Развод в 50. Двойная жизнь мужа

Я заканчиваю лекцию, чувствуя, как голос начинает садиться к концу третьего часа. Большая аудитория МГУ, с высокими потолками и скрипучими деревянными столами, слегка шумит: студенты начинают собирать вещи. Я еще раз пробегаю взглядом по конспектам, чтобы убедиться, что ничего не упустила.

— На следующем занятии поговорим о том, как культурные кризисы XVIII века повлияли на общественные настроения, — говорю я, закрывая папку. — Спасибо за внимание, до встречи в среду.

Вздохнув, я выключаю проектор. Студенты один за другим выходят из аудитории, обсуждая что-то вполголоса. Несколько человек задерживаются, задают уточняющие вопросы. Я отвечаю на автомате, краем глаза следя за часами на стене. Почти шесть. Нужно успеть заехать в магазин, проверить работы к семинару и, наконец, приготовить ужин.

Я выхожу в коридор. Просторное здание университета всегда казалось мне особенным: свет, льющийся из огромных окон, эхо шагов, запах старых книг и пыли. Я чувствую себя частью этой истории.

Телефон в сумке начинает вибрировать. Светлана Соколова. Мы со Светой учились вместе на историческом факультете, но в последние годы общаемся редко — она осталась в Петербурге, а я давно обосновалась в Москве.

— Света, привет! — говорю я, прижимая телефон к уху.

— Марта! Ну ты даёшь! — её голос звучит одновременно взволнованно и немного раздраженно. — Почему не предупредила, что в Питере будешь?

Я останавливаюсь.

— В Питере? Свет, ты о чём?

— Ну а где же ещё? — продолжает она. — Я тебя час назад на Невском видела. Темный цвет волос тебе, честно говоря, не идёт.

Ее прямолинейность вовсе не обижает, Света всегда была тем человеком, который просто для лести словами не разбрасывается. За это я всегда ее и уважала.

— Света... — я чувствую, как моё лицо начинает неметь от неожиданности. — Какой ещё цвет волос? Ты точно уверена, что это была я?

Светлана смеётся, но в её голосе слышится напряжение.

— Марта, ты что, решила пошутить? Вы с Гордеем стояли возле книжного. Я тебя прямо из машины видела, когда на светофоре была. Думала выбежать, но сама понимаешь… В потоке машин было бы странно.

— С Гордеем? — переспрашиваю я, чувствуя, как меня окатывает холодом.

— Да, — Света чуть запинается, словно понимая, что что-то не так. — Вы целовались, потом он тебя за руку взял и вы куда-то пошли.

Я опираюсь на стену. В голове странный шум, а сердце глухо стучит в груди.

— Света, я сейчас в Москве. Я только что закончила лекцию. Волосы я никогда не красила, и в Питере не была больше года.

На том конце тишина.

— Ты уверена, что это была я?

— Марта... — Света говорит медленно, голос ее звучит теперь совсем по-другому. — Я думала, что уверена. Но если ты в Москве...

Она запинается.

— Света, ты точно видела Гордея?

— Да, — говорит она почти шёпотом. — Это точно был он.

Словно кто-то выключает звук вокруг. Всё — шум студентов, топот ног, голоса за окном — превращается в гулкое эхо.

Гордей. Мой муж. Он работает в Петербурге, это я знаю, но у нас всегда были договорённости. Мы доверяем друг другу. Он бы... он бы просто не мог.

Я стою посреди коридора, сжимая телефон в руке, и, не раздумывая, звоню ему. Перед этим извиняюсь перед Светой, обещая вечером перезвонить.

— Привет, дорогая, — Гордей отвечает почти сразу. Его голос звучит ровно, спокойно, как всегда. — Как ты? Как лекция прошла?

— Привет, — я стараюсь говорить как можно непринужденнее, но всё равно чувствую, как голос дрожит. — Всё хорошо. Ты как? Чем занят?

— Да ничего особенного, — отвечает он. — Вышел погулять. Сегодня в Питере солнце, ты бы видела. Первый раз за год выбрался просто так пройтись, совещание отменилось.

— Гуляешь? — я стараюсь не выдать волнения. — Где именно?

— На Невском был, сейчас вот к Казанскому подхожу, — говорит он. — Марта, тебе бы понравилось, очень красиво.

Через секунду телефон вибрирует — Гордей прислал фото. На экране тёплое солнце освещает Казанский собор.

— Видишь? — добавляет он. — Даже решил тебе прислать, чтобы ты почувствовала атмосферу.

Я смотрю на снимок. Всё выглядит убедительно. Слишком убедительно.

— Красиво, — отвечаю, ощущая, как тревога внутри не уходит, а словно бы зарывается глубже.

— Когда домой собираешься? — спрашиваю я, стараясь переключить тему.

— Через пару дней, — говорит он. — У меня здесь ещё встречи, но к выходным буду. В Питере бардак, родная. Они сливают бюджет, а фасады зданий в такой грязи… — он прокашливается, — В общем не по телефону.

Мы прощаемся. Гордей звучит, как обычно: уверенно, тепло и с любовью. Он даже не спрашивает, почему я звонила так внезапно, хотя обычно это не в моих привычках.

Но когда разговор заканчивается, мне становится только хуже. Он не лгал, я уверена. Но почему тогда Света была так уверена, что видела его с другой?

Я сижу у окна в "Сапсане", глядя на мелькающие за стеклом зимние пейзажи. Поля, редкие деревья, заснеженные проселки. Всё кажется нарисованным одной кистью серых и белых тонов. Но я едва замечаю эту смену декораций. Мысли снова возвращаются к разговору со Светланой. К её словам. К этому абсурдному образу Гордея на Невском.

Он целовал другую женщину? Нет, это абсурд. Света ошиблась. Но тогда почему её голос звучал так уверенно?

Я всю ночь ворочалась, не в силах найти покой. Снова и снова прокручивала детали в голове, пытаясь понять, откуда эта уверенность и что она могла означать. Обычно я анализирую, взвешиваю, отбрасываю ненужное. Но сейчас... Сейчас я не смогла. Утром, как будто кто-то подталкивал меня, я собрала вещи и купила билет в Петербург.

Для меня это нехарактерно — я всегда все планирую. Но этот хаос внутри будто разломал во мне привычный порядок.

Телефон на столике начинает вибрировать. Кирилл. Я немного улыбаюсь: его голос всегда вызывает у меня тепло.

— Мам, привет! — говорит сын весело, но торопливо. — Слушай, когда вы с папой приедете к нам? Ваня уже соскучился по бабушке.

Я улыбаюсь шире, представляя пухлые щёчки внука.

— Ване всего полгода, — отвечаю я с лёгкой улыбкой. — Он ещё не знает, как скучать.

— Ещё как знает! — смеётся Кирилл. — Я вчера показывал ему твои фото, он так смотрел... Это, мам, знак.

— Тогда придётся приехать, — говорю я мягко. — Как насчет следующей недели? Мы выберемся к вам загород, пожарим шашлыки. Ты знаешь, я скучаю по вашему дому.

— Договорились! Лиза обрадуется. А ты Еву давно видела? — он понижает голос. — Я вчера заметил её сторис. Там какой-то клуб, коктейли, непонятные люди.

Я вздыхаю, нахмурившись.

— Кирюша, ты знаешь свою сестру. Ей сейчас непросто. Попробуй поговорить с ней, напомни, что мы её любим. Ты знаешь, как она упряма, если давить на неё.

— Ладно, мам, попробую. Но ты тоже поговори, ей тебя иногда не хватает.

— Я знаю, — отвечаю мягко.

Он замолкает на секунду, а потом спрашивает, чуть настороженно:

— Мам, а ты где сейчас?

Я вздыхаю. Не сказать ему правду было бы странно, но и вдаваться в подробности я не хочу.

— Я еду в Петербург, — говорю, стараясь звучать легко. — Соскучилась по твоему отцу. Решила устроить сюрприз.

— Ты? Спонтанно поехала? — его удивление едва ли скрыто.

— Да, — улыбаюсь я, хотя чувствую, что это натянуто. — Иногда и я могу сделать что-то неожиданное.

— Ну-ну, — он смеется. — Ладно, мам, только смотри, не забудь: Ваня ждёт.

— Я помню. Целую вас.

Я кладу телефон на столик и смотрю в окно. Петербург уже близко. Но чувство тревоги внутри растёт, будто я пытаюсь угадать, что ждет меня там.

Город встречает холодом и сыростью. Небо низкое, затянутое тяжелыми облаками, воздух пронизывающий, влажный. Я кутаюсь в пальто, но холод всё равно добирается до костей. Солнце, о котором говорил Гордей, похоже, покинуло этот город ещё до моего приезда.

В такси я вспоминаю свою студенческую юность. Петербург был моим домом столько лет. Здесь я встречала рассветы на набережной, гуляла по мостовым, чувствовала себя частью чего-то большего. Но сегодня город кажется мне чужим.

Отель, в который я приезжаю, выглядит как всегда: строгий, со вкусом оформленный холл, мягкий свет. Это место Гордей выбирает уже не первый год, я знаю его почти так же хорошо, как свой дом.

— Добрый день, — говорю девушке на ресепшене, натянуто улыбаясь. — Я Марта Зарудная. Мой муж, Гордей Зарудный, здесь остановился. Хочу сделать ему сюрприз.

Протягиваю ей паспорт, чтобы она убедилась и проверила общую фамилию.

Девушка улыбается, но это та профессиональная улыбка, за которой нет настоящих эмоций. Она садится за компьютер, набирает что-то на клавиатуре.

— Извините, но такого гостя у нас нет, — говорит после небольшой паузы и отдает мне документ обратно.

— Как это? — я чувствую, как внутри всё сжимается. — Проверьте ещё раз, пожалуйста. Он всегда останавливается здесь.

Девушка снова что-то вводит, а затем, чуть качнув головой, поднимает взгляд.

— Нет, его точно нет. И даже брони на это имя не было.

В груди растет холод.

— Вы уверены? — мой голос звучит тише, чем я хотела.

— Да, я уверена, — говорит она. — Может быть, он выбрал другой отель в этот раз? Сейчас нагрузка большая… Все номера заняты.

Я киваю, хотя внутри всё переворачивается. Гордей всегда останавливается здесь. Почему сейчас он решил иначе? Или...

Выйдя на улицу, я вдыхаю сырой воздух. Снег падает мелкими хлопьями, но от него больше грязи, чем красоты. В голове будто пустота. Решение поехать сюда кажется мне одновременно правильным и ужасным. Но теперь пути назад нет.

Мы рады приветствовать вас в нашей непростой, мы даже сказали бы сложной и эмоциональной новинке!

Будем благодарны за поддержку ❤

Поставьте, пожалуйста, “Мне нравится” и добавьте книгу в библиотеку, чтобы не потерять выход новых глав.

А также можно подписаться на авторов, так как мы подготовили для вас много всего интересного и многообразие новых историй.

Спасибо, что с нами!

Судорожно обдумываю возможные пути, и через несколько минут возвращаюсь на ресепшн.

— Раз нет моего супруга, найдется одноместный номер на сутки? — не выдавая никакого волнения или эмоций я вежливо интересуюсь.

Девушка с дежурной улыбкой просит подождать секунду и проверяет наличие номеров. Я же постукивая короткими ногтями по стойке пытаюсь хотя бы сейчас обдумать, что теперь делать.

— На сутки будет, — будто радуясь больше, чем я сама восторженно звучит сотрудник отеля.

Киваю в ответ с благодарностью в глазах и тяну паспорт. А спустя пять минут, я уже забираю ключ карту и благодарю за оказанное мне внимание.

Двигаюсь в сторону лифтов и поднимаюсь на седьмой этаж. Это, к слову, тоже как бы традиция мужа. Но сейчас, учитывая, что здесь селюсь я, а не он, это кажется комичным и даже сюрреалистичным.

Останавливаюсь у двери, открывая номер, тут же загорается желтый теплый свет, который действует несколько угнетающе, а я оставив сумку и перчатки, сразу двигаюсь к огромному окну номера.

Не тороплюсь снимать пальто, рассматривая довольно мрачный, но вместе с тем завораживающий вид. Внутри некая сумятица, и тут же рядом, словно есть что-то, что эту сумятицу автоматически раскладывает. Как я готовлюсь блоками к своим лекциям, так и тут есть что-то такое, что указывает на мой следующий блок и это звонок моему мужу.

Расстегиваю наконец пальто, и аккуратно складываю его на спинке кресла. Будто оттягивая момент нашего разговора, а главное моего вопроса, я медленно кручу телефон в руках.

Мы вместе с Гордеем слишком долго, чтобы не знать и не понимать себя и каждого из нас. Но сейчас, у меня возникает ощущение, что на шестом десятке лет будто что-то поменялось. То привычное и обыденное, что я знала сейчас покрыто мраком неизвестности, домыслов и загадок.

Но даже если он мне соврал, чего я за ним никогда не замечала…Я никогда не лезла в дела мужа. Его правительственные истории порой лучше даже и не знать. К тому же я не понаслышке знаю, каким трудом Гордей шел по этому пути, и сколькой кровью ему далась его вполне успешная карьера.

Смахиваю экран, снимая блокировку и закусив щеку изнутри, набираю автонабор на цифре пять.

Характерный звук имитации клавиш, а затем и первый гудок.

— Родная, я немного занят, у тебя срочно? — он слышится крайне сосредоточенным и серьезным.

А я ожидая подобного, потому что сейчас самый разгар дня, бью сразу в лоб.

— Я в твоем отеле. Хотела сделать сюрприз, но твоей брони даже не существует, — озвучиваю спокойно, а брови невольно все же двигаются в удивлении на озвученные слова.

Слышу, как супруг говорит своим собеседникам, что покинет помещение на минуту, прикрывая это все срочным звонком. Дальше я слышу его шаги, и немного с нервной улыбкой я жду его слов в динамике.

— Марта, — он звучит сбитым с толку, но вместе с тем, обреченно: — Я освобожусь через пару часов…

— Гордей, — перебиваю медленно качая головой: — Я хочу услышать лишь одну вещь, и не планирую отрывать тебя от государственных дел.

Слышу, как он чертыхается, и следом оглушительный для меня тяжелый вздох, который, к моему шоку, говорит уже о многом.

На глаза наворачиваются слезы, но я пока даже они еще невидимы, смахиваю их, пытаясь принять такую обезоруживающую и неприятную реальность.

— И кто она? — глухо звучит собственный вопрос.

Внутренний ступор после вчерашнего звонка давней подруги сменяется тенью разочарования и откровенного непонимания.

— Милая, это…

— Нет, уволь, Гордей! — тут же перебиваю, всплескивая руками в воздухе и качаю головой: — Будь хотя бы способен не бросать глупых несуществующих оправданий, как в ненавистных дешевых операх!

— Ее зовут Оля, — обреченно выдыхает муж: — Я не хочу по телефону, это не расскажет тебе всего…

— Хм, — усмехаюсь, не сдерживая собственный нервный смешок: — Всего? Чего? Я ведь считала, что у нас счастливая жизнь… — последнее вылетает почти бессвязным шепотом.

Я же обескураженно в неверии вожу глазами по шторам отеля, потому что не могу уложить в голове, как такое возможно… Он ведь дед уже, прости господи!

— Счастливая, Марта! Очень! Просто был период, когда…

— Нет, не нужно, — пресекаю повторную попытку: — Ты политик, и уверена, сейчас будешь подбирать слова.

Вот теперь отчетливо просачивается злость, и я наконец ощущаю себя не инертной. И я чувствую эту боль внутри просто трудно признать, что это происходит наяву. Может будь я в машине Светы вчера, тогда мне было бы проще.

— Только правда в том, Зарудный, что никаких слов тут не подберешь. Ты выбрал. Ты сделал тот выбор, который был тебе выгоден, интересен или что-то там еще…И мне плевать чем ты руководствовался. Мы вместе больше тридцати лет и что это?! Бес в ребро?! Ошибка?!

— Марта…

— Даже не смей называть свое предательство - ошибкой, потому что это далеко не так.

Отключаю телефон, отбрасывая его в кресло.

Прикрываю глаза, глубоко вдыхая воздух. Безмолвные слезы портят легкий макияж, но есть ли вообще до этого дело. Очевидно, старушка под боком едва ли кому-то нужна в этом мире, стоит только глянуть на статистику расторгнутых браков. Только ведь недавно обсуждали это на кафедре с коллегами, и я нескромно озвучила, что мой супруг не будет способен на подобное.

И дело ведь даже не в публичности и его репутации, которая мгновенно почернеет, и он никогда не сможет отмыться, а в том, что Гордею это не интересно, вещала я женщинам помоложе.

И вот теперь, я на месте преданных и разбитых. Была предана, а стала преданной…одна буква, а какая колоссальная разница между. И сейчас из первой в мгновение ока я превратилась во вторую. Все это при том, что под занавес жизни я должна бы наслаждаться прожитыми годами, ностальгируя, нянчить внуков и сажать грядки.

Листайте дальше) там визуалы главных героев

Давайте познакомимся с главными героями.

Марта Зарудная, 50 лет Преподаватель в МГУ

Гордей Зарудный, 52 года

Высокопоставленный чиновник, уже много лет живет на два города Москва и Санкт-Петербург

Я сижу на кровати в маленьком номере отеля, прислонившись спиной к холодной стене. В окно пробивается тусклый свет фонаря, будто бы сам город подчёркивает эту серую, бесцветную атмосферу моего состояния. Капли мокрого снега лениво стекают по стеклу, отражая мой собственный внутренний хаос.

Я сняла номер на сутки. Не было смысла сразу ехать обратно. Нужно немного прийти в себя, отдохнуть после этой поездки, но главное — собраться с мыслями. Хотя какая польза в этих мыслях, если они только ранят?

В голове крутится одно и то же: Как? Почему?

Наш брак всегда казался мне крепким. Да, не без мелких ссор, как у всех, но разве у нас были настоящие проблемы? Мы вместе воспитали двоих детей, пережили кризисы 90-х, строили жизнь на прочном фундаменте взаимопонимания. У нас есть дом в Подмосковье, уютная квартира в Москве, где с балкона открывается вид на тихий зелёный двор. У каждого из нас стабильная работа. Мы не бедствуем, мы окружены семьей.

Кирилл, наш старший, подарил нам внука. Ева… ну, с ней сложнее, но она ещё молода, и я верю, что она найдёт свой путь.

Так почему? Почему Гордей, мой Гордей, с которым я прошла через столько лет, вдруг оказался человеком, способным на измену?

Я закрываю глаза, пытаясь найти зацепку, хоть что-то, что объяснило бы этот разлом. Может, я сама чего-то не заметила? Может, мы с ним отдалились? Но нет.

Я вспоминаю наши разговоры, его улыбку за чашкой утреннего кофе, как он помогал мне накрывать на стол, как рассказывал о своих рабочих делах. Ничего не указывало на это. Ни единого намека.

Телефон на тумбочке вибрирует, но я не поднимаю трубку. Это Кирилл, он, наверное, хочет спросить, как доехала. Но я не готова говорить с ним, пока внутри всё болит.

За окном гудит ветер, а я обхватываю себя руками, пытаясь укрыться от невидимого холода. Я была уверена, что у нас с Гордеем есть общее будущее. Что всё, что мы строили вместе, было настоящим.

А теперь что? Другая женщина.

Кто она? Как долго это длится?

В дверь кто-то стучит. Сначала я не реагирую, думая, что это обслуживающий персонал. Но стук повторяется, настойчивее.

— Марта, это я. Открой, пожалуйста.

Этот голос я узнаю из тысячи. Гордей.

Моё сердце сжимается. Я встаю с кровати, автоматически приглаживая волосы. Подхожу к двери, но не сразу открываю. Стою, вслушиваясь в тишину за дверью, будто надеясь, что он просто уйдёт. Но он не уходит.

Наконец, я открываю.

Он стоит передо мной, всё тот же: высокий, уверенный, с легкой сединой на висках. На нём серое пальто, слегка промокшее от хлопьев снега. Но его взгляд… Это не тот взгляд, который я знала. В нём что-то новое — вина, растерянность.

— Можно войти? — тихо спрашивает он.

Я молча отступаю, пропуская его внутрь.

Мы сидим напротив друг друга в этом маленьком номере. Гордей снял пальто, но всё равно выглядит напряженным. Он перебирает в руках ключи, будто бы это помогает ему собраться с мыслями.

— Марта, я… — начинает он, но запинается. — Ты должна понять, я никогда не хотел, чтобы так получилось.

Это звучит слишком банально.

— Тогда зачем? — перебиваю я, и мой голос звучит жёстче, чем я ожидала. — Если не хотел, зачем это сделал?

Он вздыхает, как будто ему тяжело даже начать объяснять.

— Это… это было в сложный момент. Я… чувствовал себя одиноким, потерянным.

— Одиноким? — я горько усмехаюсь. — У тебя есть семья. Я — твоя семья. Как можно быть одиноким, когда рядом люди, которые тебя любят?

— Ты не понимаешь, — говорит он, поднимая на меня глаза. — Я не обвиняю тебя, но в какой-то момент я почувствовал, что… что я потерял часть себя. Что жизнь стала однообразной, предсказуемой. А Ольга… она просто оказалась рядом.

— Ольга, — повторяю я, пробуя это имя на вкус. Оно кажется горьким, как хинин. — Как долго это длится?

— Несколько месяцев, — признаётся он. — Но, Марта, это не то, о чём ты думаешь. Я ничего не чувствую к ней. Это просто… ошибка.

— Ошибка? — я смотрю на него, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Ошибка — это когда ты забываешь что-то сделать. А у тебя… другая женщина.

Он молчит.

— Гордей, я тебя любила. Я верила тебе. Всегда. Ты был для меня… всем.

— И ты остаешься для меня всем, — торопливо говорит он, кладя руку на стол между нами. — Я не хочу ничего менять, Марта. Нам уже за пятьдесят. Мы слишком взрослые, чтобы делать поспешные выводы, чтобы разводиться из-за…

— Из-за твоей лжи? — снова перебиваю я.

Его рука застывает в воздухе.

— Марта, я прошу тебя. Я сделал ошибку, я признаю это. Но я не хочу терять тебя.

Я смотрю на него, и в этот момент понимаю, что всё кончено. Как бы сильно я его ни любила, я не смогу жить с этим.

— Гордей, — говорю я тихо, но твёрдо. — Как бы ты ни пытался всё объяснить, это ничего не меняет. Мы больше не можем быть вместе.

— Не говори так, — его голос звучит умоляюще, и это разбивает мне сердце ещё сильнее. — Мы сможем справиться, я всё исправлю…

— Нет, — я качаю головой. — Может, ты и справишься. Но я — нет.

Между нами опускается тишина, тяжелая, как этот серый питерский вечер.

Эта тишина давит. Буквально пригвождает к месту, а я не свожу растерянного взгляда со своей Марты.

Она отпускает нас и не готова биться с моими демонами, а я не готов отпускать ее.

И пусть Ольга, как маленький болт собственного механизма жизни, мне надо сделать хоть что-то, потому что Марта незаменимая деталь, мать его, моего существования.

Первый раз когда это случилось, я много часов обдумывал, как, черт возьми, до этого докатился…Но, жизнь на два города, вечные поездки, которые изматывают порой до апатичного состояния, в купе с бесконечными сборищами депутатов и прочих, это полный аллес. И да, я когда-то выбрал эту жизнь сам, и Марта меня только поддержала, верила в нашу семью, в нас. Вселяла надежду в меня, что мы справимся, и я, черт возьми, согласен, мы справлялись. Долгое время. А потом, один момент, и кажется, что нет.

Я, то тут, то там, порой даже не замечающий смены пейзажа за окном. Голову поднял и ты уже в промозглом Питере, опустил и вот в неспящей Москве. Жена, имеющая тотальную независимость… И тут вдруг пришедшее осознание, что каждый из нас проживает свою жизнь.

Да, по-банальному, в одной ячейке общества, но мы все имеем личную жизнь, не связанную друг с другом ничем, кроме названия семьи. Выросшие дети: сын, у которого уже жена и ребенок, дочь, которая давно послала бы нас обоих далеко и надолго, не будь у нас денег в избытке… Марта и я.

И ты будто со стороны наблюдаешь, как от твоей некогда сплоченной и теплой семьи — не осталось ничего. Даже гребанных крошек.

Тебя будто уже даже и не ждут, привыкшие к этой обыденности, не встречают, а ты нет, нет, да задумываешься о былом уюте и эмоциях.

Чья в этом вина? Наша? Моя? Ее? Не ответит никто. Я виноват лишь в том, что допустил подобное, осознавая, что если правда вскроется, я не буду готов потерять свою супругу.

Разглядываю ее, такую утонченную и сексуальную в своей тяге к истории и культуре. Неведомо, но самая соблазнительная ее черта, помимо шикарной внешности даже в эти годы, это ее ум. И эти слова я не буду готов забрать обратно, чтобы между нами ни случилось.

— Марта…Прошу, поверь, мы сможем исправить. Я сам все сделаю, слышишь?! — заявляю стараясь показать, что это единственный возможный вариант.

— Я осознаю, Гордей, как долго ты шел к этой точке, и я сейчас про работу, — твердо, и даже слишком черство, как собственно, все наше общение, она начинает: — Поэтому согласна провести все тихо, чтобы не было проблем с твоим статусом.

Чертыхаюсь, прикрывая глаза, и качаю головой.

— Я разорву все отношения с Олей!

Марта звучно цокает и отрицает.

— Я не требую этого, потому что ты уже придаешь достаточное значение той женщине, Гордей, — она встает, и я наконец вижу, как в ее глазах скапливается влага: — И вашим отношениям… Ты сказал несколько месяцев, но даже твоя интонация меняется на упоминании ее имени. Не смей обманывать меня больше. Это твой самый низкий и бесчеловечный поступок по отношению ко мне.

Матерюсь, вскакивая, и преграждаю ей дорогу. Беру ледяную руку в ладонь, и я судорожно невпопад оставляю короткие поцелуи.

— Ну же, историчка моя, — вспоминаю прозвище, что дал ей много лет назад с какой-то безысходностью: — Умоляю…

Марта аккуратно вытягивает свою руку из моих ладоней, делая это также грациозно, как и все ее движения. Медленно и даже не торопясь, забирает мое пальто и двигается к двери номера.

— Я не хочу тебя видеть, Гордей. Поговори со своими журналистами, маркетингом и кем-там еще, чтобы они помогли в неразглашении. Я подаю на развод, и мое решение, как и любое другое, не подлежит изменению.

Опускаю взгляд в пол, осознавая, что она говорит натуральную правду. К сожалению, я знаю свою жену, и она никогда не сомневается в том, что делает.

— Марта, прости меня… Ты сейчас не поверишь, но я люблю тебя и нашу семью. — это собственный отчаянный крик и последняя тухлая надежда.

Она вытягивает руку с моей вещью вперед, а сама даже не смотрит в мою сторону.

Выхожу из номера, впервые находясь на жестком перепутье, и не представляю как могу искупить вину перед ней. Телефон тут же вибрирует в кармане, и я даже знаю, кто это. Я ведь озвучил, что все вскрылось, она небось тоже переживает.

— Гордей, ты как? — взволнованный голос сразу же буквально выкрикивает в трубку, как только я отвечаю на звонок: — Ты поговорил с супругой?

— Да, — коротко отвечаю, решив спуститься по лестнице, а не на лифте.

— И? — неуверенные интонации просачиваются в ее голос: — Ты вернешься домой? — отчаянный и крайне осторожный вопрос, а я молчу, пока глядя перед собой, ступаю по ступеням.

— Да, Оля…еду. Только не буди Пашу.

Отключаю вызов, а в мозгу до сих пор звучат слова жены. Если это все откроется, кресло в правительство заказано, а от кристальной репутации не останется и чертовой белой ниточки.

Телефон лежит на столе передо мной, и я смотрю на него, как на пустую оболочку, не зная, как начать этот разговор. В голове сумбур, а сердце будто пропускает каждый удар. Я не готова говорить об этом, но нет другого выхода. Это нужно сказать, и, как бы мне ни было больно, я должна рассказать Кириллу. Ведь он мой сын.

Собравшись с силами, я набираю номер Кирилла. Несколько гудков, и вот его голос на другом конце:

— Мам, привет! Как там всё, как Питер? Как папе сюрприз? Обрадовался?

Я закрываю глаза. Сюрприз был… Жаль, что не с моей стороны. Я хочу успокоить его, сказать, что всё нормально, что я вернусь домой с хорошими новостями. Но я не могу. Уже не могу.

— Привет, сынок, — мой голос звучит тихо и напряженно. — Папа отлично проводит время, гуляет, наслаждается своим одиночеством.

Сарказм так и хлещет из меня ровным потоком.

— Тон твой мне не нравится, мам…

— Кирилл, я… не знаю, как тебе это сказать, — заставляю себя продолжать. — Я приехала к отцу… Но… Он мне изменяет, сын. Ее зовут Ольга. И вроде как у них все серьезно, хоть он и отрицает, я слишком хорошо знаю твоего отца. Глаза не врут…

Сквозь тишину я слышу, как он замолкает. Сначала просто молчит. Потом переспрашивает, будто не может поверить своим ушам.

— Что? Ты… что-то не так сказала? — его голос звучит сбивчиво, и мне вдруг становится ясно, как сильно я его ошарашила. — Он тебе изменяет? Но… как? У вас всегда всё было нормально! Я думал, что… что вы с ним так хорошо живете, мама!

— Я тоже так думала, — говорю я, пытаясь не расплакаться. — Я не понимаю, как это могло случиться. Мы с ним всегда… всегда были рядом, у нас не было никаких проблем, Кирилл. Всё было… как всегда.

— Мам, ты точно уверена? Может, это какая-то ошибка? Я не могу поверить, что это правда. Ты говоришь это, как будто… ну, будто это уже всё. Ты что, с ним поговорила? Он тебе признался?

— Да. — Я кидаю взгляд на окно, за которым погода сгущает краски, словно отражая мое состояние. — Я поговорила с ним. Он признался. Сказал, что эта женщина… появилась в его жизни в последние месяцы. И он не мог остановиться. Я… не знаю, как с этим справиться, Кирилл. Это слишком больно.

Теперь тишина затягивается. Слова, казалось, ушли, оставив только пространство, где Кирилл пытается переварить то, что я сказала. Я слышу, как сын тяжело дышит.

— Я не могу поверить… Я не думал, что такое вообще возможно. Это как-то… нереально, — его голос ломается, и в нем слышится растерянность, боль. — Ты что теперь будешь делать? Как… как ты будешь дальше?

Я чувствую, как внутри меня всё рушится. Но я должна это сказать.

— Я подаю на развод. Я не могу продолжать так, Кирилл. Я не могу жить с человеком, который меня предал. Даже если я его люблю… Это слишком.

Теперь его слова звучат уже не так решительно, как раньше.

— Ты… ты серьёзно? Мам, это ужасно. Ты уверена, что это всё? Ты не хочешь хотя бы попробовать поговорить с ним, выяснить, может быть, он исправит всё? Поговорить с ним, как-то решить эту ситуацию?

— Я не могу, Кирилл. Я не могу поверить его словам. Он сказал, что не хочет ничего менять, что всё будет как прежде. Но я не могу вернуться к тому, что было. Я не могу.

Он снова молчит. Долгие секунды тянутся, как целая вечность. Я понимаю, что для него это удар, и, наверное, он сам не знает, как реагировать на то, что происходит в нашей семье. Как это было возможно, как это случилось? И почему его отец оказался таким человеком.

— Мама… Я не знаю, что сказать. Это настолько… не укладывается в голове. Всё, что ты говоришь, мне трудно поверить. Ты, конечно, знаешь, что я тебя поддержу. И я готов быть рядом. Ты не одна. Но я не понимаю, как это всё могло случиться.

— Кирилл, я понимаю, что это трудно. Я сама не знаю, как мне это пережить. Но я не могу дальше жить в этом. Ты ведь знаешь, что я никогда не могла бы тебе врать. Я говорю тебе правду. Это так больно.

— Не переживай, мам, — наконец он отвечает мягко. — Мы с Евой тебе поможем. Ты не одна. Я встречу тебя на вокзале, не переживай. Ты отдохнёшь у нас, а потом как-то будем решать, что делать дальше. Всё будет нормально. Мы рядом.

— Не говори пока сестре, хорошо? Я сама. Чуть позже.

— Ох и поднимется буря, мам.

Сердце немного успокаивается, и я чувствую, как он заботится обо мне. Он не судит, не обвиняет. Он просто рядом, как всегда.

— Спасибо, Кирилл. Спасибо, что поддерживаешь меня. Мне так тяжело, но… я буду стараться. Всё будет хорошо.

— Всё будет хорошо, мам. Мы все с тобой. Ты не одна.

Мне срочно нужно спрятаться в доме сына и невестки, окунуться в заботу о внуке и хоть немного привести свои эмоции в порядок. Я не готова видеть Гордея, слышать и тем более ощущать его.

Смотрю на морозные разводы у окна, а внутри такая тихая и безмолвная пустота. Мне не хочется кричать, не хочется плакать, мне просто так невыносимо горько от того, что происходит. Горько, что даже слюну проглотить не могу, будто и та горчит.

Касаюсь рукой повторяя витиеватые линии, а на губы опускается горькая улыбка.

Как же так, Гордей… Мой Гордей.

Поезд медленно начинает движение, и я отдергиваю руку словно запрещаю себе показывать слабость. Позволив минуту сокрушающих мыслей, будто собираюсь с силами, чтобы больше этого не делать.

Телефон на столике от соседнего кресла начинает вибрировать и я вижу, что это мой муж.

Смахиваю экран, считая, что мы не будем вести как обиженные и обозленные переростки. В конце концов дань уважения жизни и годам вместе, у нас все же должны быть.

— Здравствуй, — отвечаю коротко и немного приглушенно.

— Как твои дела? Ты в порядке? Тебе ничего не нужно? — он стреляет вопросами как из пулеметной очереди.

В другой бы раз я мило улыбнулась в трубку и успокоила мужа. Но не теперь.

— Нет, Гордей. — озвучиваю твердо, но без упрямых нот: — Я возвращаюсь в Москву. Мое заявление уже готово, нужно лишь..

— Я понял, — он нервно перебивает: — Я вернусь через два дня, Марта. И…

Хмурюсь в ожидании того, что он скажет. Правда если это вновь будет про исправить то, что уже уничтожено, я отключу телефон. И крайне надеюсь, что этот человек за годы вместе узнал меня.

— Что и? — устало выдыхаю, и попутно тру виски.

— Озвучу тебе, как можно будет подать на развод. — он добавляет глухо и явно без желания, а я поджимаю губы и глубоко вдыхаю: — Но даже если ты получишь назад свою Лебедеву…это не значит, что я сложу руки и не буду пытаться тебя вернуть, Марта. Запомни.

Невольно брови немного вскидываются от такой самонадеянности, но как только я хочу что-то ответить, то слышу уже сброшенный звонок.

В решительности Гордею не отнимать, но это не просто новый закон их думы, новый контракт или новый бюджет. Несмотря на более простую схему у нас сложнее…потому что это полностью разрушенные жизни. И в первую очередь, Гордей пустит под откос мою.

Откладываю телефон, глубоко вдыхая. Наверное, в какой-то степени я бы хотела увидеть эту женщину…Но почему-то если я увижу ее воочию, то это обретет какие-то нестираемые черты. А это мне совершенно точно не нужно. Достаточно слов Гордея.

Но как и любая женщина, оказавшаяся в такой ситуации, в моей голове в прямом смысле ежечасно вырисовываются разные образы. Брюнетка, блондинка, молодая, взрослая…веселая и милая? Или напротив роковая и сексуальная?

Откидываю голову на подголовник и качаю ей в попытке согнать эти совершенно ненужные мне картинки. Я не должна позволять себе закапываться в этой паранойе.

Повторный звонок телефона разрывает пространство, и я вижу фото дочери.

— Ева, милая, — с улыбкой отвечаю ей, но на том проводе слышу лишь нелицеприятные чертыхания.

— Какого черта, мам?! — она буквально верещит в трубку: — Папа опять заблочил мне все! Сколько уже можно?!

Прикрываю глаза с глубоким вдохом. И что бы ни было у нас с Гордеем, в нашей жизни это не впервые.

— Ева, что ты опять натворила?! — устало спрашиваю, потому что Гордей не сумасшедший и делает это, если только видит причину: — Ев!

Она замолкает, и я понимаю, что рыльце снова в пушку.

— Я все лишь израсходовала лимит! — канючит жалобным тоном, а мне тут же и самой материться хочется.

— Ев, отец тебе говорил, гулять на сто с лишним тысяч за ночь, не слишком ли шикарно?! — приходится шипеть в трубку, хотя буквально хочется показать весь тембр голоса как в аудитории.

— Мам! Ты хотя бы не начинай! — считаю до трех, но впервые наверное мне не хочется выступать буфером между Гордеем и Евой.

Несмотря на то, что мы оба не смогли дать должную любовь в силу своей работы и тем самым баловали ее всяческими подарками, я все равно старалась ограждать ее от слишком категоричных мер мужа. С сыном это одно, да и он уже взрослый, но Ева…

— Ева, позвони отцу, ты же с ним не говорила еще, — я не готова пока говорить ей, что происходит у нас, и полагаю, в конце концов, они способны сами договориться.

— Ну мама… — она буквально хнычит, а я снова задумываюсь.

Как бы муж мне не сделал больно, он все таки в своих более жестких методах гораздо эффективнее, нежели я. По крайней мере, пару раз до этого, это помогало.

А мне нужна пауза, мне нужно следовать сейчас своему плану, чтобы абстрагироваться в играх с внуком, и после как раз осветить новости на всю семью и понять, как действовать и жить дальше.

Я пыталась спать этой ночью в питерском отеле, но это оказалось невозможным. Мысли, как назойливые мухи, кружились вокруг одной и той же боли. В голове — бесконечные повторения вчерашнего разговора с Гордеем. Его слова, его оправдания. Всё это как горькая пилюля, которую я не могу проглотить.

Он выбрал её. Пусть он сказал, что это было «ошибкой», что «ничего серьёзного», что любит меня, но в его поступке была целенаправленность. Он предал. Он сознательно разрушил то, что мы строили десятилетиями.

Я вытираю уголок глаза, где предательски собирается слеза. Я не хочу плакать сейчас. Не в этом поезде, не перед чужими людьми. В груди всё горит, а на душе тягостно. Неужели это конец? Такой нелепый, безжалостный финал?

Сапсан прибывает точно по расписанию. Я схожу с платформы, и ветер Москвы встречает меня ледяным шлепком по лицу. Город выглядит суматошным, как всегда, и в этом хаосе я вдруг чувствую себя бесконечно маленькой.

Кирилл ждёт меня у выхода из вокзала. Его широкие плечи, темная куртка и лицо, в котором я вижу всё: и заботу, и настороженность, и, возможно, остатки недоумения. Когда я подхожу ближе, он открывает для меня дверцу машины, ни слова не говоря.

Усаживаюсь на пассажирское сиденье и чувствую, как от усталости сразу тяжелеет тело. Кирилл обходит машину, садится за руль, включает двигатель.

— Привет, мама, — его голос звучит мягко, но с оттенком напряжения. — Как ты?

— Устала, — отвечаю честно.

Он кивает и какое-то время молчит, будто собирается с мыслями. Мы трогаемся с места, и я смотрю в окно, на мелькающие витрины и серые фасады.

— Ты же понимаешь, что мы с тобой, — говорит он через несколько минут. — Всё, что нужно, мы сделаем. Просто скажи.

— Спасибо, Кирилл. Я знаю. Но пока мне нужно немного времени. Просто... прийти в себя.

Он снова кивает. За рулём он всегда сосредоточен, но сейчас я вижу, как хочет сказать что-то ещё.

— Знаешь, папа мне звонил, — вдруг говорит он, не отрывая глаз от дороги.

Я напрягаюсь.

— Что он сказал?

— Хотел узнать, видел ли я тебя. Сказал, что волновался.

Я тихо усмехаюсь, но улыбка выходит горькой.

— Он волнуется о себе, Кирилл. Не обо мне.

Сын коротко вздыхает, словно собирает в себе терпение.

— Мам, ты точно уверена, что хочешь развод? Может, стоит хотя бы… ну, вы всё-таки столько лет вместе.

— Кирилл, — перебиваю я мягко, но твёрдо. — Это не обсуждается. Я его люблю. До сих пор. Но я не могу это принять. Не могу снова доверять ему. И я не собираюсь ставить свою жизнь на паузу, чтобы ждать, когда он решит, что снова хочет быть верным.

Он молчит, а потом медленно кивает, будто наконец принимает мое решение.

— Хорошо. Тогда мы будем рядом. Ева, малыш… я… Мы все будем рядом.

Кирилл привозит меня к себе домой. В уютном загородном коттедже уже слышны тихие звуки телевизора и легкий смех: его жена Лиза и их маленький сын, мой внук. Я захожу внутрь, и меня тут же обволакивает тепло. Невестка выходит из комнаты с ребёнком на руках, улыбаясь мне.

— Привет, Марта. Как поездка?

Я обнимаю её, на мгновение чувствуя, как острота боли немного стихает.

— Привет, дорогая. Всё хорошо. Просто рада быть дома.

Она, похоже, хочет что-то сказать, но замечает мою усталость и только мягко улыбается.

— Мы с Кириллом приготовим чай. Садись, отдыхай.

Я опускаюсь на мягкий диван, и внезапно малыш, теплый и удивительно легкий, оказывается у меня на руках. Он улыбается, смотрит на меня огромными глазами, будто понимает всё, что я переживаю. Я улыбаюсь в ответ.

В этот момент понимаю, что ради таких моментов я буду продолжать идти вперёд. Несмотря на всю боль, несмотря на разбитое сердце, я найду силы. Ради Кирилла. Ради Евы. Ради этого маленького чудесного создания, которое так невинно смотрит на меня.

Я вдыхаю его лёгкий детский запах и понимаю, что теперь у меня есть новый смысл.

Ванечка начинает потягиваться у меня на руках, его крохотные пальчики сжимают воздух, и я чувствую, как сердце немного оттаивает. Это мгновение могло бы стать тихой передышкой в круговороте боли и беспокойства, но дверь в комнату распахивается так резко, что я почти вздрагиваю.

На пороге стоит Ева. Как всегда, яркая, шумная, будто её энергия заполняет всё пространство. Высокие сапоги, короткое пальто с блестящей фурнитурой, яркий макияж. Она буквально влетает в комнату, роняя сумку на пол и снимая шарф с таким видом, будто ей только что пришлось преодолеть пол-Москвы на своих двоих.

— Мам! — Она даже не здоровается, сразу подходя ко мне. — Мне срочно нужно, чтобы ты позвонила папе!

— Здравствуй, Ева, — устало отвечаю я, пытаясь сохранить равновесие с малышом на руках.

— Мам, у меня завтра тусовка! — ее тон становится почти капризным. — Папа сказал, что разблокирует карту, когда я повзрослею! Ты можешь, пожалуйста, решить это прямо сейчас? Я ему звонила, он трубку не берёт.

Она садится рядом со мной, глядя прямо в глаза с нетерпеливым выражением. В её взгляде нет даже намека на понимание, что у меня может быть что-то важнее её «тусовки».

Я медленно выдыхаю, чувствуя, как сердце сжимается от напряжения. Лиза с Кириллом заходят в комнату, явно почувствовав атмосферу. Лиза осторожно берёт малыша у меня, давая мне свободу, а Кирилл молча встаёт у стены, наблюдая за нами с легкой настороженностью.

— Ева, я не буду звонить папе, — говорю тихо, добавляя голосу твердости.

Она моргает, не понимая, как будто услышала не то, что ожидала.

— Почему? Мам, ну серьёзно, это всего пара минут, просто объясни ему, что мне нужно разблокировать карту.

— Потому что мы с папой разводимся, — отвечаю я прямо, без лишних объяснений.

Её лицо застывает, а потом начинает стремительно меняться: удивление, недоверие, замешательство.

— Что? — почти выкрикивает она, откидываясь на спинку дивана. — Это… это шутка, да?

— Нет, Ева, — вздыхаю. — Это правда.

Сижу напротив Ольги, а та аккуратно пытается расставить тарелки на столе. Хотя это определенно лишнее, потому что никто из нас даже не притронулся к приборам. С момента встречи с Мартой уже прошло много времени, а я так и не озвучил ни решений, ни мыслей.

Паша сейчас в школе, что плюс, потому как не придется ни подбирать слова, ни придумывать, как смягчить. Свои же дела намеренно закончил сегодня, оставив часть вопросов на следующий приезд. Сейчас явно не это в приоритете.

— Огурчиков? — Ольга нервно подаёт голос, а я жму плечами, рассматривая эту женщину.

Она отличается от моей жены буквально всем: поведением, осанкой, улыбками, жестами. Марта она никогда не склоняет голову, Ольга же ходит, как говорится, на полусогнутых.

— Я хочу, чтобы ты понимала, — медленно и уверенно начинаю, а она тут же копошится, накладывает пюре, котлеты в тарелку: — Я не готов оставить жену.

— Да, да, — судорожно кивает: — Я помню. Ты говорил.

— Нет, Оль, даже при таком раскладе, я не отпущу Марту. Она та женщина, которая моя по предназначению, и никак иначе.

Вижу, как утирает уголок глаз и снова кивает.

— Я же знала, да? — неловко улыбается, и мне не остается ничего как подтвердить.

Позиция была озвучена с самого начала. Точнее с того момента, как она появилась, и до сей поры это не изменилось.

— Мой вылет завтра, не ищи, пожалуйста, разговоров и встреч. Я должен поговорить с женой. В беде я вас не оставлю, но на рожон лезть не нужно, Оля.

Она плачет, едва сдерживается, чтобы не показывать всю свою боль. Хватает мою руку и оставляет поцелуи на ней.

— Я подожду, Гордей…подожду. Ты ведь знаешь, я полюбила тебя уже чужого… кто в этом виноват, — пожимает плечами сквозь слезы, а я встаю и приобнимаю ее за плечи.

Разница как и в самих женщинах, так и в собственном отношении очевидна. Моя жена — это страсть, бурлящий океан противостояния, порой даже борьбы, сопряженной с любовью. И этот неистовый коктейль, ты просто не можешь без него, раз попробовав он нужен тебе в твоем личном баре.

Ольга — это какая-то такая простая обыденность, домашняя еда, никаких лобстеров и Моёт. И нет здесь страсти, это платоническое что ли, а может и вовсе, все благодаря Пашке.

Но вопрос в том, что обе женщины занимают какое-то место во мне. Тру лицо, пытаясь очистить разум от грузных мыслей, и все же не попрощавшись, выхожу из квартиры. Вернуться в тот номер, что снимала Марта глупо, потому что она уже уехала. Но поразмыслить прежде, чем появиться перед женой и рассказать всю правду — идеально. Признать вину, чтобы потом суметь перевести присяжных на свою сторону. Хотя, сейчас едва ли это кажется возможным.

Пока еду в служебной машине, слышу телефон и прикрываю глаза. Вот ведь неугомонная девчонка где.

— Пап?! — Ева верещит на весь салон: — Вы че совсем из ума выжили?! Меня высмеет вся компания!!!

Совершенно ничего не понимаю, пытаясь перестроиться в средний ряд.

— О чем ты, дочь?! — строгий голос намеренно, чтобы осознавала, что махануть двести тысяч меньше чем за три дня…мы не для этого с матерью горбатились всю жизнь.

— Мама сказала вы разводитесь! Вы че?! Во всей тусовке будут обсуждать!!!

Значит, уже и Еве рассказала. Глубоко вдыхаю, оценивая масштаб трагедии.

— Я прилечу завтра, сделай все, чтобы твоя мама была дома. Кирилла пока не трогай, мы сами все вам озвучим.

— Пап?! Ты сбрендил?! Она уже у Кира! Никуда она не поедет…и вообще о причине мне никто не говорит! С чего вдруг?! Вы всю жизнь вместе!

Ева канючит, как маленькая, а я до сих пор не понимаю, где в ее воспитании мы допустили ошибку. Но, козыри ведь у тех, у кого власть, мать ее. Чертова бюрократия.

— Еще раз. Ева, у тебя очень простая задача, если ты хочешь, чтобы твой счет вновь был активен.

— Блин! — слышу как матерится: — Окей, пап! Но вы все нам расскажете!

Грозно бросает в трубку и отключается, а я думаю, что если я расскажу все и им, то они без зазрения совести от меня отвернутся.

В доме тепло, уютно пахнет свежей выпечкой и жареным мясом. Большой стол накрыт светлой скатертью, на которой стоят яркие тарелки и стеклянные бокалы для шампанского и стаканы для сока. Лиза, как всегда, старается, чтобы всё было идеально.

Её родители приехали заранее, с букетом цветов для Лизы и коробкой игрушек для Вани. Владимир и Ирина — люди простые, доброжелательные. Владимир, высокий мужчина с сединой в висках, громко смеётся над чем-то, что только что сказал Кирилл, а Ирина трепетно держит Ваню на руках, словно боится его уронить.

— Лиза, ты только посмотри, какой он у вас смышленый! — восторгается Ирина, вглядываясь в лицо малыша. — Так внимательно смотрит!

Лиза улыбается и ставит на стол очередное блюдо.

— Мама, это он просто обед хочет. Ему сейчас всё кажется интересным, особенно еда.

Мы сидим за длинным столом, уютно расставленным в просторной столовой. Через окна виден снег, укрывший окружающий дом лес, и серое зимнее небо.

Кирилл садится рядом со мной, хлопает меня по плечу.

— Мам, ты чего такая серьезная? Сегодня же праздник. Улыбнись.

Я пытаюсь выдавить улыбку, но она выходит слабой.

— Всё хорошо, Кирилл, — говорю я. — Просто думаю.

— Ну ты и думай, но помни, что у тебя внук самый лучший, и это главный повод для счастья.

Кирилл подмигивает, и я не могу удержаться от легкого смешка. Он всегда умел подбодрить меня.

— За нашего Ваню! — громко объявляет Владимир, поднимая стакан с компотом.

— За Ваню! — вторят все, включая меня.

Но как только звучит звонок в дверь, атмосфера резко меняется. Мы все оборачиваемся к прихожей, и Лиза бросает быстрый взгляд на Кирилла.

— Ты кого-то звал? — спрашивает она, вытирая руки о полотенце.

— Нет, — отвечает он, поднимаясь. — Сейчас посмотрю.

Я отворачиваюсь, не придавая этому значения, но голос, который раздаётся через мгновение, заставляет меня застыть.

— Здравствуй, Кирилл.

Этот голос я узнаю сразу. Гордей.

Я ставлю стакан на стол и пытаюсь дышать ровно. Зачем он здесь? Почему он пришёл?

— Что ты здесь делаешь? — голос Кирилла становится резким.

— Я хочу поздравить внука, — отвечает Гордей. Его тон ровный, но я знаю его слишком хорошо, чтобы не почувствовать напряжение. — И поговорить с твоей матерью.

— Ты в своём уме? — Кирилл понижает голос, но гнев в его словах явно слышен. — Сейчас не время.

— Кирилл, пожалуйста. Мне нужно поговорить с ней.

— Ты уже всё сказал, — отвечает сын. — Если бы ты не был моим отцом, я бы тебе давно морду набил.

Я сжимаю руки под столом, чувствуя, как напряжение нарастает. Всё это происходит в каких-то шагах от меня, но я не могу двигаться.

Кирилл возвращается в столовую, его лицо темное от раздражения.

— Мам, он хочет тебя видеть, — говорит он тихо.

— Гордей? — спрашивает Лиза, растерянно смотря на мужа.

— Лиза, я разберусь, — отвечает Кирилл.

Я поднимаюсь, чувствуя на себе взгляды всех за столом. Лиза пытается что-то сказать, но я поднимаю руку, останавливая ее.

— Всё хорошо. Я выйду на минуту.

Я выхожу на крыльцо, скрестив руки на груди, как будто это может защитить меня от холода — или от его слов. Небо над нами серое, тяжёлое, снежинки медленно кружатся в воздухе, оседая на перилах и моих волосах. Гордей передо мной, высокий, слегка сутулый, в пальто, которое я сама когда-то выбрала для него. Сейчас оно выглядит словно чужое, как и он сам.

— Марта, — начинает он, его голос мягкий, почти умоляющий. — Спасибо, что вышла.

— Что ты здесь делаешь, Гордей? — спрашиваю я, скрещивая руки на груди.

— Я приехал поговорить. Мне нужно, чтобы ты выслушала меня.

— Я уже слышала достаточно, — отвечаю я, чувствуя, как во мне закипает гнев. — Что ты хочешь? Извиниться? Сказать, что это была ошибка?

— Да, я понимаю, как это выглядит со стороны! — его голос становится громче, но в нём слышно отчаяние. — Марта, я не оправдываю себя. Но я запутался.

— Запутался? — я почти смеюсь, но это горький смех. — Гордей, ты не мальчик. Ты взрослый мужчина, и ты знал, что делаешь. Ты ведь осознанно решил завести другую женщину…

Он делает шаг ближе, но я отступаю.

— Она ничего не значила для меня, Марта, — начинает он, срывающимся голосом. — Это был сложный момент, я потерял себя. Но ты… ты моя семья, моя жизнь.

Его слова ударяют как лед в лицо. Я поднимаю глаза на него, стараясь, чтобы мой взгляд был холодным, как этот зимний воздух.

— Семья? — повторяю я, и мой голос звучит почти шёпотом, но в нём слышится сталь. — Семья не предаёт. Гордей, ты разрушил всё, что мы строили.

Он делает еще шаг ближе, будто хочет коснуться моей руки, но я отступаю, отстраняясь, любое прикосновение способно сломать мой хрупкий контроль.

— Я могу всё исправить, — он говорит торопливо, а в глазах мелькает отчаяние. — Дай мне шанс.

— Исправить? — разрезаю воздух словами, как нож. — Ничего не исправить, Гордей. Ты предал меня, предал детей. И для меня это конец.

Он опускает плечи, словно удар, нанесённый моими словами, лишил его сил. Его глаза, всегда такие уверенные, сейчас полны боли, но это боль не способна меня тронуть.

— Марта, ты… ты всё для меня. Тридцать лет вместе… Ну же, девочка моя, посмотри на меня. Я всё тот же твой Гордей.

— Ты для меня уже никто, — говорю я тихо, хотя внутри все скручивается в тугой узел, а сердце словно хочет вырваться наружу.

Он вздрагивает, о виду не подает… Я знаю, что бью прямо в цель. И делаю это намеренно. Пусть ему будет больно, как мне. Пусть хоть на секунду почувствует… Насколько эта боль разрушает.

— Хорошо, — отвечает он, кивнув. Его голос глухой, словно он говорит сам с собой. — Но я всё равно буду рядом. Для тебя. Для детей. Даже если ты этого не хочешь.

Отворачиваюсь, глядя на покрытую снегом дорожку, ведущую к его машине. Я больше не могу смотреть на него.

Гордей делает несколько шагов к машине, но вдруг оборачивается. Его взгляд скользит по мне — по моему лицу, плечам, скованным от холода, по моим рукам, которые всё ещё сжимаются в попытке удержать тепло. Этот взгляд обжигает сильнее ветра, он полон того, что он не может сказать.

— Поцелуй внука за меня, Марта, — говорит тихо, но звучит чётко, — И скажи детям, что я их люблю.

Мотаю головой, заходя обратно внутрь дома. Еще несколько дней назад мы ласково говорили друг другу слова о любви по телефону и обсуждали, что подарим Ванечке.

Он шутил, что купит ему хоккейную форму, а я смеялась и говорила, что сначала пусть научится ходить. Мы были вместе. Мы были семьёй.

А теперь главы этой семьи нет за общим столом. Он выбрал другую. И сколько бы он ни твердил, что она "ничего не значила", я знаю — значила. Ее присутствие разрушило всё.

Я вытираю глаза и возвращаюсь в гостиную. Лиза что-то говорит родителям, Кирилл возится с Ваней, заставляя его весело агукать. Я сажусь за стол, беру в руки стакан воды и делаю глоток. Мне нужно быть сильной. В первую очередь для себя.

Машина гонит под двести, печка в салоне топит на максимум, но теперь уже ничто не способно согреть меня. Я потерял ту женщину, о которой когда-то мечтал. Просрал так глупо, потому что в какой-то момент, черт возьми, поддался гребаной слабости.

И нет мне оправданий, осознаю. И внука не увидел, и запах его не вдохнул, в глаза не взглянул. Потерял то единственное, что стоит всех благ этого мира.

Марта права, семья не предает.

С силой тру лицо и звоню своему подопечному по громкой связи.

— У меня развод планируется, пока не нужно афишировать, я сам дам знать когда и как можно будет освещать. — в голову мысли совершенно не лезут, только лишь ее острый ледяной взгляд перед глазами: — Подключи всех, кого можно.

— Может быть стоит пустить какую-нибудь утку? — тут же выдает свои умозаключения протеже.

— Проблемы со слухом, Матвей?? — грозно шиплю в трубку.

— Простите, молчу, все сделаю.

— Если только одна живая душа прознает, первой я избавлюсь от твоей головы.

Отключаю телефон нажатием кнопки на руле, и шумно выдыхаю, приоткрывая окно. Дышать будто нечем, словно колючая проволока сдавливает горло, то ли изнутри, то ли снаружи.

Так, в сейфе моего кабинета около двух миллионов наличными, нужно оставить ей код на всякий случай. Плюс не мешало бы вывести с нескольких счетов деньги, чтобы перекинуть их на ее счет.

Она у меня хоть декан и в сфере образования имеет вес, но вдруг захочет отдохнуть где, а у нее около пятиста тысяч может еле наберется. Евин счет еще заблокирован, она с задачей не справилась, да и полагаю, что вряд ли она захочет со мной говорить, вспоминая реакцию сына.

Хотел бы я с ним поговорить, объяснить, или хотя бы найти толику понимания, но пока рано. Нельзя сейчас переть танком туда, где только что произошел взрыв, нужно выждать и понаблюдать. А выбрав более комфортный для всех момент, наконец, выговориться.

Очень хочу верить, что у меня получится.

Когда только Марта позвонила с того злосчастного отеля, даже ведь и мысли не возникло, а как узнала, почему приехала…просто в момент обухом по голове, что все тайное всегда становится явным. И я за свои годы уж это не единожды видел. Может даже отчасти, я ждал, когда это случится, потому что у самого духу не хватило?

Впрочем сейчас можно говорить, что угодно…все эти слова все равно не вернут мне мою семью. Телефон загорается уведомлением от помощника, а глаза застывают на нашей общей фотографии с того года.

Это мой день рождения, мы во дворе нашего дома. Накрыт шикарный стол со всяческими деликатесами, я сижу во главе стола, Марта у меня на руках, а по бокам наши дети. С одной стороны Ева с каким-то из сотни своих ухажеров, а с другой Кирилл и Лиза с совсем крошечным Ванечкой. Мы все улыбаемся в кадр, и выглядим непобедимыми в своем счастье. Но нет, уже даже на тот момент виновник торжества собственноручно его и сломал.

Останавливаю машину на обочине, а сам набираю по громкой абонента, которому велел не отсвечивать. Только теперь звоню ради того, чтобы окончательно поставить точку.

— Гордей, — с придыханием звучит голос Ольги, — А мы как раз тебя вспоминали...

— А это зря, — грубо вырывается из меня, и я слышу как Ольга отправляет Пашу в комнату.

— Ты в плохом настроении? — снова осторожничает, хотя другая на ее месте, уже давно бы все поняла.

— Квартиру можешь продолжать снимать, я помогу, — выдаю механическим голосом: — Если нужны будут лекарства, врачи — тоже решу, это не проблема. В остальном, мы закончили, Ольга.

Слышу, как женщина там всхлипывает, и коротко шепчет единственное нет. Но сейчас, находясь тут, это не вызывает даже жалость, а скорее некое раздражение. Слова я женат были озвучены с самого начала, теперь уже, едва ли они имеют смысл.

— Я подожду, я ведь говорила, милый, — всхлипывает она, а я закрыв глаза, откидываюсь на подголовник.

— Оля, ты не дождешься. — высекаю грубо, но иначе не донесешь.

Моя жена всегда говорила, либо пластырь снимаешь так резко, что это движение незаметно глазу, либо не снимаешь вовсе.

— Гордей, мы столько всего…нам ведь было хорошо, спокойно, тепло, — и в какой-то степени она не лжет.

— Ключевое, что это было, когда у меня была жена, Ольга. Сейчас, я не хочу говорить тебе обидные слова, давай сделаем по-взрослому, — наконец, пытаюсь чуть смягчить удар.

— По телефону? Может быть ты хотя бы приедешь…взрослый бы так…

— Оль-га. — чеканю по слогам: — Не перегибай. Перед отъездом тебе было сказано. Сейчас я удостоверился лишь в том, какой выбор делаю. И этот выбор - не ты.

Слышу ее рыдания, но и бросить трубку как последняя скотина не могу.

— Если что-то понадобится, я отправлю номер моего сотрудника. — добавлю в конце, а она только скулит пуще прежнего: — И прошу, не драматизируй. Мы оба знали, что это не вечно.

Последнее, я даже с ноткой усмешки добавляю. Ведь ее первые слова были, что она готова к этой жизни. К жизни в тени, к скрытности и к отсутствию обещаний. Выходы, и те, раз в пятилетку, когда фокус внимания общественности совершенно на других, более глобальных вещах.

— Я…— шмыгая носом наконец она озвучивает: — Очень сильно полюбила тебя, Гордей. На свою беду.

Она сбрасывает звонок, а я с пару секунд помедлив вновь завожу двигатель и выезжаю обратно на трассу. Теперь надо дать воздух своей жене, поживу пока в квартире в центре.

Телефон на кухонном столе вибрирует, разрывая густую, почти ощутимую тишину. Я лениво бросаю взгляд на экран и замираю: незнакомый номер. Сердце словно замедляет ритм, а потом начинает биться быстрее. Интуиция холодной волной пробегает по спине, предупреждая, что этот звонок изменит что-то. Что-то важное. Я медлю, пальцы застывают над экраном, но, будто под гипнозом, всё-таки принимаю вызов.

– Алло? – мой голос звучит ровно, но в нём слышится осторожность.

На другом конце линии секунду молчание, наполненное странным напряжением, словно невидимая рука сжимает воздух вокруг. Наконец, раздается голос – тихий, мягкий, но с лёгкой хрипотцой, в которой сквозит нервозность.

– Марта? Это Ольга, – произносит она.

Меня пронзает странное чувство – смесь изумления, злости и боли. Это невозможно.

Это она. Это женщина моего мужа.

Я не отвечаю, лишь крепче стискиваю трубку, надеясь, что молчание заставит её положить трубку и больше никогда сюда не звонить.

Но она продолжает, словно чувствует, что должна торопиться: – Мне нужно поговорить. Пожалуйста, выслушай. Это важно.

Эта нахалка с легкостью переходит на “ты”... Словно то, что она делила постель с моим мужем развязывает ей руки.

Её голос дрожит, будто на грани слез, но меня это не трогает. Скорее раздражает своей жалостью. Я глубоко вздыхаю, чувствуя, как внутри нарастает ярость.

– Ты думаешь, у тебя есть право мне звонить? – мои слова холодны, как лёд, но внутри бушует пожар. – Как ты вообще посмела?

– Я знаю, что не должна... – она запинается, её дыхание становится неровным. – Но это касается Гордея. Я... я, он собирается уйти от меня. Чтобы вернуться к тебе.

– И ты думаешь, что меня это интересует? – шиплю я, как раненый зверь, выпуская всю накопленную боль наружу. – После всего, что вы сделали?

Ее молчание на мгновение даёт мне почувствовать власть, но я знаю – это ещё не конец.

Тишина. Затем Ольга почти шёпотом добавляет:

– Он не говорит со мной. Я вижу, что он изменился, он... Я просто хотела, чтобы вы поговорили с ним. Он сильно переживает.

Я почти смеюсь. Гордей переживает? Эта женщина всерьёз хочет, чтобы я утешила его после всего?

– Ты смеешь просить меня помочь? Ты, которая разрушила мой брак, – я резко перебиваю этот словесный понос. – Как ты вообще смеешь?

– Потому что я люблю его! – выкрикивает Ольга, но сразу же смягчает тон. – Я знаю, как это звучит. Я знаю, что виновата. Но, Марта, я тоже страдаю.

Эти слова заставляют меня вздрогнуть. Едва удается сдерживать гнев.

– Ты страдаешь? – мои губы изгибаются в горькой улыбке. – Ты даже не представляешь, что такое страдание…

– Это всё не так просто! – отчаянно восклицает. – Я не прошу прощения, но подумайте... как Паша будет жить без отца?

На секунду теряю нить разговора. Замираю. Тело каменеет.

– Кто? – спрашиваю ледяным почти безжизненным голосом.

– Паша. Наш сын. Ему уже четырнадцать лет. Вы понимаете? Он подросток. Ему нужен отец, мальчики в его возрасте больше слушаются пап, чем мам… – торопливо добавляет Ольга.

Эти слова разрывают мое сознание, как удар молнии. Четырнадцать лет? Я мысленно возвращаюсь на десятилетие назад, в то время, когда я ещё считала нашу жизнь с Гордеем счастливой. Он предавал меня уже тогда? Всё это время?

– Четырнадцать... – тихо повторяю я, чувствуя, как в груди поднимается волна ужаса и гнева. – Ты хочешь сказать, что он был с тобой все эти годы? Что у вас есть сын?

– Я... – она понимает, что сказала лишнее, и запинается. – Я думала, вы знали.

Она врет. Мне не нужно знать ее близко, чтобы быть в этом уверенной.

– Я ничего не знала! – мой голос разрывает тишину. – Ничего. Ты думаешь, что я бы терпела это?

Она молчит, а я ощущаю, как меня захлестывает эмоция за эмоцией: ярость, боль, унижение. Всё, что я построила с Гордеем, оказывается разрушено уже много лет назад.

– Марта, – тихо произносит она, – Мне жаль.

– Не смей, – резко перебиваю я. – Даже не смей произносить эти слова. Не тебе жалеть.

На секунду на том конце снова тишина. Затем она тихо говорит:

– Я просто хочу, чтобы вы понимали. Всё не так просто.

– Нет, Ольга, всё как раз просто. Ты – любовница моего мужа. А я – его жена.

– Но он вас любит! – выкрикивает она, неожиданно оживившись.

– И это ты говоришь мне? – я смеюсь, снова холодно. – Ты думаешь, это поможет?

Она снова замолкает, и я пользуюсь этим моментом, чтобы закончить разговор:

– Не звони сюда больше. Никогда.

Бросаю трубку, глядя на экран телефона. Руку обжигает, а собственный смартфон выглядит ядовитым. Меня трясет. Четырнадцать лет. Он врал мне четырнадцать лет.

Чувство предательства накрывает, как волна. Я сажусь на стул, стараясь отдышаться, но воздух будто пропадает.

Четырнадцать лет.

Я прожила в неведении почти половину нашей семейной жизни. Когда у него появился сын, Еве всего было четыре года.

Ощущение, что я застыла. Остановилось будто все внутри, и непрерывно только изумление все нарастает и нарастает. В остальном, все эмоции в глухом черном ящике. Как у мужчин: есть коробка с важным, есть коробка с нужным, а есть всякий хлам, по типу где хранятся специи, откуда в доме берутся полотенца…Вот все мои эмоции сейчас в хламе. Намеренно и принужденно.

Смотрю на высотку из окон автомобиля, знаю, что он дома, потому что заехала в паркинг и посмотрела наличие его машины. И сейчас я хочу лишь одного. Посмотреть в глаза подонку, который столько лет унижал меня, нас, предавал и даже не думал останавливаться…

Господи… Как такое возможно?

Он ведь в Еве души не чаял, да, с ней всегда были няни, и это наша общая ошибка. Но мы старались дать понять девочке, что любим ее. Однако, все же у нас не вышло. Отчасти, именно я чувствую себя виноватой в том, что упустила ее. Тогда работа была ключом, повышение с обычного преподавателя. Ответственность, вход в отдел образования, я горела тем, чтобы передать студентам свою тягу к знаниям…и с задачей я справилась, только авторитет у дочери так и остался иллюзией.

Вылезаю из машины медленно, будто не иду сейчас по горящим углям собственной жизни. Нажимаю на брелок, фары быстро моргают в знак блокировки дверей, а я подхожу к подъезду. Ключи уже в руке и я прикладываю их, открывая себе дорогу в ад.

Здороваюсь с консьержем, приятной женщиной лет шестидесяти, она желает мне хорошего дня, и озвучивает, что хозяин уже дома. Киваю ей с вежливой улыбкой и подхожу к лифтам. Нажимаю кнопку семнадцатого этажа, а глаза буквально залипают на цифре четырнадцать.

Это число, как какой-то код преследует меня сегодня, как ни взгляну на часы, там это число. Проезжая на машине, глаза четко цеплялись только за эти цифры на домах.

Лифт останавливается, и я медленно ступаю в холл.

Мы купили здесь квартиру давно, нужно было вложить деньги, а дом с закрытой территорией и бизнес-класс по высшему разряду, есть выход на крышу с собственным залом и бассейном. Правда планировали отдать ее Еве, но пока это даже не обсуждается из-за ее образа жизни и поведения.

Встаю у дверей и равнодушно смотрю на ключи. Но сейчас мы уже совсем не те, кем были раньше, а потому дистанция между нами - это то, что теперь неотъемлемо.

Нажимаю на звонок, и жду, когда, наконец, дверь откроется.

— Марта?! — как только он видит меня, даже улыбка проскальзывает на некогда любимом лице: — Почему не открываешь ключом? — изумляется, будто все в порядке, будто он не скрывает от меня ужасающую и шокирующую правду: — Проходи, пожалуйста.

Гордей в домашних брюках и майке, а на журнальном столике гостиной разложены папки и гаджеты. Работает…

Вчем, в чем, а в его ответственности и умении не откладывать сложные задачи на потом, я убеждена. Только вот с одной задачей, как мне казалось, самой важной, он абсолютно точно не справился.

— Хочешь чего-нибудь? — он тут же суетится, пока я медленно стучу каблуками по кафелю, следуя за ним: — У меня правда выбор невелик…

Он лазает по шкафчикам, я вижу это благодаря арке, ведущей на кухню, а я останавливаюсь в середине проема.

— Четырнадцать лет, Зарудный, ты водил меня за нос…— голос словно треск старых веток: — Ты не просто утратил мое доверие, Гордей… Ты, буквально, осквернил мою душу. — позволяю себе слезу, но все еще держу голову высоко.

Он замирает, так и стоя спиной, а затем медленно поворачивается качая головой.

— Родная…нет.

— Я так верила в тебя, Гордей…больше чем в себя, — добавляю шепотом и с горькой улыбкой разочарования: — Попрошу тебя об одном, сделай напоследок единственную правильную вещь… Озвучь своей второй семье, чтобы моей семьи они никогда в жизни не касались. Никогда, слышишь?

Он характерно матерится в ответ, и ударяет кулаком по столешнице. Но мне уже плевать на эти выпады.

Я посмотрела в его подлючие глаза, и кроме вины и ничтожности больше ничего не увидела. Мне достаточно.

— Черт! Марта! — он двигается на меня, но я выполнила долг перед самой собой, поэтому разворачиваюсь на выход: — Выслушай! Все не так, клянусь!

Тяжело цокаю каблуками словно сама в себе оставляю отметины, чтобы больше никогда не быть связанной с этим человеком.