Развод в 58. Обманутая семья

Запахи наполняют дом, впитываются в стены, в воздух, в меня. Запечённая утка, тёплый хлеб, глинтвейн с нотками корицы и гвоздики. Я проверяю духовку — ещё немного, и можно будет доставать пирог. Всё должно быть идеально. Всё должно быть, как всегда.

Я вытираю руки о полотенце и окидываю взглядом кухню. На плитке ни капли жира, стол накрыт безупречно: хрусталь, фарфоровые тарелки с золотистой каймой, тяжёлые вилки, которые Глеб привёз когда-то из Германии. Всё на своих местах.

— Мама, ты хоть присядь, — устало говорит Лада, появляясь в дверях.

Я улыбаюсь и качаю головой.

— Сейчас-сейчас, только досыплю орехи в салат.

Она закатывает глаза, но не спорит. Лада всегда молча принимает мои привычки, в отличие от Камиллы, которая каждый раз ворчит, что я "слишком стараюсь".

— Гости вот-вот будут, иди встречай, — говорю я, жестом отправляя младшую дочь в гостиную.

Глеб уже там, разливает виски в низкие бокалы, улыбается, рассказывает что-то Максиму. Старшая дочь с мужем и детьми приехали первыми. Камилла расстегивает пальто, одновременно следя за Лёвой и Славиком, которые тут же срываются с места и бегут в детскую.

— Ну что, мама, волнуешься? — с улыбкой спрашивает Камилла, целуя меня в щёку.

— Глупости, — отмахиваюсь я.

Глеб подходит ко мне, кладёт руку на талию.

— Всё как всегда прекрасно, Вера, — говорит он тихо, чтобы никто не слышал.

Я улыбаюсь. Всегда приятно слышать похвалу, особенно от него.

Постепенно гости собираются за столом. Вино льётся в бокалы, голоса сливаются в один непрерывный поток. Камилла болтает с Максимом, обсуждает их будущий летний отпуск.

— Мам, а вы с папой куда летом? Опять на даче? — спрашивает она вдруг, повернувшись ко мне.

— А что не так с дачей? — Глеб усмехается.

— Да ладно тебе, пап. Ты мог бы хоть раз отвезти маму в Европу. Тридцать пять лет в браке — и ни разу не были вместе за границей!

Я смеюсь.

— Камилла, меня всё устраивает.

— Ты просто привыкла так думать, — фыркает она.

Лада всё это время молчит. Её тарелка почти нетронута, вино тоже. Я краем глаза наблюдаю за ней: она напряжена, хмурится, опустила голову.

— Ладусь, ты чего такая? — спрашиваю я, касаясь её руки.

Она дёргается, как от ожога, отодвигает стул.

— Мама, сними свои розовые очки.

Я моргаю, не понимая.

— Что?

— Какой ещё совместный отдых? — её голос дрожит, но не от страха — от злости. — Папа давно спит с другой. Ты что, не видишь этого?

Она отталкивает стул и резко встаёт.

Вино в её бокале подрагивает, как будто тоже потрясено этими словами.

Гости замолкают. В воздухе повисает звенящая, болезненная тишина.

— Лада, — Глеб смотрит на неё с недовольством, но голос у него спокойный.

Она не отвечает. Просто уходит быстрым шагом, даже не взяв сумку.

Я медленно перевожу взгляд на мужа.

— Это… — Камилла сглатывает, сжимает пальцы в кулак. — Это правда?

Глеб отводит глаза. И я всё понимаю.

Что-то трескается внутри, как тонкий фарфор.

Глеб всегда был хорош в словах, в отговорках, в создании идеального образа. Но сейчас он молчит.

Я хочу спросить, хочу кричать, хочу разбить что-нибудь, но не могу.

Просто сижу, вцепившись в край скатерти, и смотрю, как рушится моя жизнь.

Стыд мгновенно заполняет каждый миллиметр моего существа. Не смею оторвать глаза от множества блюд, что расставлены на столе. Звенящая тишина за столом как отсчет начала конца…

Глеб молчит, хотя, сейчас ведь его должен быть его выход. Облизываю пересохшие губы и дрожащей рукой тянусь к бокалу вина.

И только после этого я с нервной улыбкой, гордо держа голову встаю из-за стола и прошу меня извинить.

Камилла, тут же подрывается тоже, но одним кивком головы отрицаю сейчас ее участие. Низкие каблуки стучат по кафелю, когда прохожу холл в поисках своей младшей дочери, а в пальцы до Бела сжимают оставшееся в руках полотенце.

Сегодня моему шестьдесят лет и сегодня должен был быть идеальный вечер в кругу друзей и близких нашей семьи.

Поднимаюсь на второй этаж, старательно держась за перила. Только ощущение, что чернота уже густой мглой разливается в душе, отравляя ее.

Подхожу к двери комнату Лады и стучусь.

— Лада? — она резко открывает дверь, и я смотрю в заплаканные глаза дочери: — Прошу тебя, что это значит? — голос надламывается и я вхожу в ее комнату тихонько прикрывая дверь.

Дочь смотрит на меня со смесью боли и раскаяния.

— Мам, прости, — она смахивает слезы и нервно садится на свою кровать.

Медленно подхожу к дочери и присаживаюсь на колени. Мне хочется забрать ее терзания, но сейчас в моей душе совершенно неспокойно, чтобы подарить это ей.

— Я знаю, что у отца есть женщина, — озвучивает она уверенно,шмыгая носом: — Я видела, мам… Все думала, когда же он скажет, признается, покается, а он… Праздник этот! Ты со вчера как кухарка на этой кухне, — сцепив зубы со злостью говорит она, пока я застыв перед ней не смею даже сдвинуться: — А он улыбается, строит из себя…

На глаза наворачиваются слезы и заторможенно я облокотивнись на кровать поднимаюсь, чтобы сесть рядом с Ладой.

В груди не хватает кислорода, в глазах рябит., а конечности немеют, будто давление упало.

— Воды, Лада, пожалуйста, — дочка тут же подрывается к своему столику на котором стоит графин и тут же наливает, подавая мне на ходу.

Делаю глоток, все еще сжимая пальцами материю новых полотенец, что купила

специально под стиль нашей кухни.

— Лада, мама? — встревоженный голос Камиллы звучит за дверью и дочь открывает сестре.

— Мамуль, ты вся бледная, — спохватывается старшая: — Надо…

— Ничего, Камилла, ничего, — дышу короткими вздохами, чуть оттягивая ворот своей блузки.

— Нет, мама, — решительно заявляет дочь.

И я уважаю и люблю в ней эту черту. Она никогда не спрячет голову в песок, впрочем, как и Лада. Этого я и хотела от них обеих, чтобы они всегда могли постоять за себя и за друг друга.

Вяло улыбаюсь глядя на своих таких разных, но сильных дочек, и держусь, чтобы не показать, как саму надломило внутри.

Я ведь всегда воспитывала им внутренний дух, что делает нас сильнее и мудрее. Что любые невзгоды нам даны с той целью, чтобы мы их прошли и стали могучее и сильнее.

Все, что нам уготовила судьба, мы сможем пережить, говорила я…. А сегодня мне пятьдесят восемь лет, моя жизнь, я уже ее прожила и верила в то, что я счастливица. У меня лотерейный билет счастья, любви и благополучия. Прямо как желали нам на свадьбе тридцать пять лет назад. Влиятельный муж, дом в двести квадратных метров, две дочери, что выросли умницами и красавицами, внуки…

Гармония и крепкий союз. А нет же… Все совсем не так.

— Мам, — Лада видит как я отчаянно сдерживаюсь, правда это не помогает остановить медленно текущие слезы сквозь эту вымученную улыбку.

— Девочки, оставьте нас, — громогласный голос раздается неожиданно для всех троих и мы резко переводим глаза на открытую дверь в комнату Лады.

Мрачный, раздраженный Глеб стоит в проеме, впуская в комнату удушающую для меня энергетику. Камилла резко вскакивает, и я знаю, что она сейчас на эмоциях способна учудить, а Максим остался внизу, поэтому аккуратно хватаю ее за руку.

Лада, скрестив руки на груди, смотрит на меня, но никак не в сторону своего отца.

— Девочки, нам с вашим отцом необходимо поговорить, — тихо говорю им обеим, глазами указывая, что этого разговора не миновать.

— Если тебе что-то будет нужно, — Камилла говорит это нарочито громко: — Мы с Максимом не уедем, если что поедем к нам, — говорит она кивая Ладе.

Не отвечаю на реплику, лишь киваю на дверь, и они решительным шагом выходят из комнаты. Лада даже не задерживается около Глеба, а Камилла, кажется, даже хочет что-то сказать, но лишь громко выдыхает. Глеб заходит внутрь, закрывая дверь и медленно поворачивается ко мне.

Мы рады приветствовать вас в нашей сложной и эмоциональной новинке!

Будем благодарны за поддержку ❤

Поставьте, пожалуйста, “Мне нравится” и добавьте книгу в библиотеку, чтобы не потерять выход новых глав.

А также можно подписаться на авторов, так как мы подготовили для вас много всего интересного и многообразие новых историй.

Спасибо, что с нами!

Глеб делает несколько шагов ко мне, и воздух будто сжимается, становится тяжелее. Его высокая, массивная фигура заполняет собой всё пространство, заставляя меня невольно отступить назад. Но я стою на месте. Его взгляд… Он не растерянный, не виноватый. В нём напряжённость, нетерпение — и раздражение, будто я опять веду себя неразумно.

— Верунь, ну что это такое? — Он вздыхает и потирает виски, словно у него раскалывается голова. — Это же чушь собачья. Лада совсем отбилась от рук. Несёт невесть что, а ты сидишь, слушаешь и даже не пытаешься разобраться.

Его голос низкий, хрипловатый, но я слышу в нём скрытое раздражение. Не злость, нет — усталость, словно он устал оправдываться, доказывать очевидное.

Я молчу. В горле будто комок, а слова — чужие, неподходящие. Не знаю, что сказать.

Глеб качает головой, делает ещё один шаг, заставляя меня почувствовать его тепло, его близость.

— Она устроила скандал при всех, унизила тебя, меня… — Его губы сжимаются в тонкую линию. — Мы её слишком разбаловали. Всегда всё прощали, всегда давали волю её капризам. Теперь вот результат.

Я сжимаю пальцы в кулак, ногти больно впиваются в кожу. Это помогает удержаться на месте, не отвернуться, не уйти.

— Лада сказала, что видела тебя с другой женщиной, — наконец произношу я, чувствуя, как каждое слово даётся мне с трудом.

Глеб закатывает глаза, усмехается — коротко, нервно.

— Конечно, видела. Мы были в ресторане, обсуждали деловую сделку. Верунь, ну ты же знаешь, сколько раз я обедал с коллегами. И с мужчинами, и с женщинами. Ты же никогда не придавала этому значения.

Да, знаю. Я помню эти ужины, переговоры, звонки поздно вечером. Глеб — человек, умеющий договариваться, выстраивать связи. Это его работа.

Но что-то внутри меня протестует.

— Ты хочешь сказать, что Лада ошиблась? — спрашиваю я, внимательно вглядываясь в его лицо.

— Да, — отвечает он твёрдо, не моргнув. — Она увидела то, чего нет. Надумала, вообразила. Ты же знаешь, какая она.

Я знаю. Лада эмоциональная, вспыльчивая… но она не лгунья.

Глеб тяжело выдыхает, затем осторожно кладёт руки мне на плечи. Его прикосновение тёплое, почти заботливое, но я чувствую в нём едва заметное напряжение. Он чуть наклоняется ко мне, его голос становится мягче, теплее — тем самым, каким он говорил со мной в самые тяжёлые моменты.

— Верунь, я не хочу, чтобы ты переживала из-за этого бреда, — его пальцы чуть сжимают мои плечи, будто он хочет меня удержать, успокоить. — Тебе нельзя нервничать после операции. Мы же с тобой столько всего прошли… Я не позволю какому-то юношескому бунту Лады расшатать твоё здоровье.

Его взгляд становится почти нежным, и я чувствую, как внутри что-то дрожит, ломается.

Операция… Да.

Несколько месяцев назад я лежала в больнице, слабая, измученная. Белый потолок, резкий запах антисептика, гул голосов врачей за дверью. А рядом — Глеб. Он держал меня за руку, наклонялся, заглядывал в лицо, будто искал в моих глазах подтверждение, что я держусь. Привозил любимые цветы, приносил пледы, следил, чтобы медсёстры не забывали про лекарства. Я чувствовала его заботу, его тревогу, его силу.

Тогда мне казалось: что бы ни случилось, он всегда будет рядом.

Но почему теперь его слова не приносят мне облегчения? Почему внутри не становится теплее?

Глеб притягивает меня к себе, заключает в крепкие объятия. Я ощущаю знакомый запах его одеколона — тёплый, древесный, чуть терпкий. Чувствую жар его тела, размеренное биение сердца. Всё кажется таким привычным, родным…

— Я сам с ней поговорю, — его голос звучит мягко, уверенно, почти умиротворяюще. — Всё уляжется.

Я медленно киваю, впечатываясь в него, как прежде, когда искала защиты. Его руки крепко держат меня, словно обещают, что ничего плохого не случится.

Но где-то глубоко, на самом дне души, что-то колет, холодное и неотступное.

Как будто я стою у кромки воды. Волны лениво накатывают на мои ступни, пробегают ледяными мурашками по коже. Я не знаю, что будет дальше. Оставят ли они меня на берегу — или выскользнут выше, сомкнутся вокруг меня и утащат в пучину.

Глеб уладил все с гостями, объяснил ситуацию, что дочь не так все поняла. Я же спустилась вниз, пока он разговаривает с Ладой.

Внутри где-то глубоко склизкие щупальца орудуют над моими эмоциями. Однако, есть доля правды в словах моего мужа… и эта уверенность в глазах. Разве был бы так уверен мужчина, у которого есть что скрывать?

Пытаюсь улыбаться гостям и автоматически отвечаю на вопросы. Замечаю, как тяжелой поступью в зале появляется Камилла. Лицо напряженное, губы сжаты в тонкую линию, а глаза выражают наивысшую степень недовольства. Прошу прощения у четы Свиридовых, что являются нашими соседями, и иду на встречу дочери.

— Милая, — останавливаю, нервно улыбаясь: — Не здесь.

Я вижу по ее глазам, что она уже готова взорваться. Максим, ее муж, прищурившись ждёт отмашку от жены, и я знаю, что будет готов тут же прийти на помощь, но сейчас зятя не хочется втягивать.

— Мама! — цедит она сквозь зубы: — Что он тебе сказал?!

— Дочка, родная, — беру ее под руку, неспешно уводя в сторону кухни: — Грязное белье на то и грязное, чтобы складывать его в корзину. И эту корзину обычно устанавливают там, где ее меньше всего видно.

Она вздыхает, но принимает мои слова. Как бы то ни было, устраивать скандал, тем самым унижая всю нашу семью, я не буду. Но как только двери дома сегодня закроются, тогда я в полном спокойствии все обдумаю.

Тот факт, что муж говорит одно, а дочь абсолютно уверена в другом, сбивает меня с толку. Но я должна держать сейчас нейтралитет.

Как раньше на работе, когда ученики что-то учудили, ты должен был разобраться, не навязывая ни на кого ярлыки. Даже если там вдруг стоял отличник напротив двоечника. И ты искал истину, невзирая на свою субъективную оценку, пытался достучаться до каждого из них.

Аналогия конечно вряд ли стопроцентно подходит, но ощущаю я себя именно в таком же положении. На перепутье двух решений, от которых зависит очень многое… Буквально все.

Потому что если Глеб после стольких лет брака, считай, на закате нашей жизни решил поступить со своей семьей так… Обманывая и дочерей и меня, то я не знаю, что будет дальше.

Это будет крайне вероломное предательство. Нож в спину, который буквально разрубит меня на части, заставляя истекать кровью. После всего того, через что мы прошли за последние несколько лет… После бессонных ночей от болезни, бесконечного лечения, и веры, которую он бесконечно нес дочкам и в меня саму.

Да, отчасти, наверное, я даже боюсь представить, что это правда, потому что мы преодолели страшное. Но с другой стороны, мое хрупкое сердце не на месте.

— Ты себя хорошо чувствуешь? — когда мы оказываемся на кухне Камилла тут же задаёт вопрос.

Медленно выплываю из своих внутренних рассуждений и киваю дочери.

— Я прошу тебя, пусть этот день пройдет, хорошо? — она поджимает губы и шумно выдыхает, но тем не менее, соглашается со мной: — Спасибо, родная. Я обязательно разберусь во всем, поверь мне. Просто не в эту минуту.

— Я знаю, мам, — тянется она ко мне с объятиями: — Просто я боюсь, что ты снова…

— Тшш, — глажу ребенка по спине, и пусть ей уже столько же, сколько нашему браку, она все равно моя девочка: — Я ведь в порядке, слышишь? И ты сама возишь меня на ежемесячные осмотры, Камилла. — добавляю с шутливым укором, потому что эту миссию она не доверяет никому.

— Ладно, ма. Просто мы тебя очень любим, — говорит она, а у меня тепло в груди разливается.

Такое слышать от взрослых дочерей самая настоящая награда. Знаю, что у многих наших друзей взрослые дети не шибко проявляют любовь по отношению к своим старикам. Но наши девочки совершенно не такие.

— И я вас, мои сладкие, — улыбаюсь, а затем замечаю в проеме Глеба.

— Лада разнервничалась, и уехала со своим молодым человеком, — добавляет он уже более мрачно.

— Как это?! — тут же вижу, как выпускает шипы старшая дочь.

— Он позвонил, она сорвалась, мы и договорить толком не успели… Я ведь…

— Камилла, дочка, иди к гостям, ладно? Некрасиво так оставлять, мы сейчас, — подгоняю ее, на что она может быть и хочет фыркнуть, но все же уходит в сторону зала.

— Вер, я говорил тебе… Я даже знать не знаю, что это за парень?! — муж проводит рукой по волосам, а мои инстинкты прямо вопят.

— Глеб, сейчас я ни слова не скажу, — голос звучит спокойно, но твердо: — Но мы обязательно вернемся к теме. И с Ладой я тоже поговорю.

— О чем? — тут же он качает головой.

Прищуриваюсь, вглядываясь в него.

— Обо всем, Глеб, — отвечаю задумчиво: — Разве не могу обсудить с дочерью жизнь?

Он закатывает глаза, а затем подходит ко мне и оставляет поцелуй на лбу.

— Вера, вы все, что мне нужно и что я мог желать. Как бы я мог предать твое доверие, родная, ваше доверие? Мы ведь больше половины жизни вместе…

Сердце отзывается на его слова замедленным ритмом, потому что я не знаю как… Но слова дочери вычеркнуть из этого дня не могу.

Наши герои

Вера Рудакова, 58 лет

Глеб Рудаков, 60 лет

Я поднимаюсь по лестнице медленно, тяжело, будто несу на плечах груз, который впился мне в кости. Кажется, даже воздух здесь густой, вязкий — дышать трудно. В груди кипит злость, но я должен взять себя в руки. Должен.

Дверь в комнату Лады приоткрыта. Оттуда доносится приглушенный, рваный всхлип. Сердце сжимается, но я глушу это ощущение, вгрызаюсь в него зубами — не время. Глубоко вдыхаю, выравниваю дыхание и вхожу.

— Что, черт возьми, ты устроила?! — голос мой звучит ровно, но я чувствую, как в нем сверкает сталь. Холодная, безжалостная. — Мама только-только оправилась, а ты заваливаешься со своими истериками прямо за праздничным столом! Ты вообще думала, что ты творишь?

Лада вскидывает на меня взгляд. В её глазах столько боли, что на секунду мне хочется отвернуться, но я не могу. Не имею права. Глаза красные, опухшие, губы дрожат. И всё же она не опускает головы, не бежит, не прячется.

— Я истерю? — её голос ломается, но она тут же сжимает кулаки, будто вцепляется в саму себя, чтобы удержаться на плаву. — Ты мне обещал, пап… — горячий, дрожащий вдох. — Ты сказал, что никогда больше не будешь с ней встречаться! Но ты врун. Ты предатель! Я видела вас!

Я сжимаю челюсти, чувствуя, как по телу разливается тяжёлое раздражение. Глубокое, липкое. Ненавижу, когда меня обвиняют без оснований.

— Тебе показалось, — холодно отрезаю я, внимательно наблюдая за её лицом. — Нет никакой женщины. И если ты ещё раз устроишь подобное представление, я просто лишу тебя карманных денег. Думаешь, можешь так легко разрушить семью своими фантазиями? Ошибаешься.

Лада вздрагивает, как от удара. На секунду я даже вижу, как она сжимается, будто пытается стать меньше. А потом её грудь резко вздымается, прерывистый вдох срывается на всхлип.

— Мама не заслужила этого, — выдавливает она, почти шепотом, но в её голосе больше силы, чем в моем хладнокровном тоне. — Ты её убиваешь, понимаешь? Медленно, но убиваешь.

Тишина, нависшая между нами, тянется, как раскаленная проволока. И она обжигает.

— Ты меня услышала, Лада. Ещё одна подобная выходка, и я приму меры.

Наш разговор прерывает звонок ее мобильного. Она с дрожащими руками принимает вызов, пуская слезы вниз по щекам.

Я сжимаю кулаки так сильно, что ногти врезаются в ладони. Внутри всё клокочет, бурлит, словно кипящий котёл, но я заставляю себя не реагировать. Не показать слабости. Разворачиваюсь резко, почти срываясь, и выхожу, захлопывая дверь так, что по коридору прокатывается глухой удар.

Но он не заглушает её слов. Они всё ещё звенят у меня в ушах.

Спускаясь вниз, я чувствую, как с каждым шагом что-то тяжелое оседает в груди. Неприятное, липкое. Как будто в этом разговоре что-то сломалось, перекосилось, пошло не так, но я не могу понять, что именно.

На последней ступени слышу топот ног, Лада проносится вихрем мимо меня, смахивая слезы с лицы. Я окрикиваю ее.

— Я тебя не прощу! Никогда! — она бросает едкие слова мне в сердцах.

— Куда ты? Лада! Вернись!

Я стараюсь ускорить шаг, иду за ней. В коридоре она быстро накидывает на себя куртку, прыгает в свои сапоги, и все, что я успеваю заметить, как моя младшая дочь утыкается в грудь какому-то парню, и он ее увозит.

Отцовской сердце с ревностью и болью стучит внутри. Но я пока дам ей время выдохнуть.

В гостиной, совмещенной с кухней тихо. Слишком тихо.

Вера сидит, её плечи напряжены, руки сложены на коленях. Камилла стоит рядом, сжав пальцы так, что костяшки побелели. Их взгляды устремлены на меня, полные ожидания. Вопросов.

Я задерживаюсь в дверном проёме, коротко бросаю:

— Лада разнервничалась и уехала со своим молодым человеком. Она погорячилась, устроив все это. Устала.

Голос звучит сухо, безжизненно. Я даже не смотрю на них, отвожу взгляд, будто это поможет скрыть нелепость происходящего.

Камилла не двигается, но я чувствую её напряжение. Оно исходит от неё, как натянутая струна, готовая лопнуть. В глазах — недоверие, прищуренный, оценивающий взгляд. Она молчит, но я знаю: её молчание хуже любых слов.

Вера медленно выдыхает и прикрывает глаза. Мне кажется, или в этом вздохе больше усталости, чем веры в мои слова?

Я делаю шаг вперёд, касаюсь её плеча. Тепло её кожи едва ощутимо сквозь ткань, но я чувствую, как она напрягается под моими пальцами. Не отстраняется — но не отвечает.

— Всё хорошо, — тихо говорю я, стараясь, чтобы голос звучал мягче. Спокойнее. — Нам нужно поговорить позже. Наедине.

Она медленно кивает, но не открывает глаз.

— Камилла, дочка, иди к гостям, ладно? Некрасиво так оставлять, мы сейчас.

Камилла фыркает, резко разворачивается на каблуках и уходит.

Ощущение, будто волна усталости накрывает меня с головой, тяжёлая, вязкая. В висках глухо стучит пульс.

И в этот момент меня пронзает мысль. Холодная, как лезвие ножа.

А что, если Лада действительно что-то видела?

И если да…

Что мне делать дальше?

Наконец-то. Этот вечер закончился, а Глеб только что проводил последних гостей. На самом деле, я не чувствую усталость, хотя, должна бы, учитывая что я с самого раннего утра на ногах. Но, сейчас место усталости занято совершенно не тем, как бы вытянуть ноги на диване и пять минут полежать. В голове беспрерывно крутятся слова дочери, и этот ее отъезд внезапный не дает мне покоя.

В нашей семье заведено, если семейное торжество, то в этот день нет места никаким встречам с друзьями, вечеринкам и прочему. Слова Глеба тоже рядом будто нашептываются кем-то, но громче воспроизводится именно шокирующая новость Лады.

Слышу неспешные шаги и знаю, что это Глеб. Камилла уехала с Максимом и детьми ранее, я предлагала остаться, но дочь была непреклонна.

Сейчас в доме нас всего двое и пора, наконец, поговорить. Надеюсь, что с коньяком он не переусердствовал, потому что, признаться, ждать я больше не могу.

— Веруня, — тянет он немного шальным голосом, а я открывая посудомойку, что только завершила мойку, даже не оборачиваюсь на мужа: — Оставила бы, завтра Лида придет и все, ну…

— Мне не тяжело, — Лида, наша помощница по хозяйству, которая очень выручала семью во время моей реабилитации после операции: — Глеб, присядь пока, я тебе сейчас чая крепкого сделаю.

Указываю за стол, на что мой муж стягивая галстук и вешая его на спинку соседнего стула, с шумом отодвигает стул и садится.

Наливаю чай и ставлю перед ним чайную пару, а сама сажусь напротив.

Я молчу, подперев подбородок рукой. Я жду, когда Глеб соизволит перестать ломать комедию.

Он не обращает внимания на мой испытующий взгляд. Отпивает из чашки, явно обжигая кипятком язык. Сколько лет живем, а это все также неизменно.

— Ну что ты, Вера, уничтожаешь меня своими красивыми глазами? — наконец, реагирует он.

Прикрывает глаза, облокачиваясь на спинку стула, а я смотрю в упор, и уже подсознательно ловлю себя на том, что я не верю ему.

Он не сделал ничего, чтобы снять и отвести подозрения. Он ведь и не отрицал толком факт измены.

Эти доводы приходят так внезапно, как неожиданный гость в доме.

— А что мне еще остается, Глеб? — спрашиваю у него, поджимая губы: — Лада ведь не могла взять это из ниоткуда. Едва ли девушка двадцати четырех лет думает о том верен ли отец ее матери…

Глеб тяжело вздыхает, отворачиваясь в окно.

— Я уже все сказал. Что мне еще сделать? Как тебе доказать? — с такой обреченной усталостью звучат его слова.

— Я не знаю, Глеб, не знаю. Я хочу верить тебе, хочу. Потому что если это правда… — вот тут он концентрируется, в конце концов, будто равнодушно всматривается в меня: — То ты обесценил абсолютно все, что было между нами. Каждый час, день, год ты слил в унитаз в угоду… Я даже не пойму чему, сексу? — качаю головой, и да, возможно сейчас я слишком резка в своих обвинениях, но лицо Глеба транслирует закрытую сдержанную напряженность.

Казалось бы, а что будет чувствовать человек, которого обвиняют в измене. Да только мой супруг должен был бы взбеситься и с чувством говорить, что все это чушь собачья. Однако, этого ведь не происходит.

Реакция на Ладу объяснима присутствием посторонних, но сейчас…?

— Глеб, — нервно усмехаюсь: — Скажи хоть что-то!

Он стеклянным взглядом смотрит будто сквозь меня, но сидит, не шелохнувшись. Проходит минута, другая, а я все жду этих чертовых слов. Даже морально готовлюсь к тому, что сейчас услышу, что эта женщина существует.

Грозовое облако над нами будто даже гремит в преддверии настоящей грозы, но я не позволяю себе раньше времени прятаться.

— Я тут все думал о словах Камиллы, — спустя бесконечную паузу задумчиво начинает он: — Ты разве против пляжного отдыха? Я и на этот год уже забронировал отель в Бодруме.

— Боже! — вскидываю руки, не выдерживая, и не понимая причем здесь вообще это: — Ты хоть понимаешь, что я тебе говорю?! Глеб! Какой Бодрум?!

— Нам же нравилось там, Вер? А Европы эти все, да тошнит от них, сколько там часов в посольствах проведено, туда ж как домой мотаюсь… Благо скоро пенсия, — с недоумением смотрю на него, думая, что либо это коньяк, либо маразм.

— Глеб, — встаю со стула и подхожу к нему: — Ты слышишь меня?! Наша дочь утверждает, что у тебя любовница! — раздражаюсь, но пытаюсь размеренно дышать, хотя по праву хочется взять его за лацканы пиджака и трясти, чтобы услышал.

Проходит буквально секунда, прежде чем на весь дом звучит резкий удар по столу. Подскакиваю на месте от неожиданности и внезапного страха.

— Нет никакой женщины, Вера! — он рычит на весь дом, а я хватаюсь за сердце и шумно сглатываю: — И больше, — он резко отодвигает стул, который издаёт противный звук: — Эту тему я поднимать не намерен! Может ей маршруты мои показывать, чтобы знала где меня проверять?! А?

Он с раздражением дёргано обходит меня, а я обескураженно стою на месте, слушая, как он причитает по мере того, как скрывается из кухни.

— Собственная семья так испоганила праздник, как даже и враг бы не смог…

Телефон вибрирует в кармане пиджака, и в груди что-то сжимается. Я понимаю, кто это, и в то же время боюсь, что всё, что скрываю от неё, сейчас станет очевидным.

С неохотой вытаскиваю телефон и, словно в замедленной съемке, вижу её имя на экране. Задумываюсь на секунду, слишком долго, прежде чем решаюсь выйти на веранду. Дверь за мной закрывается с тихим щелчком, и я оказываюсь в этом неуютном вечернем холоде. Всё внутри меня будто замедляется, но мысли, наоборот, мчатся, как сумасшедшие.

Они меня не отпускают — не дают расслабиться, заставляют чувствовать каждую клеточку тела в напряжении.

Стараюсь сосредоточиться, нажимаю на зелёную кнопку вызова.

— Привет, мой хороший, — её голос, такой тёплый и знакомый. На мгновение всё вокруг теряет своё значение, и я просто слушаю её.

— Как твой день?

Я тихо вздыхаю, прикрываю глаза, будто надеясь, что на миг смогу забыть о том, что терзает меня.

— Привет, Алиса. Всё нормально. А ты как?

Она тянет, и я сразу слышу, как усталость пронзают её слова.

— Устала, — ласковый голос мягко дрожит. — Весь день на переговорах. И ещё митинги, баррикады. Париж, как всегда.

— Ты осторожней там, — говорю я, немного хмурясь. — Всё в порядке?

Она выдыхает, и я чувствую, как её голос становится чуть тише, будто она прячется за словами.

— Да, нас вывезли в другое здание. Но всё равно напряжённо. В такие моменты особенно хочется быть рядом с кем-то родным.

Я сжимаю телефон крепче, хотя понимаю, что ей вряд ли это поможет.

Её слова больно задевают. Я давно убеждал себя, что у нас с ней всё легко и свободно, что это просто увлечение. Но теперь я понимаю, что она ждёт от меня большего. И это «большее» я не могу ей дать.

— Как работа? — спрашиваю, пытаясь переключить разговор, хотя внутри чувствую, как тяжело мне даются даже эти слова. Это уже не просто вопрос, а попытка отвлечься от того, что мучает меня.

Алиса мгновенно оживляется. В её голосе появляется энергия, и она начинает рассказывать про новый проект, про сложности, связанные с французами, с которыми почти невозможно найти общий язык. Я слушаю её, ловлю каждое слово, задаю вопросы, комментирую, как всегда. Вроде бы всё по-прежнему: поддержка, интерес, она делится, а я отвечаю. Но в этот момент я ощущаю странную пустоту. Кажется, я совсем не здесь, мои мысли уносят меня далеко. Внутри всё напряжено, будто изнутри кто-то тянет на части. Я чувствую, как тяжело дышать, а мой голос звучит как-то чуждо.

— Кстати, — говорит она после небольшой паузы, и в её голосе я слышу нечто важное, будто она сама почувствовала, что что-то не так. — Сегодня твой день, верно? Круглая дата?

Эти слова, как молния, проходят через меня, и я пытаюсь хоть как-то улыбнуться, но эта слабая улыбка даже меня самого не убеждает.

— Да, всё верно, — отвечаю я, стараясь звучать как можно естественнее, но в голосе всё равно остаётся какая-то тяжесть.

Она замолкает на мгновение, и я слышу, как её дыхание чуть замедляется.

— Почему не сказал? Узнала из уведомления в мессенджере, — её голос принимает шутливый, но чуть уязвимый оттенок. — Поздравляю тебя, любимый.

Это слово… "любимый". Оно будто звучит как болезненный укол. Я прикрываю глаза, пытаясь скрыть всё, что я сейчас чувствую. Тёплое, искреннее и нежное, но в то же время оно заставляет меня чувствовать, как тяжело мне становиться. Это слово как-то слишком много весит.

— Спасибо, Алиса, — отвечаю, и мой голос становится каким-то глухим, как будто я говорю не с ней, а в пустоту.

— Как ты отметил? С кем был? — звучит с искренним интересом, но я чувствую, как она ждёт большего. Она не видит того, что происходит внутри меня, но это ощущение, словно между нами что-то непроходимое, всё равно есть. Я хочу сказать, что был один. Или что вовсе не отмечал. Но вместо этого просто отвечаю.

— Увиделся со старыми друзьями, — говорю я, и пауза в ответ на мои слова становится длинной и тяжёлой.

Она смеётся.

— Должно быть, душевно провёл вечер.

— Да, — соглашаюсь я, но внутри меня всё пусто.

Затишье. Алиса явно что-то хочет сказать, но она как будто раздумывает. В конце концов она спрашивает:

— Глеб… когда ты приедешь?

Я снова делаю паузу. Это первый раз, когда я не хочу поехать к ней. Не потому что не хочу её видеть, а потому, что вдруг понимаю: так больше не будет.

— Не знаю, Алиса. Скоро, но точно сказать не могу.

Она настораживается.

— Что-то случилось?

Провожу рукой по лицу, сжимаю переносицу, пытаясь собраться.

— Нам нужно поговорить. Серьёзно поговорить.

Тишина. Она чувствует, что что-то не так. Алиса понимает, что за такими словами обычно скрывается нечто неприятное.

— О чём? — её голос теперь напряжённый, осторожный.

Я выпрямляюсь, собираясь с силами.

— Давай обсудим это при встрече. Когда ты вернёшься.

— Глеб… — в её голосе уже явное беспокойство. — Это… что-то плохое?

Молчу несколько секунд. Всё, что мне остаётся — сказать ровно:

— Просто дождись нашей встречи, Алиса. Всё объясню.

Она не настаивает, но я чувствую, как её мысли становятся беспокойнее.

— Хорошо, — наконец говорит она, сдержанно. — Буду ждать.

Я отключаю вызов и долго смотрю на тёмный экран телефона. В груди тяжесть. Я сам не уверен, что меня ждёт впереди. Но одно я знаю точно: продолжать эту ложь я больше не могу.

Уже и не знаю чем себя занять, чтобы только унять беспокойные мысли. Дом в порядке, Лиде указания раздала еще с утра. Сама же провела ревизию в небольшой пристройке к гаражу, потому что там, в основном, все для сада. А так как это моя стихия, я и никого не подпускаю.

Однако, неудавшийся разговор с Глебом не выходит из головы. Как минимум, потому что его реакция с каждой минутой мне кажется кричит все громче и громче о том, что нашей семьи больше нет.

Смотрю на часы, заметив, что Лада уже скоро должна вернуться домой.

Она прошлой ночью написала мне сообщение, что останется у Камиллы. И это еще один повод высказать Глебу все, что я думаю.

В ожидании дочери пытаюсь отвлечься книгой, но едва ли удается сконцентрироваться на том, что читаю.

Поэтому когда звучит хлопок входной двери, я уже двигаюсь в гостиную.

— Лада? — вижу, как она стягивает свой шарф: — Привет, милая.

— Здравствуй , Ма, — говорит она хмуро.

Огонь в ее глазах сейчас окончательно потухший, и мне больно видеть ее такой.

Подхожу к ней ближе и беру за руку.

— Идем, — тяну в сторону гостиной, потому что сейчас идеальное время.

В доме кроме нас никого, а Лида сейчас развлекается в прачечной по моим указаниям.

— А теперь, Лада, расскажи мне все, что знаешь. — сажусь на диван и сажаю дочь рядом с собой.

Она глубоко вздыхает, и прежде чем начать смотрит на свои руки.

— Папа сказал, что это ошибка, — поднимает взгляд на меня, и я вижу в нем, что она не верит, абсолютно: — Но это не так.

Киваю, облизывая губы.

— Хорошо, тогда расскажи мне, и я разберусь во всем, — уверенно говорю, посылая в нее теплую улыбку.

— Однажды я застала его с женщиной, — начинает она медленно: — Она сильно моложе папы, может лет тридцать пять, сорок. Они сидели в обнимку и смеялись. Я еще специально постояла, не сразу ушла. — сжимаю кулак, стараясь слушать дочь с холодным разумом: — Я у него спросила потом, — шокирует она меня дальше: — Он отрицал, сказал, что это вообще все не то, и что подобного больше никогда и не будет, потому что женщина эта партнер и она улетела…

По мере того, как говорит Лада, ощущение, что мои внутренности потихоньку отмирают, как когда-то уже было, только от недуга, а не от действий собственного престарелого мужа.

— Я решила, что может быть и правда накрутила, что там папе приходится делать с этими иностранцами, одному ему известно ведь. Но я же с детства помню, что его работа всегда была непростой. Я отпустила ситуацию, решила даже вам с Ками ничего не рассказывать. А потом… — она сглатывает, и вижу как буквально сцепляет челюсти от нарастающего гнева: — Я снова увидела его, — она на секунду замолкает: — С той же женщиной, мам. — вижу слезы на лице Лады, сама же принимаю информацию с короткими неглубокими вдохами: — Я видела, как она целует его у машины и садится в нее. Это было у здания французского посольства, я как раз хотела заехать к нему, чтобы поговорить по поводу своей поездки с друзьями весной.

Она заканчивает, а я еще некоторое время сижу, не шелохнувшись. Ощущение, что я вдруг провалилась в другую реальность, но даже шевелиться здесь не могу. Будто здесь непригодный воздух для человеческого организма.

— Что он тебе сказал тогда в комнате? — медленно я спрашиваю, глядя, наконец, не сквозь дочь, а на нее.

— Что я все придумала и что мне показалось… — всхлипывает дочь: — Что я делаю только хуже, потому что ты только-только оправилась от болезни, — на последних словах рыдания захватывают ее, и я подсаживаюсь ближе, прижимая ее к себе.

— Ну тише, родная, тише, — глажу ее красивые локоны, хотя сама даже и не скажу, что испытываю.

Шок? Ужас? Боль?

Что я могу чувствовать?

Моему мужу шестьдесят лет. Ни разу за тридцать пять лет брака не было ни малейшего намека… даже какой-то зацепки, что он способен поступить так. Предать и обманывать не только меня… но и, глядя в глаза дочери, лгать, пытаться сыграть своим авторитетом лишь бы не показать свое рыльце в пушку.

Боже. Фу.

— Мам, прости, — плачет дочка, прижимаясь к моей груди: — Я не хотела, чтобы тебе было плохо…

— Лада, дочка, я чувствую себя в порядке, а хуже бы мне было, если бы ты промолчала, — аккуратно приподнимаю ее подбородок: — Я горжусь тобой.

Она кивает и тут же обнимает меня. А я все еще в каком-то ступоре. Словно кто-то нажал на паузу и дальше проигрывать этот сценарий не хочет.

Прикрываю глаза, осознавая масштаб того, что происходит сейчас с моей семьей. Кто бы мог подумать… в шестьдесят. Глеб буквально взорвал мою реальность, признаться.

А еще недавно я помню, как менял мне капельницы и ухаживал в период реабилитации. Но видимо не всегда. Видимо как раз отдыхать он ездил в другое место.

— Ты иди, Лада, я тут еще немного посижу, подумаю, — отпускаю дочь, намекая, что мне необходимо побыть одной.

— Только если что зови, ладно? — киваю с едва уловимой улыбкой, а Лада тихонько исчезает за стенкой.

Как же ты мог, Глеб… Как?

Единственное, что крутится у меня на языке, а когда я слышу, что звучит дверной замок, так и не двигаюсь, замерев на диване неживой статуей.

— Кто-нибудь есть? — громкий голос мужа раздается словно предвестник бури, но я продолжаю недвижимо ждать, когда он меня увидит.

Несколько минут ничего не происходит, я лишь слышу копошение в прихожей. А затем шаги. Тяжелые, вселяющие злость с каждым своим звуком. Ощущение, что сейчас будет вынесен приговор, и ведь, по сути, так оно есть. Он вынес свой приговор мне, сделав это. Теперь настала моя очередь отвечать.

Когда я уже ощущаю его парфюм в зоне гостиной, то тут же слышу.

— Верунь, милая, а ты чего здесь и молчишь? — он оставляет поцелуй в макушку со спинки дивана и только после этого выходит вперед.

Встает передо мной, и теперь я позволяю себе взглянуть в его глаза. Сначала он хмурится, затем теряется и даже голову склоняет. И только после он осознает. Я вижу это по его глазам и тому, как он тут же делает шаг в мою сторону.

Остаюсь невозмутимо сидеть, скрестив руки на груди, и смотреть в это двуличное, подлое и лживое лицо.

Смотрю в пустоту. В груди — ни боли, ни злости, только усталость. Тягучая, обволакивающая, из-за которой невозможно дышать.

— Глеб, давай не будем делать вид, что я полная дура. — Голос мой ровный, но внутри уже потрескивают искры гнева. — Врать своим близким ради своих корыстных целей — подло. Мне казалось, ты не такой человек. Но, видимо, я действительно была слепа, если так долго не замечала очевидного.

Он резко напрягается, в глазах вспыхивает раздражение. Челюсть сжимается, пальцы на руках чуть подрагивают.

— Ну конечно, эта девчонка опять влезла не в своё дело, — его голос становится резким, почти злым, как лезвие ножа. — Всегда лезет, всегда суёт нос туда, куда не надо! И ты сразу ей поверила? Без разбирательств, без разговоров? Вер, мы с тобой тридцать пять лет вместе! Тридцать пять, а ты готова поверить на слово... ребёнку?

Я медленно встаю. Глубоко вдыхаю. С силой отгоняю от себя усталость, сметаю её, как мусор с дорожки. Отгоняю эмоции, которые, словно хищные птицы, носятся внутри, задевая когтями сердце. Я не дам ему этого удовольствия. Я не покажу слабость.

— Она не ребёнок, Глеб, — мой голос твёрд, но спокоен. — Она взрослая девушка, которая видела тебя с другой. Видела не один раз. И ты хочешь сказать, что мне нужно было что-то проверять? Спрашивать тебя? Ждать, что ты снова солжёшь мне в глаза, как ты это делал… А сколько это уже длится, кстати?

Я вскидываю подбородок, внимательно вглядываясь в его лицо, выискивая признаки раскаяния. Их нет. Только злость. Только страх потерять контроль.

— Мне вот что интересно, — продолжаю я. — Неужели в твоих глазах я такая доверчивая овца, которая заглядывает тебе в рот и ждёт, когда ты положишь туда новую порцию вранья?

Он отступает на шаг, но тут же выпрямляется, натягивает на лицо маску уверенности.

— Не говори чушь! — выплёвывает он. — Ты моя любимая жена… Но, Вера, твоя мягкость сделала с Ладой вот это… Ты не понимаешь! — его голос срывается на крик. — Она разрушила всё! Она вбила клин между нами! Если бы не она, если бы не её проклятый язык... Вер, мы могли бы просто забыть об этом! Забыть и жить дальше! Сколько можно позволять ей вмешиваться?

Горячая волна ярости накрывает меня с головой. За своего ребёнка любая мать готова рвать глотки. Любая любящая мать. А я именно такая. Сейчас вместо лица мужа я вижу только красную тряпку для быка.

— Забудь? — я усмехаюсь, и в этом звуке нет ни капли веселья. — Просто взять и забыть? Какой ты удобный, Глеб. А если бы Лада молчала, сколько бы это продолжалось? Сколько времени ты бы ещё смотрел мне в глаза, клялся в верности, а потом ехал к ней?

Он напрягается ещё сильнее, я слышу, как скрипят его зубы. Он злится. Не на себя. На меня. На Ладу. На то, что кто-то осмелился разрушить его тщательно выстроенную жизнь.

— Чего ты хочешь? — его голос становится глубже, тяжелее. В нём звучит угроза. — Скандала? Развода? Ты хочешь разрушить всё, что у нас было? Тебе почти шестьдесят лет, Вера. Ты хочешь остаться одна? Ты же на пенсии! После болезни! Где ты собираешься брать деньги?

Я медленно качаю головой. Как он просчитался.

Как же он ничего обо мне не понял за все эти годы.

Он думает, что я испугаюсь? Что дрогну? Что отступлю?

Нет, Глеб.

— Ты меня плохо знаешь, если думаешь, что я беспомощна, — говорю я спокойно, но в голосе звучит сталь. — Я востоковед, и у меня всегда была востребованная профессия. Я смогу давать частные уроки по китайскому языку. Ты удивишься, но за это платят очень хорошо.

Я смотрю на него, и вижу, как по лицу пробегает тень раздражения. Он не ожидал этого. Думал, что я начну оправдываться, бояться, умолять его остаться, потому что мне некуда идти.

— И у меня есть дети, — продолжаю я. — Они помогут, если понадобится. Но главное — я помогу себе сама.

Он хмурится, губы сжимаются в тонкую линию. Его бьёт по самолюбию не сам факт того, что я могу остаться без денег, а то, что я не нуждаюсь в нём. Что я не боюсь уйти.

— Значит, так, да? — он цедит сквозь зубы. — Выгнать меня хочешь?

Я смотрю на него спокойно. Его голос звенит напряжением, но я больше не чувствую страха. Только холодную, неизбежную решимость, которая растёт во мне, как ледяной вал. Он пытается представить всё так, будто я его бросаю. Но это он ушёл первым. Я просто ставлю точку.

— Дом остаётся мне, — говорю я твёрдо, чётко выговаривая каждое слово, как приговор. — Всё остаётся мне. Это мой дом, Глеб. Я в него вложила всю свою жизнь. Я не собираюсь делить его с человеком, который меня предал.

Вижу, как у него дёргается щека, как напрягается челюсть. В глазах вспыхивает злость — густая, тёмная, отравляющая. Он ищет слова. Ищет способ надавить на меня. Но он всё понимает.

Тишина между нами тянется, как пропасть. Она чёрная, вязкая, и с каждым мгновением становится глубже. Он пытается придумать, как выкрутиться, как повернуть ситуацию в свою пользу, как снова манипулировать мной.

Но я больше не играю в его игру.

Я делаю шаг к двери, но затем останавливаюсь. Поворачиваюсь к нему, позволяя себе одну-единственную усмешку.

— Отпускаю тебя, Глеб. Но запомни… Если вдруг ты окочуришься под девицей во время секса… Я соскребать тебя не буду, понял? — мой голос ровный, почти ласковый, но от этих слов его передёргивает.

Он сжимает кулаки. Тёмные пятна злости проступают у него под скулами. Но сказать ему нечего.

Теперь он может идти.

Я разворачиваюсь и выхожу из гостиной. Иду медленно, спокойно, но внутри всё дрожит от усталости. От гнева, который я так и не дала себе выплеснуть. От разбитой любви.

Я не жду, что он что-то скажет. Не жду, что он попытается оправдаться или извиниться. Он не из таких. Он будет злиться, будет считать, что я виновата, будет шипеть ядом за спиной, винить Ладу, винить судьбу — кого угодно, только не себя.

Но меня это больше не касается.

Я подхожу к окну, кладу ладонь на холодное стекло. За окном темно. Тёмное небо, редкие фонари, и где-то далеко — чужая жизнь, в которой меня уже нет.

И вдруг я понимаю, что впервые за долгое время чувствую лёгкость.

Она разливается по телу, наполняет грудь воздухом. Я больше не сжимаю кулаки. Не кусаю губы. Не грызу себя изнутри.

Я свободна.

Но вместе с тем…

В груди давящая боль. Тяжёлая, выжженная, пульсирующая.

На сердце рубец после операции.

И на душе такой же.

Боль сковывает, сжимает, заставляет жадно вдохнуть. Я тут же лезу в карман домашнего платья, чтобы найти таблетки. Две. Врач говорил, что иногда можно, если в груди давит от стресса. А сейчас именно такой момент.

Проглатываю горечь пилюль. Жду.

Жду, когда человек, которого я когда-то любила, наконец, уйдёт.

Потому что…

Если честно, то двадцатилетняя девочка во мне, которая когда-то в него поверила, сейчас ужасно хочет рыдать в подушку.

Таблетки действуют не мгновенно, но быстро. Становится немного легче, правда это только на физическом уровне, а вот что поможет от душевной боли, на это у меня ответа нет.

Знаю, что Глеб еще в доме, я чувствую его присутствие. Даже убеждена, что сейчас он сидит в кабинете, налив себе своего любимого коньяка, и раздумывает… Правда, думать тут совершенно нечего.

Я же сижу в спальне за столом, сняв свои украшения, и рассматривая свое отражение. Уверенность в том, что я знала, что такое наш брак сегодня растаяла, как мороженое. Потому что теперь у меня стойкое ощущение, что наш брак потерян давно…. Не знаю, до болезни или вовремя, но это явно не после… Может быть я просто не хотела видеть очевидного? Не хотела замечать, как он манипулирует и играет чувствами своей семьи… Не хотела чувствовать этот холод в отношениях с Ладой.

Странно, но сейчас я все еще не плачу и не чувствую себя разбитой. Скорее, я ощущаю себя на каком-то перепутье. Будто сейчас мне надо решить в какую сторону двигаться, и чем та или иная сторона будет наполнена. Возможно, будь я моложе, я бы непременно громко отпраздновала развод и рассчитывала еще на то, что моя жизнь вполне еще получит второй шанс на любовь. Но в мои годы, я могу только развлекать себя и думать о себе. Дети взрослые, Лада, конечно, все равно периодически попадает под контроль, но уже не в такой степени.

Когда мысль останавливается на детях, то думаю о Камилле, которая явно тоже переживает, но не дергает, потому что знает, что пока бесполезно. Беру телефон и набираю дочь.

— Камилла, привет, дорогая, — стараюсь звучать не вяло, но от старшей дочери едва ли что-то скроешь.

— Что с голосом, мам, привет, — тут же без предисловий говорит она: — Слава! Перестань! Я кому сказала… — слышу как она воспитывает сына и усмехаюсь, мальчишки, конечно, у нас растут своенравные.

Надо бы съездить к ним на пару дней, или пусть мне привезут детей, сами ребята хоть отдохнут немного.

— Я поговорила с Ладой… — озвучиваю, а Камилла тем временем, видимо, уходит куда-то подальше от места боевых действий сыновей: — И с отцом.

— И? — в ее тоне уже скепсис, и я знаю, что ей будет очень сложно держать нейтралитет: — Он изменял, да? — говорит она тут же.

— Да, Лада видела его с женщиной дважды. — признаюсь я, а дочь на том проводе с ощутимой тяжестью замолкает.

— Так, что будем делать? — не выдавая эмоций, моя дочь включает собранность.

Это вызывает у меня улыбку. Потому что я снова убеждаюсь в своих словах. Обе дочери мне помогут, я не останусь одна, у меня невероятной силы поддержка.

— Ты его выгнала? — тут же следом спрашивает Камилла.

— Да, но он еще здесь. Еще…Я хочу пойти репетитором, — делюсь мыслью с дочерью.

Если признаться, она уже давно крутится в моей голове. Просто болезнь забрала много сил и времени, и вот уже как несколько месяцев, в целом, я могу вести несколько занятий в неделю. Дальше, если потребуется, уже можно увеличить нагрузку.

— Так, мам, давай с врачом посоветуемся, и от этого будем исходить, ладно?

— Ками, — мягко торможу своего ребенка, ее опека бывает уходит за черту.

— Ладно, — исправляется она, потому что разговор на эту тему у нас уже был: — Ладка может создать тебе страничку, и там посмотрите, как пойдет спрос. Только на старте хотя бы не бери по пятнадцать учеников, прошу.

Тихо смеюсь на ее слова, но обещаю, что не буду. Мне и самой нужно вернуться в строй после длительного перерыва.

— А что касается отца, я завтра к нему заеду в посольство, поговорю, — решительно заявляет дочь: — Уж простите, но промолчать на это я не смогу. Даже если вам хочется все мирно и тихо решить.

— Сомневаюсь, что тихо получится, твой отец так не сможет.

— Я просто не понимаю, почему, мам?! — сокрушается Камилла, а я смотрю будто сквозь себя в отражении.

— Захотелось остроты? Надоела вечно больная и слабая жена? Жизнь перестала играть красками… я не знаю, дочка. — выдыхаю, поджав губы.

— Ладно, ма, все, не переживай. Я завтра заеду, хорошо? — отвечаю дочери, что буду ее ждать, и откладываю телефон.

— Это действительно сложно, когда твоя жена постоянно на грани жизни и смерти, Вера, — как только я кладу телефон, слышу голос Глеба.

Оборачиваюсь — и замираю. Он стоит в дверном проеме спальни, засунув руки в карманы брюк. Его взгляд пристальный, тяжелый, будто он пытается прожечь во мне дыру. В полумраке комнаты тень ложится на его лицо, делая выражение еще более мрачным.

— Особенно, когда ты ее любишь, — добавляет он глухо, а я чуть выше приподнимаю подбородок, не позволяя себе ни дрогнуть, ни отвернуться.

— Любимым не лгут, Глеб. И не предают, — говорю ровным голосом, хотя внутри все бурлит.

Он молчит, сжимает губы в тонкую линию.

— Я уже сказал, — наконец бросает он, не собираясь уступать.

Я медленно качаю головой и, чуть склонив ее набок, смотрю на него уже без злости. Скорее с... презрительным сочувствием.

— Глеб, — тяну я, пристально изучая его лицо, — сколько еще ты будешь извращать факты? Если ты хоть немного уважаешь свою семью, перестань уже лгать. Наберись смелости признаться и принять последствия своих поступков. Никогда бы не подумала, что ты можешь быть настолько… жалким.

Он резко сжимает челюсти, его скулы ходят ходуном. Глаза вспыхивают чем-то неясным — злостью, уязвленной гордостью? На секунду мне кажется, что он что-то скажет. Но вместо этого он коротко кивает, разворачивается и молча идет в гардеробную.

Я провожаю его взглядом, прищуриваясь, недоумевая, в чем подвох.

— Что ты делаешь?! — встаю с пуфа, когда вижу, как он снимает пиджак на ходу, развязывает галстук.

Глеб оставляет дверь открытой, а сам уже неспешно расстегивает пуговицы рубашки. Его движения уверенные, будто и не было между нами только что этого разговора.

— Переодеваюсь. А что я обычно делаю по возвращении домой? — его голос спокоен, даже немного насмешлив.

Я смотрю на него, как на сумасшедшего.

— Я сказала тебе, что отпускаю тебя, — чеканю каждое слово, чувствуя, как внутри разрастается буря, как злость скручивается в плотный ком, грозящий разорваться в ураган.

Глеб спокойно стягивает рубашку, остается в майке, затем достает из шкафа домашний комплект.

— А я тебе говорю, что не уйду, Вера. Ты моя жена, и это неизменный факт.

Его голос звучит твердо, но не громко. Просто — как данность. Как что-то, что высечено в камне, что не подлежит обсуждению.

И от этого мне становится еще страшнее.

Глеб молча выходит из спальни, направляется на кухню. Его шаги тяжелые, уверенные, будто никакого разговора о предательстве не было. Он открывает шкафчик, достает бутылку коньяка, наливает себе полный бокал и с тихим стуком ставит его на стол. Затем берет пульт и включает телевизор, усаживаясь в кресло, как будто это обычный вечер.

Я стою в дверях, наблюдаю за ним. Он действительно собирается просто так продолжить свою жизнь? Без объяснений, без сожалений? В груди медленно закипает гнев. Я делаю шаг вперед.

— Кто она? — мой голос звучит ровно, но внутри все кипит.

Глеб не сразу реагирует. Он делает глоток, словно оттягивая момент, затем лениво поворачивает голову в мою сторону.

— Вера, зачем это тебе? — его голос звучит устало, но в нем нет ни капли раскаяния.

— Как ее зовут? Как давно ты с ней? — я делаю еще один шаг вглубь кухни.

Он моргает, как будто действительно считает эти вопросы ненужными. Как будто измена — это просто незначительный эпизод.

— Вера, эта информация не нужна.

— Кому не нужна?

— Тебе. — Он делает новый глоток коньяка. — Я поставлю точку в ближайшее время.

Я смотрю на него, пытаясь найти в его лице хоть тень сожаления. Но его выражение остается таким же спокойным. Спокойным до отвращения.

— То есть ты еще с ней, да? — голос мой дрожит, но не от слабости, а от ярости.

Глеб снова смотрит на экран телевизора, отмахивается:

— Перестань донимать меня глупыми расспросами. В шестьдесят лет семьи не рушат. Я остаюсь. Мне жаль, что ты так узнала. Жаль, что я не успел закончить до того, как ты узнала. Но разводиться, Верунь, мы не станем. Никому это не нужно.

Мои пальцы сжимаются в кулаки. Костяшки белеют.

Ему жаль, что я узнала… Как мерзко и болезненно эти слова режут по сердцу. Ему не жаль, что он предал. Жаль, что тайна стала явью.

Страшно.

— А если я уйду?

Глеб усмехается.

— Манипуляция не удалась, Вера. Ты никуда не уйдешь.

Он берет бокал, допивает оставшийся коньяк и выключает телевизор. Затем медленно встает и выходит из кухни, будто этот разговор его даже не затронул.

Я остаюсь стоять в темноте. Слышу его ровные шаги в спальне. Он спокоен. Он уверен, что мне некуда идти. Что я останусь. Приму это. Проглочу.

Но он ошибается.

Я медленно подхожу к шкафу, открываю дверцу и достаю дорожную сумку. Все движения четкие, выверенные. Я складываю в нее вещи — только самое необходимое. Несколько комплектов одежды, документы, телефон, кошелек. Сверху кладу теплый кардиган.

В комнате тихо. Только приглушенные звуки ночи за окном. Глеб даже не шевелится. Он не слышит, или делает вид, что не слышит.

Я беру ключи от машины, еще раз оглядываю комнату. В голове странная пустота. Я думала, что буду рыдать. Кричать. Бить посуду. Но нет. Я просто… ухожу.

Выходя в коридор, я ступаю осторожно, не задевая ничего. Спускаюсь вниз, прохожу мимо гостиной. Этот дом больше не мой. Он стал чужим в тот момент, когда в него вошла ложь.

Открываю входную дверь, выхожу в холодную ночь.

Вдох. Выдох.

Я завожу машину. Фары выхватывают из темноты аллею перед домом. Уезжая, я даже не оглядываюсь.

Пишу Ками, что еду к ней и извиняюсь, что так поздно. Дочь тут же отвечает, что ждет, и чтобы я была аккуратнее на дороге.

Улыбаюсь заботе старшей дочери, но горечь от холода мужа никуда не уходит. Это не мой Глеб. Я этого мужчину не знаю.

Мой Глеб тоже не самый эмоциональный человек, но он заботливый и добрый. А этот… Урод. Либо та женщина так на него действует, что смешно. Либо я жила в иллюзиях, что страшно.

Когда ночью она ушла, я был готов. Дать время, немного позволить ей остыть, и самому подумать. К тому же, Вере некуда идти, кроме как к нашей старшей дочери и внукам.

Но свою позицию я озвучил четко, мы не разведемся. Я не допущу. Несмотря на то, что ощущаю груз вины от того, как это все вскрылось, все еще думаю, что Лада поступила неправильно. Во-первых, она не должна была лезть. Во-вторых, я бы урегулировал, черт возьми.

— Глеб Петрович, — слышу секретаря в громкоговорителе: — Просили напомнить, у вас через двадцать минут встреча.

— Спасибо, Полина.

Отвечаю, собирая нужные бумаги со стола, и складываю в папку. Семейный раздрай вносит свои коррективы, и снова я пробегаюсь по повестке дня. Надо взять несколько дней, а то толку никакого от такой работы.

Однако, когда я уже собираюсь выдвинуться в сторону нашего конференц-зала, то слышу какую-то ругань.

— Пропустите! — узнаю голос Камиллы и глубоко вдыхаю: — Он знает, что я приду!

Двери распахиваются и в них останавливаются явно не спокойная дочь и растерянная Полина.

— Камилла, что за скандал? — многозначительно глядя на нее, озвучиваю: — Спасибо, Полиночка, предложите нашему гостю кофе, пока я подойду.

Она все еще находясь в замешательстве, кивает, но скрывается, закрывая дверь.

А вот Камилла тем временем скрещивает руки на груди и качает головой.

— С Полиночкой тоже спишь? — кивает она в сторону двери с ощутимой издевкой.

— Камилла! — повышаю голос, ставя кулак на стол: — Прекрати!

— А почему? Тебе значит можно вести себя как последний подлец, отец, а мы должны слушаться? Если ты забыл, я давно от тебя не завишу и не собираюсь даже делать вид. — прямо и грубо озвучивает она.

И в этом вся Камилла. Часть тех черт, которые она забрала от меня и Веры, а вторая часть, которые привила себе сама.

— Как давно? — спрашивает она резко, с вызовом глядя на меня.

— Тебя это все не касается, и Лады тоже. — жестко отрезаю.

— А-а-а, то есть тот факт, что сестра видела, тебя совершенно не останавливает от лжи, так?! — дочка усмехается, и я вижу в ее глазах даже не разочарование, нет, а неверие.

Прикрываю глаза, не представляя, как эту ситуацию исправить. Что сделать,чтобы вернуться в тот день, и все изменить.

Черт.

— Камилла, я считаю, что сейчас нам всем стоит снизить градус, чтобы не допустить ухудшения маминого здоровья, — замечаю, как глаза дочери буквально вспыхивают, и она делает шаг ближе.

— Когда ты ходил налево, ты думал о ее здоровье?!

— Да! — взрываюсь рыком в ответ, оставляя удар на дереве стола: — Думал, мать вашу! Всегда! Каждую чертову секунду! — выдыхаю, швыряя папку с документами подальше.

Но дочь не понимает меня. Я вижу в ее глазах уверенное осуждение и боль. И да, согласен. Но есть но, потому что есть еще моя сторона. Только никто не хочет видеть ее.

— Так, — спустя паузу озвучиваю, приводя хотя бы дыхание в норму: — У меня сейчас встреча, мне нужно идти. С мамой все в порядке?

— Да, — кивает она с нежеланием отвечать.

— Мы поговорим, но для начала надо успокоить эмоции.

— Ответь на один вопрос, — вдруг говорит она, со скепсисом глядя на меня: — Ты был готов оставить маму?

Всматриваюсь в лицо дочки, потирая щетину на подбородке, а потом глухо отвечаю.

— Нет, Камилла. Не был и не буду.

Она никак не реагирует, принимая мой ответ, и жесткости ее взгляд не теряет.

— Я помогла ей подать электронное заявление на развод, просто, чтобы ты знал, — говорит она будто между делом, а затем, медленными шагами выходит из кабинета, оставляя меня одного.