный жест рукой, — существует лишь в твоей голове. Как защита, отголосок сна. Лекарь объяснял, что такое возможно.

— Это неправда, — прошептала, глядя в ее темные, непроницаемые глаза.

— Правда — это то, во что ты выбираешь верить, — парировала она. — Но я предлагаю тебе поверить в то, что сохранит тебе жизнь. Твое имя, твое происхождение — сейчас это не привилегия, а мишень. Узурпатор на троне, Буонотарде, не потерпит существования законной наследницы старой династии. Многие из тех, кто верен королевской крови, уже убиты или изгнаны. Твое пробуждение — это надежда для них. И смертельная опасность для тебя самой, если ты не научишься играть по правилам этого мира.

Она произнесла это без драматизма, просто констатируя факт. И от этого по спине пробежали мурашки. А затем отпила глоток цикория, ее движения были размеренными и точными.
— Завтрак остывает. Поешь. Тебе понадобятся силы.

Она больше не смотрела в мою сторону, всем своим видом демонстрируя, что разговор окончен. Я сидела, уставившись в свою чашку, чувствуя, как тяжелое, чужое платье буквально вдавливает в стул, а происходящее уже не удивляет, а угнетает. Но это не отменяло того, что я была голодна. Поэтому я принялась за еду, следуя принципу Скарлетт о’Хара — «я подумаю об этом завтра».

Тишина после ухода леди Изабеллы была густой и звенящей. Слова «уроки», «этикет», «история Фьеранса» висели в воздухе, словно взвесь. Мой протест, мои отчаянные попытки доказать свою инаковость разбились о каменную стену ее уверенности. Эта женщина не собиралась слушать бредни о другом мире. Она видела перед собой племянницу с помутненным рассудком, что требовалось исправить строгой дисциплиной и погружением в «правильную» реальность.

Завтрак стоял нетронутым. От круассанов и сыра исходил тонкий, почти издевательский аромат. Горький привкус цикория все еще стоял на языке. Я механически отломила кусок выпечки, прожевала. Круассан оказался свежим, с хрустящей корочкой. Это маленькое, бытовое открытие немного подбодрило – вспомнилась недельная поездка по Франции, когда мы с Сергеем еще были счастливы и полны совместных надежд.

Подняться со стула оказалось непросто. Корсет, этот доспех из бархата и китового уса, не позволял расслабиться ни на секунду. Каждое движение приходилось просчитывать. Мелкими, семенящими шагами, будто ноги были скованы цепью, я двинулась обратно по коридору. Неужели все это мне теперь придется носить каждый день? Тяжелый подол платья шаркал по каменным плитам, собирая невидимую пыль. На перилах я почти повисла, чтобы суметь хоть как-то подняться по чертовой лестнице. Не особенно элегантно, но по-другому я пока не умела.

Дверь в комнату Элеоноры была приоткрыта. Войдя внутрь, я обнаружила, что во время завтрака здесь побывала Мари, или какая-то другая прислуга, которую я до сих пор не встречала. Постель застелена, ночная рубашка убрана, а на полу больше не валялось зеркало. Вместо него у небольшого туалетного столика торжественно высилось другое – огромное, в витой, потемневшей от времени раме. В него я могла рассмотреть себя целиком, и зрелище впечатляло. Из меня сделали настоящую юную леди века восемнадцатого. Это, правда, учитывая, что я сейчас стояла, не пытаясь карабкаться по лестнице, где наверняка представляла собой жалкое зрелище.

Комната выглядела стерильно-необитаемой, как номер в дорогом историческом отеле. Не осталось никаких следов моего утреннего смятения, ничего, что напоминало бы о панике и месячном сне Элеоноры. Кто-то очень старательно выметал все признаки моего присутствия. Впрочем, в отелях убирали так же. Возможно, это просто мои тараканы зря переживали о местных стандартах чистоты.

Я подошла к окну, распахнутому настежь. Утренний туман рассеялся, и город предстал во всем своем старинном великолепии. Дирижабли, похожие на колоссальных парящих стрекоз, неторопливо проплывали между островерхими шпилями. Где-то внизу, в лабиринте узких улочек, кипела жизнь – слышался отдаленный гул голосов, скрип повозок, лошадиное ржание. Воздух был чистым, с примесью дыма и свежей зелени. Ничего общего с загазованным московским маревом. Эта реальность была настойчивой, осязаемой. Она не собиралась таять, как сон, и от этого становилось муторно.

Чтобы как-то отвлечься, я мысленно вернулась к броши. Где она? Осталась лежать на кухонном столе в той, прежней жизни? Или каким-то чудом перенеслась вместе со мной? Я осмотрела сундук, заглянула под кровать. Ничего. Возможно, этот крошечный артефакт и был тем порталом, что разверзся между мирами. А может, его вовсе не существовало, и все это – лишь галлюцинация умирающего от горя сознания. Оба варианта казались одинаково неприятными.

Внезапно за спиной послышался легкий шорох. Сердце на мгновение ушло в пятки, заставив резко обернуться. В дверях снова стояла Мари. В ее руках был небольшой сверток из темной ткани.

– Простите, ваша светлость, леди Изабелла просила передать вам это. Для занятий.

Девушка приблизилась и развернула ткань. На ладони лежали несколько книг в потертых кожаных переплетах и небольшой деревянный футляр.

– Что это? – спросила я, не скрывая подозрительности.

– «Хроники Фьеранса от основания до наших дней», – гордо, как первоклашка, выучившая урок, ответила Мари, указывая на книги. – И гелар… гера...

Она смутилась и запнулась.

Я взглянула на обложки внимательнее. «Начальные основания геральдической науки, с приложением гербовника знатнейших фамилий Фьеранса».

– Что-то про гербы? – уточнила я, удивляясь, что буквы на обложке выглядели как русские. Но не могло же такого быть, что неведомый Фьеранс писал и изъяснялся на том же языке, что и мой родной. Или… могло?

– Да! – радостно подтвердила Мари. – Леди Изабелла полагает, что начать следует с истории вашего рода. А это… – она приоткрыла футляр, внутри на бархатной подложке лежали заостренные палочки графита и стопка гладких пергаментных листов. – Для упражнений. Чтобы… писать.

Видимо, она силилась и, так и не смогла вспомнить слово «каллиграфия», но я решила не умничать и не смущать бедную девочку, которая явно была не грамотной, хоть и старалась подражать господам.

Она аккуратно положила сверток на сундук, склонилась в почтительном реверансе и так же бесшумно удалилась, оставив наедине с этим «домашним заданием». Я подошла, взяв верхнюю книгу. Переплет был шершавым, страницы – плотными, желтоватыми, пахнущими как все старые книги в библиотеке. Раскрыла наугад. Текст был напечатан витиеватым, сложным для чтения шрифтом, с обилием завитушек и лигатур. Выудив это слово из дизайнерского прошлого, я улыбнулась. Будь я юной Элеонорой д’Анри, знала бы я такие тонкости шрифтов? Хотя, кто их знает, местных аристократов. Усилием воли удалось разобрать отдельные слова: «король», «битва», «дракониды», «магия». Все это казалось такой же нелепой выдумкой, как и все остальное.

Устав продираться через сложный шрифт, я отложила книгу. Взяла лист пергамента и грифель. Механически провела по гладкой поверхности. Оставила жирную, темную черту. Рука сама вывела несколько знакомых букв: «В-и-к-т-о-р-и-я». Они смотрелись чужеродно и вызывающе на этом куске обработанной кожи, в этой комнате, в этом теле. Я зачеркнула их с такой силой, что грифель сломался, оставив рваный след.

Бессилие накатило новой волной. Вот оно, мое будущее. Заучивать сказочную историю чужой страны, выводить пером каллиграфические завитушки, готовиться к роли пешки в большой игре, смысла которой не понимала и не хотела понимать. Все это время, пока я сидела в своей московской квартире и рисовала эскизы для обоев, где-то существовала эта леди Элеонора, чья жизнь шла по своему, заранее предопределенному руслу. А теперь наши судьбы сплелись в один тугой, странный узел. Как буквы в лигатуре.

Я сжала кулаки, ощутив, как коротко остриженные ногти впиваются в ладони. Нет. Не позволю! Не позволю стереть себя, как карандашный набросок с листа. Если уж судьба забросила сюда, буду играть по своим правилам. Пусть я в теле этой знатной девицы, похожей на меня в молодости, но внутри – все та же Виктория Соколова, прошедшая через развод, предательство и падение на самое дно. А со дна, как известно, есть только один путь – наверх.

Решимость была показной, дрожащей, как огонек на ветру, но она давала хоть какую-то точку опоры. Я встала и подошла к окну, вглядываясь в очертания города. «Аренваль», – сказала тетушка. Поместье д’Анри. Ладно. Начнем с малого. Изучить территорию, понять, где нахожусь, какие здесь есть выходы, кто эти люди, что меня окружают. Леди Изабелла упомянула о «сторонниках старой власти». Значит, у нее были союзники. И враги. «Узурпатор Буонотарде». Возможно, его враги могли стать моими временными попутчиками. По крайней мере, от всего этого движа был один неоспоримый плюс – мне пришлось вынырнуть из сумрака, в котором я находилась после унизительного развода. Времени жалеть себя и пытаться понять, что же я сделала не так, не оталось.

Словно в подтверждение этой мысли, дверь снова скрипнула. На этот раз на пороге стояла сама леди Изабелла. Она осмотрела комнату взглядом полководца, инспектирующего войска перед сражением. Ее взгляд задержался на раскрытых книгах и сломанном грифеле, но ни один мускул не дрогнул на ее лице.

– Я вижу, ты приступила к изучению, – произнесла она ровным тоном. – Это хорошо. Однако теория без практики мертва. Пройдемся по саду. Тебе необходим свежий воздух. И, кроме того, тебе следует увидеть, что ты призвана защищать.

Последние слова прозвучали с легким ударением. Не предложение, а приказ. Я кивнула. Что ж, вот и мой шанс побольше узнать об этом месте, увидеть мир не из окна спальни юной спящей красавицы.

Спуск по лестнице вновь оказался настоящим испытанием. Длинное платье и узкий корсет превращали каждый шаг в потенциальную ловушку. Я крепко держалась за массивные, резные перила, чтобы не споткнуться. Леди Изабелла шла впереди, ее осанка была безупречной, а походка – легкой и уверенной, будто на ней было не многослойное одеяние, а легкий домашний халат. Лишь однажды она обернулась, и неодобрительно заметила:

– Ты разучилась ходить, моя девочка? Впрочем, учитель танцев быстро это поправит.

«Отлично! Еще и танцы!» – мрачно подумала я. Что-то подсказывало, что вряд ли это будет похоже на пилатес, которым я занималась уже несколько лет.

Мы прошли через большой, мрачноватый холл с камином, в котором тлели угли, и вышли через высокую дубовую дверь, украшенную коваными узорами, в сад. Свежий, влажноватый, напоенный ароматами цветов, которые я не могла опознать, и свежескошенной травы, воздух опьянял.

Сад был разбит в строгом, регулярном стиле. Аккуратно подстриженные живые изгороди образовывали лабиринты, в центре которых били небольшие фонтаны. Дорожки были посыпаны мелким гравием, громко хрустевшим под ногами. Все здесь дышало порядком, контролем, властью человека над природой.

– Поместье д’Анри – одно из старейших во всем Фьерансе, – голос леди Изабеллы разбил тишину, нарушаемую лишь пением птиц. – Наш род владеет этими землями со времен Объединения, когда первые дракониды сошли с гор и принесли с собой магию и знания. Оно довольно старое, и расположено на окраине города. К тому же, принадлежит мне, иначе и его отняли бы во время переворота. Основной же особняк д’Анри сгорел еще тогда.

Она говорила спокойно, как экскурсовод, но в каждом слове чувствовалась гордость и неприкрытая тоска по утраченному величию.

– А кто эти дракониды? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

– Предки. Основатели. Существа, в чьих жилах текла кровь древних драконов. Они были могущественны, мудры и… безрассудны. Их время прошло. Но их кровь, пусть и разбавленная, до сих пор течет в жилах некоторых знатных родов. В том числе, и в твоих.

Она остановилась у небольшой каменной беседки, увитой плющом. С этого места открывался вид на долину, уходящую к горизонту. Среди зелени виднелись крыши других поместий, а вдалеке синела цепь невысоких гор. Я отметила, что окна спальни Элеоноры выходили на улицы города, и такой красоты оттуда было не увидеть.

– Фьеранс, – тетушка сделала широкий жест рукой, – был великой державой. Страной ученых, магов и искусных ремесленников. Но величие развращает. Последние короли из рода Драколингов погрязли в интригах и удовольствиях. Они растеряли союзников, ослабили армию. И этим воспользовался наш выскочка Буонотарде. Твой отец – один из потомков королевского рода, почил в бозе еще до известных событий, и, вероятно, это спасло тебе жизнь. Не знаю, помнишь ли ты, но этот проходимец с южных островов претендовал на то, что он наследник Бурбреев. Ха! – в глазах тетушки вдруг загорелся нехороший огонек. – Где этот нищеброд, поступивший в военное училище лишь благодаря протекции и пресмыканию отца, и где великие Бурбреи, одно имя которых восходило к драконидам и значило власть и величие?! Ты знала, что его семейство было беднее трущобных крыс, и чуть не лишилось дворянства? Было, пока Буонотарде не взошел на престол. Выскочка, солдафон, узурпатор! Он поднял мятеж, воспользовавшись народным недовольством, и захватил столицу. Король и его семья… исчезли.

Она произнесла это слово с особой интонацией, давая понять, что исчезли навсегда. Я, уже немного поплывшая от обилия информации, вываленной на меня леди Изабеллой, хмыкнула:

– Их казнили, я правильно понимаю?

Я смутно помнила то ли из уроков истории, то ли по фильмам, что нечто похожее произошло и во вполне земной Франции, хотя могло и где угодно еще. Мой прежний мир знал немало революций и переворотов, до которых мне раньше не было никакого дела.

Тетушка подняла бровь:

– Я не хотела тебя пугать или смущать, но, похоже, для тебя это не такой шокирующий поворот, как я думала.

– И теперь он… этот Бонотарде – император? – уточнила я, стараясь запомнить хоть что-то из этих странных имен и титулов.

– Буонотарде, – поправила меня леди Изабелла. – Увы. Нам пришлось склониться – Драколинги слишком заигрались во всемогущих монархов и забыли про армию. А Буонотарде там любили. Естественно! Ведь он же натуральный солдафон! Даже в гражданской жизни наводит муштру. Задушил налогами и ремесленников и дворян, магия поставлена на службу армии, любое инакомыслие подавляется. Но его власть держится на страхе и штыках. А ты, Элеонора, – ее голос притих, стал почти интимным, – потомок Драколингов. Ты – последняя, в ком течет их кровь. Для многих ты – законная правительница. Символ. Надежда.

Вот как. Я… вернее Элеонора была не человеком, а символом. Не личностью, а носителем крови. Разменной монетой в большой политической игре. Непомерная тяжесть для таких юных плеч. Может, потому она и впала в кому, и вообще предпочла исчезнуть из этого мира. Или, может, поменялась со мной? Я представила эту несчастную девушку в теле сорокалетней тетки, в однушке на окраине Москвы… да уж, похоже, я не так уж плохо еще отделалась.

– Ладно, а что случилось с моими родителями? – спросила я, впервые задумавшись о судьбе той, чье тело теперь занимала.

Леди Изабелла отвела взгляд, уставившись на дальние горы.

– Антуанетт умерла от чахотки, когда ты была совсем маленькой. Не могу понять, почему этого ты не помнишь, ведь я скорблю о потере сестры до сих пор. Впрочем, допускаю, что потрясение могло так повлиять. А Жорж… – она сделала паузу, – погиб на охоте за полтора года до бунта Буонотарде. Несчастный случай. Или не совсем. Расследование ничего не дало, но мне кажется, это не случайное совпадение. Я забрала тебя к себе. Но во время восстания наше столичное поместье сгорело. Нам чудом удалось спастись и укрыться здесь, в д’Анри.

Ее рассказ был сухим, почти лишенным эмоций, будто зачитанная по бумажке сводка. Но в проступивших четче морщинах и в напряженной позе угадывалась давняя, не проходящая боль.

– Ничего не помню, – я попыталась сымитировать растерянность.

– Ты была… не в себе. – леди Изабелла осторожно подбирала слова. – Врачи говорили о потрясении. Но я знала, что это магия крови просыпалась в тебе. Это болезненный и долгий процесс. Потом ты впала в летаргию, как куколка бабочки, завернулась в кокон сна. И начала приходить в себя лишь несколько недель назад. А вчерашняя ночь… стала кризисом. И, судя по всему, переломным моментом.

В ее глазах мелькнул проблеск чего-то, что можно было принять за надежду. Она видела в моем «пробуждении» не трагедию подмены, а долгожданное исцеление племянницы. Это придавало ей сил, и делало одновременно моей союзницей, и тюремщицей.

Мы молча шли дальше по дорожке. Солнце поднялось выше, стало припекать. Под плотным бархатом платья тело покрылось испариной. Корсет казался раскаленными тисками.

– Тетушка… – начала я, нарушив молчание, и тут же поняла, что промахнулась, судя по сморщившемуся носу моей новоявленной родственницы. Поэтому поспешила исправиться: – Леди Изабелла. Что будет, если я откажусь? От этих уроков. От этой роли.

Она остановилась и повернулась ко мне. Ее лицо было серьезным, а взгляд – прямым и неумолимым, как клинок.

– Тогда ты умрешь. Возможно, не сразу. Сначала Буонотарде объявит тебя самозванкой, или сумасшедшей. Его шпионы уже, несомненно, знают о твоем пробуждении. Он или пошлет убийц, или упечет в скорбный дом. Но что более вероятно, тебя «арестуют» по ложному обвинению и казнят как предательницу. А тех, кто верил в тебя, кто видел в тебе надежду, ждет та же участь. Ты подпишешь смертный приговор не только себе, но и всем нам.

Она не угрожала, а констатировала. Без особенных эмоций и сантиментов – им в ее мире места не было, в отличие от политической необходимости.

– Вы думаете, если я соглашусь быть надеждой для противников Буонотарде, меня не казнят или не посадят в… скорбный дом, – я с трудом удержалась, чтобы не закончить «что бы это ни было».

– Я думаю, что тогда у тебя есть шанс. Шанс выжить. И, возможно, изменить эту страну к лучшему. Ты не просто пешка, Элеонора. В тебе есть сила. Магия крови д’Анри. Когда ты научишься ею управлять, никто не сможет диктовать тебе условия.

Она снова пошла вперед, давая мне время переварить ее слова. Выбор был иллюзорным. Согласиться – значит надеть на себя еще более тесные оковы долга и чужих ожиданий. Отказаться – подписать смертный приговор. Не самый сложный выбор для того, кто уже однажды смотрел в глаза беспросветному отчаянию. Что ж, давайте посмотрим, что я смогу в этом мире, но для этого сперва надо было выжить и остаться… или оказаться на свободе.

Мы завершили круг и снова подошли ко входу в поместье. Перед дверью леди Изабелла обернулась.

– Мне кажется, ты достаточно оправилась. Завтра начнутся твои уроки. Сначала – история и геральдика с мадемуазель Ленуар. После обеда – фехтование и танцы. А через неделю прибавятся языки и естественные науки. Ты должна быть всесторонне образованной.

– Фехтование? – не удержалась я от удивленного вопроса.

– Ты должна уметь постоять за себя, – ее губы тронуло подобие улыбку. – Хотя бы для виду. Знатная дама обязана владеть рапирой. Это вопрос престижа. И, как знать, возможно, однажды это спасет тебе жизнь.

«Ого! Кажется, не все здесь повторяло земную историю, где девицы могли только томно падать в объятия кавалеров».

Она вошла в дом, оставив меня на пороге. Я стояла, глядя на ее прямую, царственную спину, и понимала, что отступать некуда. Этот мир, Фьеранс, со своими драконидами, узурпаторами и магией крови, стал моей новой реальностью. Какой бы она теперь ни была.

Вернувшись в комнату, я снова подошла к столику, и на этот раз взяла книгу по истории сознательно, без протеста. Раскрыла ее на первой странице. «В лето первое от Объединения, когда дракониды сошли с гор…» Текст по-прежнему казался чужим и вымышленным. Но теперь это была вражеская территория, которую предстояло изучить до мельчайших деталей. Чтобы выжить и найти слабые места. Чтобы однажды, возможно, сбросить с себя все эти корсеты – и бархатные, и политические.

Вечер я провела за чтением. Сначала шло медленно, я с трудом разбирала витиеватые буквы. Потом втянулась, и дело пошло быстрее. История Фьеранса была историей войн, предательств, династических браков и магических артефактов. Все, как в приключенческой книжке про другой мир, которые я читала подростком. Кажется, это называлось фэнтези. Только теперь это была моя реальность.

Когда Мари принесла ужин, состоящий, к моему удивлению, из супа, рыбы и тушеных овощей – книга все еще лежала у меня на коленях. Девушка молча поставила поднос, зажгла свечи в подсвечниках и удалилась.

Я ела автоматически, не отрываясь от текста, как в забытые студенческие годы. Нужно было запомнить имена, даты, названия родов. Род д’Анри, оказывается, был в родстве с правящей династией Драколингов через бабку по отцовской линии. Именно это и делало леди Элеонору такой ценной. Последняя капля королевской крови, если верить тому, что я сейчас узнала.

Отложила я книгу только тогда, когда глаза начали слипаться сами собой. Свечи догорали, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени. Встав, я подошла к окну. Ночь была темной, безлунной. Город за стенами поместья спал, лишь изредка в небе проплывал огонек дирижабля.

Я подумала о своей реальности. Там осталась Людмила, вечно надоедливая, но неизменно меня поддерживающая и веселая, чужой мне отец, наверное, там была сейчас напуганная девчонка Элоенора в теле сорокалетней разведенки, и козел Соколов. Строил свою империю, завоевывал новых женщин – я была уверена, что эта ассистенточка не последний его трофей. Чем-то он напоминал мне здешнего узупатора. Горькая, ироничная улыбка тронула губы. Что там, что тут были свои мyдаки… Мне стало интересно, что сказал бы Сергей, увидев меня в юном теле – захотел бы уложить в постель, как нынешнюю свою шалаву? Или побоялся бы такого высокого статуса? Вряд ли. Хотя это уже не имело значения. Та жизнь, та боль, тот развод – все это осталось по другую сторону зазеркалья.

Раздеваться без помощи Мари оказалось невозможно. Шнуровка на спине была туго затянута, а дотянуться до узла требовало прямо таки чудес гибкости. Пришлось звать горничную. Она явилась моментально, и молча, с привычной ловкостью, освободила из плена бархата и китового уса.

Оставшись в одной тонкой рубашке, я почувствовала невероятную легкость, как будто еще чуть-чуть и взлечу, но вместо этого просто легла в постель. Каменные стены комнаты, чужая кровать, приглушенные звуки ночного города – все это по-прежнему было чужим. Но паника отступила, уступив место холодной, сосредоточенной решимости.

Завтра начинались уроки. Уроки выживания в новом мире. Первый из них – научиться быть леди Элеонорой д’Анри. Второй – никогда не забывать, что внутри остается Виктория Соколова. И когда-нибудь эти две ипостаси должны будут найти способ сосуществовать. Или одна из них окончательно поглотит другую.

Тишина в спальне была обманчивой. Она звенела предчувствием грядущего дня, обещавшего стать долгим и трудным. На столике у кровати, рядом с потухшей свечой, лежали книги – «Хроники Фьеранса» и «Начальные основания геральдической науки». Предстоящее знакомство с ними казалось мне экзекуцией, но леди Изабелла не оставляла выбора. Ее ультиматум, высказанный вчера в саду, висел в воздухе, холодный и неумолимый: учись или умри. Вариант «вернуться домой» растворился в утреннем тумане, как призрак. А с другой стороны – что я там забыла? Обшарпанную однушку с соседями алкашами? Свое стареющее тело? Одиночество и необходимость искать работу? Быть может, стоило дать этому миру шанс?

Хотя мысль о том, чтобы снова надеть корсет, вызывала легкую тошноту. Тело, привыкшее к мягкому трикотажу и свободе движений, всеми фибрами противилось этому жесткому панцирю. Но когда появилась Мари с умывальным тазом, пришлось смириться. Процесс облачения в платье – сначала тонкая рубашка, потом душащий корсет, затем тяжелые нижние юбки и, наконец, темно-синее шерстяное платье с высоким воротником – напоминал ритуал облачения в доспехи перед битвой. Каждая затянутая шнуровка, каждый застегнутый крючок отдаляли Викторию Соколову, приближая леди Элеонору д'Анри. В отражении огромного зеркала стояла незнакомка – строгая, бледная, с безупречно уложенными волосами. В ее глазах читалась не растерянность юной девушки, а усталая решимость женщины, которой не оставили выбора.

Завтрак прошел в молчании. Леди Изабелла, погруженная в чтение какого-то письма, лишь кивком указала на мое место. Цикорий в фарфоровой чашке был по-прежнему горьким, но сегодня его вкус казался менее отталкивающим, просто еще одной деталью новой реальности. Есть не хотелось, но я заставила себя проглотить кусок хлеба с медом и пару ложек каши. Силы сегодня понадобятся.

– Мадемуазель Ленуар ждет тебя в библиотеке, – голос тетушки прозвучал ровно, без приветливых нот. – Постарайся не ударить в грязь лицом. Клодин – лучший знаток истории и геральдики в Аренвале, и я лично пригласила ее, чтобы вернуть тебе утраченные знания.

«Вернуть», – мысленно передразнила я ее. Какие такие знания могли быть у дизайнера из Москвы о драконидах и королях Фьеранса? Но кивнула, поднимаясь из-за стола. Платье снова зашуршало, корсет напомнил о себе тугим сопротивлением на вдохе. Но сегодня ходить в этом тяжелом безобразии было уже куда легче.

Библиотека оказалась просторной комнатой с высокими потолками, заставленными стеллажами из темного дерева. Воздух был густым и сладковатым от запаха старой бумаги, воска и духов. В центре стоял огромный дубовый стол, заваленный свитками, фолиантами и листами пергамента. У окна, в кресле с высокой спинкой, сидела худая, сутулая женщина в темно-сером платье. Ее лицо, испещренное морщинами, казалось высеченным из желтоватого камня, а глаза, маленькие и острые, за стеклами очков в тонкой металлической оправе, сразу же устремились на меня, изучая, оценивая.

– Леди Элеонора, – произнесла она голосом, сухим и шелестящим, как осенняя листва. – Прошу, присаживайтесь.

Мадемуазель Ленуар не стала тратить время на церемонии. Не спросив о самочувствии, не поинтересовавшись тем что я помню, она сразу перешла к сути. Разложила на столе передо мной огромный лист пергамента с изображением генеалогического древа. Переплетенные ветви, щиты с гербами, похожие на латынь и фьеранские надписи – все это сливалось в устрашающе сложный узор.

– Начнем с основ, – сказала она, тыкая костлявым пальцем в самый корень древа. – Род Драколингов. Основатель – Арган I, прозванный Чешуйчатым, получеловек-полу-дракон, сошедший с Гор Дыхания Ветра. Именно он объединил разрозненные княжества под своим скипетром и основал Фьеранс. Его символ – золотой дракон на черном поле.

Палец пополз вверх, перескакивая с имени на имя. Рассказ мадемуазель Ленуар был монотонным, насыщенным датами, битвами, династическими браками. Она говорила о королях-магах и королевах-артефакторах, о великих битвах с соседями и внутренних заговорах. Я слушала, стараясь запомнить хоть что-то, но имена и события путались, накладывались друг на друга. Это было похоже на попытку выучить за один присест всю историю чужой страны, да еще и с элементами фантастики.

– Ваша прямая родословная, леди Элеонора, – мадемуазель Ленуар перевела палец на одну из боковых ветвей, ведущую к фамильному гербу д'Анри – серебряной феникс на лазоревом поле. – Ваша прабабка по отцовской линии, Амели д'Анри, была младшей сестрой короля Людовика XII. Таким образом, в ваших жилах течет кровь Драколингов, хотя и не в основной линии наследования. После угасания главной ветви именно ваш род становится хранителем легитимности.

Она смотрела на меня, ожидая реакции. Пришлось сделать заинтересованное лицо.

– Понятно, – произнесла я, чувствуя, как под высоким воротником платья выступает пот.

– Ничего вам не понятно, – сухо парировала мадемуазель Ленуар. – Вы не записываете. – Она протянула мне заостренную палочку графита и чистый лист пергамента. – Конспектируйте. Перо – лучший союзник в учебе.

Пришлось подчиниться. Я старалась выводить знакомые и незнакомые имена, копировать контуры гербов. В целом, получалось неплохо, спасибо моему умению рисовать и чертить, хотя перо то и дело царапало бумагу, или оставляло жирные кляксы чернил. Мадемуазель Ленуар время от времени бросала на мои каракули уничижительный взгляд, но не комментировала. Она просто продолжала свой монолог, сыпала именами и датами, как будто от этого зависела ее жизнь. Возможно, так оно и было – в мире, где знание генеалогии могло стоить головы, ее педантичность была оправдана.

Час пролетел незаметно, сменившись вторым. Голова гудела от перегруза, спина ныла от неудобной позы. Когда мадемуазель Ленуар наконец объявила перерыв, ощущение было таким, будто меня выпустили из душной темницы.

– После обеда мы продолжим изучение гербов основных знатных семей, поддерживающих Буонотарде, – сказала она, убирая свитки. – Знать врага не менее важно, чем знать союзников.

Обед прошел так же молчаливо, как и завтрак. Леди Изабелла отсутствовала, и я наслаждалась редкими минутами одиночества, пусть и под бдительным присмотром слуг. Еда – легкий суп-пюре, запеченная птица с кореньями – была вкусной, но есть хотелось все равно не слишком. Мысли возвращались к генеалогическим древам и золотым драконам. Этот мир, с его жесткими правилами и магией крови, начинал обретать очертания.

Следующим испытанием стал учитель фехтования – месье Гастон, невысокий, но жилистый мужчина с седыми усами и пронзительным взглядом бывалого солдата. Он ждал в просторном зале с каменным полом, где вдоль стен висели рапиры, шпаги и кинжалы. Мари примостилась на стуле в глубине за шитьем. Похоже, оставлять юную наследницу одну с мужчиной, пусть даже уже не молодым и не особенно красивым, здесь было не принято.  

– Леди Элеонора, – поклонился он, и в его поклоне угадывалась не почтительность слуги, а уважение коллеги к будущему сопернику по тренировкам. – Леди Изабелла сообщила, что вам необходимо восстановить навыки. Начнем с азов.

– А я буду фехтовать в платье? – недоуменно спросила я.

– Простите, леди, но вы разве предпочитаете обходиться без него? – на меня уставились проницательные серые глаза. Я даже слегка покраснела от его прямоты, а Мари и вовсе неодобрительно ахнула.

– Нет… я просто думала, что будет… какая-то тренировочная форма.

– Она… предпочтительна, – смилостивился мой новый учитель, – когда речь идет о серьезной баталии между мужчинами, но, учитывая, что защищаться вам все равно придется, будучи в платье, в этом нет необходимости. Обычно леди я даю щадящий вариант обучения. Вероятно, раньше вам давал уроки кто-то из моих учеников, поскольку до прошлого года я не брал в обучение юных леди, но не опасайтесь, платье вам не помешает.

Я с сарказмом подумала о том, что платье мешает мне даже спускаться и подниматься по лестнице. Не то, что фехтовать. Но, что ж, выбора у меня все равно не было.

Он вручил мне тренировочную рапиру – легкую, но неожиданно хорошо сбалансированную. Пальцы сами привычно обхватили рукоять. Месье Гастон показал основную стойку. Ноги полусогнуты, одна выдвинута вперед, корпус развернут. Рапира – продолжение руки.

Как я и предполагала, попытка повторить обернулась комедией. Тяжелое платье и корсет связывали каждое движение. Ноги заплетались в подоле, спина отказывалась гнуться. Месье Гастон смотрел на мои потуги с каменным лицом.

– Забыли совсем, – констатировал он без упрека. – Ничего. Постепенно тело все вспомнит. Сила – в точности, а не в мощи. Удар должен быть быстрым, как змеиное жало. Позвольте руке запомнить движение.

Он вновь и вновь демонстрировал простейший выпад, заставляя меня повторять. Сначала медленно, потом чуть быстрее. Мышцы, не привыкшие к такой нагрузке, скоро заныли, дыхание сбилось. Корсет превращал каждый вдох в победу над самим собой. Но постепенно, сквозь боль и неудобство, стало проступать нечто знакомое. Ритм. Мышечная память. Тело Элеоноры, пусть и проспавшей целый месяц, начало вспоминать. Движения стали чуть увереннее, рапира в руке – менее чужеродной.

После получаса изматывающих упражнений месье Гастон позволил сделать передышку. Я вся взопрела, и, похоже, меня ждала еще одна непростая процедура умывания и переодевания.

– Неплохо, – сказал он, и в его глазах мелькнул слабый проблеск одобрения. – Для первого дня. Завтра продолжим. Танцы вам придется отложить, учитель танцев предупрежден, хотя и не доволен – мадемуазель Ленуар потребовала дополнительное время для изучения гербов Буонотарде.

Мысль о том, что удалось избежать еще одной пытки, вызвала слабый прилив облегчения. «Танцы» звучали не лучше, чем «геральдика».

Возвращаясь в свою комнату, я почувствовала себя так, будто пробежала марафон. Все тело ныло, ум был переполнен обрывками знаний, но, кажется, по лестнице я теперь ходила куда увереннее. В коридоре, у одной из арочных ниш, столкнулась с Мари, которая о чем-то шепталась с молодым человеком в скромном, но чистом камзоле – видимо, одним из слуг. Увидев меня, они мгновенно разошлись, сделав вид, что заняты своими делами. На мгновение мне показалось, что в глазах мужчины мелькнуло не просто любопытство, но он тут же опустил взгляд и скрылся в боковом проходе.

Мари, слегка покраснев, подошла ко мне.

– Простите, ваша светлость. Это Пьер, он помогает на конюшне. Принес вести из города.

– Какие вести? – спросила я, стараясь говорить как можно мягче.

Девушка замялась, переминаясь с ноги на ногу.

– Говорят, император... то есть, узурпатор, – она поправилась, бросив опасливый взгляд по сторонам, – объявил новый налог на торговлю шелком. Торговцы в ярости. И... и ходят слухи, что он разыскивает кого-то. Важную персону.

Сердце на мгновение замерло. «Меня», – пронеслось в голове. Леди Изабелла не преувеличивала опасность.

– Понятно, – кивнула я, понимая, что вряд ли услышу что-то более подробное, кроме сплетен. – Благодарю, Мари.

Вернувшись в комнату, я снова подошла к окну. Город жил своей жизнью. Дирижабли, как и всегда, неторопливо плыли в блеклом небе. Но теперь за этим спокойствием угадывалось напряжение. Налоги, обыски, слухи о розыске. Реальность этого мира все плотнее смыкалась вокруг, как удавка.

Чтобы отвлечься, я взяла книгу по геральдике. Листала страницы, разглядывая изображения гербов. Драконы, грифоны, единороги, львы... Каждый символ, каждый цвет имел свое значение. Синий – верность, красный – мужество, золото – благородство. Герб д'Анри – серебряный феникс на лазурном поле. Символ возрождения. Ирония судьбы казалась слишком явной.

К моему удивлению, мытье после тренировки здесь не приветствовалось – то ли берегли воду, то ли деньги на услуги прачек, то ли собственное время, необходимое на то, чтобы сменить одежду. По моей просьбе, мне принесли лажное полотенце, чтобы обтереть пот.

Вечером, когда Мари помогла мне выбраться из платья и корсета, наступившее облегчение было почти физическим наслаждением. Легкая ночная рубашка казалась облачением свободной женщины. Подойдя к сундуку, я взяла то самое маленькое зеркальце, в которое смотрелась впервые в этом мире. В его тусклой поверхности отразилось юное лицо с усталыми глазами. Глазами, в которых жила не Элеонора, а Виктория. Женщина, прошедшая через боль предательства и оказавшаяся в ловушке чужой судьбы.

«Ты должна научиться ею управлять, никто не сможет диктовать тебе условия», – слова леди Изабеллы прозвучали в памяти. Она говорила о магии крови. Но пока что никакой магии не чувствовалось. Только усталость, растерянность и тяжесть бархатных платьев.

Погасив свечу, я легла в постель. Каменные стены комнаты в темноте казались еще более массивными, давящими. Но где-то в глубине, под слоем сомнений, шевельнулось что-то новое – упрямство. Первый день в роли леди Элеоноры д'Анри подошел к концу. Он был полон унижений и трудностей. Но он был прожит. А значит, был шанс прожить и следующий. И следующий. Пока не найдешь способ не просто выживать, а жить. Или, на худой конец, пока не найдешь способ сбежать. Но для этого сначала нужно было изучить все выходы из этой золотой клетки. И все входы для тех, кто мог в нее вломиться.

Сон не шел. В ушах стоял монотонный голос мадемуазель Ленуар, в мышцах ног и спины отзывались болезненные воспоминания о фехтовальных стойках. А в сердце, несмотря на все усилия, тлела крошечная искорка любопытства. Каков он, этот мир, за стенами поместья? И что за сила таилась в крови этой юной наследницы, если ради нее затевалась такая сложная и опасная игра?

Ответа не было. Была только ночь, тишина и тяжелое, но уже не такое чужое, одеяло. Завтра предстояло новое сражение. Сражение с историей, с собственным телом, с чужими ожиданиями. И к нему следовало подготовиться.

Прошла неделя. Семь дней, что слились в одно сплошное, напряженное полотно, вытканное из усталости, боли в мышцах и тихого отчаяния, порой сменяющегося любопытством. Тело понемногу привыкало к корсету, уже не вызывая приступов панической одышки при каждом движении. Разум, хоть и с сопротивлением, начал впитывать бесконечные потоки информации: даты правления Драколингов, гербы их вассалов, сложную сеть придворных интриг. Даже фехтование из унизительной комедии превратилось во что-то отдаленно напоминающее тренировку. А вот танцы с месье Полем оказались, к моему удивлению, куда более крепким орешком. Я-то считала, что годы пилатеса, йоги и клубных танцев дадут мне какое-то преимущество. Не тут-то было! Все эти мелкие па, положение рук, и даже направление взгляда чередовались в такой сложной последовательности, что ноги порой заплетались в косичку. Грустить и впадать в депрессию было просто некогда и, по крайней мере за это, я была благодарна Изабелле, учителям и всему этому нереальному миру.

Но сегодня у меня был выходной. Слова «свободный день», произнесенные леди Изабеллой за завтраком, прозвучали почти кощунственно. «Отдых» в ее понимании, однако, не подразумевал возможности валяться в постели. Он означал лишь смену деятельности.

– Ты поедешь в город с Мари, – объявила она, отламывая крохотный кусочек бисквита. – Тебе нужно увидеть Аренваль своими глазами. Не только из окон кареты. И почувствовать его настроение.

Под «настроением», я не сомневалась, подразумевались слухи, бродившие среди горожан, их отношение к новым налогам и к самому императору. Эта поездка была не прогулкой, а разведывательной миссией.

На сей раз меня одели проще, чем для приемов или уроков. Платье из темно-серой шерсти, без обилия нижних юбок, и корсет, зашнурованный не с убийственной тугостью, а лишь для поддержания осанки. Голову покрывал капор, скрывавший половину лица. В зеркале смотрелась не знатная наследница, а скорее, небогатая дворянка или жена преуспевающего ремесленника. По крайней мере, так я себе их представляла по фильмам и картинкам из интернета. Леди Изабелла, осмотрев меня, одобрительно кивнула. Кажется, именно такого образа она и добивалась.

Карета была скромной, без гербов. Кучер – немолодой, сурового вида мужчина, один из немногих слуг, пользующихся безоговорочным доверием тетушки. Мари, сидевшая напротив, вся светилась от предвкушения. Для нее это было настоящим приключением, хотя по своему положению, она должна была знать его куда лучше, чем знатная девица, к тому же проспавшая целый месяц.

Город встретил нас гомоном и суетой, столь отличными от гулкой тишины поместья. Воздух, холодный и влажный, был густым коктейлем из запахов: свежеиспеченного хлеба, конского навоза, дыма из труб и чего-то пряного, возможно, специй из лавки неподалеку. Карета медленно пробиралась по узкой, вымощенной булыжником улице, заставленной лотками торговцев. Я приоткрыла оконную шторку, с интересом вглядываясь в окружающий мир.

Люди спешили по своим делам. Женщины с корзинами, ремесленники в запачканных одеждах, богатые купцы в бархатных кафтанах. Над всем этим парили те самые дирижабли, которые я видела из окна. Их ажурные тени скользили по крышам домов, мостовым, экипажам и прохожим, будто сверху то и дело проплывали киты. Мир был осязаемым, шумным и живым. И он затягивал, заставляя на какое-то время забыть о собственном положении заложницы в чужой судьбе.

Карета остановилась на небольшой площади, где располагался рынок.

– Здесь мы выйдем, – сообщила Мари, нервно поправляя свой платок. – Леди Изабелла велела купить несколько мотков пряжи. И… – она понизила голос со значением, –осмотреться.

Мы смешались с толпой. Я шла, стараясь не озираться слишком явно, но впитывая все детали. Вот два городских стража в синих плащах с гербом Аренваля – скрещенные рапиры над крепостной башней – лениво прохаживаются вдоль лотков. Вот группа молодых дворян щеголяет в камзолах с вызывающе яркими вышивками. Их громкий смех и развязные манеры выдавали уверенность в своей безнаказанности.

Мари, ведомая хозяйским долгом, потянула меня к рядам, где торговали тканями и нитками. Пока она приценивалась к шелку – тому самому, который недавно обложили новым налогом, – я позволила взгляду бродить по округе. И тут заметила нечто странное.

У стены соседнего здания, в тени от его выступа, сидело странное существо. Размером с крупную кошку, оно напоминало… капибару. Но точно ею не было. Потому что несмотря на то, что бочкообразное тело покрывала густая, коричневато-серая шерсть, за спиной существа торчали, будто готовые к полету, небольшие крылья, похожие на птичьи, только существенно больше. Зверек сидел неподвижно, его темные, блестящие глазки с умным, почти человеческим выражением были прикованы к прилавку булочника. От мордочки «капибары» донесся тихий, жалобный повизгивающий звук.

Никто из прохожих, казалось, не обращал на него внимания, кроме пары уличных мальчишек, примеривавшихся бросать в существо камни. Оно съежилось, но не улетело и не убежало.

– Мари, – тихо позвала я, – что это?

Горничная обернулась и ахнула.

– Каветта! Бедняжка, наверное, потерялась или голодна, – она посмотрела на меня с внезапной надеждой. – Они безобидные, ваша светлость. И очень умные. Но в городах их особо не привечают. Для простых людей в них нет ничего полезного – только лишний рот. А у господ каветты не в моде, хотя, я слышала, раньше их держали, как питомцев. Говорят, они чувствуют ложь.

Последнее прозвучало особенно интересно. Я подошла ближе, отогнав мальчишек окриком. Они, покосившись на мое хоть и простое, но явно дорогое платье, нехотя отступили. Каветта подняла на меня взгляд. В ее глазах читалась не дикость, а скорее, усталое терпение и надежда. Интересно, сколько этому животному лет?

Не думая, я протянула руку. Пальцы коснулись теплой, удивительно мягкой шерсти. Существо издало новый звук – нечто среднее между мурлыканьем и тихим похрюкиванием. Оно потянулось к моей ладони, обнюхало ее, а затем легонько ткнулось влажным носом.

– О! Она вам доверяет! – восторженно прошептала Мари, словно став свидетелем чуда.

Я купила у булочника сладкой сдобы и разломила ее пополам. Каветта осторожно взяла угощение из моих рук и сгрызла с такой скоростью, что крошки полетели во все стороны. Потом она снова посмотрела на меня, облизнулась и издала тот же довольный, хрюкающий звук. А затем подошла вплотную и устроилась у моих ног, уткнувшись мордой в юбку.

В груди что-то екнуло. Эта неожиданная встреча и проявление простой, немой преданности стало первым по-настоящему теплым чувством, которое я испытала за… я задумалась, сколько времени уже не испытывала радости в нашем с Соколовым браке. Мысль пришла сама собой.

– Интересно, она ничья?

– Кажется, да, ваша светлость. Домашние каветты редко выходят в город без хозяев. А дикие обычно живут стайками в парках, но эта… видимо, отбилась.

– Тогда она поедет с нами, – я чувствовала себя как в детстве, когда храбро таскала домой котят. Тогда, правда, родители их потихоньку куда-нибудь пристраивали. А сейчас… да, у меня и теперь есть «ответственный взрослый». Вот только мне уже не десять лет, и даже не двадцать, на которые выглядит мое новое тело. Что-нибудь придумаю.

Мари неуверенно улыбнулась:

– Не знаю, согласится ли леди Изабелла…

– Боюсь, у нее нет выбора, – с боевым задором камикадзе откликнулась я.

Мы наскоро завершили покупки, и вскоре я уже сидела в карете, а на коленях, свернувшись клубком и посапывая, лежала каветта. Ее крылья мягко подрагивали во сне. Прикосновение к этому странному, милому созданию успокаивало нервы, натянутые за неделю постоянного напряжения. А с тетушкой я что-нибудь придумаю. В конце концов, она не только миленькая, это еще и полезный питомец, чувствующий чужую ложь, она могла оказаться ценнее десятка шпионов.

Когда карета уже подъезжала к воротам поместья, из-за поворота навстречу выехал всадник. Молодой мужчина в мундире офицера, но не императорской гвардии, а, судя по нашивкам, аренвальского гарнизона. Я удивилась тому, что уже помнила все эти знаки отличия – уроки мадемуазель Ленуар не прошли таки даром. Но не это заинтересовало меня больше всего. Мужчина сидел в седле с непринужденной грацией, густые темные волосы ерошил легкий ветер, а на лице с резкими, волевыми чертами застыло выражение легкой озабоченности. Он был красив, такой грубоватой, мужской красотой, которая способна заставить сладко обмирать любую женщину. На мгновение его взгляд, пронзительный и оценивающий, скользнул по нашей карете, задержавшись, казалось, на моем лице. Сердце забилось чаще. Я резко отпрянула, задернув шторку и покраснев. Но тут же устыдилась собственного стыда. Да в конце концов! Я что, не имею права поразглядывать местных красавчиков? Что за идиотские требования этикета, превращающие незамужних девушек в затворниц?!

Мари, заметив мое движение, шепнула:

– Это офицер Жан-Люк. Говорят, один из тех, кто недоволен нынешними порядками. Он часто бывает в гостях у леди Изабеллы.

«Ничего себе! Это, значит, не только разговоры у нее, а уже кружок по интересам».

Карета проехала мимо, но образ незнакомца, поймавшего мой взгляд, остался в сознании горячим, ярким пятном. Он был частью этого мира, его скрытых течений и опасностей. И, кто знает, возможно, частью моей новой судьбы.

Войдя в дом, мы с Мари спросили у дворецкого, где леди Изабелла, чтобы отчитаться о покупках, и тот отправил нас в гостиную. Однако там царило необычное оживление. Кроме тетушки, в гостиной оказалась еще одна гостья – высокая, худая женщина в темном платье, с лицом аскета и пронзительным взглядом. Мадемуазель Ленуар! Но, сегодня же выходной. Вторым посетителем оказался тот самый офицер, Жан-Люк. Я не заметила, как он въехал на территорию поместья, но, учитывая задернутые в карете шторки, мимо нас мог пройти, не опасаясь быть замеченным, слон. Офицер стоял у камина, непринужденно опираясь на мраморную полочку, и о чем-то тихо беседовал с леди Изабеллой. При нашем появлении разговор мгновенно оборвался.

Леди Изабелла поднялась нам навстречу. Ее взгляд скользнул по мне, оценивая наряд, а затем упал на каветту, которая, проснувшись, следовала за мной. Сейчас она вынырнула из-под подола моего платья, обнюхивая воздух.

– И что это ты привезла в своем подоле, Элеонора? – спросила тетушка, и в голосе прозвучала не столько досада, сколько любопытство.

– Это каветта, тетушка. Мы с Мари нашли ее на рынке, и я приютила ее. Говорят, она может предупредить хозяина об обмане. И мне сейчас подобный… помощник не повредит.

Леди Изабелла с минуту буравила меня взглядом, видимо, пытаясь понять, шучу лия я, но затем, неодобрительно качнула головой, взмахом руки разрешив, кажется, оставить питомца.

Мадемуазель Ленуар скептически хмыкнула. Жан-Люк, напротив, улыбнулся. Улыбка преобразила его строгое лицо, сделав моложе и более открытым. Его глаза, темные и живые, встретились с моими, и в них я увидела заинтересованный блеск.

– Прекрасный выбор, леди Элеонора, – сказал он, и голос его был низким, бархатным, с легкой хрипотцой, которая заставляла звук вибрировать где-то глубоко внутри. – Говорят, они отличные судьи характеров. И, судя по всему, ваш характер пришелся ей по душе.

Взгляд его скользнул с моего лица на зверька и обратно, и в уголках его глаз залегли смешливые морщинки. Впрочем, мне показалось, что по дороге он осмотрел и мою фигуру, оставшись довольным инспекцией.

Я ощутила, как наливается тяжестью них живота. Надо же! Давно меня так не интересовал противоположный пол… не считая Сергея, конечно. Но он был в прошлом.

Каветта в этот момент фыркнула в сторону мадемуазель Ленуар, издав тот самый хрюкающий звук, который, как я уже поняла, означал недовольство или подозрение. Наставница поморщилась.

– Вот видите, – улыбка Жан-Люка стала шире, обнажив ровные белые зубы, – она уже приступила к работе. И, кажется, вынесла суровый вердикт мадемуазель Ленуар.

– Или ей просто не нравится запах чернил, – парировала я, неожиданно для себя вступив в диалог. Слова прозвучали легко, почти кокетливо. – Мадемуазель Ленуар прекрасная наставница. Только благодаря ей я еще не заблудилась в именах, датах и регалиях.

Моя наставница неодобрительно поглядела на меня, пригубив вина из своего бокала. Тетушка удивленно вздернула бровь.

Жан-Люк рассмеялся. Звук был тихим, но искренним и приятным.

– Возможно. Или она чувствует, что мадемуазель Ленуар скрывает свое восхищение вашей находчивостью.

– Или она слишком учтива, чтобы велеть вам прекратить говорить о ней в ее присутствии, – прекратила нашу перепалку леди Изабелла.

Она жестом велела Мари отнести покупки, а затем обратилась ко мне:

– Мадемуазель Ленуар и месье Жан-Люк зашли на чай, побеседовать о текущих новостях. Ты можешь присоединиться к нам, Элеонора.

Это был не вопрос, а приказ, замаскированный под предложение. Меня усадили в кресло рядом с тетушкой. Каветта устроилась у моих ног, не сводя блестящих глазок с незнакомцев. Я чувствовала себя экспонатом на выставке, но под пристальным взглядом офицера это ощущение странным образом отступало. Взгляд Жан-Люка был теплым, заинтересованным, откровенным. Он не скрывал своего любопытства, и в этом была какая-то особая, щекочущая нервы смелость.

Пока разговор вертелся вокруг нейтральных тем: погоды, новых указов из столицы, трудностей с торговлей. Но под этим слоем светской беседы сквозило напряжение. Жан-Люк ловко направлял разговор, пытаясь уловить малейшую реакцию леди Изабеллы на те или иные события. Он был дипломатом, и не плохим. И все же его внимание периодически возвращалось ко мне. Он ловил мой взгляд, когда я подносила чашку к губам, и его глаза как будто спрашивали:

– А что думаешь ты?

В какой-то момент, говоря о недавнем визите в Аренваль некоего имперского инспектора, он заметил:

– Человек он, конечно, деятельный. Буквально за сутки навел порядок в таможенных отчетах. Говорят, император им очень доволен.

Каветта громко и отчетливо хрюкнула.

В комнате на мгновение воцарилась тишина. Жан-Люк поднял бровь, глядя на зверька, а потом перевел взгляд на меня. В его глазах заплясали веселые искорки. – Интересно. Неужели мои источники врут? Или просто наш крылатый критик не выносит запаха бюрократии?

– Возможно, и то, и другое, – ответила я, чувствуя, как губы сами складываются в улыбку.

– Тогда мне следует быть с вами предельно откровенным, леди Элеонора, – он наклонился вперед, его голос стал тише, почти интимным, предназначенным только для меня. – Иначе рискую быть разоблаченным у всех на глазах.

Щеки вспыхнули. Это было уже откровенным флиртом. Леди Изабелла поднесла чашку к губам, скрывая улыбку, но в ее глазах я прочла одобрение. Мадемуазель Ленуар фыркнула, но на этот раз беззвучно.

Этот маленький эпизод что-то изменил в атмосфере. Легкая скованность ушла, уступив место живому общению. А Жан-Люк смотрел на меня теперь с еще большим интересом, как на неожиданно обретенную и приятную во всех отношениях союзницу.

Я сидела, стараясь сохранять внешнее спокойствие, но внутри приятно щекотало, и от этого хотелось хихикать.

Разговор длился недолго. Вскоре гости поднялись, чтобы откланяться. Жан-Люк галантно поцеловал руку леди Изабелле, а затем обратился ко мне. Его пальцы обхватили мою руку, и их прикосновение было горячим и уверенным. Он не просто коснулся губами кожи, а задержался на секунду, и это мимолетное касание отозвалось горячей волной где-то в основании живота.

– Был бесконечно рад знакомству, леди Элеонора, – его голос снова опустился до бархатного шепота. – Надеюсь, наша следующая встреча будет дольше и позволит мне насладиться вашим обществом, как оно того заслуживает. И без лишних… проверок.

Он бросил взгляд на каветту, которая наблюдала за ним с неодобрительным похрюкиванием.

– Я… тоже на это надеюсь, месье Жан-Люк, – вымолвила я, и собственный голос показался чужим, немного срывающимся.

Его пальцы слегка сжали мои, прежде чем отпустить.

Они ушли, оставив после себя легкий шлейф табака, конского пота и какого-то травяного парфюма, а еще ощущение прикосновения к чему-то важному, опасному и невероятно притягательному. Леди Изабелла проводила их взглядом и повернулась ко мне. Ее глаза блестели.

– Ну? Каково твое впечатление?

– Офицер производит впечатление решительного человека, – осторожно ответила я, все еще чувствуя на руке тепло его губ.

– Хм. Это мягко сказано. Он – один из тех, на кого можно положиться в трудную минуту. И, как видишь, человек со вкусом. – Она подошла к окну, глядя на удаляющиеся фигуры. – Его интерес к тебе… закономерен. Для таких, как он, ты, – знамя. Надеюсь, ты готова нести эту ношу. – Она сделала паузу. – И получать от этого определенное… удовольствие.

Слова звучали как напутствие, но в них слышалось и предупреждение, и одобрение. Быть «знаменем» означало быть на передовой. Но это также означало привлекать внимание таких мужчин, как Жан-Люк.

Вечер прошел в размышлениях, окрашенных в теплые, трепетные тона. Лежа в постели, я слушала равномерное дыхание каветты, устроившейся на коврике рядом. Прикосновение к ее теплой шерсти успокаивало. Этот день принес два важных открытия. Первое – у меня появился союзник, пусть и не говорящий, но честный. Второе – я увидела лицо одного из тех, кто олицетворял собой скрытое сопротивление в этом мире. И это лицо оказалось молодым, привлекательным, полным решимости и явно заинтересованным во мне не только как в политическом символе.

Завтра меня вновь ждали уроки. История, геральдика, фехтование. Но теперь это была уже не просто мучительная обязанность. Это была подготовка. Подготовка к чему-то большему. К роли, которую мне предстояло играть, нравилось мне это или нет. И впервые за все время, прошедшее с того момента, как я открыла глаза в этом теле, страх начал понемногу отступать, уступая место азарту и странному, забытому чувству предвкушения. Азарту игрока, вступившего в сложную, но не безнадежную игру, в которой на кону была не только жизнь, но и нечто, смутно напоминавшее о возможности счастья.
Спасибо, что дочитали до этой главы. Надеюсь, история вам нравится. Если это так, буду очень благодарна за сердечко и комментарий на основной странице книги. На следующей неделе обязательно добавлю портреты действующих персонажей. Особенно милой каветты.