Развод в 45. Я выдержу всем назло

— Проходи, Верочка, будь как дома, — мой муж переступает порог и протягивает руку пигалице с копной черных волос. — Это первый этаж. По коридору налево мой кабинет, направо — терраса.

Верочка вкладывает ладошку в его руку и, плотоядно улыбаясь, собирается пройти мимо, словно я безмолвная прислуга.

Нарочито спокойно сминаю тряпку, которой протирала китайскую вазу, и становлюсь на пути мужа.

— Что это значит, Орлов? — спрашиваю, хотя все понимаю без слов.

— Вера будет жить с нами, — как ни в чем не бывало заявляет муж. Хищная улыбка уверенного в своих силах подлеца трогает его губы.

Они обходят меня стороной. Цокот каблучков эхом разлетается по гостиной и пронзает сердце, как будто это не просто звуки, а раскаленные гвозди.

— На втором этаже будет наша спальня, рядом обустроим детскую, — долетает до меня воркование мужа. — На третьем — изумительный зимний сад.

Детскую? Какую еще детскую?

Что?!

В глазах темнеет, пол уезжает из-под ног. Я хватаюсь за спинку кресла и чувствую, как дрожит мое тело.

Шаги затихают в отдалении, и я обессиленно падаю в кресло.

На календаре четырнадцатое февраля. За окном лежит снег, но теплые лучи солнца напоминают, что совсем скоро придет весна.

Я прислушиваюсь к голосам в глубине дома.

Грудь сжимает в тиски: вот, значит, какой «подарок» на день святого Валентина приготовил мне Дима.

«Никто мне не нужен, кроме тебя», — говорил он мне когда-то.

«Ты должна посвятить себя семье», — повторял он до тех пор, пока я не уволилась с работы. С хорошей работы.

«По внешнему виду мужчины судят, хорошая ли хозяйка его жена», — неодобрительно поджимала губы свекровь.

«Неряхой быть стыдно. Неряхи никому не нужны», — твердила она раз за разом.

И я старалась соответствовать.

Только все это была ложь.

Нарушая ход мыслей, в гостиную влетает Злата.

Мое золотце. Самое дорогое, что у меня есть.

— Мам, ты плачешь? Что случилось?

Плачу?

Ну уж нет. Плакать из-за мерзавца я не собираюсь. И сразу в глазах предательски щиплет. Смахиваю слезы, беру себя в руки. Мне сейчас нужна ясная голова. А слезы — они затуманят рассудок и превратят меня в безвольную амебу.

Да что там превратят. Все двадцать лет нашей с Димой семейной жизни я и была безвольной амебой.

Смотрела ему в рот. Слушала все, что он говорит.

И во всем старалась угодить.

Промолчать, даже если протест рвался наружу. Сгладить острые углы. Только бы в доме было тихо. Только бы не нарушить видимость счастья.

— Я на игру с Серым, — Пашка слетает вниз по лестнице. Чует, что что-то не так, и останавливается на полушаге.

Если Злата в ее восемь лет еще горький ребенок, то сын на глазах становится взрослым мужчиной. Ему скоро семнадцать.

Его я тоже люблю больше жизни.

— Вы знали? — мой голос срывается, и два слова я произношу шепотом.

Дети бросают друг на друга быстрые понимающие взгляды и, уставившись в пол, замолкают.

— Мам, все будет хорошо, перебесится, — говорит Злата.

И откуда таких премудростей она набралась?

— Это же наш папа, — тяжело вздыхает она, и я вижу, что доча тоже вот-вот расплачется.

От ее слов внутри все переворачивается. Потому что я знаю: ничего хорошего не будет.

Не перебесится Дима. Наоборот, пойдет в полный отрыв.

Паша переминается с ноги на ногу, явно торопится. Злата поглядывает наверх.

— Я пойду? — косится в сторону сын.

— И мне надо реферат делать, — протирает взглядом дырку в паркете доча.

— Конечно, идите по своим делам, со мной все хорошо, — говорю.

И они срываются с места. За Пашей захлопывается входная дверь, а мое золотце нерешительно поднимается по лестнице в свою комнату.

В груди нарастает злость. Такая сильная, как никогда прежде.

Орлов, значит, перебесится. Он папа — значит, ему все можно?

А что можно мне?

Или моя участь — сидеть и смотреть, как мой дом захватывает наглая пиранья?

Выбрасываю в мусорку тряпку, которой еще полчаса назад натирала прекрасную китайскую вазу.

Оборачиваюсь на вазу: так ли она прекрасна?

Это Дима полюбил все китайское. И чем старше артефакт, тем дороже он для него был во всех смыслах. А я… я поддерживала тягу мужа к антиквариату. И не доверяя прислуге, сама протирала каждую неделю особо ценные экземпляры.

Донатиралась.

Бросив последний взгляд на серо-коричневую вазу, я спешу в гардеробную. Прячусь в ней, как в большом коконе, и понимаю, что, пока пигалица в нашем доме, не хочу отсюда выходить.

— Милый, ты такой клевый, и дом у тебя просто отпад.

Восторженное щебетание девицы, доносящееся из коридора, возвращает в реальность. И я понимаю, что, с щедрой подачи Димы, теперь это и ее дом.

Во рту становится горько. Подхожу к шкафу и, едва не позабыв, зачем пришла, застываю около него истуканом.

Дом у нас с Димой и в самом деле отпад. Был. Потому что не деньгами создается уют. В наш дом я вкладывала всю себя и даже чуточку больше.

Да, я не зарабатывала денег, но я всегда была надежным тылом.

Пока Дима был молодым специалистом и становился на ноги, я взяла на себя весь быт.

Нет. Не так.

Мне пришлось взять на себя весь быт.

В доме всегда было чисто и светло, был завтрак, обед и ужин. Когда появился Пашка, я ни разу не попросила Диму помочь мне. Няню нанять тогда у нас денег не было. И я со всем справлялась сама.

Потом, когда муж пошел на повышение, казалось, станет легче.

Но нет.

К быту прибавились иные заботы.

И я старательно гладила рубашки к экстренным совещаниям. Тогда не было зума и к начальству нужно было идти одетым с иголочки.

Встречала из офиса усталого и злого. Кормила теплым ужином. Утешала и подбадривала в случае неудач, а их было немало.

Всегда была рядом. И всегда бросалась на помощь.

И чем он мне отплатил?

— Милый, мне не нравятся эти обои, — от приторного голоска горло перехватывает спазмом.

Она специально говорит так громко?

И сама себя осекаю: это уже паранойя. Девице наверняка нет до меня никакого дела. Она получила, что хотела, и теперь наслаждается своим триумфом.

А я тону в бездне отчаяния и унижения.

Рывком открываю шкаф, перебираю одежду и понимаю, что это фиаско.

Деловой одежды у меня просто нет.

Ну да.

Я ведь думала — зачем мне.

Я домохозяйка. На случай приемов у меня есть немало вечерних платьев.

Я провожу рукой по полиэтиленовым чехлам, заполняющим шкаф. На самом деле все эти наряды мне не так уж и нужны были. Если мне понравилось какое-то одно платье, я буду его носить долго и с удовольствием.

Эта моя привычка приводила Диму в ярость. Вдруг его дружки решат, что у него мало денег, раз он не в состоянии дорого одеть свою жену.

Нынче принято выгуливать платье один или два раза, после чего отправлять его в утиль.

Открываю еще одну дверцу. Взгляд пробегает по прозрачным упаковкам, в которых виднеются разноцветные кружева.

Красивое белье у меня тоже есть. Его, в отличие от вечерних платьев, я покупала сама. Много. Самозабвенно.

Но туда, куда я собираюсь, ни вечернее платье, ни кружевное белье, даже самых лучших брендов, не подойдет.

Перебираю все ящики, пока не нахожу блузку с юбкой. Вынимаю их на воздух.

Моя находка пахнет затхлостью. Морщусь.

Подношу к окну и расправляю юбку. Цвет неплох. Зеленый. Он мне все еще к лицу. Только выцвел немного да измялся от пары десятков лет в шкафу. Но не растянулся, как это часто бывает с трикотажем.

Так и этак кручу ее. Затем перевожу внимание на джемпер.

Пытаюсь вспомнить, когда я в последний раз надевала этот костюм.

Снова горло перехватывает, и во рту опять горчит.

На получение диплома, потом еще немного носила на первую работу. Но с тех пор, как осела дома, больше его не доставала.

В солнечных лучах суетятся пылинки. Я спешу на балкон и как следует вытряхиваю свою находку.

Конечно, она морально устарела, но я не на свидание собираюсь, сгодится.

Касаюсь расческой волос. Смотрю в зеркало.

Круги под глазами. И кожа тусклая.

Не на свидание иду, опять одергиваю я себя.

Быстро переодеваюсь и спешу к выходу. У двери спальни замедляюсь. Не хватало только опять оказаться нос к носу с Орловым и его пассией.

Оглушенность окончательно проходит.

На цыпочках, крадучись, как воровка, пересекаю коридор и спускаюсь по лестнице. Накидываю пальто, негнущимися пальцами застегиваю молнию на сапогах и спешу во двор, на парковку.

Разблокирую дверцы. Моя ласточка моргает фарами и приветственно пикает. Вцепляюсь в руль, как в спасательный круг, поворачиваю зажигание и трогаюсь с места.

Словно со стороны, слышу визг шин и заставляю себя притормозить. Не хватало еще машину разбить. Подход «сгорел сарай, гори и хата» мне не близок.

Выезжаю на трассу, перестраиваюсь на правую полосу. Я никуда не спешу, и на этой полосе мне не будут сигналить нетерпеливые водители.

Я действительно никуда не тороплюсь. Полчаса назад обида и ярость вскрыли внутренние резервы. Дали мне силы выйти из дома и сесть за руль.

А заодно выжгли сердце и горьким осадком выпали на языке.

И теперь, когда я еду в центр Москвы, меня переполняет опустошение.

А еще я чувствую, что делаю что-то не то.

Туплю я недолго.

Не пролетело и пятисот метров дороги, как я сообразила, в чем моя ошибка.

Рванула я, позабыв обо всем, к тому самому Михаилу Терентьеву. Он один из самых уважаемых адвокатов столицы. И мой хороший друг.

Стоп.

Не мой он хороший друг, а лучший друг Орлова.

Вот этот момент я и упустила.

Конечно, Миша примет меня радушно. Как и любого, даже самого назойливого клиента. И даже советов даст немало. Не сомневаюсь, часть из них будут дельными.

Но я точно знаю: он никогда не предаст моего мужа.

Значит, верить ему я не могу.

Стрелка топливомера дребезжит неподалеку от красной черты. Я смотрю на дорогу и время от времени кошусь на карту. Где здесь можно заправиться?

Через пять минут подкатываю к любимой сетевой заправке. Орлов вечно кривится, когда ее чеки попадаются ему на глаза.

Сам он никогда не заправляет машину: это входит в обязанности шофера. Я бы тоже отдала свою машину на откуп шоферу, но тут у меня возник странный протест.

Захотелось уметь это делать само́й.

Или это моя блажь, как однажды смеялся Орлов.

Подкатываю к колонке, вставляю заправочный пистолет в бак и слежу за его наполнением.

Когда бак наполняется, останавливаю напор и вынимаю железяку.

Как будто он живой, пистолет вылетает из моих рук. Струя бензина щедро ополаскивает край пальто и сапоги. Сделав свое недоброе дело, орудие с оглушительным бряцанием падает на асфальт.

За спиной слышится тихий смешок.

Оборачиваюсь, и бородатый хозяин синей девятки прячет улыбку.

От стыда за неловкость начинает зудеть лицо. Наверняка опять пошло красно-белыми пятнами.

Хотя какое мне дело, что обо мне подумает посторонний хамоватый мужик?

Выезжаю с заправки, но руки трясутся, и машина идет неровно.

В таком состоянии я далеко не уеду. Заезжаю в карман трассы и останавливаюсь.

Перед глазами мелькает черноволосая девица.

Что сейчас она делает в моем доме?

Планирует ремонт или переставляет на кухне посуду?

Или вальяжно сидит в моем любимом кресле?

Злость снова переполняет меня и хлещет через край. Вбиваю в поисковик то, что мне нужно прямо сейчас, и тот шустро вываливает список всех адвокатских контор города.

Наименования первой его половины мне более чем знакомы. И я повторяю про себя, как мантру, что ноги моей не будет ни в одной фирме, хоть как-то связанной с Орловым.

Названия другой половины списка мне ни о чем не говорят.

Вот и славненько.

Переключаю внимание на незнакомые названия контор. Как гадалка, провожу пальцем по каждой строчке и останавливаю его на одной из последних.

То, что мне надо.

В конце концов, закон один для всех и контора на самой окраине города выдаст ту же информацию, что и элитная юридическая фирма в пафосном центре.

При условии, что адвокат не испугается.

Я смотрю на облитое бензином пальто, вдыхаю пары топлива, заполонившие салон, и ловлю свое отражение в зеркале.

Если я сразу не назову все явки и пароли, адвокат ни за что не поймет, что перед ним обманутая жена одного из богатейших людей столицы.

Ладно, не одного из богатейших. Здесь я перегнула.

Входящего в сотню самых богатых.

Когда я подкатываю к офису с криво приколоченной неказистой вывеской, мои руки почти не дрожат, а голосу возвращается твердость.

И да, спокойствие пришло не само по себе.

Я взяла себя в руки, подумала о своем будущем и о будущем детей и заставила себя успокоиться.

Истерики мне сейчас ни к чему. Они только на руку, леший ее побери, Верочке.

Пока подъезжала к стоянке, я даже специально для поднятия боевого духа запела одну из песен примы нашей эстрады. Про то, что все мы стервы.

Только себя я ощущаю отнюдь не стервой.

Обманутой дурой я себя чувствую.

Сердце опять сжимается, к глазам приливают слезы.

Весь аутотренинг псу под хвост.

Я ведь любила его. И сейчас, несмотря ни на что, люблю.

Но теперь еще я люблю и себя. Не столько констатирую, сколько приказываю себе принять эту простую истину за аксиому. С этой мыслью захлопываю дверцу и иду в юридическую консультацию.

— Дежурный адвокат сегодня Павлов Алексей Ионович, — скучающим голосом сообщает мне администратор. — Оплачивать будете?

Достаю карту, прикладываю к терминалу.

— Пятый кабинет, — администратор изволит поднять на меня глаза, и сразу же в ее взгляде сквозит высокомерие. Небрежно протягивает мне чек и, сморщившись, словно увидела что-то неприятное, теряет ко мне интерес.

Возле пятого кабинета очередь.

Но так даже лучше. У меня есть немного времени перевести дыхание и собраться с мыслями.

Запах бензина шлейфом волочится за мной. В надежде, что так будет пахнуть меньше, я снимаю пальто.

Отхожу в дальний темный угол. Сажусь в продавленное кресло, устало прикрываю глаза.

И почти сразу вздрагиваю.

Мама.

Что она скажет, когда ей станет известно об измене, я знаю уже сейчас. Конечно же, это я во всем виновата. Запустила себя. Погрузилась в быт и домашние хлопоты. А на мужа забыла.

«Усвой этот урок и больше так не делай», — звучит в голове ее голос.

Проблема в том, что этот урок я усвою не так, как она ожидает.

Моего мужа она любит больше, чем меня. Это я знаю точно.

Димочка ее любимый зять.

Каждый раз, когда речь заходит о моем муже, она просто расцветает. Восторгается его успехами. И хвалит, хвалит, хвалит.

Димочка то. Димочка се.

Димочке всегда все самое лучшее.

А я… В ее глазах я иду к нему бонусом. За который часто бывает неловко.

Надо мне с ней поговорить.

Я горько усмехаюсь. У мамы скоро круглая дата, шестьдесят пять лет, а как взрослые люди мы с ней ни разу не говорили.

Она и не воспринимает меня отдельным человеком.

Я для нее все та же маленькая девочка, которую нужно направлять и придавать ускорение. Без ее ценных советов и нотаций мама считает, что я не справлюсь.

Ком подкатывает к горлу.

Посвящать маму в наши с Димой проблемы я не буду.

Ну вот, опять назвала его по имени.

Хватит. Он для меня отныне Орлов. Не чужой человек, но и не близкий. А Дима… Дима сегодня умер.

Но мама лишь вершина айсберга. Из-за ее спины выглядывает целая толпа любопытных родственников, не упускающих случая поучить жизни.

И что характерно, только меня.

Орлову бы кто хоть слово сказал. Так нет!

На наших семейных праздниках его встречают и провожают с улыбками, да такими слащавыми, что приторно становится даже моей кошке.

— Марина Владимировна, — меня вызывают на прием, и я суетливо встаю.

Вхожу в залитый солнечным светом кабинет и лишь в нем замечаю, что на заправке я облила не только плащ и сапоги.

На изумрудно-зеленой юбке расплылось темное пятно, от которого исходит все тот же противный запах бензина.

— Садитесь, — показывает на допотопное кресло адвокат.

Я спешу воспользоваться приглашением и только потом поднимаю на него глаза. И спотыкаюсь о внимательный взгляд синих глаз.

— Слушаю вас, — смотрит он серьезно, а я опять теряюсь.

Всю дорогу я знала, что собираюсь сделать. И вот теперь, когда дело осталось за малым, мне стало страшно.

Оно и понятно.

Это точка невозврата.

Орлов не простит мне такой самодеятельности.

Никто не простит.

Ком в горле разрастается до вселенских размеров. А из глаз ручьем льются слезы.

— Простите, — тянусь я к носовому платку.

Вот ведь стыдобище. Не могла не разреветься, корю себя и стараюсь не думать, как теперь выгляжу.

Красный распухший нос, зареванное лицо. Хорошо, что нет туши на ресницах. А то нынче через раз попадается подделка, которая течет от одной слезинки.

— Простите, — еще раз извиняюсь и тихо всхлипываю.

Набираюсь духа и смотрю мужчине в глаза.

От него исходит уверенное спокойствие, которое передается и мне. И я неловко улыбаюсь.

Виски мужчины посеребрила седина. И лет ему больше, чем мне. Но выглядит он так, словно сошел с обложки делового журнала.

И мне становится стыдно.

Я так давно не выбиралась из своего мирка, в результате позабыла о том, что за его границами существует другой мир. И другие мужчины.

Но никакие другие мужчины мне не нужны.

Мне бы с одним Орловым справиться, одергиваю я себя.

Адвокат смотрит на меня с лукавой улыбкой, и я досадую, что даже не накрасила губы. И тон на лицо, пусть самый простой, не наложила.

Не для того, чтобы казаться моложе и красивее.

А потому что под маской из косметики легче спрятать свое горе.

Мужчина выжидательно смотрит на меня.

Я хочу начать говорить, но ком в горле перекрывает дыхание. Нервы натягиваются, и я боюсь, что вместо рассказа о том, как я дошла до такой жизни, некрасиво разрыдаюсь в голос.

И я смотрю на кожаное с деревянными вставками адвокатское кресло. Принюхиваюсь к парфюму, который едва пробивается сквозь запах бензина.

Дорогие духи. Такими бы и Орлов не побрезговал.

Пауза затягивается.

— Воды? — чуть изгибает бровь адвокат, и я нерешительно киваю.

Не успеваю моргнуть глазом, как на столе появляются зеленая пластиковая бутылка и стакан. Еще немного, и с шипением вода наполняет стакан.

Благодарно киваю и делаю первый глоток.

Ком, засевший в горле, растворяется, голова свежеет. Отбросив стеснение, выпиваю до дна.

И произношу те самые слова, которые и так и этак вертела на языке всю дорогу.

— Я хочу подать на развод.

Теперь мужчина выглядит сосредоточенным, чуть напряженным. Но от него все еще веет уверенностью в своих силах, и я ставлю пустой стакан на стол.

— По обоюдному согласию? — мгновенно уточняет адвокат.

Вопрос вгоняет меня в ступор. Об этом я не подумала. Я вообще почти ни о чем не успела подумать. Как ошпаренная выскочила из дома. Немного пришла в себя, катаясь по подворотням, пока искала эту контору. Но до ясной головы мне еще далеко.

Согласится ли Орлов на развод?

Конечно нет.

Не потому, что любит меня. И не потому, что не хочет разойтись. Верочка наверняка ему все уши прожужжала о совместном семейном счастье.

Сегодняшний день многое изменил. Больше не знаю, что за человек мой муж и какой сюрприз от него можно ожидать.

Но я знаю точно одно: он не согласится на развод по совсем простой причине. Потому что не он его инициатор.

А еще я знаю, что Орлов, когда узнает о разводе, будет зол.

Очень зол.

По его мнению, женщина в семье не имеет права голоса. Она должна быть покорной и ласковой. И не отсвечивать, если что-то не нравится.

Алексей Ионович снова наливает минералку в стакан и подвигает его мне.

— Муж… бывший муж будет против, — произношу я и спешу запить фразу водой, словно она горькая пилюля.

— Понятно, — адвокат переплетает пальцы в замок, и я зачарованно смотрю на его ладони.

Глаза сами, без отмашки мозга, ищут на них кольцо или след от него. Но безымянный палец свободен.

— В таком случае рекомендую обратиться к медиатору, — он протягивает мне синюю визитку.

— А вы? — замираю я, глядя на строгий золотистый шрифт. — Вы не возьметесь за мое дело?

— Отчего же не возьмусь? — улыбается мужчина и косится в монитор. — У меня как раз есть в расписании окно.

— Тогда зачем кто-то еще?

— Медиатор поможет вам договориться с супругом о разделе имущества и других обязательствах и разойтись полюбовно.

Он смотрит на такую же визитку, как я держу в руках.

— Это хороший специалист. Многие пары благодаря его участию сохраняют дружеские отношения. Ради детей.

Я киваю. Последнее, что мне нужно, — это дружба с Орловым.

Только сейчас я об этом не могу рассуждать здраво. И лучше не делать резких движений. Чтобы потом не пожалеть.

Нужно дождаться, когда схлынут эмоции, выгорит вся злость, утихнет боль.

А пока меня передергивает от одной мысли о дружбе с бывшим мужем.

— У вас дети есть? — глядя в бумаги, уточняет адвокат.

— Двое. Сын и дочь.

— Совместное имущество?

А вот здесь мы ступаем на тонкий лед.

Имущество у Орлова есть. И его не просто много, а очень много.

Но это не имеет значения: Орлов не даст мне ни рубля. И моя задача — взамен разбитой жизни и утраченных иллюзий получить от него хоть что-то.

— Да, — киваю я. — Он серьезный бизнесмен. Будет непросто заставить его отдать то, что принадлежит мне по праву.

— И не таких заставляли, — мурчит под нос адвокат, перебирая папки. — Причина развода?

Ком в горле возвращается. Теперь он опускается ниже, отчего распирает грудь и ершистыми колючками царапает сердце.

— Измена, — шепчу я и пытаюсь прогнать образ шустрой Верочки.

Не получается. Ее голос эхом отражается в голове до тех пор, пока по щекам не начинают литься холодные слезы.

Торопливо достаю платок и промокаю мокрые щеки.

— Обычно говорят о неразрешимых противоречиях и несовпадении характеров, — серьезно произносит мой визави.

Я бы и рада тоже так сказать, но, хоть я не адвокат, все равно знаю, что измена дает мне больше шансов обернуть развод в свою пользу.

Поэтому, пусть и унизительно сообщить на весь мир, что меня променяли на двадцатилетнюю пигалицу, мне придется наступить на горло собственной гордости.

— Брачный договор? — долетает до меня как из тумана.

И я отрицательно мотаю головой.

— Тем проще, — улыбается Алексей Ионович. — Сейчас я расскажу алгоритм ваших действий, и, если вы не передумаете, мы запустим бракоразводный процесс.

В голосе Алексея Ионовича появляются механические нотки. Он подробно рассказывает о том, что ждет меня в суде.

— Сейчас я набросаю список всех документов и запросов, которые нужно сделать в ближайшее время, — достает он большой белый лист. — Потом всплывет что-нибудь еще. Но это уже мелочи. Основное я укажу сейчас.

На отдельных пунктах адвокат останавливается и обрисовывает их до мельчайших деталей. Время от времени он внимательно смотрит на меня, удостоверяясь, что я все правильно поняла.

— Вот, кажется, и все, — завершает он и протягивает мне лист, испещренный ровными синими строчками.

— Я знаю, что обычно дается время подумать…

— Да, судья может дать три месяца на размышление и примирение, — откидывается мужчина в кресло.

— Я не хочу думать, — мой голос звучит твердо. Даже слишком.

— Ускорить процесс можно, если развод по обоюдному согласию. Но поскольку ваш муж против развода, лучше приготовиться к длительной схватке.

— А закон?

— По закону процесс можно затягивать на годы, было бы желание. Или нежелание.

— Но вы же мне поможете?

Ненавижу себя за просящую интонацию, но ничего поделать не могу. Искать еще одного адвоката и рассказывать ему все сначала сил больше нет. Они остались здесь. В этом кабинете.

— Всем, чем смогу. В рамках закона. Дети останутся с вами?

Вопрос выливается на голову ушатом холодной воды.

Паша и Злата. Что они скажут, когда узнают о моем решении? Я надеюсь, что поймут и примут мой выбор.

И почему Орлов всю жизнь думает только о себе и своих желаниях? Непрошеные мысли врываются в голову, и во мне опять закипает злость.

— Отец может не отдать детей. Из вредности, — чтобы хоть как-то успокоиться, я смотрю в окно.

— Сколько им лет?

— Восемь и семнадцать.

— У матери приоритетное право. Если дети скажут, что хотят жить с вами, у мужа почти не будет шансов отсудить их себе.

Подвох кроется в мелочах. Конкретно сейчас он прячется в слове «почти».

Ничего не объясняя, молча киваю.

— Теперь к документам, — протягивает Алексей Ионович мне белоснежные листы. — Заполняйте по образцу.

Пока вывожу свою фамилию и переписываю реквизиты, рука ощутимо дрожит.

Если адвокат, увидев фамилию истицы, откажется вести дело, у меня уже есть алгоритм действий, который я набросала под его диктовку.

Эта мысль успокаивает, и мой почерк выравнивается.

Алексей Ионович утыкается в монитор, а я исподтишка начинаю поглядывать на его серебристую шевелюру.

У меня уже давно появились седые волоски. Только я их стесняюсь и старательно закрашиваю в светлый блонд.

Адвокату, в отличие от меня, седина к лицу. И гусиные лапки у глаз смягчают взгляд. И ямочка на подбородке придает шарм. Но больше всего ему идет спокойствие, которое чувствуется в каждом жесте.

Он не дергается, как Орлов. Не хмурится. Не ждет обмана или удара в спину.

Только обман как раз сейчас будет, тихонько вздыхаю я.

И пытаюсь угадать, решится он вступить в схватку с самим Орловым или малодушно отправит меня к другому, более опытному адвокату.

Подписываю заявление и протягиваю заполненные бумаги.

Мужчина мельком просматривает их. И когда тянется, чтобы отложить в общую стопку, хмурится. Глаза прищуриваются, а жесткие резные губы плотно сжимаются.

— Орлов Дмитрий Афанасьевич и Орлова Марина Владимировна.

— После развода я хочу вернуть себе девичью фамилию. Ясминская.

— Это такая шутка, да? — пропускает он мимо ушей мою ремарку.

Пристально смотрит в глаза, и я понимаю, что так и должен выглядеть адвокат за работой.

— Если бы шутка, Алексей Ионович, — вздыхаю я и сжимаю между коленями зашедшиеся в пляске руки. — Вы возьмете мое дело?
Мужчина откидывается в кресле. Тянется к тумбе в столе. Достает чашку и бутылку, наливает в нее прозрачную желтую жидкость.

Запах напитка заглушает пары бензина, которыми, кажется, пропитался весь кабинет. 

— Посмотрю, что можно сделать, — морщится он от первого глотка. — Но обещать ничего не могу. Вы же сами, Марина Владимировна, прекрасно все понимаете.

Конечно, все я понимаю.

За окном солнце прячется за тучу. Налетевший ветер гонит по асфальту пустые пакеты. И я чувствую себя такой же потерянной, как эти голубые и розовые ошметки полиэтилена.

Прощаюсь с Алексеем. Выхожу на улицу.

Теперь осталось дождаться от него сообщения в мессенджере — и дальше действовать сообразно обстоятельствам.

Свежий воздух проясняет голову. Я сажусь в водительское кресло и окончательно прихожу в себя.

Следующий вопрос на повестке дня: где я буду ночевать.

Впервые за двадцать лет мне не хочется возвращаться домой. И впервые я имею право так поступить.

Сейчас бы позвонить подруге, встретиться и выговориться.

Перемыли бы косточки нашим муженькам, и сразу бы полегчало. Глядишь, и набралась бы я решимости вернуться, пусть и ненадолго.

В модных журналах пишут, что если муж отгораживает жену от родственников и подруг, то он абьюзер. Жаль, узнала я об этом, когда все мои подруги остались в далеком прошлом. А родственникам желания Димочки стали важнее моих чувств.

С детьми произошло то же самое. Папа для них непоколебимый авторитет. А я… я чтобы приготовить поесть. Дать указания домработнице по уборке. Проследить за школьной формой, перевести карманных денег.

Я такая же домработница, только рангом повыше.

Сглатываю ставшую вязкой слюну.

Руки сами тянутся к смартфону.

Набираю сообщение Злате. До боли хочется услышать ее голосок, но я знаю, что она не любит звонки. Голосовые она тоже не любит. Поэтому довольствуюсь обменом репликами в мессенджере.

Пара минут, и ей надо бежать. Папа и Верочка зовут обедать.

Острые коготки ревности болезненно впиваются в тело.

«Приятного аппетита, доча. Люблю тебя», — набираю трясущимися пальцами.

В ответ прилетает глянцевый и бездушный стикер.

Паша и вовсе не заметит мою пропажу. Он уже почти взрослый.

У него своя жизнь, свои интересы и дела.

А я мелькаю на десятой или двадцатой орбите его интересов.

Но все равно я пишу и ему. Сообщаю, что сегодня он за старшего, и прошу проконтролировать, чтобы Злата не засиделась допоздна в соцсетях.

Получаю еще один стикер в ответ и сворачиваю мессенджер.

Ну вот, главные дела сделаны. Пора позаботиться и о себе.

С тяжелым сердцем вбиваю маршрут в навигатор и трогаюсь с места.

По пути заезжаю в первый попавшийся магазин. Хватаю с полки серый костюм моего размера, сгребаю несколько комплектов белья и иду на кассу.

Неподалеку светится неоновыми буквами вывеска кафе-ресторана. Я здесь бывала много раз. Их тортики и пироженки мне пришлись по душе.

Беру торт, украшенный голубикой и малиной. Вдобавок прошу положить в пакет несколько круассанов.

И вскоре звоню в дверь родительского дома.

— Не ждала тебя сегодня, дорогая, — восклицает мама.

Она забирает торт и круассаны и скрывается на кухне.

А я с облегчением выдыхаю. Заляпанное пальто она пока не заметила. Значит, вынос мозга ненадолго откладывается.

Впрочем, самое время оценить размах бедствия. Это мое самое удачное пальто.

Раздеваюсь и подношу его к светильнику.

Вздыхаю. Бензин пропитал ткань насквозь, ни одна химчистка не поможет.

С сапогами дело обстоит намного лучше. Они кожаные, и мне достаточно протереть их салфетками и кремом, чтобы они опять заблестели как новенькие.

— Проходи в зал, мы с папой как раз сели чаевничать, — с подносом в руках мама показывается из кухни.

— Через пару минут, — натужно улыбаясь, я скрываюсь в ванной.

И спешу переодеться. Старый зеленый костюм сминаю в комок и заталкиваю на дно мусорки.

Перевожу дыхание и опять чувствую себя старой разбитой калошей. И заторможенной.

Из-за Верочки у меня и в самом деле мозги не на месте. Иначе я бы на пути к адвокату заехала в магазин. Переоделась бы в машине, и теперь меня не пожирал бы стыд.

Перед глазами возникает образ Алексея Ионовича. Мои щеки обжигает от залившей их краски.

И я пытаюсь убедить себя, что и в старом костюме и без косметики выгляжу вполне неплохо.

И несмело смотрюсь в зеркало.

Только оно не умеет врать.

Огромные мешки под глазами, опухшие веки и покрасневшие белки заставляют торопливо отвести взгляд.

Я касаюсь своей кожи, но и тут нечем мне утешиться.

На самом деле кожа еще упругая, но я, как опытный детектив, сразу нахожу первые признаки старения: дряблость на локотках и около подмышек. И грудь уже совсем не та, что раньше.

Можно было бы поставить импланты, но я боюсь операции.

И почему мужчинам возраст всегда к лицу, а женщину при появлении первых морщин списывают в утиль?

Едкие слезы наполняют глаза.

Несправедливо. Это так несправедливо.

— Марина, ты где подевалась? — слышится из-за двери приглушенный голос мамы. — Мы устали ждать тебя.

Смахиваю слезы, промокаю полотенцем глаза и иду в зал.

Родители устроились перед телевизором за журнальным столиком. И с интересом смотрят старую советскую комедию, которую видели так много раз, что я сбилась со счета.

Папа неторопливо прихлебывает чай с тортом. На лице его разлилась усталость, и он лениво смотрит вполглаза то на экран, то в чашку. Еще немного, и он уснет в кресле перед телевизором.

Я наливаю себе чай, кладу на блюдце аппетитный кусочек торта.

— Разве ты не на диете? — косится мама на мою тарелку.

Ее поучительная интонация наждачкой проходится по нервам. Но внешне я никак не реагирую на ее слова.

Пробую торт. Тот самый вкус, как я люблю. И свежий. Тает во рту. Пара минут, и мне удается взять себя в руки и не расплакаться.

Но мама не сдается.

— Марина, ты уже не девочка, — включает она строгий учительский тон. — Обмен веществ замедляется. В сорок пять нужно внимательно следить за питанием. Иначе разжиреешь, как Людка Степанцова.

Люда — ее коллега и давнишняя подруга. А еще Люда ни разу не разжирела. Чуть поправилась, и только.

От прозвучавших слов в груди закручивается острая боль, словно там разворошили осиное гнездо.

Мне даже не придется ломать себя, отказываясь от торта: аппетит пропадает напрочь.

И это я еще не рассказала главное.

Новость о разводе откроет ящик Пандоры наших противоречий. И мне не останется места в и этом доме.

«Алло, Галочка, — долетает с экрана. — Ты сейчас умрешь!»

— Как называется этот торт? — позвякивает мама ложкой и отламывает очередной кусочек.

— Не помню, — сдавленным голосом отвечаю я. — Как он тебе?

Спрашиваю, лишь бы перевести разговор на тему, от которой будет не так больно. Но опять промахиваюсь.

— Слишком жирный, — подгребает она крошки с тарелки. — И сахара маловато, а крем не то крем, не то сметана какая-то.

Я тяжело вздыхаю.

— И коржи как дубовые. Совсем кондитеры обнаглели. Намешают лишь бы чего и продают дуракам, а те и рады. Сколько ты за него отдала?

Кошки, притаившиеся у меня на душе, выпускают коготки.

— Не помню, — вру я, чтобы не отхватить еще больше нотаций.

— Марина, нельзя же так, — восклицает мама под размеренный храп папы. — Так тебе все, до последней уборщицы, сядут на шею.

— Конечно, мама, — устало соглашаюсь я. — В эту кондитерскую больше не пойду.

— Ты не мамкай, я тебе дело говорю. По тебе сразу видно, что можно навешать лапши на уши и обмануть, чем все и пользуются.

Перед глазами возникает высокомерная улыбка Верочки и довольное лицо Орлова. В чем-то мама права. Стоит только дать слабину — и дороги назад не будет.

— Только посмотри, на кого ты стала похожа. И как Димочка тебя еще терпит, — всплескивает она руками и грозит пальцем. — В его возрасте, это по телевизору говорили, модно находить молодых любовниц.

В моей груди собрается уже целая стая черных кошек. Они поднимают шерсть дыбом и ехидно скалятся.

— Ты понимаешь, что если у Димочки появится любовница, то и глазом моргнуть не успеешь, как она станет его женой. И останешься ты у разбитого корыта.

— Мама!

— Что мама?

— Ты могла бы хоть немного помолчать? Мне и так плохо.

— Кто тебе, кроме меня, правду скажет? Все будут смотреть и улыбаться, и только мать откроет глаза. Но ты же не хочешь слушать.

— Я устала.

— Отчего ты устала, Марина? — искренне возмущается она. — Вот я сегодня сходила на рынок за продуктами, обед приготовила и даже пол в квартире протерла. Если кто и устал, так это я. А какие заботы у тебя?

С истошным воплем кошки впиваются в мою душу огромными когтями и раздирают ее на лоскуты.

Просыпаюсь от громких шагов и дребезжания кастрюль.

За окном еще темно, и я не сразу вспоминаю, где нахожусь. Спина надоедливо ноет. Поерзав на месте, я едва не соскальзываю с края на пол. И поворачиваюсь на бок.

Диван жалобно скрипит, и этот привычный звук возвращает мне память.

— Просыпайся, Соня. — Мама влетает в комнату. — Уже десять минут седьмого.

Включает свет и исчезает в коридоре, чтобы через полминуты вернуться со стопкой продолговатых контейнеров в руках.

Она неестественно бодра и весела.

— Помидоры сейчас будем сеять, — сообщает она и проходит к окну. — Раньше я на восьмое марта их высевала, но в этом году решила попробовать в конце февраля.

— С чего вдруг? — смахиваю я прядь с глаз.

— Марина, нельзя так жить. Закрылась в своем мирке, как в коконе. Ты телевизор хоть смотришь?

Мотаю головой.

— Глобальное потепление у нас. Среднегодовые температуры растут, весна наступает раньше, — произносит она. — И Луна сегодня растущая. Хороший день для рассады.

От ее назидательного тона дремоту как рукой снимает.

Мама ставит контейнеры с землей на пол около дивана, подходит к окну и расшторивает его.

— Смотри, снега почти нет, а сегодня пятнадцатое февраля. Скоро птицы прилетят, а там не успеешь оглянуться, как наступит лето.

Она поворачивается ко мне, и я замечаю, что уголок ее губ неодобрительно кривится.

— Поставь контейнеры на подоконник, — командует мама. — А то у меня спину простреливает.

Мама выходит в коридор.

Наступает временное затишье.

Я наскоро одеваюсь и поднимаю первый контейнер с квадратными ячейками. Всматриваюсь в рыхлую почву и вижу чуть присыпанные диски семян.

Водружаю контейнер на подоконник. Рядом ставлю второй и третий.

Спешу на кухню за дальнейшими указаниями. Огород я люблю. Когда-то в первые годы замужества у нас с Орловым была небольшая дача. Я там выращивала огурцы, перец и цветы.

Желтые розы и махровые тюльпаны. И сиреневые астры.

Когда Орлов решил продать дачу, я пообещала себе, что у меня еще будет свой уголок, где я буду выращивать все, что захочу.

Теперь позади нашего дома места немало. Однажды я там чуть не вскопала несколько грядок. Но меня с лопатой в руках увидел Орлов, отчего едва не вышел из себя.

Где это видано, чтобы его жена в грязи ковырялась.

Да, так и заявил.

Больше я огород разводить не пыталась. Только в оранжерею вкладывала всю душу. Это, по мнению Орлова, было престижно. И он мог похвастаться друзьям, какая у него хозяйственная жена.

А мне оранжерея не сказать чтобы была мила. Экзотические растения, какой бы красоты они ни были, никогда не заменят наши астры, флоксы и простенькие розы.

— Поставила на подоконник, сейчас их полью, — тянусь я к кружке.

— Не трожь. — Мама забирает кружку из рук. — Сейчас закрою их специальной крышкой и получится у нас тепличка.

— Давай я, — тяну руки к прозрачным крышкам, которые шли в комплекте с контейнерами.

— Не трогай, они хрупкие, — забирает она у меня из рук пластик. — Вечно ты все ломаешь.

Чтобы вызвать слезы, мне сейчас много не надо. В глазах предательски щиплет. Торопливо поворачиваюсь спиной и подхожу к окну.

Когда первые солнечные лучи пробиваются через стекло, мы идем завтракать.

Вскипает чайник, я подогреваю в микроволновке вчерашние круассаны.

Кухню наполняют аппетитные ароматы.

Почти как в детстве, когда вкусной выпечки было не купить и мама пекла пироги и печенье в духовке.

Мама придирчиво рассматривает пышный, размером с ладонь, круассан.

— Дима так и не позвонил? — надкусывает она все еще хрустящую корочку. — Ты же не поругалась с ним?

Вот и наступил момент истины. Самое время поставить перед фактом. И я снова чувствую себя маленькой девочкой, которой горько оттого, что сейчас она огорчит маму.

Но сделать ничего нельзя. Я никогда не была вруньей и становиться ей из-за Орлова не собираюсь.

В любом случае такое шило в мешке не утаишь. Скоро вся желтая пресса будет смаковать наш развод.

— Мы разводимся, — как можно будничнее произношу я.

— Так я и знала, что терпение у Димочки лопнет и он подаст на развод. — Она откладывает круассан и тянется к дымящейся паром чашке. — Отвратительная булка.

— Подала я, а не он.

Громкий звон стекла вспарывает воздух. Мама вскрикивает и, вскочив на ноги, трясет рукой, с которой капает чай и идет пар.

На груди ее синего домашнего халата расплывается большое пятно.

По полу разлетаются осколки чашки.

Я тоже взлетаю с места, мчусь к крану и открываю холодную воду.

— Скорее руку под кран, — командую я, зная, что нельзя терять время. — Иначе волдыри…

— Без тебя знаю. — Мама ополаскивает ладонь холодной водой и бросает на меня убийственный взгляд. — Ты обо мне подумала? Тебе совсем мать не жалко?

— Жалко, — вздыхаю я.

Она даже не представляет, как мне больно слышать разочарование в ее голосе.

— Тогда что ты творишь, дурница?

— Он привел любовницу, — смотрю мимо нее в стену. — Прямо к нам домой.

— А ты где все это время была? — Так директор распекает шкодливого ученика, а не мама разговаривает с дочерью.

— Не понимаю, о чем ты, — в глаза ей взглянуть я боюсь. И смотрю себе под ноги.

— Ты себя запустила, стала мужу совсем не интересна, вот Димочка и не устоял перед молодкой.

— Мама!

— Он мужчина. Ему важно чувствовать себя охотником. А ты… Какая из тебя добыча?

Каждое ее слово бьет наотмашь.

Только не плачь. Не плачь! Уговариваю я себя, и у меня почти получается сдержать поток слез.

— Ты модных журналов перечитала, да? — мой голос дрожит.

— Как ты с матерью разговариваешь?

— Действительно, и зачем я сюда приехала… — От несправедливости в глазах темнеет, а голову сжимает раскаленным железным обручем.

— Именно. Возвращайся к себе домой, проси у мужа прощения, — сжимает она губы. — Димочка великодушный, уверена, он простит тебя.

— Что мне еще, по твоему мнению, сделать? — смахиваю я упрямо льющиеся слезы.

— Быть ласковой, милой и никогда ни в чем его не упрекать.

— А с любовницей его как прикажешь быть?

— Сильно она тебе помешает? Пусть поживет пока в вашем доме. Если ты не поведешь себя, как последняя дура, Димочке она скоро надоест.

— Они про детскую говорили. Она, наверное, беременная.

— Видишь, до чего ты его довела?

— Мама, ты как себя чувствуешь? Может, у тебя давление? — не могу поверить, что мама все это мне говорит. — Или сахар не в порядке?

— Дочь у меня идиотка, вот что у меня не в порядке, — рявкает мать и отходит подальше.

— Девочки, что опять случилось? — На кухне появляется заспанный отец. — Поросеночек, почему ты плачешь?

— Вот давай, расскажи отцу, что ты натворила!

Больше этот балаган выносить я не могу. Быстро обнимаю папу, целую его в щеку. Влезаю в сапоги, накидываю на плечи пальто и захлопываю за собой дверь.

Не дожидаясь лифта, сбегаю по лестнице. Ныряю на заднее сидение моей ласточки и, сжавшись в комок, обнимаю себя руками.

Как же так получилось, что даже самый близкий человек, мама, против меня?

На самом деле мама никогда не была на моей стороне.

С самого раннего детства она считала, что я неправильная и непонятно в кого такая уродилась.

Что у всех дети как дети, а я… я позорю ее каждый день.

Я всегда знала, что, если со мной случилась беда, нельзя идти домой. Нельзя рассказывать, нельзя жаловаться.

Сплошное «нельзя, нельзя, нельзя».

А если не сдержаться и последовать примеру подруг, для которых родители выступали надежным щитом, то будет только хуже.

Моя мама первая обвинит меня во всех проблемах. Устроит знатный скандал, от которого мне же станет только хуже.

И с чувством выполненного долга скажет, чтобы я не портила ей больше настроение и убиралась с глаз долой. А то у нее от одного взгляда на меня сердце болит.

С тех пор прошло больше тридцати лет.

Все эти годы я ни разу не рассказывала ей о своих проблемах.

Я даже девиз придумала: «Для мамы у меня только хорошие новости».

Но сегодня хороших новостей не подвезли ни для нее, ни для меня.

И для Орлова тоже не будет хороших новостей!

Я перебралась за руль и вбила в навигатор адрес дома. Хватит оттягивать неизбежное. Пора встретиться с Орловым лицом к лицу, чтобы я смогла расставить точки над «i».

А потом он пусть и дальше развлекается со своей пигалицей, а я пойду своей дорогой.

Только решительные мысли и планы сил мне не придали.

Если вчера я действовала как на автопилоте или под анестезией, то сейчас, в выхолодившейся за ночь машине, думы о предательстве резанули особенно больно.

Эта боль пробирала меня насквозь. Каждую клетку, каждый нерв.

Я выехала на трассу. На этот раз скорость держала обычную и старалась не смотреть на правую полосу. На ней, конечно, можно плестись черепахой, как мне и хочется, но тогда дорога займет в два раза больше времени.

А сердце болеть при этом меньше не станет.

Жду, когда охранник нашего поселка поднимет шлагбаум. Пока смотрю перед собой, сердце принимается частить. И тело начинает потряхивать.

Мне не сказать чтобы очень страшно, но червячок сомнений точит.

Что, если разговор с Орловым пойдет не так, как я ожидаю? В сумочке нашариваю смартфон, включаю скрытую съемку и сжимаю его в руке.

Выглядит экран погашенным. Орлова, конечно, не проведешь, но разговаривать вот так, под запись, мне будет спокойнее.

Оставляю машину перед домом. Стремительно, чтобы не подумал, что боюсь, ступаю на мощеную дорожку и направляюсь к двери.

Оказываюсь в прихожей — и нос к носу сталкиваюсь с источником моих бед.

— Ну и видок у тебя, Марина, — выходит мне навстречу Орлов. — Выглядишь как бомжиха с теплотрассы. Ты не подумала, что скажут люди?

Снимаю облитое бензином пальто и с удовлетворением отмечаю, что бензином оно пахнет все еще ого-го.

Оставляю его на вешалке и иду в гостиную.

— То есть это меня должно беспокоить, что подумают люди, — холодно парирую я, отмечая, что китайская ваза исчезла со своего привычного места.

Кручу головой, но в гостиной ее не обнаруживаю.

Пигалица увлекается древним Китаем?

Или она решила показать мне, кто здесь теперь настоящая хозяйка? Сжимаю в руке телефон и смотрю, что еще изменилось за время моего отсутствия.

— Не узнаю тебя, дорогая, — приторно улыбается Орлов. От обращения «дорогая» меня начинает мутить.

— А я тебя.

— Где ты была?

— Не думаю, что ты имеешь право задавать этот вопрос.

— Я твой муж. А ты не ночевала дома, — в его голосе слышатся первые нотки раздражения. — Я имею право знать, с кем изменила мне моя жена.

— Изменяешь у нас только ты, — цежу я сквозь зубы.

Его лицо искажается. Орлов хватает меня за плечо и тянет к себе.

Больно.

Моя ладонь летит к его щеке и соприкасается с небритой кожей. Хорошо так, с оттягом.

Звук пощечины оглушает, и я с испугом смотрю на алое пятно на щеке Орлова.

Он и не думает меня отпускать. И я начинаю паниковать.

— Кто он?

Меня обдает терпким мужским запахом, и я понимаю, что ненавижу этот его запах. Что он всегда мне не нравился, но я, как хорошая девочка и правильная жена, загнала эту неприязнь глубоко под кожу.

— Отвечай!

— Я подала на развод, — произношу медленно, словно выплевываю каждое слово. — И я съезжаю из этого дома.

— Тогда ты не увидишь детей.

— Чего еще я не увижу?

Отмечаю, что икебана в дальнем углу выглядит иначе. Еще вчера в ней не было вульгарных красных цветов. Только редкие желтые хризантемы и злаковые травы.

Верочка времени не теряет.

— Моих денег, — расплывается в недоброй улыбке Орлов. — Ты не думала, что, если ты уйдешь, тебе придется пойти работать?

— Думала. Ты не поверишь, но я счастлива выйти на работу.

На рывок уходит немало моих сил.

Ткань жакета трещит по швам, но больше Орлов не удерживает меня за плечо своими клешнями.

— Тебя только дворником возьмут, — злорадно ухмыляется он. — Могу похлопотать и устроить в наш элитный поселок.

— Обойдусь как-нибудь, — шиплю в ответ и пытаюсь бороться с заливающей меня злостью. Ведь я только себе делаю хуже.

А ведь давно известно, что самую сильную боль нам причиняют близкие люди.

Орлов когда-то был для меня не просто близким.

Он был для меня всем.

— Про нищенскую зарплату ты подумала?

Он приближается, а я начинаю пятиться, выставив перед собой смартфон как магический щит.

— Или совсем на старости лет разум потеряла?

— Главное, ты у нас самый адекватный и разумный, да, Орлов? — Я понимаю, что надо перепалку заканчивать, но не могу удержаться, чтобы не съязвить.

Если сейчас сюда войдут дети, это будет совсем нехорошо. Они не виноваты, что их отец мерзавец, и я хочу оградить их от наших разборок.

— Я пришла за вещами.

— Здесь нет твоих вещей, поняла? — Слюна брызжет у него изо рта, и я брезгливо отшатываюсь. — Если уходишь, то убирайся с пустыми руками. И машину оставь на стоянке. Ясно тебе?

— Как бы не так!

Я резко разворачиваюсь, направляю на него смартфон и, пятясь, двигаюсь к лестнице, ведущей наверх. Пусть только посмеет остановить.

Или нет, не так.

Пусть и в самом деле остановит. Алексей сказал, что этим он выкопает себе могилу.

Но Орлов не дурак. Он яростно топает ногой, выплевывает набор самых зубодробительных ругательств, но догнать меня даже не пытается.

Поднимаюсь в нашу спальню. Спешу в ванную. Захлопываю дверь и закрываюсь на защелку. Подношу к глазам смартфон, который все время судорожно сжимала в руках. В аспидно-черном блеске экрана отражается мое встревоженное лицо.

Смотрю на маячок. Чуть светится зеленым.

Значит, темный экран — это обманка. На самом деле камера все еще работает и записывает не только звук, но и видео.

Включаю экран, останавливаю запись. Сохраняю ее в устройстве и для страховки отсылаю на облачный сервис.

После секундного раздумья открываю почтовый ящик, прикрепляю к сообщению и пересылаю себе же.

Теперь мое тревожное сердце успокаивается.

Даже если Орлов дотянется до одной из этих записей, то ничего страшного не произойдет.

Пусть я не адвокат, но отлично понимаю, что если эта запись всплывет на суде, то ударит по его репутации очень неслабо.

Орлов сильно подставился, и этот козырь мне ни в коем случае нельзя потерять.

Я выдыхаю и поворачиваюсь к зеркалу.

Из него на меня смотрит усталая женщина с тусклыми волосами, лицом землистого цвета, и  горестным взглядом.

Ну вот, совсем раскисла.

Ополаскиваю лицо водой. После перепалки с Орловым хочется принять душ, но в этом доме я не чувствую себя защищенной.

Мне становится не по себе от одной мысли, что, пока я плещусь в воде, где-то здесь бродит Верочка и переставляет мои вещи на свой лад.

В горле пересыхает, и я вспоминаю, что не успела нормально позавтракать. До скандала с мамой только чая полчашки выпила. Да один круассан надкусила.

Собираю ладони лодочкой, подставляю под струю, жду, когда она наполнится водой, и жадно пью.

Становится легче. Горло больше не саднит. Ну а аппетита предсказуемо нет.

Возвращаюсь в гардеробную, открываю шкаф и понимаю, что в руках я много не унесу. А мне лучше бы не оставлять здесь ничего своего.

Когда Орлов пророчил мне нищету, я хоть и не подала вида, но внутренне с ним согласилась. Если не повезет с разделом имущества, денег у меня будет совсем мало.

А в том, что с ним может повезти, я сильно сомневаюсь. Потому что хорошо знаю своего мужа. Он костьми ляжет, но если решит ничего не давать, то не отдаст. Хоть десятком постановлений суда его обложи, хоть десант коллекторов по следу направь.

Никто ничего не найдет.

Я еще раз окидываю взглядом гардеробную и нерешительно тыкаю на мессенджер. Пока адвокат от меня не отказался, я имею полное право ему написать.

Конечно, я могла бы найти грузчика, который помог бы доставить вещи, куда укажу, но грузчик не адвокат. А из объяснений Алексея Ионовича я поняла, что сейчас мне нужно просчитывать каждый свой шаг.

«Добрый день, Алексей Ионович! Мне нужно вывезти из дома свою одежду. Я не знаю, как лучше поступить. Обратиться в грузоперевозку? Или пока вообще ничего не забирать?»

Набираю без особой надежды на скорый ответ.

Отсылаю.

Одинарная галка сразу превращается в двойную. Значит, прочитал.

«Грузчиков не ищите, я пришлю помощника».

«Вы возьмете мое дело?»

«Еще не решил. Пока собираете вещи, не забывайте обо всем, что я вам рассказывал».

Что же. Хоть одна хорошая новость.

«Я помню».

И набираю вдогонку еще одну строчку, пока он в сети.

«Спасибо Вам».

«Адрес тот, что и в исковом заявлении?»

«Да».

«Ждите, помощник напишет, когда будет подъезжать».

Я присаживаюсь на банкетку и, прислонившись к стене, закрываю глаза.

Даже скандал не так бьет по нервам, как долгое, утомительное ожидание. Особенно когда по коридору то и дело раздаются цокающие шаги, а время от времени и вовсе слышится мелодичный голосок новой возлюбленной Орлова.

Мне становится завидно.

Никогда я не была такой невозмутимой.

И петь я совсем не умею. А голос у Верочки и в самом деле переливается колокольчиками и бередит сердце. Только чувствую я себя, слушая незамысловатый мотив, так, словно искупалась в сточной канаве.

И где он ее подцепил?

На корпоративе?

Или она одна из родственниц его многочисленных друзей или компаньонов?

Если второе, то мне же хуже.

Тут же себя останавливаю: хуже уже некуда.

Кем бы она ни была, Орлов привел ее в наш дом. Это точка невозврата.

Крах.

Конечно, дочь или сестру друга он не выгонит просто так, если она ему наскучит.

Только меня это не должно волновать.

Но как я не отгораживаюсь, тонкий мелодичный голос цепляет за живое, наматывает нервы на невидимые бобины и натягивает их в струну.

Словно я нахожусь на дыбе. А рядом довольный собой инквизитор мурлычет под нос легкий мотивчик.