Развод. Время любить себя

— Ди, слушай, а как у вас с Киром?

— Да всё в порядке, ну подумаешь, поссорились немного. Помиримся, что ты, не знаешь нас, — ободряюще улыбаюсь, поглядывая на коллег, веселящихся на новогоднем корпоративе.

Музыка играет чуть громче, чем нужно, в зале пахнет хвоей, шампанским и духами. Кто-то из ребят уже пустился в пляс, кто-то устроил караоке на импровизированной сцене. Всё вокруг сияет огнями.

Вера всегда очень переживала за наши отношения, едва ли не больше, чем мы сами. Вот такая она у меня, широкая душа, моя любимая подруга и по совместительству коллега. Именно поэтому я не хочу её расстраивать. Ведь ничего хорошего про нас сейчас я сказать не могу. Мы с мужем не разговариваем уже неделю. Всё началось с невинного упоминания с моей стороны, что в мои двадцать пять мы договорились планировать беременность.

Сама не понимаю как, но слово за слово, и мы разругались в пух и прах, и теперь я не уверена в нашем совместном будущем совсем. С чего вдруг Шувалов так отреагировал, до сих пор не пойму. Ведь двадцать пять мне исполнилось неделю назад, и я думала, что Кир будет рад планированию ребёнка.

Мы осознанно откладывали этот вопрос, пока не встанем оба на ноги, и мне казалось логичным снова обсудить эту тему. Но думаю, как и обычно, мы обязательно помиримся. Просто в этот раз нужно чуть больше времени.

— Мне неловко как-то говорить тебе… Но я боюсь, что если ты не узнаешь, я буду чувствовать себя предательницей.

— Верунь, ну какая из тебя предательница? — приобнимаю её непринуждённо, хотя тревога плотным обручем стягивает рёбра.

Она не отвечает сразу. Смотрит в бокал, водит пальцем по краю, словно ищет, с чего начать.

— Ди, я сейчас серьёзно.

В глазах Веры нет ни тени улыбки, и это странно, учитывая, что она всегда на позитиве. Обычно у неё даже плохие новости звучат как анекдоты. Сейчас же — каменное лицо.

— Ладно, выкладывай.

Мы выходим на балкончик на втором этаже арендованного зала, чтобы подышать свежим воздухом, а заодно спрятаться от лишних ушей, коих в нашем рекламном агентстве зашкаливающее количество. За спиной хлопает дверь, гул голосов и музыка остаются внутри, а снаружи только снежная тишина, свет гирлянд и редкие хлопья снега, падающие на перила.

— Я на днях видела Кира тут, у нас. Но он не заходил к тебе, а вместо этого забрал Наташу из бухгалтерии, и они отправились в кафе напротив.

Я не сразу понимаю смысл сказанного. Сначала даже улыбаюсь машинально.

— Ты же пошла за ними?

— Нет, меня шеф вызвал. Но мне показалось странным то, что шли они под ручку, как пара. Может, спросишь у Кира сама?

Оглядываюсь, сканируя взглядом зал через стеклянную дверь. Несмотря на размолвку, на корпоратив со мной муж пошёл. Правда, почти сразу скрылся в толпе, вроде бы к ребятам из дизайна. Но я ему доверяю, как себе самой. Всегда доверяла. И даже не предполагала, что он мог не просто составить мне компанию, а хотеть кого-то увидеть.

Теперь же мне будто огромный кол в позвоночник забили, я двигаюсь как марионетка, несуразно, рвано, не чувствуя ног. Сердце стучит где-то в горле, а холодный воздух обжигает лёгкие. Чувствую, что теряю опору. Не знаю, почему мне так тревожно, но чутьё бьёт набат, что-то не так. Очень не так.

Пробираюсь сквозь коллег на танцполе, прокладывая себе дорогу плечами. Ловлю недовольные взгляды, кто-то что-то шепчет вслед, но не обращаю внимания. Всё, чего я сейчас хочу, — это увидеть Кира, прижаться к нему, вдохнуть его знакомый запах парфюма и убедиться, что он всего лишь обсуждал с кем-то из парней тачки или крипту. Но его нигде нет.

Гирлянды мелькают перед глазами, музыка гремит так, что пол дрожит, кто-то поёт в караоке в соседней комнате. Воздух густой от паров шампанского и перегретых тел, и я чувствую, как в груди нарастает паника. Ещё пару минут, и я просто сорвусь.

Подхожу к нашему айтишнику, Глебу, который явно мечтает, чтобы Рита из HR наконец заметила его намёки. Он стоит у стойки с бокалом, делает вид, что расслаблен, но я-то вижу, как он то и дело бросает взгляды в её сторону.

— Глеб, ты Кира не видел? Не могу его нигде найти.

Он вздрагивает, будто я застала его за чем-то личным. Секунда, и растерянное выражение лица сменяется напряжением. Губы чуть подрагивают, как будто он пытается что-то сказать, но не знает, можно ли.

— Ты чего молчишь? — спрашиваю, чувствуя, как в животе неприятно тянет.

— Да вроде он выходил на крыльцо… но это не точно, — наконец произносит он, избегая взгляда.

— Спасибо! — улыбаюсь натянуто и сразу двигаюсь в указанном направлении.

Музыка становится глуше с каждым шагом, свет гирлянд меркнет, уступая место полутёмному коридору. Сердце колотится где-то под рёбрами, будто хочет вырваться наружу. Руки дрожат. Я не готова к новому разговору, не готова снова разбирать, кто прав, кто виноват. Но и притворяться, будто всё нормально, не получается.

Мне жизненно важно убедиться, что несмотря на ссору, у нас всё в порядке. Что он — всё ещё мой Кир, просто устал, просто злился.

Как только я открываю дверь, ледяной воздух бьёт в лицо. В поле зрения попадают Кир и Наташа. Стоят чуть в стороне, у перил, в свете фонаря. Оба взволнованные, голоса резкие, дыхание сбивчивое. В пылу спора они не замечают, что уже не одни.

Это даёт мне возможность подслушать. И я, словно прикованная к месту, стою, слушаю, не в силах отвести взгляд.

— Мне плевать, что ты себе нафантазировала, Наташ. Я сразу сказал, что женат.

— И это не мешало тебе заняться сексом со мной, — бросает она холодно. — Да я и не претендую на твою руку и каменное сердце. Просто хочу понимать, насколько ты ответственный, Кирилл. Мне, знаешь ли, тоже не улыбается воспитывать ребёнка одной.

Шум в ушах нарастает, будто кто-то включил гулкую сирену. Мир плывёт, голоса становятся глухими, словно под водой. Я хватаюсь за холодный косяк, чтобы удержать равновесие. Всё тело будто ватное, а внутри — пустота.

Перед глазами рябит от огней и слёз.

Я делаю вдох, но воздух не идёт в лёгкие. И именно в этот момент дверь распахивается шире, шумная компания парней вываливается на улицу с криками и смехом. Один из них нечаянно толкает меня плечом, и я теряю равновесие.

Не удержавшись, делаю шаг вперёд, и сталкиваюсь с взглядом Кира. Каблук подворачивается, и я лечу на снег.

Наташа фыркает, когда наблюдает за тем, как Кирилл бросается ко мне, поднимает и помогает отряхнуться.

— Так это она твоя жена?

В её голосе смесь презрения и какой-то детской обиды, будто ей пообещали игрушку, а потом передумали. Я сбрасываю руку Кира со своего локтя и делаю шаг в сторону, чувствуя, как под подошвой предательски скользит лёд. Но Кир не намерен меня отпускать, он хватает меня за предплечье.

— Да стой ты, опять же упадёшь. Даже обувь не переодела.

Но я всё равно настойчиво рвусь из его объятий. На каком-то, понятном только мне уровне, я чувствую: Шувалов врал не только мне. Лгал глубже, шире, так, что трещины расползаются сейчас под моими ногами. Игнорирую острую боль в колене. Адреналин забивает всё.

— Да, это моя жена. Поэтому прекрати сейчас же свой спектакль, Наташа.

— Ты издеваешься? Пытаешься меня дурой выставить? — у Ивановой аж крылья носа трепещут, отсюда видно. Глаза сверкают, губы поджаты в тонкую линию, она готова броситься в бой.

— Это моё последнее слово, — таких стальных ноток в тоне мужа я не слышала ни разу в своей жизни. А ведь мы с ним вместе с моих шестнадцати, девять лет бок о бок. Всегда мягкий, спокойный, рассудительный, а сейчас словно подменили.

— Да кем ты себя возомнил, а?! — выплёвывает Наташа, делая шаг к нему. — Думаешь, можешь мне угрожать? Это знаешь ли не я трахаюсь со всеми подряд, не предохраняясь. Так что нечего мне рот затыкать. Я с тобой по-человечески хотела решить вопрос. Но раз так, то я тоже буду качать права и затыкать тебе рот.

Я только и успеваю переводить взгляд с одного на другого, ошеломлённая тем, что у меня под носом — не ссора, не случайность, а полноценные бразильские страсти. Они вспыхивают, как бензин, словно делают это не впервые. А я… жила в счастливом неведении, уверенная, что муж меня любит.

Но, наверное, лучше пусть розовые очки разобьются сейчас, пока у нас только совместная ипотека, которую Кир собирался закрыть досрочно в этом году. Пока ещё нет ребёнка, которого я так хотела.

Вот я дура. Дети у меня в голове. Будущее, семья. Мы повзрослели вместе, нашли себя рядом друг с другом. Я думала, что ничего крепче нашей связи быть не может. Наивная. Это я ни на кого не смотрела, кроме него. А он… он вокруг себя видел каждую юбку.

Но вместо того чтобы продолжить разговор или объясниться со мной, Кир резко хватает Наташу за руку и тащит её куда-то в сторону, туда, где ещё темнее, дальше от лишних глаз. Рывок грубый, злой, жестокий. Поражаюсь тому, насколько сильно он отличается от того, кого я считала своим мужем. Две разные личности в одном теле.

Кир вывернул руку Наташе так, что она взвизгнула от боли, но это ничуть не смягчило Шувалова.

— Пусти, ты больной? Руку мне сломаешь!

— Не сломаю. Хорош верещать. Слушай сюда…

Он наклоняется к ней так близко, что я не могу разобрать слова. Но тон его — ледяной, жёсткий, опасный. И в этот момент я впервые понимаю: я не знаю этого человека. Совсем.

Компания парней позади становится всё громче, переговариваются, ржут, как кони. Видимо, выпитый алкоголь повышает градус веселья и уровень идиотизма одновременно.

Как я ни стараюсь напрячь слух, но узнать удаётся только то, что Ленка собирается подарить Рыжему свитер, связанный своими руками. Информация просто бесценная, на вес золота прям. Особенно в момент, когда моя жизнь разваливается на части, свитер, конечно, приоритет номер один.

Смотрю на свои туфли на шпильке, аккуратные, любимые, и поражаюсь тому, что до сих пор не почувствовала холода. Организм, наверное, ушёл в состояние «шок и отрицание». Теперь же пальцы леденеют так, что я их с трудом ощущаю. Капронки безнадёжно разорваны, на голени блестит мокрый след, и из маленькой, но глубокой ранки стекает узкая струйка крови. Щиплет, но терпимо. Сменных колготок, разумеется, у меня нет. Ну конечно. Везение уровня бог.

Придётся снять.

Ладно, в такси не замёрзну. А для меня вечеринка всё равно окончена, оставаться дальше значит только портить настроение остальным своим кислым лицом, да и себя насиловать атмосферой, из которой меня уже тошнит.

Возвращаюсь назад, осторожно переставляя ноги, балансируя на грани равновесия. На утоптанном снегу шпильки ведут себя как коньки, неудивительно, что я не удержалась. Подошва-то идеально гладкая, вообще не для зимы.

Нахожу Веру, она стоит у стойки, пьёт минералку и смотрит в телефон, как пытаясь отвлечься от всех этих корпоративных безумств.

— Ну как, нашла Кирилла? Ой! Что с ногой?

— На снегу подскользнулась. Сейчас стяну капронки, промою. Не страшно. Я хотела тебя предупредить, что поеду домой.

— Вы вместе?

— А? Нет…

Вера поднимает бровь так резко, что я почти слышу её внутреннее «что?!».

— Как это — нет? Ты что-то от меня скрываешь?

— Давай завтра поговорим? Сильно голова разболелась. Надо срочно таблетку выпить и в тишине полежать, пока совсем не расклеилась.

— Ладно. Так уж и быть, не буду тебя пытать.

Она трогает мою руку, сочувственно сжимая, и отпускает. Вера всегда всё чувствует на интуитивном уровне, но не давит, и за это я люблю её ещё сильнее.

Я быстро привожу себя в порядок в ближайшем туалете: промываю рану холодной водой из-под крана, стягиваю порванные капронки, кидаю их в мусор, распускаю волосы, так хоть более живой вид. Забираю верхнюю одежду из гардероба, складываю злополучные каблуки в пакет и направляюсь к выходу. Хочется раствориться в темноте улицы.

Надеюсь, Кир и Наташа уже ушли. Но нет. Конечно нет.

Он стоит у выхода, будто дежурит. Напряжённый, скулы ходят ходуном.

— Так быстро уходишь? — голос мужа звучит низко и как-то опасно. — Я бы не торопился, Диан. Теперь очередь поговорить с тобой.

— Не буду я с тобой говорить. Оставайся со своей Наташей. У вас, вон, ребёнок будет. А от меня ты как от чумы открестился, когда я разговор завела. Всё понятно. Обойдусь без твоих объяснений.

— Хватит истерить. Мы. Поговорим.

То, с каким нажимом Шувалов выговаривает каждое слово, буквально пригвождает меня к месту. В горле пересыхает, ладони холодеют. С удивлением всматриваюсь в его лицо, в котором сейчас нет ни тени той мягкости, с которой он всегда говорил со мной.

У него что, биполярка? Или я всё это время жила с человеком, которого в упор не знала?

Диана Шувалова, 25 лет

Бухгалтер в рекламном агентстве, с 16 лет встречалась с Кириллом, в 20 вышла за него замуж.

Кирилл Шувалов, 26 лет

Совладелец в автомастерской, с 17 лет встречался с Дианой.

Дальше Кирилл подхватывает меня под руку и тащит к машине. Пальцы у него холодные, как будто он железяку держал, и от этого захвата хочется вывернуться ещё сильнее. Я сопротивляюсь, упираясь пятками в снег, пытаюсь затормозить, но против такой силы бесполезно бороться. Снег под ногами рыхлый, проваливается, и становится ясно: если перестану передвигать ногами, он просто протащит меня по этому белому месиву, как выцветшую ёлку, слишком тяжёлую, чтобы нести на плече. Машины вокруг редкие, субботний вечер, многие приехали на такси, зная, что будет алкоголь, и всё это делает происходящее ещё более нереальным.

— Нечего меня выставлять истеричкой, Кир. Это у тебя ребёнок на стороне! — голос у меня дрожит, слишком звонко звучит на морозном воздухе.

Он разворачивается ко мне резче, чем я ожидала, и его дыхание клубится между нами.

— Откуда такая информация?

— Я всё слышала, что Наташа тебе говорила.

Он ухмыляется так, что волосы дыбом встают под шапкой.

— А если Наташка скажет, что я ей половину квартиры отписал, тоже поверишь?

Разговаривает со мной тоном, в котором один только ледяной приговор. Такое презрение, что от него слёзы вытекают сами собой, горячими каплями на щеках, тут же охлаждаясь. Никогда он так со мной не говорил, не тот Кирилл, которого я знала. Этот будто другой, затянутый в чёрную оболочку своей ярости. Я просто в шоке, будто смотрю на происходящее со стороны. Мысли клубком, ни одна не цепляется за следующую. Кажется, что он готов любую мою фразу перевернуть с ног на голову и сделать меня виноватой.

Причём тут вообще квартира? Она же общая, это всегда казалось очевидным. Когда брали её, думали, что это будет наше гнездо на долгие годы. Сразу трёшка, «чтобы хватило на всё и сразу», говорил он тогда. Чтобы не переезжать в будущем с беременным животом, коробками, колясками.

И вот сейчас одна из комнат — его кабинет. Я уже тихонько мечтала переоборудовать его в детскую, когда забеременею. Собственно, с этого всё и началось. Я просто рассказала, что смотрела каталоги детской мебели. Какая там стенка, какой ковёр… Детское глупое воодушевление. И вот мы стоим в тёмном углу парковки, как два чужих человека.

Я правда не понимаю, почему он так взъелся. Это же нормально, чтобы у ребёнка была своя комната. Чтобы у нас было пространство для себя. Чтобы жизнь не превращалась в круговерть между кроваткой и кухней. Голова у меня гудит, будто кто-то внутри стучит ложками по кастрюлям.

— Почему ты так со мной говоришь? Будто я в чём-то виновата.

— А ты не догадываешься?

— Да хватит говорить загадками, — в отчаянии прошу его. Голос срывается на шёпот.

— Нет, я, конечно, знал, что ты дура. Но что такая…

— Охренел?! — взвизгиваю. — Ты вообще-то со своей женой разговариваешь. Ты кем себя возомнил?

Злость нападает резко, как порыв ветра, горячая, обжигающая изнутри. Это он мне рога наставил, между прочим. Пусть своей прошманд…, я мысленно кусаю язык, чтобы не сорваться вслух, выговаривает таким тоном свои недовольства.

— Ты меня с кем-то путаешь, дорогая жена, — говорит он медленно, низким, будто чужим голосом.

У меня по спине пробегают мурашки, неприятные, как от прикосновения холодного металла. Боже. Я вдруг понимаю: я его сейчас боюсь. Реально боюсь. Его чёрная куртка, тень от капюшона, этот угол парковки без фонарей, всё будто сошлось в одной точке. Что если он… что-то сделает? Придушит? Пихнёт так, что я упаду головой о лёд? Здесь никто не увидит, он припарковался в самом дальнем углу.

— Ки-и-ир?! — голос мой ломается.

— Двадцать шесть лет Кир. Тебе сейчас не поможет сделать красивые невинные глазки, Ди.

Он смотрит так, будто я ему чужая.

— Ты больной? Напился, что ли? — я пытаюсь взять себя в руки, цепляюсь за рациональное. — Давай тогда такси вызовем. Поспишь, а завтра поговорим.

Это кажется единственным способом вырваться из этого кошмарного вечера. Оба остынем. Может, он завтра придёт, извинится, скажет, что сорвался, что был не в себе. Не знаю. Я цепляюсь за эту мысль.

Но он только жутко смеётся, низко, протяжно, так, будто я сморозила не просто глупость, а какую-то издёвку над здравым смыслом. Этот смех разрывает воздух, как ржавый гвоздь, скребущий по металлу. Кирилл резко открывает дверь и толкает меня внутрь салона. Я падаю на сиденье боком, ударяясь плечом о подлокотник, и воздух из лёгких вылетает рывком.

— Не выйдет съехать с темы, дорогая, — произносит он почти ласково, но голос у него хищный. — Я-то думал, ты у меня ромашка-наивняшка. А оказалось, что ты самая настоящая змея, которая у меня за спиной готовилась всадить нож в спину. Ну? Как тебе живётся с этим? Нормально? Совесть не мучает? Или она у тебя атрофировалась?

Я смотрю на него и понимаю: это не Кир. Не тот, который приносил мне чай, когда я болела, и обнимал сзади, пока я мыла посуду. Этот человек рядом, как маска, съехавшая набок, под которой что-то тёмное и незнакомое. Я будто в каком-то хорроре, где за один вечер реальность перевернулась. И муж не муж, и любовь не любовь, и семья… не семья. А смысла в его словах всё меньше, будто он читает чужие обвинения по подсказкам.

— Я ни в чём перед тобой не виновата. Ни в чём. — Голос мой хрипит, как будто я говорю через плотную ткань. — Что за обвинения?

— Лживая тварь, — бросает он, и у меня внутри всё опадает. — Хорошо. Будь по-твоему. Можешь и дальше притворяться перед остальными, может, кто-то тебе и поверит. Но мой кредит доверия исчерпан. Я тебе не должен ничего, Ди. Ты свободна. Я тебя отпустил. И не смей попадаться мне на глаза.

Он тянется через меня, его рукав скользит по моему животу, резкий запах алкоголя и дорогого одеколона бьёт в нос. Он резко дёргает ручку двери.

— Вон пошла!

— Ч-что?.. — я смотрю на него, не моргая.

— Вали, сказал, — сквозь зубы. — Быстрее.

Меня трясёт мелко, как осиновый лист. Я выталкиваю себя наружу, упираюсь руками в дверь пытаясь выпрямиться, но в этот момент Кирилл резко газует. Машина дёргается вперёд, и дверь вырывается у меня из рук, гулко хлопая о металл. Я теряю равновесие, падаю на колени, с размаху врезаясь в ледяную корку свежими ранами.

Боль резкая, пронзительная. Не вставая, я сжимаюсь в клубочек, снег мгновенно забивается в рукава, замерзает на шее. Мир вокруг становится маленьким, сужается до этого сугроба и звона в ушах.

— А-а-а! — вырывается из меня, и крик тонет в снегу, будто его тут же поглощает сама земля.

***
Мои хорошие,
Не забывайте добавлять книгу в библиотеку и ставить сердечки, так вы порадуете меня и вдохновите на написание новых глав ❤️
Если вы еще не подписаны на мою страничку, тоже рекомендую это сделать, чтобы быть в курсе новинок :)
Ваша Софа

Я застыла, словно превратилась в ледяную статую. Сил подняться нет. Холод пробрался в меня так глубоко, будто собирался поселиться там навсегда, и всё равно собрать себя в кучу не получается. В голове глухо стучит одна мысль: «Это что, конец?» Конец нам. Конец тому, во что я верила девять лет.

Не будет никакого «долго и счастливо». То, как Кир обошёлся со мной, вообще не укладывается в голове. Как будто я не жена, не человек, а просто бесхозная дворняга, которую вышвырнули из багажника на обочину. Он толкнул меня в снег. Даже не оглянулся.

Ехать домой за ним я просто не могу. Дверь в квартиру, где ещё утром пахло кофе и корицей, теперь кажется входом в камеру пыток. Смотреть на него? Да я задохнусь от слёз, даже не успев открыть рот.

Куда идти? Родителей будить в такое время — только лишний раз волновать.

Я медленно переворачиваюсь, неуклюже оседаю на попу, подтягиваю ноги к груди. Холод пробирает так резко, что зубы начинают биться друг о друга.

Снег подо мной уже подтаял и намочил одежду, я чувствую, как ткань прилипает к телу. Из зала доносятся голоса, кто-то смеётся, кто-то выходит подышать свежим воздухом. Меня отсюда всё равно не видно. Хотела бы я, чтобы меня нашли? Даже на этот вопрос ответа нет. У меня внутри всё разрушено, как после взрыва: нет ни одной стены, чтобы на неё опереться.

Не знаю, сколько времени прошло, минута, пять, двадцать, когда к соседней машине подходит кто-то. Тяжёлые шаги, запах табачного дыма, хлопок двери. И вдруг меня резко поднимают за локоть.

— Ты чего тут расселась? Пьяная что ли?

— Нет… — едва выдавливаю.

— Тогда какого чёрта? Решила тут замёрзнуть?

— Просто… оставьте меня здесь.

— Ага, и взять грех на душу? Пошли.

Меня мягко тянут к зданию, и только сейчас я понимаю, что не чувствую ног. Они подгибаются, будто не мои, и я снова валюсь вниз, но меня не дают упасть. Человек ругается себе под нос, подхватывает меня на руки так, будто я вообще ничего не вешу, и несёт.

Я поднимаю взгляд. Суровое лицо, нос покраснел от мороза, брови сведены. Не знаю такого. Не из наших сотрудников. Может, чей-то парень? Или просто соседний корпоратив, здесь этажи сдаются разным компаниям, декабрь же, пик корпоративного безумия.

На крыльце кто-то ахает, кто-то спрашивает, что случилось. Дверь хлопает, и сразу слышу родной голос Веры:

— Диан? Ты не уехала, что ли?

— Я девушку нашёл на парковке. На снегу, — говорит мой спаситель, ставя меня на ноги у стены.

— Спасибо вам… эээ…

— Ренат.

— Ренат, спасибо, что не бросили её. Давайте в подсобку, а дальше я сама.

— Помощь нужна?

— Нет, вы и так очень помогли.

Он протягивает Вере визитку, та быстро кивает и убирает её в сумку. Ренат уходит, с видимым облегчением, будто только что снял с плеч мешок цемента.

Вера суетится вокруг меня, накидывает чьё-то тяжёлое пальто, натягивает на ноги тёплые угги, и я почти растворяюсь в этом заботливом коконе. В рот попадает жуткая мерзость, обжигающая, горькая.

— Что за гадость? — морщусь.

— Водка. Согреешься сейчас. Тебя колотит, как зайца на морозе.

И правда. Через несколько минут меня начинает покалывать буквально везде: руки, ноги, щёки, будто под кожей просыпаются иголочки. Я только мычу в ответ, потому что голова ватная, а тело постепенно оттаивает от той ледяной пустоты, в которую меня швырнул собственный муж.

— Полегчало? Давай теперь рассказывай, что у тебя произошло? Как ты в снегу-то оказалась?

— Кир меня выкинул из машины. Был жутко злой, говорил какую-то чушь. Вер, может, он просто сильно пьян? Хотя мне так не показалось.

— Это на него не похоже. А что он конкретно сказал?

— Что я дура, змея и лживая тварь. Вер, но я ведь ничего такого… Я его люблю-ю-ю…

Начинаю рыдать, потому что накрывает, когда вспоминаю все обидные слова, что были сказаны. В груди расползается отравой жуткая обида, а в животе всё сжимается в тугой ком, как будто там поселился маленький ёж и царапает изнутри. Я всё снова и снова слышу его голос, резкий, хлёсткий, чужой. Перед глазами вспыхивает, как он смотрел на меня, будто сквозь. Будто я не человек, а помеха на дороге. Он обошёлся со мной так несправедливо, и я даже не понимаю, за что?

— Тих, тихо, Диан, давай успокаиваться. Слезами горю не поможешь. В чём конкретно он тебя обвинил?

Вера так сочувственно смотрит, что это только сильнее заставляет слёзы литься из глаз. Она осторожно гладит меня по плечу, будто боится прикасаться слишком резко.

— В том и дело, что ни в чём. Просто обзывал последними словами, — всхлипываю, чувствуя, как подбородок снова начинает дрожать.

— Давай так. Едем ко мне. Переночуешь, а с утра съездишь к нему и поговорите. Остынете оба. Будет больше конструктива, чем если ты заявишься с претензиями сейчас, в слезах и соплях.

— Ты же знаешь, как сильно я тебя люблю, Верунь? Что бы я без тебя делала.

Она обнимает меня так крепко, как будто пытается собрать меня по частям, чтобы я снова стала цельной.

— Для этого и есть подруги.

Попрощавшись со всеми, мы едем на такси к ней. Машина мягко покачивается на кочках, фары выхватывают из темноты сугробы и редкие припаркованные машины. Я прижимаюсь лбом к холодному стеклу, чувствую, как от него немного светлеет в голове, но мысли всё равно скачут, как испуганные птицы.

Уже у Веры на кухне мне становится немного спокойнее. То ли первые эмоции схлынули, то ли её чай с ромашкой помог. А может, всё вместе. Но тем не менее, уснуть мне ещё долго не удаётся. Лежу под её пледом, смотрю в потолок, слушаю, как в соседней комнате она возится с зарядками и косметичками.

Столько догадок, что могло случиться, крутится, мама дорогая. Одна другой страшнее. То, что Кирилл по пьяни словил белочку — самое безобидное. Оно же и самое невероятное, потому что я не помню ни разу, чтобы он много пил. Всегда знает свою меру и никогда не переходит за неё.

Сказать, что я с утра выгляжу паршиво, ничего не сказать. Лицо опухшее от слёз, будто я сунула его в улей. Кошмар. В зеркале отражается какое-то несчастное существо с красными глазами. Ни Верины патчи, ни кубики льда не убирают последствия на сто процентов.

— Сиди смирно, — заявляет она, когда я теряю последнюю надежду выглядеть достойно. — Сейчас наколдую тебе новое лицо.

И она не обманула, всего спустя минут сорок из зеркала на меня смотрит уже посвежевшая Диана, пусть немного замумифицированная косметикой, но вполне уверенная, что способна дойти до двери любимого мужчины и потребовать объяснений. Натягиваю на себя вчерашнее платье, выданные подругой капронки. Ткань слегка холодит кожу, но это даже помогает собраться.

Настраиваю себя на боевой лад, обещая не дать себя в обиду. В конце концов, это Шувалов вёл себя некрасиво, не я. Так что я в своём праве — требовать объяснений. Эта мысль крепнет во мне, как костёр, который Вера подожгла своим решительным тоном.

Поднимаясь на свой этаж, сжимаю ключи в руке. Ладонь влажная, ключи звенят. Решаю не звонить, открыть дверь сама. Хочу увидеть его лицо первой, растерянным, виноватым, хоть каким-то, лишь бы живым и настоящим.

Дрожащей рукой вставляю ключ, поворачиваю его налево, но он не двигается. Замок будто заупрямился. Дёргаю его, пытаясь достать, но он стоит намертво. Я аж вспотела, пока пыталась его раскачать и сделать хоть что-то. Лёгкая паника пробегает по спине холодными мурашками.

Что за чёрт?

Коридор пахнет пылью и чьим-то вчерашним борщом, который явно сбежал на плиту. Я трясущимися пальцами снова касаюсь холодного металла, будто он может вдруг проявить жалость и выплюнуть мой ключ обратно. Но нет — торчит нагло, неподвижно, как будто издевается.

Стараюсь рассмотреть замок внимательнее: пластина блестит новизной, металлическая, гладкая, с аккуратным вензелем. Чужая. Совсем не наша. В груди поднимается мерзкое, вязкое чувство.

Искра понимания вспыхивает: Кир поменял замки. За одну ночь. Отрезал меня от собственной жизни, как ненужный хвост.

Меня кидает то в жар, то в холод. Вроде бы только что злобно фыркнула, а теперь снова хочется подползти к стене и сдохнуть от унижения. Значит, вещи я тоже не заберу… И объяснений не будет. Он буквально захлопнул дверь передо мной — физически.

Хмыкаю себе под нос, пытаясь хоть как-то восстановить достоинство:

«Ладно. Посмотрим, как он позже ключом ковырять будет. Пусть тоже попрыгает».

Пусть мелочно, но хоть что-то греет.

Покачиваю ключ, который будто прирос к замку. Металл холодит ладонь так сильно, что пальцы немеют. И тут, топот шагов по лестнице. Уверенных, чуть шаркающих.

— Ой, Дианочка, — соседка всплывает на пролёте снизу, в пуховике цвета выцветшей свёклы. — Хорошо-то как, что ты тут! Поможешь пакет затащить? Сил моих больше нет.

— Конечно, — беру пакет. Он тяжёлый, будто в нём кирпичи, а не продукты. Доношу до её двери, чувствуя, как под платьем по спине ползёт холодок.

— А ты чего тут в коридоре стоишь-то? — выпытывает она, щурясь.

— Да ключ… застрял в замке. Не пойму, что случилось.

— Так понятно, что, — она машет рукой, будто отгоняет муху. — Я ночью вставала попить, слышу — шорохи у вас. Думаю: воры? Пошла посмотреть. А там Кирилл твой замок меняет! Я глазам своим не поверила. Кто ж по ночам-то этим занимается? Ну, думаю, не моё дело. А вы что, поссорились или как?

Вот она, фраза, ради которой она и дышит сейчас в мою сторону. Пожилая охотница за драмами. Уже вижу, как она в подробностях пересказывает всё подружкам на лавочке, с паузами, вздохами и театральными жестами.

Я делаю вдох, чтобы не сорваться:

— Или как, Антонина Павловна. Спасибо большое, что сказали. Дальше я сама разберусь.

— Если домой не попадёшь, — не сдаётся она, переступая с ноги на ногу от желания услышать ещё хоть что-нибудь, — заходи ко мне. На чай. Приючу.

— Спасибо, — улыбаюсь вежливо, но глазами уже показываю ей на дверь. — Вы очень добрая. Но всё нормально.

Она ещё секунду стоит, надеясь, что я вдруг продолжу исповедоваться. Но, поняв, что шоу окончилось, наконец скрывается за дверью.

Достаю телефон и задумчиво кручу его в руках. Позвонить Кириллу? Говорить с человеком, который вчера выбросил меня на снег, как ненужную вещь? Или уйти… тихо, по-кошачьи, оставив его в своей же ловушке?

Но у двери раздаётся лёгкий шорох. Слышу, как поворачивается что-то внутри механизма, потом ручка дёргается вниз. Конечно же впустую. И дальше, почти сразу, раздаётся его знакомый, низкий, раздражённый голос:

— Ди, я вижу, что ты там стоишь. Ты специально меня тут заперла?

Он говорит так уверенно, будто читает мои мысли.

— Делать мне больше нечего. Ты сам себя запер.

— Каким это образом?

— А вот таким, — у меня дрожит голос. — Нечего было втихаря замки менять! Даже если ты по какой-то… неведомой причине решил закончить наши отношения, это можно было сделать человечески. А не как…

— Как кто? — в его голосе слишком много льда. — Интересно послушать.

— Не только тебе, — огрызаюсь. — Антонина Петровна, я уверена, уже делает пометки, чтобы донести до всех всё слово в слово.

В ответ слышу злое, глухое:

— Да чтоб тебя…

И следом грохот. Он пинает дверь. Звук такой, что я инстинктивно отхожу на шаг назад.

— Всё, хватит, наказала меня, — рявкает он. — Открывай уже.

— Не могу.

— Издеваешься?

— Ключ застрял. Вынуть не получается.

Секунда тишины. Он явно стискивает зубы.

— Тогда стой там. Я вызву мастера. Откроет дверь, и поговорим.

— А если он не скоро будет? Я тут часами что ли ждать должна?

В подъезде тянет сыростью и декабрьским сквозняком. Я в платье, колготках и лёгком пальто, которое годится только для пробежки от дома до машины. Ноги леденеют, плечи сводит, и обида тоже перемешивается с этим холодом, превращаясь в липкий комок под рёбрами.

С другой стороны двери раздаётся грубый выдох:

— Не уходи. Я сказал — разберёмся.

Словно приказ. Словно я обязана.

Я остаюсь стоять у двери, прижимаясь лопатками к ледяной стене подъезда. Хочется втянуть голову в плечи. Проходит минут десять, потом двадцать. Я начинаю топтаться, движение хоть немного разгоняет кровь. Но пальцы всё равно деревенеют, и я их периодически прячу в рукава, как ребёнок.

Телефон вибрирует. Вера.

«Ну что? Вы поговорили?»

Пальцы так мёрзнут, что я едва попадаю по клавишам.

«Нет. Стою в подъезде. Жду мастера. Ключ застрял.»

Чуть позже приходит ответ:

«Он там совсем башкой поехал? Ты ок?»

«Пока да,» — вру. Потому что я уже почти не чувствую ног и готова рыдать от злости, холода и собственного бессилия.

Кир за дверью молчит, иногда только слышно, как он ходит взад-вперёд и что-то ворчит себе под нос.

Проходит почти час. Ровно настолько долго, чтобы я сняла каблуки, встала босыми ногами на ледяную плитку и начала серьёзно задумываться о том, чтобы сползти по стене на пол.

И тут наконец хлопает входная дверь подъезда. По ступенькам стучат быстрые шаги, и появляется мастер, небритый мужик в тёмной куртке, с сумкой инструментов.

— Где застряло? — спрашивает он у меня, даже не удивляясь ситуации.

— Тут, — показываю на наш злосчастный замок.

Он что-то цыкает, осматривает, щупает, бормочет под нос. Затем достаёт тонкий инструмент, ковыряет, покручивает, снова ковыряет. Долго. Я уже слышу, как Кир изнутри раздражённо дышит.

Минут через десять мастер наконец выдёргивает ключ торжествующе.

— Всё, готово. Повезло вам, замок целёхонек. Обычно после таких фокусов менять приходится.

«Повезло», ага. Кириллу. Я бы не сильно расстроилась, если б ему пришлось раскошелиться на новый.

Дверь распахивается. Он стоит в проёме хмурый, взъерошенный, в спортивных штанах и футболке. Кир расплачивается с мастером, коротко кивнув. Потом бросает мне взгляд:

— Заходи.

Я прохожу внутрь, и тепло квартиры обжигает кожу. Со злости и холода меня начинает трясти сильнее, чем на улице.

— Ты, конечно… Охренел.

Он закрывает дверь, разворачивается ко мне:

— В смысле?

— В смысле то, что ты что-то перепутал! Это мой дом тоже. Не только твой! Ты с ума сошёл менять замки за моей спиной?

— Ненадолго, — бросает он сухо.

— С чего это? — сжимаю руки в кулаки.

Кир смотрит спокойно, будто уже успел всё решить.

— Потому что я с тобой развожусь.

Да. Он говорит это так буднично, как будто объявляет о доставке пиццы.

— Ты по-человечески вообще говорить умеешь? — спрашиваю, чувствуя, как щеки краснеют. — Я от тебя слышу одни приказы и оскорбления со вчерашнего вечера. Со вчерашнего! Как насчёт того, чтобы по-взрослому, нормальными словами сказать, что тебя не устраивает? Какие претензии? За что?

Он сдвигает челюсть, проведя языком по зубам, — признак того, что злится. Но не отвечает. Секунду. Две. Три.

Я ощущаю, как во мне поднимается новая волна ярости.

— Говори, Кир, — выдыхаю. — Я стояла в чёртовом подъезде час. Мёрзла. Сидела на снегу ночью из-за твоих придуманных обвинений. Так что сейчас твоя очередь. Объясняй. Или это ты умеешь только кричать и хлопать дверями?

Он наконец поднимает на меня глаза.

Во взгляде мужа ни капли тепла. Как будто кто-то выключил в нём весь свет, оставив пустую оболочку, знакомую снаружи, но абсолютно чужую внутри. Неужели так бывает, что человек, который вчера обнимал тебя за талию, сегодня смотрит так, словно рассматривает подозрительный предмет?

Я не чувствовала между нами никакого холода ещё вчера. Я бы заметила. Я всегда замечала малейший оттенок его настроений. Неужели Кир умел притворяться лучше, чем я могла себе представить?

Когда он поднимает руку, просто чтобы убрать челку со лба, я автоматически отшатываюсь. Рефлекторно. Меня бросает в жар.

— Ди, ты чего шарахаешься от меня? — он действительно удивлён, будто не понимает, почему я теперь дергаюсь от каждого его движения.

— А ты думал, я кошечкой ластиться буду? — отвечаю резко, и голос мой дрожит не только от злости.

— Ничего я не думал. Сбила с мысли, — говорит он, как будто моя реакция — просто лишний шум на фоне его важной внутренней уверенности.

Он проходит к кофемашине, нажимает кнопку. Машина гудит, шипит и выпускает аромат горячего кофе, который странно контрастирует с напряжением в комнате. Привычный утренний ритуал в совершенно непривычной реальности.

— Кофе? — бросает он.

— Нет.

Кир невозмутимо достаёт свою кружку, наливает кофе и ставит на стол. Пар клубится над чашкой, а его лицо остаётся каменным.

— Я узнал о тебе много всего неприятного, Ди, — говорит он спокойно, но под этим спокойствием я вижу боль.

Мне становится холоднее. Я боюсь представить, что за «неприятное».

Медленно опускаюсь на стул, сцепляю руки на коленях, чтобы не начать теребить край платья. Пальцы подрагивают.

— Оказывается, моя жена не только изменяла мне с конкурентом, но и сливала информацию обо мне.

Мир на секунду тускнеет. Мои мысли разбегаются. Я даже не сразу понимаю смысл слов, настолько они дикие.

Изменяла? Сливала?

Откуда он это взял? Кто ему сказал? Кто мог… доказательства? Какие? Если мне в голову не приходило смотреть на кого-то другого. Я же, чёрт возьми, как дикая кошка в него была влюблена со школы. Он был моим первым и единственным. Я даже сейчас, когда он сошёл с ума, не могу представить рядом с собой чужого мужчину.

— Забавно слышать от тебя о моих изменах, — горько усмехаюсь. — Наверное, неприятно такое думать о жене?

— Я видел это своими глазами, — холодно бросает он. — Неужели ты думаешь, что я поверил бы просто словам?

Меня пробирает дрожь. Теперь не от страха, а от растущего непонимания.

— Я хочу посмотреть своими глазами, — говорю тихо, но твёрдо. — Не откажешь мне в такой просьбе?

Внутри ещё теплится глупая надежда: он скажет, что это всё проверка, дурацкая шутка, что он хотел увидеть мою реакцию. Это чудовищно, да, но я бы предпочла худшую глупость, лишь бы не то, что он действительно верит в эту бредовую ложь.

Но вместо этого он усмехается криво, презрительно, словно заранее празднует моё поражение. Лезет в телефон, открывает что-то и протягивает мне экран.

Это оказывается видео. Я нажимаю «play».

Статичная картинка оживает. По кухне разносятся звуки звонких шлепков тел.

В кадре — девушка. Её очертания… мои. Мои волосы. Моя домашняя футболка. Мои родинки. А сверху нависает Мазов Антон.

Сердце как будто проваливается под лёд.

Мазов, блин, Антон. Тот, с кем у Кира война с момента открытия сервиса. Тот, кого он ненавидит на уровне инстинктов. Их конкуренция — не про скидки и клиентов. Это настоящая неприязнь, почти животная.

И на экране — я. С ним. В его мастерской. В какой-то грязной ситуации, которую я даже не могу описать без того, чтобы меня не вывернуло.

Только это не я. Ни движением, ни эмоцией, ни телом.

Но Кир… Кир всё это уже видел. И поверил. Не мне — этому.

— Это не я.

Голос дрожит, но я вынуждаю себя удерживать его ровным.

Кир издаёт короткий смешок, сухой, слишком уверенный в собственной правоте.

— Ди, давай без этих дурацких оправданий. Я не слепой.

Я пытаюсь вдохнуть глубже, но грудь будто перетянули ремнём.

— Откуда у тебя это? — указываю взглядом на телефон, лежащий на столе как улика против меня.

Кир кладёт ладони на стол, пальцы стучат по дереву нервно, резковато.

— Флешка с этой записью пришла в автосервис на моё имя.

— И ты сразу же поверил, да? — спрашиваю тихо, на выдохе. — Даже не спросив, не попытавшись выяснить.

— Да что тут выяснять? — он бросает взгляд, острый, как бритва. И я почти физически чувствую, как он режет мою веру в нас.

— Если бы ты мне доверял, этого вопроса бы не было.

— Хватит. — Он резко поднимает руку, прерывая меня. — Хватит прикрываться доверием, общими фразами, хлопать невинными глазками. Диана, это больше не работает.

Он отодвигает стул громко. Садится напротив, опирается локтями о стол. Мы смотрим друг на друга, как противники перед схваткой. Я удерживаю взгляд, хотя глаза предательски щиплет.

Я вижу в нём раздражение, злость, ослиную упрямость.

— Надо же, не стесняешься даже. — Его голос опускается ниже, грубеет. — Ну, тем проще. Раз у тебя совести нет, мне и подавно стоит запихнуть свою подальше.

— Легко рассуждать о том, чего у тебя нет.

Я жалю просто чтобы остаться на плаву, чтобы он не топтал меня дальше. Чтобы не дать ему окончательно решить, какая я, без моей попытки хотя бы оправдаться.

Он не слышит. Не хочет. И в этом есть что-то до ужаса страшное, потому что если человек не хочет услышать, любые доказательства будут отброшены в сторону.

И вдруг он наклоняется ближе, подаётся вперёд так резко, будто ему не хватает терпения выдерживать расстояние.

— Ди, просто закрой свой красивый ротик и послушай меня.

Я чувствую, как поднимается волна обиды, боли, злости.

— Кир, не делай этого с нами.

Диана смотрит на меня своим невинным взглядом, будто её глаза — две прозрачные линзы, через которые видно всё: страх, обиду, растерянность. Они широко раскрыты, в них блестят слёзы, и от этого внутри у меня будто что-то больно дёргается. Но не то, что должен чувствовать к нормальной семье. Губы приоткрыты… и всё, о чём я могу думать, — как бы вогнать ей по самое не балуйся, как бы наказать за то, что посмела мне изменить. Эта ярость сидит глубоко, как воспалившаяся заноза.

Сжимаю руки на столе, пальцы впиваются в дерево, лишь бы не тронуть её. Если сейчас прикоснусь — не факт, что смогу остановиться. А мне нельзя. Её это только напугает, а меня… мне может окончательно сорвать крышу.

И, чёрт возьми, хорошо, что она пришла только сейчас, а не ночью. Вчера я был не в себе. Меня трясло так, что, кажется, стены могли отозваться вибрацией. Никакого разговора бы не получилось — только крики, ненужные жесты, возможно, разбитая посуда… или что похуже. Ей лучше никогда не видеть меня в том состоянии.

Я голыми руками разорвал подушку в клочья. Буквально. Перья летели по комнате, оседали на полу, на мне, на мебели, словно снег в каком-то сумасшедшем спектакле. Если бы кто-то увидел меня тогда, решил бы, что пора вызывать санитаров.

Теперь глажу стол ладонями, будто охлаждаю их.

Понятия не имею, почему я посмотрел запись только вчера. Флешка всю неделю лежала у меня на столе, почти под рукой. То папки клиентские разберу, то отчёт подпишу, то в разъездах, и каждый раз взгляд цеплялся за неё, но я оставлял на потом.

Да и правда, прошлый век какой-то. Сто лет флешек не держал. Наверное, с подросткового возраста, когда носил на ней музыку и фотографии. Поэтому и не отнёсся сразу серьёзно. Никакой инструкции, подписи, ничего — просто безликий кусок пластика. Не выглядело как что-то срочное или важное.

Почему я открыл скачанный на телефон файл именно на вечеринке — не знаю. Наверное, потому что впервые за день выдалась свободная минута, а в голове мелькнуло: «Пора бы уже посмотреть, что там», — и всё.

Ещё Наташа со своими бреднями навязалась как раз перед этим. Про «якобы моего ребёнка». Так уверенно, так настойчиво, что я минуту даже пытался понять, шутка это или новая волна её фантазий. Она одинокая женщина, я понимаю: хочет выбиться в люди, найти себе место потеплее, чем батрачить в круглосуточном режиме на дядю. Вот только цель выбрала совсем не ту.

Я глубоко женат на Диане. До этого встречался с ней столько лет, что в моей голове есть только она.

Я ей не изменял. Без вариантов. Только эта мысль и держит меня на плаву.

И что делать с Ивановой, я пока не понимаю. Может, психиатра ей найти? У неё что, галлюцинации? Бред? С чего она взяла, что у нас что-то было?

Может, сама себя убедила. Может, кто-то ей  подкинул идею. Но одно ясно: помощь ей точно нужна.

Отмечаю про себя, что придётся подыскать ей неплохого врача, толкового, аккуратного. Человека, который умеет вытаскивать людей из собственных заблуждений. И чем раньше, тем лучше.

А вот что делать в глобальном плане с Ди, с моей девочкой, которая решила растоптать меня, никак не решу.

Мы вроде как две фигуры на доске, но она внезапно пошла ходом, который перечеркнул всю партию. И я до сих пор не понимаю, она делала это намеренно или просто влюбилась?

— Ди, ты своими руками похерила нашу семью, и теперь просишь меня о чём-то?

Слезинка течёт по её щеке, по той самой щеке, которую я когда-то целовал осторожно. Теперь мне впервые всё равно. Пусто. Раньше я бы уже был рядом, прижимал, успокаивал, отвлекал глупыми шутками, таскал чай, лишь бы не плакала.

А сейчас… сейчас я просто сижу и наблюдаю. Она говорит слова, а я слышу только гул, он тонет под тяжестью «неопровержимого доказательства». Я ведь не идиот, чтобы поверить ей. Не после того, что видел.

И вообще… это же не уникальная история. Сколько раз я слышал о «верных» женщинах, которые внезапно решали урвать свой призовой кусок, побогаче, повыше, поближе к власти. Теряли осторожность, попадались и потом плакали, что «всё не так было». Не ожидал, что моя Ди окажется такой же.

— У кого ещё просить? — выдыхает она тихо.

— Понятия не имею, — пожимаю плечами. — С чего ты решила, что можешь меня переубедить.

— Давай хотя бы выясним, кто тебе это прислал? Флешка не возникла из воздуха. Её кто-то должен был принести. Курьер или почта, не знаю…

— И что дальше? — смотрю прямо ей в глаза. — Ди, ты же была там, с Мазовым. Тебе виднее, кто мог вас снять.

— Вот как… — в её голосе что-то ломается. — Знаешь, Кир, я думала, что ты мне доверяешь. Но теперь вижу, что нам не о чем говорить.

В этих словах разочарование такое явное. На секунду я правда чувствую, будто на моей груди висит табличка «последний мудак на Земле». На секунду. Пока перед глазами снова не всплывают кадры — её тело, его руки, хриплые стоны. И вся жалость слетает, как краска с дешёвой вывески.

Твоя маленькая, беззащитная девочка, Кир, оказалась расчётливей самых прожжёных блядей. Такое нельзя молча проглотить. Иначе она подумает, что тебя можно и дальше окунать лицом в грязь, и ты промолчишь.

— Я тоже был о тебе лучшего мнения, Ди. Поэтому буду рад, если ты заберёшь свои шмотки и съедешь сейчас же.

Я даже заранее сжимаю кулаки, ожидаю вспышки, наезда, крика, может, даже по морде зарядит. У неё иногда характер проскакивает. Но Ди просто встаёт. Молча. И идёт.

Шагает в сторону спальни с королевским достоинством. Достаёт свой брендовый чемодан, который я импульсивно купил ей в Италии, когда она восторженно запищала, только увидев его на витрине.

Я до сих пор помню, с каким энтузиазмом продавец расхваливал его, особенно модный цвет, тиффани. По мне простой бирюзовый. Но где я, а где бренды. Шувалов Кирилл, пацан из простой семьи, мне бы различить голубой и индиго.

Она кидает вещи с полок наугад, не пытаясь аккуратно сложить, не заботясь, мнутся ли они. Щёлк, молния на чемодане закрывается. И Ди проходит мимо, не глядя на меня. Даже не дрогнула.

Уже из прихожей бросает:

— Я ещё заеду за остальным, когда обустроюсь.

И у меня в голове сразу вспыхивает вопрос:

Где она собралась обустраиваться? Уж не к Мазову ли я толкнул её своими руками?