Развод в Новый год? Леший в подарок

Я ехала по заснеженной трассе не спеша. Машин вокруг не было, а потому я снова задумалась, вспоминая события, которые изменили всю мою жизнь. В очередной раз…

— Дорогие друзья! Спасибо, что пришли на наш с Евгенией юбилей, — произносил торжественную речь Марк. — Двадцать лет мы с ней вместе. Фарфоровая свадьба — это немалый срок, и я искренне счастлив, что этот долгий путь мы с Евгенией прошли рука об руку. Впереди нас ждет еще много счастливых лет…

Микрофон в руках мужа зафонило, и раздался режущий ухо звук, который тут же сменился томными вздохами и стонами. Сначала я даже не поняла, откуда они исходят и что это значит, а потом увидела растерянное лицо Катерины, моей подруги. Она смотрела куда-то нам с Марком за спину. Я перевела взгляд с нее на других гостей и увидела, что они все, словно статуи, замерли.

За моей спиной раздался громкий, перекрывающий все звуки в огромном зале, голос:

— Ты меня любишь, милый?

— Конечно, детка, — донесся до меня голос Марка.

Я обернулась и увидела, что на огромном экране на кровати раскинулся мой муж. Без одежды. Сверху на нем сидела абсолютно голая молодая женщина с огромной, просто необъятной грудью, и выписывала бедрами восьмерки.

— Я лучше, чем твоя жена? — выдохнула брюнетка.

— О да, — простонал Марк, хватая и сминая одну из ее грудей. — У этой старой курицы обвисли сиськи, и трахается она как снулая селедка.

Девушка громко засмеялась и начала мощнее двигать бедрами, а Марк вульгарно, как какой-то порноактер, застонал.

Я перевела ошеломленные глаза на мужа. Марк выглядел злым и побагровел, как рак.

— Евгения, только не устраивай сцен, — зашептал он. — Я все объясню…

Я размахнулась и влепила ему пощечину. Соскочила со сцены, на которой мы произносили речь, — благо она была невысокой, — и бросилась бежать. Однако тут же, наступив на длинный подол своего роскошного платья «от кутюр», сшитого одним из ведущих домов мод Парижа, я грохнулась. Растянулась на глазах у расступившихся гостей. В спину мне летели стоны девки, которую драл мой муж на видео. Кое-как поднявшись при помощи подруги Галины, которая поспешила мне на выручку, я бросилась вон из банкетного зала.

— Сейчас, моя девочка, сейчас, — суетилась вокруг меня Галя.

— У меня сейчас случится инфаркт или инсульт, — пытаясь сделать вдох, пробормотала я. — Мне воздуха не хватает.

— Тихо-тихо, — упрашивала меня она. — Сейчас.

С ее помощью я поднялась в свою спальню и свалилась в кресло.

— Сейчас накапаю корвалола, — как наседка, курлыкала вокруг меня Галя.

— Какой к черту корвалол! — ругалась я.

— Точно. На черта он нам. Водки или коньяка! Срочно! И тогда сможешь дышать, — пообещала Галя.

Она залезла в мини-бар и выудила бутылку водки. Накапала мне на глоток, и я, не задумываясь выпила.

— Господи, какая дрянь! — взвыла я. — Какая все это дрянь!

Воздух наконец-то стал поступать в легкие, а потом пришло и осознание того, свидетельницей чего я только что стала.

— Он назвал меня старой курицей, с обвислыми сиськами! Галь! Это меня-то!

Мне было так больно, так обидно, что хотелось завыть в голос. Позволить себе этого я не могла, полный дом гостей. Я и так опозорилась!

— Господи, позорище, просто позорище, — простонала я. — Теперь вся Москва знает, что мой муж пялит какую-то молоденькую шлюху, потому что я трахаюсь как селедка.

— Да что ты берешь в голову? Чего только в экстазе не скажешь… Ой! — осеклась Галя.

— В экстазе! Он там с ней в экстазе!

Галя все продолжала кудахтать вокруг меня, и я поняла, что если сейчас я не останусь одна, в полной тишине, то сорвусь. А мне нельзя срываться. Евгения Волконская никогда не срывается. Она идеально умеет держать эмоции в руках. И не только в этом она идеальна. Идеальная красавица, идеальная жена, идеальная мать. Идеальная меценатка. Просто икона идеальности. Только вот трахаться не умеет, как оказалось.

— Господи, я же упала там перед всеми, — простонала я.

— Ну и подумаешь, — тут же отозвалась Галя. — Кто бы не упал, когда такое бы увидел.

— Галя, я тебя прошу, иди вниз, закончи этот фарс и распусти всех, — попросила я подругу.

— Я? — ахнула она. — Я не могу.

— Все ты можешь. Иди и разгони всех к чертовой матери! — взвизгнула я сорвавшись.

Даже она, моя лучшая подруга, меня такой не видела. Я и сама себя такой не видела с юности. Галя попятилась к двери и вскоре за ней исчезла.

Я пыталась привести мысли в чувства, слышала шум, доносившийся снизу, музыку, голоса. Кажется, никто не собирался заканчивать прием.

Вскоре вернулась Галя, какая-то взъерошенная и испуганная.

— Марк послал меня в эротическое пешее, — прошептала она. — Он там делает вид, что ничего не произошло. Говорит, это все дип-фейк, сфабрикованное видео.

— Да неужели?

Ничего не произошло? Сфабрикованное видео! Чья-то злая шутка? Не устраивай сцен. Так, кажется, он сказал. Не устраивай сцен!

На меня накатило, и я больше не могла себя контролировать. Идеальная Евгения Волконская лопнула, словно воздушный шарик, и из меня выпрыгнула ведьма, истеричка, скандальная женщина. Все вместе выпрыгнули и пошли в разнос.

Я оттолкнула Галю, выскочила из комнаты, пулей пролетела по длинному коридору и замерла на верхней площадке лестницы.

Кажется, всем было весело, и никто меня по началу не заметил. Здесь, на столике, стоял поднос с несколькими бокалами шампанского. Мой идеальный мозг отметил, что это непорядок, и здесь, на втором этаже не должно быть никаких подносов, нужно отругать официантов и другой персонал, узнать, кто это сюда принес. Тут же мелькнула новая мысль — теперь все равно. Моя идеальная жизнь закончилась. А значит… Значит… Значит, я могу вести себя так, как хочу.

Я схватила поднос и долбанула им по рыцарским доспехам, что стояли здесь в качестве украшения. Раздался лязг и звон такой силы, что он эхом прокатился по всему дому. На меня тут же взметнулись две сотни глаз. Музыка допела последнюю ноту и оборвалась. Наступила гробовая тишина, а потом от доспеха отвалилось забрало и со звоном поскакало по ступенькам.

Когда оно замерло внизу, я набрала полную грудь воздуха.

— А теперь прошу всех покинуть этот дом! — рявкнула я. — Если через пять минут здесь останется хоть кто-то, я спалю этот долбанный особняк ко всем чертям!

— Евгения! — Марк спешил ко мне по лестнице.

Поднос, который я все еще сжимала в руках, полетел ему в голову.

— Не смей ко мне подходить, изменщик! Я подаю на развод!

Никогда в жизни я не испытывала подобного унижения, отвращения и отчаяния. Кто же знал, что это было только начало, и на ближайшие месяцы эти чувства плотно поселятся во мне, разрушая изнутри.

Я с силой захлопнула дверь спальни. Галя смотрела на меня круглыми, словно у рыбы глазами.

— Женька, а ты, оказывается, тоже живая, — прошептала она.

Я посмотрела на нее бешеным взглядом.

— А ты думала, я не человек? — в сердцах выдохнула я.

— Ты всегда такая хладнокровная и сдержанная была. Я восхищалась твоим умением держать себя в руках.

Додержалась, называется, вон что теперь творится.

— С ума сойти, — покачала головой Галя. — Я, пожалуй, пойду?

— Иди, Галя, иди. Пока я еще что-нибудь не разбила…

Она как-то странно хмыкнула и вышла из комнаты. Хладнокровие и сдержанность давались мне не то чтобы с трудом, но я долго шла к себе нынешней. Сначала меня разорвало на атомы, потом я эти атомы собрала поштучно и поклялась себе на все реагировать спокойно. Двадцать лет я эту клятву держала. А сегодня словно плотину прорвало.

Внутри меня поднималась какая-то дикая волна. Хотелось орать, топать ногами, сесть и визжать без остановки. Выплеснуть все, что кипело внутри. Но какая-то часть моей рациональности и взвешенности все еще была жива, поэтому я сдерживалась. В голове начали крутиться мысли о том, как поступить дальше. Собрать вещи и уехать? Выставить Марка вон? Он ведь неглупый, сам должен понять, что ему нужно уйти.

Ума вот хватило не показываться мне на глаза.

Не успела я подумать об этом и даже облегченно выдохнуть, как дверь в мою спальню осторожно приоткрылась. На пороге нарисовался Марк.

Увидев, что я не бьюсь в истерике и ничем, вроде подноса, не вооружена, он подобрался, напустил на себя надменный вид и покачал головой.

— Ты потеряла разум, Евгения! — накинулся он на меня с обвинениями. — Ты что устроила?

— Какие могут быть претензии к снулой селедке с обвислыми сиськами? — холодно сказала я.

— Господи, Жень, ну ты же умная женщина, — с досадой произнес он, — неужели ты не поняла, что все это подстава?

— Подстава из подстав, — кивнула я. — Ты явно не ожидал, что все твои друзья и деловые партнеры вот так вот узнают, какого ты мнения о собственной жене.

— Я не об этом, — отмахнулся он от меня, будто я была надоедливой мухой.

— А о чем же? — изогнула я бровь.

— Это сфабрикованное видео, кто-то специально его сделал и выставил на всеобщее обозрение.

— Специально насадил на тебя ту проститутку? — уточнила я звенящим голосом.

В голове все шумело от выплеснутых лишь наполовину эмоций.

— Она не прос… — Марк осекся.

Я усмехнулась.

— Она не проститутка, а очень хорошая девушка с объемным бюстом, — кивнула я, заканчивая за него фразу. — И щедрая опять же, вон как дает — только бери.

— Женя, прекрати эту неестественную истерику, — закатил глаза Марк. — Я не изменял тебе. Я тебя люблю. А все это — чья-то дурацкая выходка. Фейк!

— Мою истерику ты называешь неестественной, а твое «я люблю тебя» просто благоухает натуральностью, — рассмеялась я. — Это, знаешь ли, из анекдота, в котором жена застает мужа в постели с любовницей, а он говорит: «Дорогая, это не то, что ты думаешь». Пошло и гнусно, Марк.

— Не неси ты чушь, Женя. — Он сделал шаг ко мне. — Ну, если бы я тебе изменял, стал бы я на камеру это снимать?

— Думаешь, я совсем идиотка, и не понимаю, что снимал не ты? Эта твоя грудастая девица решила тебя разоблачить, это и ежу понятно.

— Да не было никакой грудастой девицы.  И не грудастой тоже! Я тебе никогда не изменял! — в сердцах речитативом выговорил он, а по глазам я видела все — врет и даже не старается делать это правдоподобно.

Вдруг дверь в мою спальню распахнулась, и на пороге появилась Галя. Она подбоченилась и выпалила:

— Не было, значит? Фейк, значит? — взревела она. — А пять родинок, расположенных в форме равнобедренного треугольника, на твоей левой ягодице — тоже фейк?

Марк позеленел. Я, ничего не понимая, уставилась на Галю.

— Откуда ты знаешь про родинки на его заднице? — проблеяла я растерянно.

— Догадайся, — хмыкнула она и посмотрела мне в глаза. В ее — светилось торжество победительницы.

Дошло до меня быстро.

— Ты спишь с моим мужем?

Галя расправила кружево на уродском платье.

— И уже давно. Правда, как оказалось, он и шлюхами не гнушается.

— Заткнись, — прорычал Марк.

— А что заткнись? — взвизгнула Галя. — Я устала ходить в подружках и любовницах. Устала выслушивать твои жалобы на свою идеальную жизнь. — Она перевела на меня взгляд, полный сарказма. — Ты, Женечка, вся такая положительная и идеальная. Вся такая из себя правильная, — с отвращением сказала она. — Только мужикам не это надо. Им нужен грубый животный секс, а не как у тебя — все примитивно-консервативно. Ты знаешь, какое озабоченное животное, твой Марк? Тебя он в зад никогда не трахал, потому что ты у нас не такая. Удовлетворяться ходил ко мне, но, оказалось, не только ко мне. Козел!

Она подошла к Марку и влепила ему пощечину. Тот только и успел, что рот открыть и закрыть, как рыба, и обиженно схватился за щеку.

— Ладно жену я терпела, — напирала Галя. — К Женьке ревновать что к стулу. Она ж холодная и неживая. Но променять меня на какую-то молоденькую сисястую мразь? Еще и в моей квартире ее пялить, пока я перед твоей женой строила из себя образцовую подругу! Этого я, как видишь, простить не смогла, так что ты получил по заслугам. — Она вздернула подбородок.

— Так это твоих рук дело? — заорал Марк. — Ты это представление устроила?

— А то? Пора было открыть Женечке глаза на тебя. Прости, Жень, что всем на обозрение пришлось выставить, — Галя посмотрела на меня с сочувствием, — но Марк по-другому бы не дал себя разоблачить. Хитрый словно уж.

— Дура, — рявкнул Марк и, ухватив Галю за горло, начал ее трясти. — Чего ты добилась этим, идиотка?

— Того, что теперь и вам не сладко, раз мне хреново, — прохрипела она.

Я закрыла лицо руками, пытаясь совладать с накатившей на меня волной отвращения.

В какой же грязи я, оказывается, жила всю жизнь.

— Пошли отсюда вон, — тихо проговорила я.

Марк с Галей переругивались и не обращали на меня внимания.

— Пошли оба отсюда вон, — повысила я голос, но эффекта это не возымело.

Я схватила со столика вазу с цветами и швырнула ее в туалетный столик. Вдребезги разлетелась и ваза, и зеркало.

— Пошли на хер отсюда! — завизжала я.

Я начала хватать все, что попадалось под руку, и швырять им в головы. Даже когда эти двое испарились из моей спальни, я не остановилась. Кидала, рвала, крушила, ломала! Визжала и ругалась матом на весь дом.

У меня произошел нервный срыв, как и в тот раз, много-много лет назад. Правда, сегодняшнему конец быстро положила дочка, которая часом спустя появилась в моей комнате. При виде Лизы я замерла, а потом упала в ее объятия и разрыдалась.

— Боже мой, мам, я так спешила. Самолет задержали, вот я и опоздала, а тут такое… Какой ужас. — Она гладила меня по плечам и уговаривала, как маленького ребенка. — Мам, давай успокоительного дам?

— Не надо мне никакое успокоительное, — помотала я головой и завыла в голос.

Я столько лет держала эмоции в себе, после того, давнишнего срыва, что теперь они все разом прорвались наружу и закружили меня в диком водовороте.

Тогда мне было всего двадцать один, и меня вот так же глупо и грязно предали: парень, которого я думала, что люблю, и лучшая подруга. Я думала, не переживу ту боль, неделю билась в истерике, за которой последовала длительная депрессия, и даже мысли о суициде возникали. Но я смогла взять себя в руки, поняв, что нужно жить дальше. Вскоре я встретила Марка, и мы быстро поженились. Больше никогда я не позволяла себе эмоций, став просто идеалом уравновешенности.

А теперь… Теперь я снова стала самой собой.

Спустя два дня я подала на развод. Марк разводиться отказывался. Еще бы! Нам ведь было что делить, а делиться он не хотел. Но не на ту напал. Брачный договор, который я подписала по молодости и по глупости, мой адвокат оспорил, ведь по нему мне не должно было достаться ничего. Закон такого не позволял. Начались долгие судебные тяжбы. Марк уступать не хотел ни в чем, считая, что из брака я могу вынести только «шмотки и побрякушки», ведь ничего в него не вложила. Почти шесть месяцев длились судебные заседания. Выносилось решение, Марк его оспаривал, выносилось новое, и он снова оспаривал.

В середине декабря, слава богу, последняя точка была поставлена, и я получила достаточно, чтобы жить безбедно всю оставшуюся жизнь.

— Безбедно и одиноко, — пробормотала я, уставившись на себя в зеркало.

В комнату заглянула Лиза. Дом, в котором мы прожили двадцать лет, предстояло продать и разделить пополам с Марком вырученные за него деньги.

— Мам, ты уверена, что не хочешь поехать со мной в Питер, и там вместе отметить Новый год?

— Нет, детка, — помотала я головой. — Что старой тетке делать в компании твоих друзей?

— Ты не старая, мам. Тебе всего сорок два.

— Но не двадцать два, — улыбнулась я.

— Мне тоже еще не двадцать два, — рассмеялась Лиза. — Но уже почти-почти.

Я поймала себя на мысли, что у Лизы глаза прямо как у отца. Как же она на него похожа!

Я проводила дочь в Питер, а сама решила съездить на малую родину, где не была больше двадцати лет. Как уехала в Москву, так не разу и не возвращалась. Не хотелось бередить еще не зажившие раны. Но теперь было можно. Столько лет прошло. Все забыто и быльем поросло.

Родителей я предупреждать не стала — пусть будет им сюрпризом. Они, конечно, знали о нашем с Марком разводе. Отец порывался приехать в Москву и прострелить Марку яйца — он у меня был охотник, настоящий сибиряк. Еле его с мамой уговорили никуда не ездить.

Зато я сама к ним приеду. Вот они обрадуются! Их ежегодные вылазки в столицу приносили им мало удовольствия — первопрестольную родители не любили.

Оглушающий сигнал автомобильного клаксона вырвал меня из воспоминаний, я резко крутанула роль, но было слишком поздно…

Оглушающий сигнал автомобильного клаксона вырвал меня из воспоминаний, я резко крутанула роль, но было слишком поздно…

По скользящей моя машина задела какой-то огромный автомобиль, больше похожий на танк на огромных колесах, и я, выкрутив руль до отказа, зажмурилась. Тут же почувствовала легкий удар и впиндюрилась в гигантский сугроб.

Видимо, спасло меня именно то, что моя машина процарапала бок внедорожника, тем самым затормозив еще сильнее. Влетела бы я в сугроб на более высокой скорости, и мне бы переломало кости. А так… Отделалась легким испугом.

Я приоткрыла один глаз, но тут что-то с силой шандарахнуло по крыше машины. «Лавина! На меня грохнулась снежная лавина! — пронеслось в голове. — Дура, откуда тут лавине взяться?» — тут же отругала я себя.

За окном стояла фигура какого-то гигантского мужика, и именно его кулак обрушился на мою бедную машинку. Это меня разозлило и заставило действовать. Мой психолог был уверен: чем больше я сдерживаю в себе эмоции, тем сильнее происходит взрыв, когда чаша терпения переполняется, именно это случилось на юбилее, когда у меня сорвало все клапаны. Лучше эмоционировать всякий раз, когда возникает в этом потребность, чем давить в себе порывы.

Именно это я и сделала, распахнув дверь своего автомобиля и выскочив наружу. Сэмоционировала.

— Вы меня чуть не угробили! — закричала я. — Что бы было, если бы я слетела в тот овраг? Совсем ездить не умеете! Купили огромную машину и думаете, что в танке?

— Дамочка, ты ничего не попутала? — пробасил мужик.

Он был в черной куртке, бородатый, в солнечных очках. Я бы от очков тоже не отказалась: все вокруг белым-бело, и на ярком декабрьском солнце снег просто ослеплял. Мне приходилось щуриться так, что фигура мужика расплывалась перед глазами.

Бандитской наружности тип возвышался надо мной, как гора. Высокий и огромный, словно не на танке разъезжал, а сам и был этим танком. Явно вкачанный. Вон как мышцы бугрятся на плечах, обтянутых курткой.

— Я вам не дамочка! — осекла я его. — Нужно смотреть куда едете.

— Это ты мне говоришь? — Мужик с угрозой во всем облике надвинулся на меня, и я попятилась к машине.

— А вы еще тут кого-то видите? — Запала в моем голосе поубавилось, и я вдруг поняла, что зря выскочила из машины и начала на мужика наезжать. Вдруг он киллер какой-нибудь? По виду так вообще терминатор.

— А ну-ка, иди сюда, красотуля.

Мужик ухватил меня за руку и поволок к своей машине.

— Вы куда меня тащите? Совсем спятили! А ну пустите.

Я упиралась, а он тянул. Ему это явно труда не составляло — слишком разные у нас весовые категории. Тем временем я умудрилась выудить из кармана мобильник и попыталась вызвать службу спасения.

— Попытаетесь в машину меня запихнуть или еще что сделать, головы вам не сносить, — пригрозила я.

— Ах моська, знать она сильна, коль лает на слона, — громогласно расхохотался мужик.

— Смотрю, в классике поднаторели, — фыркнула я.

Не мужик, а прямо леший какой-то. Косая сажень, блин, в плечах.

— Видала? — Он чуть ли не носом ткнул меня в свой танк, на черной бочине которого была длинная царапина. — Стесала мне все крыло.

— Это не я вам, а вы сами меня задели. Чуть лоб в лоб не врезались.

Я все-таки умудрилась выдернуть руку из его цепкой хватки. Или он сам меня отпустил?

— Как расплачиваться будешь, красотуля?

Мужик прошелся по мне оценивающим взглядом и снял очки. Глаза у него были темно-карие, смотрели с прищуром и надменностью. Эти глаза, да и черты его лица мне напомнили кое-кого, кого я вспоминать точно не хотела. Сердце болезненно сжалось.

— Местная? — спросил он, подойдя ко мне вплотную.

— Н-нет, — мотнула я головой, — то есть, да… То есть, не совсем…

— Чего ты как селедка, не мычишь, не телишься, — покачал он головой.

«Селедка» стала для меня спусковым крючком. И я опять, переполнившись злостью, сэмоционировала. И снова сэмоционировала неправильно, сделав самое дурацкое, что можно было сделать в сложившейся ситуации. Я согнула ногу в колене и треснула ему в пах.

Мужик побагровел, согнулся пополам, ухватившись за причиндалы, и выругался, задыхающимся от боли голосом:

— Сучка, ты мне хозяйство отбила!

Я бегом бросилась в свою машину и выпалила на ходу:

— Селедки не могут ни мычать, ни телиться, придурок!

 Захлопнув дверь машины, я ее заблокировала, завела двигатель и дала задний ход.

Мужик орал матом и пытался преградить мне дорогу, но у меня не танк, а обычный седанчик — объехала его как нечего делать.

И плевать, если он ринется преследовать, до поселка осталось пять минут езды, а там свои. Отец там, дядья. Они уж точно не дадут какому-то лешему меня обидеть. Не только отобьют хозяйство, но и отстрелят.

Во двор родительского дома я внеслась, искря покрышками. Влетела в дом и с силой захлопнула за собой дверь. Защелкнула замок, задвинула задвижку.

— А вот и наша Женька! — обрадовалась мама. — Ты чего как на пожар? И дверь заперла?

— Ой, мам, я, кажется, набедокурила.

Папка ввалился в сени, сгреб меня в свои медвежьи объятия, расцеловал в обе щеки, а потом спросил.

— Гонится за тобой кто, что ли?

Я поцеловала маму и прошмыгнула к окну. С облегчением выдохнула, не увидев поблизости огромного черного танка.

— Кажется, оторвалась. — Я отерла тыльной стороной ладони пот, выступивший на лбу, и осела на стул.

— Да что стряслось-то, Женечка? — спросил папа.

— Да меня какой-то урод на танке подрезал. Ну я ему и высказала все, что думаю о его манере вождения. А потом по яйцам дала.

Отец хмыкнул, мама укоризненно покачала головой.

— Не успела приехать, кому-то хозяйство отбила. Ну что с тобой делать, дочь?

— А что он руки распускает! И обзывается! Я, может, нервная! Что у вас тут за бандиты на танках разъезжают, а, пап?

— На танке, говоришь? — прищурился папа.

— Ну да, на огромном таком джипаре. Новехоньком.

Точнее, он был новехоньким, пока я ему бок не проскребла.

— Так это ты чего, самому Лешему по яйцам саданула? — Папка вдруг расхохотался.

— Лешему? — нахмурилась я.

— Ну да. Не узнала, что ль, его?

— А должна была?

— Это ж твоего Лешки Белова брат старший.

— Он не мой, — промямлила я и тут же сникла.

Мало того, что вспоминать человека, который подло меня предал много лет назад, не хотелось, а попадать на зуб к его старшему брату тем более. Это не тот человек, которому стоило переходить дорогу, а уж тем более бить по яйцам… И вообще, это не тот человек, которого я рассчитывала встретить первым по приезде на родину. Я вообще-вообще не рассчитывала его встретить больше никогда в жизни, после того, что случилось тогда, давным-давно.

Не узнать Женю Волконскую я не мог. Стоило ей только выскочить из машины и начать орать, что я ее чуть не угробил, и я сразу понял, кто передо мной. А она вот меня не признала. Или сделала вид, что не признала.

Поначалу я, конечно, тоже усомнился, она ли это. Знал, что Волконская давным-давно укатила в Москву и вросла там корнями, так ни разу и не вернувшись в поселок.

Что ей тут делать одной, посреди заснеженной дороги? Но стоило ей зыркнуть на меня своими глазищами, возмущенно и с вызовом, и я убедился — она это. Ну а когда Женька мне по яйцам саданула, убедился окончательно. Не впервые бьет. И бьет больно, сучка столичная. Но теперь просто так не соскочит. Придется ей ответить и за яйца мои отбитые, и за то, как она брата моего, Лёху, чуть под монастырь не подвела.

В Женю младший брат влюбился в средней школе, но тогда все у них было невинно, платонически. Меня тогда как раз посадили за нанесение особо тяжких. Откинулся я как раз, когда у братухи с этой Волконской любовь расцвела ярким цветом. Лёха не я, парень романтичный и ранимый. С Женечки своей пылинки сдувал, на руках носил, чуть ли не боготворил. А потом как-то пришел, словно в воду опущенный. Я сразу смекнул: не то что-то с братом. Оказалось, что Женечка его кинула.

— Как это кинула? — допытывался я у брата. — Беловых бабы не кидают.

— А она кинула. Сказала, чтоб катился на все четыре стороны, что я ей больше не нужен, что в Москву уедет и там замуж выйдет.

— Столичного ёбаря нашла, что ли? — нахмурился я.

— А то! Зачем ей сибиряк-лапотник, если там бизнесмены на мерсах! — с горечью произносил брат.

— Ну и в жопу таких баб, — выругался я. — На хую я таких вертел. И ты тоже.

— А я люблю ее. Не могу без нее. — Лёха чуть не ныл, как баба, ей-богу, раскис, что меня бесило еще больше.

— Забей и забудь. Мало девок, что ли? — хмыкнул я.

Девок я ему нашел быстро, и брат пошел в разнос. Шлялся, бухал, снова шлялся и снова бухал. Мать только головой качала, пыталась вразумить, а я ей сказал, чтобы не трогала Лёху: пар выпустит, чувства поугаснут, придет в себя и заживет.

Однако девку эту, Волконскую, я решил на место поставить.

Как-то вечером подкараулил ее, когда она одна возвращалась домой, вышел из машины и, открыв заднюю дверь, скомандовал:

— В тачку села, разговор есть.

— Я с незнакомыми не езжу! — заявила Женя.

— А я тебе не незнакомый.

Она уставилась на меня, явно не узнавая. Оно и правда, это я на нее внимание обращал — попробуй не обрати: грудь высокая, талия тонкая, глазища, как у лисы, с поволокой. Вся такая невинно-чистая с виду. Только сукой оказалась. На меня же она и не смотрела. Я их с Лёхой старше на семь лет. Компании разные, интересы тоже.

— Я Сергей Белов. Парня твоего брат старший.

— Он мне не парень.

Женя попыталась меня обойти, но у меня разговор короткий — запихнул ее на заднее сидение, сел за руль и дал газу.

Она орала и возмущалась. А толку-то?

Недолго думая, я ее отвез в лес, где стояла старая сторожка лесничего.

— Зачем ты меня сюда привез? — кричала она. — Насиловать собрался? Ты ведь сидел, да? За это?

— Лучше заткнись, — попросил я, — а то я в гневе страшен.

Женя, видимо, поняла, что и правда лучше помолчать, поэтому прикусила губу и испуганно посмотрела на меня.

— Выходи, — скомандовал я.

Она помотала головой.

— Да не трону я тебя. Нужна была сто лет. Поговорим насчет брата и отпущу, — пообещал я.

Женя из машины вышла, но, задрав подбородок, сказала:

— О Лёшке разговаривать нечего. Все и так ясно.

— Ясно тебе? Парня с ума свела, до горячки довела, и ясно?

— Ни до чего я его не доводила, — зло ответила она.

— Да неужели? Под него ложилась-ложилась, замуж собиралась, а потом решила, что местный тебя не устраивает? В Москве-то оно лучше, да? Че, столичной подстилкой так понравилось быть?

— Это я подстилка? Это я легла? А Лёшенька, значит, ангелочек?

В ее голосе сквозило такое явное возмущение, что я даже усомнился: а так ли я понял брата? Может, он напутал что?

— Если я не прав, так расскажи, почему хвостом вильнула? Лёха ни есть, ни спать не может. По тебе все сохнет.

Она хмыкнула, а потом разразилась смехом, который вдруг резко оборвала и сделала ко мне шаг.

— А знаешь что? Ты прав. Подстилка я. Хочешь докажу?

Женя подскочила ко мне и впилась долгим поцелуем в губы. У меня аж голову повело от ее девичьего свежего запаха, от сладких губ, от настырных рук, которые проникли мне под футболку и гладили спину.

Краем сознания я понимал: не то что-то происходит. Я ее не за этим в сторожку вез. Просто ведь поговорить хотел, выяснить все. А она накинулась. Аромат ее кожи одурманивал. Нет, подстилки, которые всем дают, так не пахнут. Я попытался было оттолкнуть ее, но разве можно оттолкнуть девчонку, о которой думал все эти полгода, как вернулся с зоны? Да, она девушка брата. Да, мне ее нельзя… Было нельзя. Но теперь-то можно? Она уже не Лёхина…

В сторожке стояла старая продавленная кровать с тонким матрасом, на который я и уложил Женю, тут же оказавшись сверху. Она целовала и ласкала меня неистово, будто изголодалась, плакала почему-то, но тем трепетнее становились ее губы, тем горячее кожа. Окончательно потеряв голову, я вошел в нее резко и нетерпеливо, но тут же замер, почувствовав преграду.

— Ты чего наделала? — одурело спросил я.

Она не ответила, нашла мои губы и двинула бедра навстречу, заставляя потерять остатки разума…