Развод. Я (не) буду молчать

Вспышки камер режут глаза. Резкий белый свет бьёт по зрачкам, как тысячи крошечных осколков, и я инстинктивно прищуриваюсь. Щёки немеют от дежурной улыбки, она уже стала частью меня, как маска, которую я не могу снять. Я не люблю пышные приёмы. Никогда не любила. Но это часть моей жизни, обязательная, словно дыхание.
Я знаю, как и что нужно делать.
Как держать осанку. Как изгибать губы, чтобы улыбка выглядела искренней. Как отвечать на нелепые вопросы не дрогнув.

— Маргарита, расскажите, когда мы, наконец, услышим радостную новость? — хрипловатый женский голос пробивается сквозь гул толпы. — Когда вы нас обрадуете долгожданной беременностью?

Я чувствую, как напрягается каждый мускул на моем теле. Вежливая улыбка. Поворот головы. Я просто отворачиваюсь. Никаких комментариев.

Этому меня учили с детства. На такие вопросы не отвечают. Особенно если внутри эта тема -- не рана, а зияющая пропасть.

Вопросы о детях самые болезненные. И самые дорогие.

Глоток воздуха даётся с трудом. Под вспышками я чувствую себя куклой в витрине. Красивая оболочка, пустая внутри. Но я улыбаюсь. Конечно, улыбаюсь.

Захожу в зал. Просторный, с высоким потолком, с искрящимися люстрами и тихо журчащей музыкой, которая должна создавать атмосферу праздника. В воздухе витает аромат шампанского и дорогого парфюма. Гостей сегодня не меньше сотни. Все знакомые лица, все улыбаются одинаково.
Я ищу глазами Кирилла.

Рядом с ним всегда легче. Он мой якорь в этом безумии.

Я иду вдоль зала, кивками и натянутыми улыбками приветствую людей, которых едва помню по именам. Всё на автомате: шаг — улыбка — рукопожатие — фото. Щелчок затвора. Ещё один. Ещё. Слышен приглушённый смех, чоканье бокалов, кто-то громко произносит тост. Всё как обычно. Слишком обычно.

Но Кирилла нет.
Ни у входа, ни рядом с организаторами.
Почему он не встретил меня? Именно сегодня, ему понадобилось уехать раньше.

Тонкая игла тревоги прокалывает грудь. Я отгоняю её, сейчас не время. Может, задержался. Может, разговаривает.

Но ощущение странности липнет к коже. Вечер будто дешёвый спектакль, а я актриса, которая забыла свою роль.

Напряжение проходит вдоль позвоночника холодной волной. Шум в голове заглушает всё. Пульс бьется в горле.

Мимо проходит официант с подносом, и я машинально беру бокал. Сделать глоток, попытаться вернуть контроль. Шампанское холодное, пузырьки жалят язык, но не помогает. Внутри только сильнее разливается липкой жижей пустота.

Я иду куда-то, сама не знаю куда, в этом лабиринте из людей. Ко мне подходят, просят сфотографироваться, улыбаются фальшивыми улыбками, их слова сливаются в бессмысленный гул. Для них галочка, а для меня работа и стиль жизни.

И вдруг я его вижу.

Стоит спиной ко мне.
Кирилл. Я узнаю его сразу, по осанке, по движению плеч, по тому, как он держит бокал. Высокий. Статный. Такой родной, до боли.

А потом, будто плетью по сердцу. Из-под его руки выныривает брюнетка. Миниатюрная, с идеальной осанкой, длинные локоны спадают по плечам. Как картинка из глянца. Она поправляет волосы и скользит пальцами по его предплечью. Легко, уверенно. Словно это её место рядом с ним.

Кирилл не отстраняется.
Наоборот. Его ладонь плавно скользит по её изгибам и останавливается чуть ниже талии. Задерживается там, будто так было всегда.

Я не слышу, что он говорит. Музыка и гул голосов становятся ватой. Но я вижу, его губы шевелятся, а уголки губ приподнимаются. Он улыбается. Ей.

Мир останавливается.

Холод растекается внутри, и каждую клетку сковывает ледяная корка. Это не просто ревность. Это удар. Предательский. Нежданный, и от этого становится еще больнее.

Картинка идеальной семьи — всё это рушится в один миг.

Он поворачивается. Наши взгляды встречаются.
Я не знаю, что отражается в моих глазах, боль, отчаяние или пустота. Может, всё сразу. Его улыбка гаснет. Он делает шаг. Потом ещё. И я понимаю, что сейчас он что-то скажет. Что-то, отчего мне станет ещё больнее.

«Нет… нет… не сейчас», — кричу я про себя.

Я поворачиваюсь и ухожу. Не извиняюсь, не объясняю. Просто выхожу из круга людей, оставляя их с их вопросами и фальшивыми улыбками.

Шаги ускоряются. Воздуха не хватает. Платье обтягивает грудь, корсет будто сжимает рёбра. Мне нечем дышать. Я задыхаюсь. Спешу к выходу. К воздуху. К тишине. К спасению.

Но на пороге я забываю, что снаружи тоже камеры. Журналисты. Вспышки. Репортёры, как стая стервятников, поджидают там, где пахнет кровью.

Кирилл успевает догнать меня. Его рука крепко обхватывает мой локоть.

— Маргарита… — он выдыхает моё имя с каким-то чужим оттенком.

Двери распахиваются настежь, как створки сцены.
И я снова в ослепительном белом аду.

— Улыбайся, — шипит он мне в ухо. — Не позорь меня.

Я чувствую, как его пальцы вдавливаются в мою кожу, оставляя синяки будущего утра. Улыбка растягивает мои губы автоматически, будто чужие мышцы подчиняются не мне.

Вспышки.
Щелчки.
Лица, вытянутые в предвкушении сенсации.

Щиплет глаза. Хочется плакать. Но даже слёзы боятся. Боятся скандала, боятся заголовков в завтрашних газетах.

Я улыбаюсь.

Он стоит рядом, крепко держит меня за локоть, как за ручку дорогого аксессуара. И всё это спектакль. Праздник, который мы продаём миру. Я и он идеальная пара. Успешная. Влюблённая. Красивая.

Пять лет безупречного блеска. Наша семья стала эталоном крепкого брака. А что скрывается за всем этим…как оказалась пустота.

Внутри у меня гул. Пустота. И ощущение, будто в грудь залезла когтистая лапа, разворошила все внутри и вырвала сердце, оставив лишь пустой грудной каркас.

Его дыхание касается моей шеи, горячее, тяжёлое, почти злое. С виду заботливый муж. Внутри, уже чужой человек. Тот, кото я сегодня увидела впервые.

Я смеюсь. Тихо, фальшиво, так как от меня ожидают. Знаю, как повернуть голову, чтобы вспышка поймала лучший ракурс. Знаю, как наклонить корпус, чтобы никто не заметил дрожь в руках, и в теле.

Люди аплодируют кому-то за тост, шампанское сверкает в бокалах, а я стою, как манекен.

В голове возникают рандомно воспоминания. Утро, когда мы мечтали о ребёнке. Когда он гладил мой живот, как будто там уже что-то было. Его глаза горели, в них было столько тепла, что я могла в нем утонуть. А потом обследования, анализы, пустые попытки, и его холодный взгляд. Все это происходила на глазах у сотен тысяч. Давление невидимой плитой вот-вот норовило нас раздавить.

Но мы выстояли. Вместе.

Сейчас эта тонкая трещина превращается в пропасть. И я балансирую на самом краю.

Я всё ещё улыбаюсь. Всё ещё держусь прямо. Всё ещё его жена.

Но внутри что-то тихо умирает.

— Рита, — его голос мягкий, почти шепот. Но я знаю, как он умеет шептать с ядом. — Не устраивай цирк. Не сейчас.

Я чуть поворачиваю голову и встречаюсь с ним взглядом. В его глазах нет ни капли вины. Только раздражение. И страх не за меня, за себя. За картинку, за статус. За свою безупречную жизнь.

В этот миг я понимаю, что мы стоим не вместе. Мы по разные стороны этой ослепительной сцены.

Кто-то кричит моё имя, я машинально поворачиваюсь. Нас просят общее фото. Кирилл улыбается безупречно. Его рука на моей талии, он прижимает меня к себе. Только для меня эти ощущения, словно оковы. Тяжелые, стальные. Он ведет себя так, словно ничего не произошло. А я замираю.

Улыбка. Щелчок. Вспышка.

И сердце, как хрупкое стекло, трещит у меня в груди.

Я забываю, как дышать. Воздух не проходит сквозь горло. В груди ком, будто мне вбили туда ржавые гвозди.

Картинка идеальной пары живёт в камерах. А я медленно рассыпаюсь на мелкие осколки под этим ослепительным светом.

Я всё ещё улыбаюсь.
Но это уже не я.

В салоне авто тяжело дышать.
Мотор работает ровно, шины мягко шуршат по асфальту, а тишина, между нами, натянута как струна. Стоит чуть задеть, и она лопнет, больно, оглушительно.

Я сижу, повернувшись к окну, вглядываюсь в огни ночного города, которые сливаются в размытые полосы. Виски ломит, словно стягивает тугой обруч, а сердце бьётся слишком громко, будто хочет вырваться наружу из своего плена.

Он ведёт машину спокойно. Ровно. Как будто ничего не случилось.
Как будто это не он минут сорок назад прижимал к себе ту брюнетку. Не он скользил ладонью по её талии, не он улыбался ей так, как улыбается мне.

Кирилл.
Мой муж.
Мой ледяной шторм.

Я чувствую, как с каждой минутой внутри нарастает не просто дикая злость, а отчаянная беспомощность, которая царапает меня изнутри. Это как кричать в пустоту.

Я держусь на краю. Сцепила пальцы на коленях так сильно, что ногти врезаются в кожу. Если заговорю сейчас, то голос сорвётся на крик. Если промолчу, то я сойду с ума.

Он первый нарушает тишину. Его голос резкий, как пощечина.
— Что за цирк, ты сегодня устроила.

Я поворачиваюсь к нему. Медленно.
— Что?

Он даже не смотрит на меня. Глаза прикованы к дороге. Профиль чёткий, угловатый. Лицо, напряжённое от злости.
— На таком важном мероприятии, — продолжает он, — такое поведение недопустимо. Не для твоего статуса.

Его слова проходят сквозь меня, как лезвие по хрупкому стеклу.
Мой статус. Не мои чувства. Не моё унижение. Статус.

Я слышу собственный смех, нервный, сорванный.
— Ты серьёзно? Ты обвиняешь меня?

Он бросает короткий холодный, отстраненный взгляд.
— Я обвиняю тебя в том, что ты чуть не сорвала вечер.

Я резко поворачиваюсь к нему все телом. Боль внутри разрастается, как чёрное липкое пятно.
— А ты не думал, что я видела? — мой голос дрожит от злости. — Видела, как она стояла рядом с тобой. Как ты прижимал её к себе. Как она гладила твою руку, Кирилл! Это выглядело не как случайная встреча. Не как «привет, давно не виделись». Это выглядело так, будто она делала это сотни раз.

Он молчит. Челюсть напрягается, скулы становятся резче. Профиль будто вырублен из камня. В нём проступает опасность.

— Кто она? — выдыхаю я устало. — Кто эта девушка?

— Знакомая, — коротко, сухо бросает он.

— Знакомая? — я почти срываюсь на крик. — Ты правда думаешь, что я настолько наивная?

Он рыкнул. Настоящий, низкий, опасный звук, от которого у меня по спине пробегают мурашки.
— Я встретил знакомую, которую не видел лет пять, а может, и больше. Это ничего не значит.

— А то, как ты держал её? — я бью его словами, будто кулаками. — Как ты смотрел? Это тоже «ничего»?

— А то, что ты чуть не закатила сцену перед прессой, — его голос становится ледяным, — это уже слишком.

Он сжимает руль так, что побелели костяшки пальцев. Машина плавно входит в поворот.
Я чувствую, как меня трясёт. И лучше бы от холода, чем от бессилия.

— Я не позволю, чтобы кто-то унижал меня, — я говорю глухо, тяжело. — Я не позволяю своим друзьям вести себя со мной так, как ты позволил ей вести себя с тобой. А ты мой муж!

— Наши положения нельзя сравнивать, — отрезает он. — Ты моя жена. И должна вести себя соответствующе.

Эти слова обрушиваются на меня, как камни.
Ты моя жена.
Не любимая. Не дорогая.
Собственность.

— А ты? — шепчу я, и голос предательски ломается. — Как ты должен вести себя, будучи моим мужем?

Он поворачивает голову. Смотрит прямо на меня. И от этого взгляда холод проникает под кожу. Стальной. Безжалостный.
Он не говорит ни слова, но я понимаю всё. В его мире правила только его.

Внутри что-то сжимается до боли. Я отворачиваюсь к окну, прикусываю губу, чтобы не заплакать. Я не доставлю ему такого удовольствия, видеть мою слабость.

Дорога до дома превращается в пытку. Воздух в машине густой, вязкий, словно его можно резать ножом. Он не говорит больше ни слова, но его молчание тяжелее любого крика.

У меня начинает болеть голова. В висках пульсирует тупая, навязчивая боль. Но он не замечает. Или делает вид, что не замечает. Изредка бросает на меня короткие взгляды, холодные и осуждающие, как будто я виновница всего произошедшего.

— Рита, — произносит он, наконец, ровно, почти спокойно. — При нашем статусе показная ревность, неприемлема. Это выглядит некрасиво, даже жалко.

— А публичное унижение — это красиво? — срываюсь я.

Он не отвечает. Кривая, холодная улыбка, скользит по его губам.

Когда мы подъезжаем к дому, я чувствую, как мышцы гудят от напряжения. Я хочу только одного, уйти, спрятаться, остаться одна хотя бы на минуту.

Но Кирилл не отстаёт. Как тень.

Он выходит из машины, обходит капот и открывает дверь с моей стороны. Как галантный муж. Как будто всё идеально.
— Пойдём, — говорит он ровно.

Я поднимаюсь по ступеням особняка, и каждая ступень, словно прямой удар в сердце.

Внутри тихо. Слишком тихо. Дом, в котором мы живём, огромный, но сейчас он давит на меня. Стены сужаются вокруг меня, будто стальная клетка.

Кирилл ведёт себя, как будто ничего не произошло. Снимает пиджак, ослабляет галстук. Наливает себе в бокал янтарную жидкость.
А я стою у лестницы, чувствуя, как внутри всё скручивается в тугой узел.

— Рита, тебе стоит отдохнуть, — говорит он мягко, но его мягкость, липкая, фальшивая. — Ты устала.

— Не прикасайся ко мне, — прошептала я, когда он подходит ближе.

Он останавливается, чуть склоняет голову, и в его взгляде я вижу не заботу. Контроль.
— Я просто забочусь о тебе.

Нет. Он играет в заботу. В навязчивую, удушающую заботу, которая больше похожа на кандалы.

Мы поднимаемся в спальню. Я чувствую за спиной его ровное дыхание, тяжёлое. Присутствие, от которого хочется спрятаться в самый дальний угол.

В спальне темно. Только слабый свет от уличных фонарей скользит по стенам. Я сижу на краю кровати, не в силах снять туфли. Голова раскалывается.

Кирилл стоит у окна, со стаканом в руке, и смотрит в темноту. Как будто меня нет. Как будто всего этого нет.

— Когда мы начали встречаться, — начинаю я тихо, но слова дрожат, как лист на ветру, — мы оба знали, что следующим шагом будет брак. -- Он не поворачивается. Молчит. — Ты сказал, что ради нас завязал с прошлыми отношениями, — я говорю ровнее, цепляясь за каждое слово. — Я тебе поверила. Честно поверила, Кирилл.

Я делаю вдох. Глубокий. Пока грудную клетку не начинает скалывать болью.
— А сегодня я пожалела об этом.

Эти слова падают в темноту, между нами, как глухой выстрел.

Он не отвечает. Только поворачивает голову, и в его взгляде -- лед.

А у меня внутри что-то обрывается.

Впервые за всё время нашего брака я чувствую не просто злость. Я чувствую сожаление.
Настоящее, обжигающее.

Я пожалела о нашем браке впервые.

Ночь оставила во мне лишь пустоту и холод.
Голову будто сжимают ледяными пальцами. Глухая боль давит изнутри. Я лежу, уставившись в потолок, и слышу, как Кирилл спокойно дышит рядом.

Спокойно. Как будто ничего не было. Ни этой чертовой брюнетки с идеально выверенной улыбкой. Ни его взгляда на неё. Ни скандала в машине. Ни его жестких, режущих слов, брошенных мне в лицо, будто пощечина.

И как будто не было его рук на моем теле ночью. Эти руки, от которых я когда-то таяла, а теперь лишь сжимаюсь. Слишком настойчивые, требовательные. Он пытался стянуть с меня пижаму, как будто всё по праву принадлежит ему. А я отталкивала. Снова и снова. Внутри меня была борьба. Не потому, что я не хотела… тело-то хотело. Тело сдалось сразу.

Легкая дрожь. Покалывание в пальцах. Температура тела поднялась на несколько градусов. Каждая клеточка тянулась ответить ему взаимностью. Впитать тепло его тела. Горячее дыхание.

Оно знает его запах, его силу, его жадность. Оно откликалось на каждое прикосновение, как дрожащая струна под напряжением. Но разум бил тревогу. Перед глазами всплывали картинки, как она, брюнетка, кладёт руку ему на плечо. А он улыбается. Так же, как и мне.

Сейчас утро.
Стол накрыт идеально. Сервировка по линейке, свежий сок, пар от кофе. Кирилл сидит напротив, в безупречной рубашке, с этим своим отточенным спокойствием. Как будто ничего не произошло. Как будто мы всё ещё та сияющая пара с обложек журналов.

Он не смотрит на меня. Хмурится, пока листает новости в телефоне. И мне от этого… легче. Потому что я не уверена, что выдержу его взгляд сейчас.

А меня внутри будто ком из колючей проволоки. Жесткий, колючий и царапающий меня до искр из глаз. Каждое дыхание отдает пустотой в груди.

Я ведь люблю его. Чёрт. Люблю несмотря на то, что этот брак договорной. У нас была своя жизнь, пока наши родители не решили иначе.  Я полюбила этого упрямого, холодного мужчину, который научился быть идеальным для всех, кроме меня.
А он? Любит ли он меня? Или я просто удобная часть идеальной картинки?

Молчание между нами тянется подробно резине. Как струна, готовая оборваться в любой момент. Кирилл первым поднимает голову. Взгляд… прямой. Ледяной. Хлеще рентгена. Он как будто заглядывает вглубь меня, туда, где я так отчаянно пытаюсь не дать себе развалиться.

Медленно сдирает слой, за слоем.

— Если ты будешь продолжать в таком же духе, — его голос ровный, хищный, обволакивающе холодный, — я буду вынужден искать ласку на стороне. А потом не жалуйся.

Внутри меня громкий треск, будто что-то тонкое, хрупкое рвётся в этот миг. Больно, мерзко, холодно.

— Ты мне угрожаешь? — мой голос звучит слишком спокойно. Словно не я, а кто-то другой произносит эти слова.

Он откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди. Смотрит на меня чуть насмешливо.

— Ты сама ставишь меня в такие рамки, Рит. За последствия не отвечаю.

Он даже не моргнул, когда это говорил.

— А мне кажется, — я чуть наклоняюсь вперёд, держу взгляд, хотя внутри дикая дрожь, — вчера ты с удовольствием вышел за рамки. И без моего участия.

Лёгкая тень скользит по его красивому лицу. Он не ожидал, что я так прямо скажу это. Раньше я бы промолчала. Терпела. Проглатывала. А теперь, нет.

Он ничего не отвечает. Только прищуривается, и я чувствую, как напряжение между нами становится настолько плотным, что невозможно сделать вдох.

— Рит, — наконец говорит он. — Я понимаю. Ты злишься. Разочарована, что с ребёнком не выходит. Я знаю, как давит пресса. Родители. Но, малыш… — он нарочито мягко тянет это слово, как яд в медовой оболочке, — давай без фанатизма. Как получится, так и получится. Всегда можно найти, что ответить журналистам.

Я чувствую, как во мне закипает раздражение.
Он снова уходит от разговора. Ловко, как всегда. Съезжает с темы, переводит разговор на мою боль, на слабое место. Он знает, куда давить. Всегда знал. Чувствовал, как настоящий хищник.

— Это нечестно, — тихо говорю я. Но голос звенит, как тонкое стекло на ветру.

Он фыркает.
— Ты изменилась.

Да? Я изменилась?

Нет, я просто перестала быть удобной. Перестала быть мягкой подушкой для его острых углов. Перестала быть той наивной девочкой, что смотрела на него с полным обожанием. Той, что всегда ждала его одобрения. Разница, между нами, четыре года, а кажется будто пропасть.

Кирилл встаёт. Медленно. Его движения точны, уверены, опасны, как у хищника, уверенного в себе. Он обходит стол и останавливается у меня за спиной. Я чувствую его тепло ещё до того, как он прикасается ко мне.

Напрягаюсь, пока не сводит мышцы.

Его руки опускаются мне на плечи. Крепко. Почти жёстко. Я вздрагиваю всем телом. Он замечает это и усмехается. Эта тихая, самодовольная усмешка бьёт сильнее любого крика.

Он наклоняется к уху. Я слышу, как он дышит. Чувствую тепло его губ в сантиметре от шеи. Мурашки бегут по коже, тело всё ещё предатель. Отзывается на его прикосновения. Но внутри закралась паника. Я забываю, как дышать.

— Я люблю тебя, Рит. — Его голос мягкий, глубокий, опасный. — И этого достаточно.

Он отстраняется. Шаги его тяжёлые, глухие.

Через минуту щёлкает дверь. Он ушёл.

А я осталась. В тишине. В холоде. В этой красивой, роскошной клетке, где даже воздух пахнет чужой жизнью.

Я сижу неподвижно, сжав пальцы в кулаки до боли. Кофе остыл, как и всё внутри. Сердце не бьётся, оно гремит, как разбитый на крупные осколки колокол.

Я поднимаюсь. Иду к окну. За стеклом дождь, серый сад, мокрые дорожки. Всё вяло и чуждо. Как будто и мир не хочет быть настоящим.

Моё отражение в стекле, аккуратная, ухоженная, безупречная жена Кирилла Ярцева. Волосы уложены, шелковый халат сидит идеально. И глаза … пустые.

Он говорит, что любит меня. Но любовь без уважения — это не тепло. Это кандалы.
Он говорит, что этого достаточно. А для меня нет. Недостаточно.

Я обхватываю себя руками, будто пытаюсь склеить трещины, которые всё глубже. Внутри кипит всё: любовь, злость, обида, усталость. Страх. И тихая, почти неуловимая надежда на что-то другое. Настоящее.

Эта золотая клетка, в которой я живу, сегодня стала уже не клеткой — это капкан. Он сжимается. Медленно, но неумолимо. Я чувствую это буквально физически. Как невидимые стены давят на грудь, как перехватывает дыхание.

Я не знаю, сколько ещё выдержу.
Но точно знаю, если останусь прежней — удобной, молчаливой и покорной — я исчезну. Растворюсь в его идеальном образе. Стану просто частью картинки.

И именно это знание страшнее всего.

Я провожу пальцами по стеклу. Снаружи дождь. Внутри, шторм.
А он говорит, что любит.

Но любовь не должна так ломать. Не должна так душить. Не должна заставлять меня бояться собственного дыхания.

Кафе наполнено привычным гулом голосов, звоном посуды и ароматом свежесваренного кофе. Я сижу напротив мамы, пытаясь сосредоточиться на ее словах, но постоянно отвлекаюсь на щелчки камер.

Щелк. Щелк. Щелк. Каждый звук будто удар по нервам.

Обычно я к этому привыкла. Папарацци — часть моей жизни, а с тех пор, как я стала женой Кирилла Ярцева, внимание увеличилось. Но сегодня каждый щелчок затвора царапает по коже, заставляет вздрагивать и сжиматься внутри. Сегодня мне кажется, что эти камеры видят меня насквозь. Видят мою боль, которую я так старательно прячу последние несколько дней.

— Рита, — голос мамы возвращает меня в реальность. — Что с тобой? Ты какая-то дерганная.

Я поднимаю на нее глаза, и на мгновение теряю контроль над своей идеально выстроенной маской. Той самой, за которой я научилась прятать все свои эмоции. Но сейчас, перед мамой, эта маска трещит по швам.

— Мам, — начинаю я, и голос звучит ровнее, чем я ожидала. Годы практики не прошли даром. — Я... кое-что произошло.

Она ставит свою чашку на стол и берет меня за руку. Ее ладонь теплая, родная.

— Расскажи мне, что случилось?

Я делаю глубокий вдох, собираясь с мыслями. Рита Ярцева не впадает в истерику. Рита Ярцева сильная, уверенная, способная справиться с любой ситуацией. Но под этой силой все еще живет девушка, которая верит в любовь. Которая верит в обещания.

— Пару дней назад, на том благотворительном мероприятии, — начинаю я, медленно, выбирая слова. — Я видела Кирилла с какой-то девушкой. И было понятно, что между ними, недвусмысленная связь. Он зажал ее в углу, практически на глазах у всех. – Я не стала рассказывать все, посчитала это слишком.

Голос не дрожит. Я не позволю ему дрожать. Но внутри что-то сжимается, болит с той самой силой, которую я пыталась игнорировать последние дни.

— Ему было все равно на окружающих. Что могут увидеть люди. Что камеры щелкают. Он просто... делал что хотел. И я не выдержала…

Мама молчит, изучая мое лицо, и я вижу, как в ее глазах появляется понимание.

— Мам, я всегда знала, что мы поженимся. С детства. Это было решено. Но помнишь, что он сказал мне перед свадьбой? — голос, наконец, дает трещину, и я ненавижу себя за эту слабость. — Он обещал, что я не пожалею, что согласилась. Что он сделает меня счастливой. Что это будет настоящим.

Слова вырываются наружу, и я уже не могу их остановить. Вся боль, которую я прятала последние дни, находит выход в этих словах.

— Пять лет, мам. Пять лет я верила, что все по-настоящему. Что между нами есть что-то большее, чем просто договоренность наших семей. Я верила в его обещание. Верила, что он любит меня так же, как я люблю его.

Последние слова вырываются шепотом, и я понимаю, что впервые произнесла это вслух. Я люблю его. Несмотря на все, несмотря на эту боль, я люблю Кирилла Ярцева.

— Но теперь я не знаю, — продолжаю я, и в моем голосе звучит та самая нежность, которую я так старательно прячу от всех. Та чувственность, которая делает меня уязвимой. — Была ли это правда? Или я просто хотела в это верить?

Мама вздыхает и крепче сжимает мою руку.

— Рита, так вот почему у тебя глаза такие печальные на всех фото с того мероприятия? — говорит она мягко. Я киваю. — Доченька, ты плохо скрываешь свои эмоции. Я видела эти фотографии. Ты выглядела расстроенной, хотя и пыталась улыбаться.

Ее слова попадают точно в цель. Значит, я не смогла скрыть свою боль даже от камер.

— Послушай меня, — продолжает она, и ее голос становится увереннее. — Твой муж — мечта многих. Красивый, успешный, богатый. Его лицо мелькает на экранах, о нем пишут газеты, его обсуждают миллионы. О нем мечтает любая девушка, понимаешь? Любая. Но он с тобой. Он женат на тебе.

Я хочу возразить, но она продолжает:

— Надо привыкнуть к этому. Мужчины такие — им нужна свобода, им нужно чувствовать себя желанными. Это не значит, что он тебя не любит. Просто он... он другой. Успешные мужчины всегда другие. Ты же знаешь его с детства. Знаешь, какой он.

— Знаю, — шепчу я.

— И это надо ценить, Рита. То, что у вас есть. Оставь свои догадки и не забивай голову лишним. Уделил он минуту какой-то непонятной девице, плевать. Она для него никто. Может, ты все неправильно поняла? Может, та девушка была просто коллегой или надоедливой журналисткой? а ты слишком остро все восприняла!

Ее логичные, разумные слова обволакивают меня прочным коконом. На каждый мой вопрос она находит веский аргумент. И постепенно я начинаю сомневаться. Может, моя боль затмила реальность? Может, я действительно все неправильно поняла?

— Может, ты права, — говорю я тихо, хотя внутри все еще отдает тупой болью. — Может, я перенервничала и все слишком остро восприняла.

— Конечно, права, — улыбается она. — Ты сильная девушка, Рита. Ты всегда была сильной. Но даже сильным людям иногда кажется, что мир рушится. Это просто усталость. Давление излишним вниманием. У тебя все хорошо, доченька. У тебя замечательный муж, который знает тебя всю жизнь и любит. Не разрушай своими страхами то, что вы построили.

Мы допиваем кофе, и я чувствую, как сомнения закрадываются в мою уверенность. Эмоции раскачиваются внутри меня, как маятник. От боли к надежде, от разочарования к желанию верить. Может, мама права? Может, я действительно все преувеличила? Кирилл знает меня всю жизнь. Он обещал сделать меня счастливой и держал свое обещание. Один момент не определяет наши пять лет вместе.

Щелчки камер постепенно затихают в моем сознании. Я выхожу из кафе с гордо поднятой головой, снова обретая контроль. Сила возвращается, но где-то глубоко внутри осталась та нежность, та чувственность, которая все еще болит.

Вечером я возвращаюсь домой уставшая от эмоциональных качелей. Слова мамы убаюкали мою боль, но не стерли ее полностью. Я открываю дверь и замираю.

В гостиной горят свечи. Десятки маленьких огоньков создают мягкое, романтичное освещение. На столе стоит ужин. Мои любимые блюда, бутылка дорогого вина. И Кирилл. Он стоит посреди этого великолепия в темной рубашке, с букетом роз в руках.

Мое сердце пропускает удар. Это напоминает мне о том вечере перед свадьбой, когда он устроил похожий сюрприз и дал мне то обещание. Обещание, в которое я так хотела верить.

— Рита, — произносит он, и в его голосе звучит та самая искренность. — Прости меня.

Я застываю на пороге, и моя тщательно выстроенная защита начинает рушиться. Потому что это Кирилл. Мой Кирилл, которого я знаю всю жизнь.

— За что? — спрашиваю я, и голос звучит тверже, чем я чувствую внутри.

— За то, что был груб. За свои слова. За то, что заставил тебя сомневаться.

Он протягивает мне розы, и я беру их, чувствуя, как сердце бьется быстрее. Аромат цветов кружит голову, возвращает меня в те моменты, когда я верила ему безоговорочно.

Эмоции внутри меня бушуют с новой силой. От сомнений к надежде, от боли к любви. Может, мама была права? Может, тот момент на мероприятии ничего не значил? Может, это и есть настоящее, то, что мы строили все эти годы?

Он медленно поднимает руку и осторожно, двумя пальцами, приподнимает мой подбородок, так чтобы наши глаза встретились. Это простое движение, но в нем столько нежности, что дыхание перехватывает.

— Рита, — шепчет он, и его голос звучит иначе. Тише. Глубже. Проникновенней.

Я смотрю в его глаза и вижу в них то, что искала все эти дни. Что-то настоящее. Что-то, что заставляет мое сердце биться быстрее и одновременно успокаивает все мои страхи.

Он наклоняется ближе, медленно, давая мне время отстраниться, если я захочу. Но я не отстраняюсь. Не могу. Не хочу.

Его губы касаются моих. Поцелуй нежный, невесомый, как прикосновение бархатного лепестка.

Я замираю на мгновение, и все сомнения, вся боль растворяются в этом прикосновении. Моя рука сама собой поднимается к его лицу, пальцы скользят по щеке, ощущая легкую щетину.

Кирилл издает тихий звук, что-то среднее между вздохом и стоном, и углубляет поцелуй. Его рука скользит на мою талию, притягивая ближе, но все также бережно, будто я сделана из хрупкого стекла.

Это не страстный, не требовательный поцелуй. Это чувственное исследование, медленное раскрытие. Его губы двигаются против моих с такой нежностью, что внутри все переворачивается. Я чувствую, как он вкладывает в этот поцелуй то, что не может сказать словами.

Время останавливается. Мир сужается до его губ на моих, его руки на моей талии, его дыхания, смешивается с моим. В этом моменте нет ничего, кроме нас двоих.

Когда он, наконец, отстраняется, это происходит также медленно и осторожно. Его лоб прижимается к моему, глаза все еще закрыты. Мы оба часто дышим, стараясь выровнять ритм.

— Рита, — шепчет он снова, и в его голосе столько чувства, что у меня перехватывает дыхание. — У нас все хорошо?

И на этот раз, с его теплом все еще на моих губах, с его руками, все еще обнимающими меня, я почти верю, что смогу ответить «да».

Почти.

Вопрос повисает в воздухе, тяжелый и важный. Я стою в его объятиях, и внутри разворачивается битва между силой и нежностью, между разумом и сердцем.

У нас все хорошо?

Я не забыла тот вечер. Не забыла и не прощу себе, что стою рядом с ним после всего, что произошло. Каждый раз, когда фотографии с того мероприятия попадаются мне на глаза. В ленте, в журналах, на экранах в торговых центрах, я чувствую укол. Острый, предательский укол где-то в области сердца. Словно крошечная заноза, которую невозможно вытащить, потому что она слишком глубоко засела. И с каждым днем она врастает все сильнее и глубже.

Но Кирилл старается. Бог мой, как он старается. Последние недели он весь — мой. Целиком и полностью. Романтические ужины в новых модных ресторанах, где мы сидим за столиками у окна, и весь город лежит у наших ног, мерцая огнями. Букеты, которые появляются в самые неожиданные моменты. Нежные поцелуи в висок по утрам.

В эти минуты я самая счастливая.

Наутро после каждого такого вечера вся страна смотрит на счастливые лица четы Ярцевых. Обсуждают мои платья — какое сидит лучше, какой цвет мне к лицу. Спорят о нашей совместимости, строят теории, пишут комментарии. «Идеальная пара», — говорят одни. «Что-то не так с ее улыбкой», — подмечают другие, те, кто видит больше.

Жизнь течет в привычном русле. Удобном, предсказуемом русле, где я знаю каждый поворот, каждый изгиб. Я чувствую, что Кирилл любит меня. По-своему. Так, как умеет. И я вижу, что он жалеет о том вечере, о своем срыве. Он не говорит об этом вслух, но я читаю раскаяние в его прикосновениях, в том, как он смотрит на меня украдкой, когда думает, что я не вижу.

Мы бы оба хотели стереть тот вечер, только у каждого своя причина это сделать.

Впереди у нас крупные проекты. Нужна красивая история. Романтическая легенда для глянца и соцсетей. И мы ее создаем, день за днем, фотография за фотографией. Я стала мастером улыбаться так, чтобы все поверили.

Сегодня вечером Кирилл задерживается на деловой встрече. Обещал, что она не займет больше пары часов, но время почти одиннадцать. Я жду его в спальне, сидя на краю кровати в шелковой пижаме цвета слоновой кости. Свет от прикроватной лампы мягко скользит по стенам. Я слышу, как хлопает входная дверь, как его шаги глухо звучат в коридоре, и мое сердце непроизвольно ускоряется.

Если мозг еще пытается анализировать, то в теле повышается чувствительность. Кончики пальцев покалывает, мурашки бегут по рукам, а внизу живота разливается медленными волнами тепло.

Он появляется на пороге спальни, и я замираю.

У него взволнованный вид. Шальные глаза — я знаю этот взгляд, видела его раньше, — будто что-то произошло. Что-то важное. Или опасное. Воротник рубашки расстегнут, волосы слегка растрепаны, и в его движениях читается какое-то едва сдерживаемое напряжение, словно под кожей бегут электрические разряды.

— Кирилл? — Я встаю, и мое тело мгновенно напрягается, готовясь к удару. — В чем дело? Что случилось?

Он смотрит на меня. Просто смотрит, не отрываясь, и в его взгляде столько всего. Вина, желание, что-то темное и неназванное. Секунда тянется как вечность. Я вижу, как его губы приоткрываются, будто он хочет что-то сказать. Что-то важное. Что-то, что изменит все.

Но он молчит.

Затем расстегивает несколько пуговиц на сорочке, стягивает ее через голову. Щелкает металлическая пряжка ремня. Брюки летят в ту же сторону.

Разворачивается и молча уходит в ванную.

Я остаюсь стоять посреди спальни, и мои руки сами собой обхватывают локти. Холодно. Почему мне вдруг так холодно?

За дверью ванной слышится шум воды. Я пытаюсь успокоить дыхание, говорю себе, что все в порядке, что я просто переволновалась, что у него был тяжелый день. Но тревога не уходит. Она сидит где-то в солнечном сплетении, тяжелым комом, и давит, давит, давит. Она вытесняет последние крохи самообладания.

И тут я слышу вибрацию. Легкое жужжание.

Телефон. Его телефон.

Я поворачиваю голову и вижу брюки, небрежно брошенные на кресло у окна. Вибрация доносится из кармана, настойчивая, требовательная. Раз. Два. Три. Тишина. И повтор.

Мои ноги сами несут меня к креслу. Сердце бьется так громко, что я слышу пульс в ушах. Я не должна. Я знаю, что не должна. Но рука уже тянется к карману.

Вибрация прекращается, прежде чем я успеваю коснуться ткани.

Это будто проверка, которую я завалила.

Я застываю, и по спине пробегает холодок. Что я делаю? Я доверяю ему. Я должна доверять ему. Мама говорила: не накручивай себя, Рита. Не ищи проблем там, где их нет. Мужчины чувствуют недоверие, и оно разрушает отношения быстрее любой измены.

Я отстраняюсь от кресла, делаю шаг назад.

И еще, пока не натыкаюсь на край кровати. Опускаюсь на край, а потом отползаю к изголовью.

Дверь ванной открывается, и выходит Кирилл. Он уже другой — расслабленный, спокойный. Все напряжение ушло, словно его смыло водой вместе с пеной. Волосы влажные, на шее еще блестят капли. Он в одних домашних штанах, торс обнажен, и от него пахнет его любимым гелем для душа, с терпкими древесными нотками.

Он подходит к кровати неспешно, и я чувствую, как моя тревога начинает таять под теплом его взгляда. Кирилл садится рядом со мной, и его рука ложится на мою ногу — теплая, знакомая, успокаивающая.

— Извини, — говорит он тихо, и его пальцы медленно скользят вверх по моей коже, нежно поглаживая. — День выдался сложный.

Он целует мое колено — нежно, почти благоговейно. Потом второе. Его губы оставляют горячие следы на моей коже, и я чувствую, как мое тело отзывается, несмотря на разум.

— Рита, — он поднимает голову и заглядывает мне в глаза. Пронзительно и глубоко, будто пытается разглядеть все. — Давай уедем. Только ты и я. Никаких репортеров, никаких камер, никаких проектов. Просто мы.

Я смотрю на него, и во мне борются два чувства.

С одной стороны — радость. Чистая, искренняя радость от того, что он это предлагает. Ведь это то, о чем я мечтала. Побыть просто нами. Не идеальной парой, не семьей Ярцевых, не картинкой для заголовков, а двумя людьми, которые любят друг друга по-настоящему.

Но с другой стороны — это шестое чувство, которое заставляет каждую клеточку моего тела напрячься. Потому что это так на него не похоже. Кирилл не делает импульсивных предложений. Он планирует, просчитывает, всегда знает, что будет дальше. А сейчас в его словах читается что-то спонтанное, почти отчаянное.

— Куда? — спрашиваю я, и мой голос звучит тише, чем я хотела.

— Неважно, — он улыбается, и эта улыбка кажется мне одновременно красивой и грустной. — Выбери сама. Куда угодно. Хоть на край света.

Я должна сказать «да». Я должна броситься ему на шею и поцеловать. Это же то, чего я хотела. Это же романтика. Это же знак, что все наладится.

Но тревога не уходит. Она шепчет мне на ухо, напоминает о его шальных глазах, когда он вошел. О телефоне, который вибрировал в кармане брюк. О том, как быстро он переключился, от напряжения к спокойствию.

«Не накручивай себя, Рита», — слышу я голос матери. «Доверяй ему. Он твой муж, он выбрал тебя!».

И я делаю выбор. Усилием воли гоню прочь сомнения, запихиваю их глубоко-глубоко, туда, где они не смогут меня достать.

— Хорошо, — говорю я и улыбаюсь. — Давай уедем.

Кирилл притягивает меня к себе, целует в губы, и я закрываю глаза, позволяя себе поверить, что все будет хорошо.

Но когда он обнимает меня, и я кладу голову ему на грудь, я не могу не заметить, как бешено стучит его сердце.
Совсем не как у человека, который только что успокоился.
Дорогие мои! Приглашаю в скандальную новинку от

Мы улетаем через три дня.

Никому не говорим — ни PR-менеджерам, ни друзьям, ни даже родителям. Максимально тихо. Кирилл сам бронирует билеты, сам выбирает виллу где-то на побережье, подальше от туристических маршрутов. Я не задаю лишних вопросов. Просто пакую легкие платья, купальники, солнцезащитный крем.

В аэропорту мы в темных очках и бейсболках, словно шпионы из дешевого фильма. Но это работает, никто не узнает. Никто не тянется с камерами в лицо и просьбами о селфи. Мы просто двое пассажиров экономкласса, летящих навстречу солнцу.

В самолете Кирилл супервнимательный. Он укрывает меня пледом, когда кондиционер дует слишком сильно. Заказывает мне воду без газа, хотя я не просила. Держит мою руку на подлокотнике, большим пальцем поглаживая костяшки. Это маленькое, незначительное движение, но оно согревает меня изнутри сильнее любых слов.

Я смотрю на него украдкой: профиль, освещенный тусклым светом иллюминатора, упрямая прядь, падающая на лоб. И думаю: вот он. Мой муж. Тот самый парень, -- в которого я влюбилась еще подростком, когда разговоры о свадьбе казались шуткой наших родителей за воскресным обедом.

Теплая страна встречает нас влажным воздухом и запахом цветов. Уединенная вилла стоит на холме, окруженная пальмами и яркими кустами бугенвиллеи. Вид на океан захватывает дух. Бесконечная синева, переходящая из темно-сапфировой в нежно-бирюзовую у берега.

Я понемногу расслабляюсь. Живу в моменте. Здесь нет графика съемок, нет звонков от стилистов, нет необходимости следить за каждым словом и жестом. Здесь только мы, и время, которое течет медленно, как мед.

Мы все время вместе. Завтракаем на террасе, где ветер шевелит белые занавески, и солнце золотит наши тарелки с фруктами. Плаваем в бассейне до обеда, и я визжу от восторга, когда он ныряет и хватает меня за ноги под водой. Потом долго и сладко целует. Так, что я забываю, как дышать. Загораем на лежаках, и я краем глаза наблюдаю, как солнце играет бликами на его смуглой влажной коже.

Вечером мы сидим у бассейна с бокалами вина. Говорим обо всем и ни о чем. О первом поцелуе — нашем первом поцелуе, неловком и сладком, за школьным стадионом. Кирилл смеется, вспоминая, что приехал тогда за мной, и наконец, решился.

— Я думал, ты меня пошлешь, — признается он, и в его голосе звучит что-то мальчишеское, уязвимое. — Ты была такой неприступной.

— Я притворялась, — отвечаю я, и мои пальцы сами тянутся к его руке. — Мне было страшно показать, как сильно ты мне нравишься.

Он смотрит на меня долго, и в его взгляде столько тепла, что у меня перехватывает дыхание.

Ночь в его объятиях — это другой мир. Мягкая постель, прохладные простыни, его дыхание на моей шее. Он прижимает меня к себе. Медленно, без спешки, и каждое прикосновение кажется священным. Я чувствую, как красивая картинка, которую мы создавали для камер, становится реальностью. Не надо играть. Не надо притворяться. Потому что все идеально. Потому что это правда.

Днем мы ездим на байке в ближайший магазинчик. Ветер -- трепет мои волосы, я обнимаю Кирилла за талию, прижимаюсь к его спине и смеюсь от восторга на каждом повороте. Пьем свежевыжатые соки прямо из высоких запотевших стаканов с трубочками. Пробуем местную кухню в крошечных кафе, где официанты не говорят по-английски, и мы заказываем наугад, тыча пальцами в меню.

Однажды, когда я выхожу из такого кафе, Кирилл ловит меня в объятия. Просто так. Посреди улицы, где снуют местные на мопедах, где играет музыка из открытых окон. Он смотрит мне прямо в глаза, как зачарованный, боясь упустить этот момент, и говорит:

— Ты и без всего того блеска сверкаешь ярче любой звезды.

Мурашки пробегают по моей коже. Я чувствую, как краснею, как глупая школьница. Несмотря на жару, руки и ноги покрываются мурашками. Меня будто подкинули высоко-высоко, и я на секунду зависла в воздухе.

— Перестань, — смеюсь я, пытаясь отстраниться. Меня вдруг охватила неловкость. — Я в купальнике с гулькой на голове, волосы пропитаны морской солью, я совершенно не такая, как дома...

Но Кирилл лишь проводит указательным пальцем по моей скуле — нежно, почти благоговейно. Качает головой.

— Ты ничего не понимаешь, — шепчет он.

И в этот момент я верю. Верю, что все плохое позади. Верю, что мы нашли дорогу друг к другу снова.

Вечером мне становится плохо.

Сначала легкое головокружение, когда я встаю с лежака. Потом тошнота — не сильная, но настойчивая, волнами накатывающая и отступающая. Я прикладываю ладонь ко лбу, пытаясь понять, не перегрелась ли я на солнце.

— Ты в порядке? — Кирилл мгновенно рядом, его рука на моей спине.

— Да, просто... немного дурно. Наверное, переела за обедом или солнечный удар, получила.

Я иду в ванную, плескаю холодной водой в лицо. Смотрю на свое отражение в зеркале: слегка загорелые щеки, влажные от морской воды волосы, блестящие глаза. И вдруг меня пронзает мысль.

Цикл.

Цикл должен был начаться еще несколько дней назад. Я даже не обратила внимания, так была захвачена этой поездкой, этим счастьем. Но теперь, когда я вспоминаю, считаю дни в уме, понимание накрывает меня с головой.

Мы с Кириллом давно уже перестали использовать защиту. Говорили об этом, обсуждали, оба хотели детей.

«Когда получится, тогда и получится», — говорил он. Но ничего не получалось. Месяц за месяцем. И я уже начала привыкать к разочарованию, к этому тяжелому чувству, когда очередной тест показывает одну полоску.

А вдруг сейчас? Вдруг сейчас — именно то, что я думаю?

Внутри меня начинает теплиться надежда. Робкая, хрупкая, но такая настойчивая, что я не могу ее прогнать. Я прикладываю ладонь к животу — плоскому, загорелому, ничем не выдающему возможную тайну.

Неужели?

Я выхожу из ванной, и Кирилл смотрит на меня с тревогой.

— Тебе лучше? Может, вызвать врача?

— Нет, все хорошо, — говорю я быстро. Слишком быстро. — Правда. Уже прошло.

Я не хочу говорить ему. Не сейчас. Не пока я не уверена. Не хочу дарить надежду, которая может оказаться ложной. Он столько раз видел мое разочарование, когда тесты оказывались отрицательными.

Я не могу снова сделать это с ним.

С нами.

Я ничего не говорю Кириллу о задержке.

Не сейчас. Не здесь, в этом райском уголке, где мы наконец-то нашли время друг для друга. Когда нас не поджидают на каждом углу люди с камерами. Не ждут сенсаций.

Я дождусь, пока мы вернемся домой. Запишусь на прием к врачу, сделаю тест, узнаю наверняка.

А потом... потом скажу ему. Правильно? Когда буду уверена!

На следующее утро мне лучше. Тошнота отступила, будто ее и не было. Я просыпаюсь от солнечных лучей, пробивающихся сквозь белые занавески, и чувствую себя почти нормально.

Кирилл уже не спит. Лежит на боку, опершись на локоть, и смотрит на меня. В его теплых глазах читается нежное.

— Доброе утро, малыш, — шепчет он и целует меня в лоб.

— Доброе, — улыбаюсь я, потягиваясь. — Который час?

— Рано еще. Хочешь на пляж?

Я киваю. Мысль о море, о теплом песке под ногами кажется идеальной.

Мы собираемся быстро — купальники, полотенца, крем от загара. Кирилл берет сумку с водой и фруктами, и мы спускаемся к берегу.

Пляж пустынный. Только мы, море и утреннее солнце, еще не такое палящее. Идеально.

Кирилл расстилает полотенца, и я опускаюсь на песок, вдыхая соленый воздух. Он садится рядом, его рука ложится мне на бедро так привычно, собственнически, нежно.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он тихо.

— Лучше. Намного лучше.

Он целует меня в плечо, и от этого прикосновения по коже разливается тепло. Руки покрываются мурашками.

— Хорошо. Потому что у меня есть планы на сегодня.

Я поворачиваюсь к нему, в удивлении приподнимая бровь.

— Какие планы?

Его улыбка становится медленной, соблазнительной.

— Провести весь день, наслаждаясь тобой.

Мое сердце учащается. Он наклоняется, его губы накрывают мои так мягко, но с обещанием чего-то большего. Я отвечаю на поцелуй, запуская пальцы в его волосы.

Я ловлю себя на мысли, что вдали от всей суеты и давления, что нас окружает постоянно, Кирилл здесь совершенно другой. Более чуткий. Его внимание принадлежит мне. И наша близость, только укрепляется.

Мы погружаемся в этот момент. В нас. Его руки скользят по моей спине, притягивая ближе. Мои пальцы чертят узоры на его груди, чувствуя, как бьется его сердце под ладонью.

Он медленно укладывает меня на полотенце, нависая надо мной. Солнце за его спиной создает ореол вокруг головы, и на мгновение он кажется мне нереальным. Слишком прекрасным, чтобы быть моим. Я в него влюбляюсь еще больше, если такое вообще возможно.

— Я люблю тебя, — шепчет он, целуя мою шею, ключицы, спускаясь ниже.

— Люблю тебя, — шепчу я на выдохе.

Его прикосновения нежные, почти невесомые. Он исследует каждый изгиб моего тела, будто видит впервые. Я стараюсь быть осторожной, не делать резких движений, помня о вчерашней слабости. Но Кирилл чувствует это. Он всегда чувствует меня.

— Все в порядке? — спрашивает он замирая.

— Да. Просто... будь нежным.

— Всегда, — обещает он и сдерживает обещание.

Мы теряемся друг в друге. В тепле его кожи. В ритме волн, накатывающих на берег. В собственном дыхании, которое становится одним на двоих.

Время перестает существовать. Есть только мы. Только этот момент. Только любовь, которая связывает нас крепче любых слов и обещаний.

Позже мы лежим на полотенцах, переплетенные, его рука на моем животе, моя голова на его груди.

— Мы должны чаще так делать, — бормочу я сонно.

— Что? Наслаждаться уединением на пустынном пляже? — в его голосе слышится улыбка.

— Выбираться из города. Быть вместе. Просто... вот так.

Он целует меня в макушку.

— Договорились.

Вечером Кирилл идет в тренажерный зал. Ему нужна физическая нагрузка, говорит он. Не может так долго без тренировок.

Я остаюсь в спальне, открываю приложение поликлиники на телефоне. Пролистываю врачей, выбираю гинеколога. Записываюсь на первый доступный прием, через три дня после нашего возвращения.

Подтверждаю запись и откладываю телефон, чувствуя странное облегчение. Хорошо. Скоро я узнаю наверняка.

Проходит минут тридцать. Я лежу на кровати с книгой, но не могу сосредоточиться. Мысли блуждают между строк — о возможной беременности, о том, как Кирилл отреагирует, о том, что это изменит в нашей жизни...

Внезапно снизу доносится громкий звук. Грохот. Потом пугающая тишина.

А через секунду — крик.

Я вскакиваю с кровати так резко, что голова кружится. Ловлю равновесие. Выбегаю в коридор, спускаюсь по лестнице, сердце колотится в ушах.

— Кирилл!

Тренажерный зал на первом этаже. Я влетаю туда и замираю.

Кирилл сидит на полу, прислонившись к стене. Лицо искажено от боли. Рядом с ним гантели, его телефон с разбитым экраном и... кровь на полу.

— Господи! — я бросаюсь к нему, опускаюсь на колени. — Что случилось?!

— Рита, я... — он морщится, хватается за лодыжку. — Все нормально.

— Нормально?! У тебя кровь! — я осматриваю его ногу. Лодыжка уже начинает синеть, опухать.

— Что произошло?! — мой голос дрожит от паники.

Кирилл пожимает плечами, но в движении чувствуется напряжение. Резкая боль при движении.

— Слушал музыку, — говорит он, кивая на разбитый телефон. — Гантеля сорвалась с пальцев и... упала. На телефон. И на ногу.

Я смотрю на него, пытаясь понять. Что-то в его объяснении кажется странным. Кирилл тренируется уже много лет. Он никогда не роняет снаряды. Никогда.

— Как она могла сорваться? — начинаю я, но тут замечаю, как сильно синеет лодыжка, и мысли обрываются. — Неважно. Нужно в больницу. Сейчас же.

— Рита, это не...

— Кирилл, твоя нога уже размером с дыню! — перебиваю я его. — Вставай. Я помогу.

Я подставляю плечо, помогая ему подняться. Он шипит от боли, но опирается на меня. Мы медленно выходим из зала, я хватаю ключи от машины.

— Телефон, — говорит он. — Возьми мой телефон.

Я возвращаюсь, беру разбитый телефон с пола. Экран весь в трещинах, но он еще светится.

Мы садимся в машину. Я веду, стараясь не думать о том, насколько сильно он пострадал. Стараясь не паниковать.

Но стоит опустить глаза ниже, замечаю, как они дрожат на руле.
Друзья, в нашем литмобе еще один скандал

от

В больнице мы проводим весь вечер и полночи.

Снимки. Осмотр. Врач что-то говорит на ломаном английском про растяжение связок, возможный перелом. Что нужна перевязка и покой.

Кирилл сидит на кушетке, бледный, но молчаливый. Я держу его за руку, и мои пальцы сжимают его так сильно, пока костяшки не белеют.

— Все будет хорошо, — шепчу я.

Он смотрит на меня, и в его глазах я вижу, что-то странное. Что-то, чего я не могу прочитать.

— Я не доверяю местным врачам, — говорит он, наконец, -- когда ему накладывают повязку. — Нужно лететь домой. К нормальным специалистам.

— Но Кирилл...

— Рита… — Его голос резок и тверд. — Надо лететь домой.

Я смотрю на его забинтованную ногу, на бледное лицо, на напряженную спину и плечи.

И киваю.

— Хорошо.

Волнение сжимает мою грудь. За его здоровье. За то, насколько серьезна травма. За то, что наш идеальный отпуск закончился так внезапно.

Но я не спорю. Не настаиваю. Просто соглашаюсь.

Стоит нам пройти паспортный контроль и выйти в зал прилета, как на нас обрушивается лавина из камер, вспышек и выкриков. Журналисты сбиваются в плотную толпу, окружая нас со всех сторон. Микрофоны тянутся к нашим лицам, словно щупальца какого-то многорукого монстра.

— Кирилл! Маргарита! Как себя чувствуете?

— Правда ли, что вы отдыхали на уединенном острове? Это значит, что у вас будет…

— Кирилл, как изменилась ваша жизнь после происшествия?

Голоса сливаются в единый гул, от которого закладывает уши. Я чувствую, как сердце бешено колотится в груди, а дыхание становится прерывистым. Кирилл напрягается рядом со мной, я ощущаю это всем телом, каждой клеткой, что будто звенит. Его свободная рука резко выбрасывается вперед, грубо отпихивая мужчину средних лет с массивной камерой.

— Посторонитесь! — рычит он, и в его голосе столько ярости, что я невольно вздрагиваю.

Камера оказывается прямо передо мной. Объектив упирается мне в лицо, наглый и безжалостный. Яркая вспышка, ослепительная, выжигающая сетчатку. Мир на мгновение превращается в белое пятно. Я теряю ориентацию, не понимаю, где верх, где низ. Кто-то толкает меня в спину. Чья-то рука хватает за рукав куртки.

И в эту минуту, когда я балансирую на грани паники, меня накрывает такой острой волной, всепоглощающей усталости, что перехватывает дыхание.

Достало. Все это меня чертовски достало.

Нервы натягиваются как тугие канаты, готовые лопнуть в любую секунду. Кровь шумит в висках, оглушая, заполняя голову гулом сильнее, чем крики журналистов.

Мы будто кусок мяса, брошенный на завтрак голодному дикому зверю. Они рвут нас на части, каждый хочет откусить свой кусок. И мы ничего не можем с этим поделать. Абсолютно ничего. И это оборотная сторона красивой жизни.

Безысходность расползается по моему телу холодной, липкой жижей. Проникает под кожу, затекает в кости, замораживая изнутри. Я моргаю, пытаясь вернуть зрение после вспышки, и вижу впереди лишь спину Кирилла. Он пробивается сквозь толпу, расталкивая людей, не церемонясь.

Я делаю шаг, другой, догоняю его. Мои пальцы тянутся к его руке, ищут спасения, опоры в этом хаосе. Мне нужно его тепло. Мне нужна его поддержка. Мне нужно знать, что мы вместе, что я не одна в этом кошмаре.

Но вместо тепла я получаю резкий, остервенелый взмах. Кирилл смахивает мои пальцы так, словно я назойливая муха. Грубо. Отстраненно. Будто я чужая.

Удар пронзает меня насквозь. Это не физические ощущения, это глубже, эмоциональные, но от этого не менее болезненные. Сердце сжимается в тугой комок, а в горле встает предательский ком.

Проходит секунда. Может, две. Кирилл оборачивается. Его лицо хмурое, брови сведены на переносице. Он ловит мой растерянный, полный боли взгляд, и его глаза становятся чуточку теплее. Он наклоняется ко мне, обнимает за плечи одной рукой и притягивает к себе.

Но я уже ничего не чувствую. Только холодное недоумение.

Что это было?

Какого черта с ним творится?

Почему он швыряет меня из стороны в сторону? То нежность, то ледяная отстраненность. То защита, то отторжение. Я не понимаю правил этой игры. Я не знаю, какой Кирилл настоящий? Может, тот, что отпихивает мою руку, или тот, что обнимает меня сейчас?

Нас встречает водитель. Он забирает у меня из рук сумку, помогает Кириллу устроиться в машине поудобнее. Журналисты остаются позади, но их крики еще долго звенят в ушах, преследуют меня.

Я сажусь рядом с Кириллом и машинально поежившись, ощущаю ледяной холод. Не только снаружи безжалостен, но и внутри. Глубоко внутри, там, где раньше было тепло.

Все другое.

Мы другие.

Кирилл смотрит в окно, его профиль резкий и непроницаемый. Он не смотрит на меня. Не берет за руку. Не говорит ни слова. Молчание в салоне такое плотное, что его можно резать ножом.

Я пытаюсь найти слова, но они застревают в горле. Что я могу сказать? Что я устала от его перепадов настроения? Что мне больно, когда он отталкивает меня? Что я не узнаю его?

Нет. Я не могу. Он сейчас и так на пределе.

Приезжаем домой. Наш дом. Но сейчас он кажется чужим. Холодным. Пустым.

Кирилл сразу уходит в гостиную, занимается своими делами. Я не спрашиваю какими. Не предлагаю помощь. Просто иду в ванную.

Набираю горячую воду. Почти обжигающую. Мне нужно смыть с себя не только пыль долгого перелета, но и эту липкую грусть, что прилипла к коже. Эту тяжесть, что давит на плечи. Этот страх, что мы теряем друг друга.

Вода льется на меня, но не приносит облегчения. Слезы смешиваются с каплями, и я позволяю себе, наконец, расплакаться. Тихо, чтобы он меня не услышал.

Когда выхожу из ванной, укутанная в халат, волосы влажные, Кирилл уже в кровати. Он лежит на спине, просматривает что-то в телефоне. Экран освещает его лицо холодным синеватым светом, делая черты еще более резкими.

Я останавливаюсь в дверях, наблюдая за ним. Он не замечает меня. Или делает вид, что не замечает.

Через минуту он поднимает на меня глаза. Будто только что вспомнил, что живет не один.

— Завтра я найму себе помощника, — говорит он ровно, без эмоций.

Помощника. Конечно. Ему нужна помощь, и я это понимаю. Принимаю.

— Хорошо, как скажешь, — киваю я, подходя ближе. — Можно написать в агентство, и нам пришлют подходящего человека.

Мне хочется помочь. Хоть чем-то. Хоть как-то.

— Я сам найду, — Кирилл обрубает все мои мысли так резко, что я застываю на месте.

— Я могу помочь... — начинаю я осторожно.

— Я сам! — чеканит он грубо, и в его голосе столько злости, что я отшатываюсь.

Я молча киваю. Опускаю глаза. Мне больше нечего сказать. Какие еще слова найти, если он не хочет меня слышать?

Ложусь в кровать, на свою сторону. Между нами расстояние. Небольшое физически, но огромное по ощущениям. Пропасть. Бездна, в которую я боюсь заглянуть.

Мы спим вместе, но такое ощущение, что порознь. Я лежу на самом краю кровати, не смея пошевелиться. Слушаю его дыхание. Ровное. Спокойное.

А мое сердце разбивается на тысячи осколков. Медленно. Болезненно. С каждым его холодным словом, с каждым отстраненным жестом.

И я не знаю, как это остановить.

Я провела весь день, пытаясь разгрести завалы, которые накопились за время моего отсутствия. Встречи, звонки, бесконечные отчёты. Всё требовало моего немедленного внимания, как будто мир остановится, если я не поставлю свою подпись прямо сейчас.

Но я не могла сосредоточиться.

Мысли снова и снова возвращались к вчерашнему вечеру. К тому моменту, когда я попыталась помочь Кириллу, а он оборвал меня так резко, что я до сих пор чувствовала эту холодную пощёчину от его слов.

«Не надо, Рита. Я сам».

Я сглотнула комок в горле и снова посмотрела на телефон. Экран светился уведомлениями. Все мои сообщения остались без ответа.

«Как ты? Всё в порядке?»

Прочитано.

«Кирилл, ответь, пожалуйста. Я волнуюсь».

Прочитано.

Ничего.

Я стиснула телефон в руке так сильно, что побелели костяшки пальцев. Он остался дома, перенёс все встречи в онлайн. Сказал, что так удобнее. Но почему он не отвечает? Почему отталкивает меня, когда я просто хочу быть рядом?

Как он там?

Этот вопрос разъедал меня изнутри.

Я выдохнула и отложила телефон. Работа. Мне нужно сосредоточиться на работе. Хотя бы на пару часов забыть об этом липком чувстве беспомощности.

Секретарь заглянула в кабинет и с осторожной улыбкой напомнила.

— Маргарита Игоревна, вас ждут в «Левантине». Элеонора Павловна уже там.

Моё сердце ухнуло вниз. Только не она. Только не сегодня.

Но я кивнула, натянула на лицо вежливую маску и взяла сумку.

«Левантин» был одним из тех мест, где каждый столик стоил как недельная зарплата обычного человека, а официанты двигались бесшумно, словно тени. Тихое, модное кафе с панорамными окнами и видом на центр города. Здесь собирались те, кто хотел обсудить дела подальше от любопытных глаз, но при этом оставаться на виду у нужных людей.

Элеонора Ярцева сидела у окна, словно королева. Безупречная причёска, дорогой костюм цвета слоновой кости, улыбка, от которой становилось холодно даже в тридцатиградусную жару. Рядом с ней на столе лежала папка с яркими, дерзкими, требующими моего внимания макетами.

— Рита, дорогая! — она встала и поцеловала меня в обе щеки. Воздушно. Формально. Я почувствовала её тяжёлые, удушающие духи, с нотками жасмина и чего-то ещё, что заставляло меня хотеть отстраниться.

Я села напротив, стараясь держать осанку и улыбку. Официант беззвучно поставил передо мной чашку эспрессо, хотя я его не заказывала. Меня, если честно, мутило от запаха кофе. Кисловато-горький запах ударил в нос.

— У меня для тебя прекрасные новости, — Элеонора открыла папку, не дожидаясь, пока я хоть что-то скажу. — Мы запускаем новую линию косметики. Молодёжная, свежая, современная. И мне нужно лицо, которое будет близко аудитории. -- Она подняла глаза и посмотрела на меня так, будто уже знала ответ. — Ты идеально подходишь, Рита.

Внутри меня что-то сжалось. Ощущения, что за меня снова все решили, било больно.

— Элеонора Павловна, я не уверена, что смогу...

— Риточка, — она наклонилась ближе, и её голос стал мягче, словно мёд, в котором растворён яд. — Посмотри на эти макеты. Разве это не прекрасно? Твоё лицо на обложках журналов, на билбордах. Ты станешь ещё более узнаваемой.

— У меня сейчас столько дел в компании, — я попыталась возразить, чувствуя, как голос предательски дрожит от обиды. -- Я не знаю, смогу ли уделить этому достаточно времени...

— Время? — она усмехнулась и откинулась на спинку стула. — Рита, милая, ты же понимаешь, как это важно для нас. Для семьи.

Должна. Надо. Семья.

Эти слова звучали в моей голове, как заезженная пластинка. Слова, которые въелись мне под кожу. Внедрились в мою ДНК.

— Съёмки начинаются через две недели, — продолжила она с улыбкой, которая не достигала ее глаз. — Всё уже согласовано. Договор почти готов. Осталось только твоё согласие.

Она не спрашивала. Она ставила меня перед фактом, красиво упакованным в слова о семье и долге.

Я посмотрела на яркие, броские макеты. На одном из них было фото модели, очень похожей на меня. Они уже начали работу. Без моего согласия.

— Элеонора Павловна...—снова пытаюсь сказать так, чтобы она меня услышала.

— И ещё кое-что, Рита, — она перебила меня, отпивая глоток своего латте. — Я хотела поговорить с тобой о другом. О более важном.

Воздух в лёгких закончился моментально. Я знала, что сейчас будет. С этих слов всегда начинает неприятная часть для меня.

— Вы с Кириллом женаты уже пять лет, — она произнесла это спокойно, почти буднично, но каждое слово било под дых, выбивая последние капли кислорода. — Достаточно времени прошло, не находишь?

Я замерла, уставившись на неё.

— Я понимаю, что молодые люди сейчас не спешат с детьми, — продолжила Элеонора, и в её голосе появились стальные нотки. — Карьера, самореализация, всё это, конечно, важно. Но, Рита, семье нужен наследник. Кирилл молчит, он вообще не любит обсуждать личные вещи. Но я вижу. Я мать, я чувствую, что он переживает.

— Это очень личная тема, — я с трудом заставила себя говорить ровно, хотя внутри всё кричало, рвалось наружу, царапало до боли. — Я не думаю, что...

— Личная, — кивнула она. — Но и важная. Понимаешь, Рита, когда объединяются две такие семьи, как наши, у людей есть определённые... ожидания. Вопросы начинают возникать. Шёпот. Ты же знаешь, как это бывает.

Конечно, я знала. Я слышала этот шёпот за спиной на каждом мероприятии. Видела сочувствующие взгляды. Читала намёки в интервью. Моя жизнь как на ладони. Ничего не скроешь, даже такое личное, как боль.

— Может быть, стоит подумать об этом серьёзнее? — Элеонора наклонила голову, изучая моё лицо. — Обратиться к специалистам? Сейчас столько возможностей. Репродуктивные технологии творят чудеса.

Что-то внутри меня начало трещать по швам. В ушах стоит отчетливый звук рвущихся нервов.

— Я... мне нужно подумать, — выдавила я.

— Конечно, конечно, — она мягко улыбнулась и накрыла мою руку своей. — Я просто хочу, чтобы ты знала — мы на твоей стороне. Мы семья. И если тебе нужна помощь, любая помощь, ты всегда можешь обратиться ко мне.

Её пальцы сжали мою руку чуть сильнее, чем нужно.

Я чувствовала, как стены кафе начинают сжиматься вокруг меня. Воздух становился гуще, тяжелее. Всё вокруг закручивалось в тугую спираль, которая сдавливала меня со всех сторон. Ещё чуть-чуть и мои кости начнут трещать от напряжения.

— Спасибо за кофе, Элеонора Павловна, — произнесла я холодно, высвобождая руку. — Но мне действительно пора.

Я встала, не дожидаясь её ответа. Схватила сумку. Элеонора что-то говорила вслед про договор, про съёмки, про то, что её помощник свяжется со мной. Но я не слышала. Не могла слышать.

Мне нужно было уйти. Немедленно.

Я вышла из кафе, и холодный воздух ударил в лицо, но даже он не помог. Грудь сдавливало, дыхание сбивалось, сердце стучало о ребра, как дикая птица в клетке. Я села в машину и крепко сжала руль, пытаясь успокоиться. Скоро прием у врача. Но в такие моменты, я боюсь. Потому что знаю, на что обрекаю своего малыша.

Домой. Мне нужно домой.

К Кириллу. Мне нужно увидеть его, поговорить, понять, что происходит. Хоть что-то понять в этом безумии.

Я ехала на автопилоте, не замечая дороги. В голове крутились слова Элеоноры, вчерашний холодный взгляд Кирилла, непрочитанные сообщения. Все это, что разрывало мне мозг. Мне нужна ясность.

Когда я припарковалась у дома, руки всё ещё дрожали.

Я подхожу к двери. Ключи звенят в моих пальцах. Я вставляю ключ в замок, но дверь распахнулась раньше, чем я успела повернуть его.

На пороге стоит девушка.

Незнакомая.

Молодая, красивая, с длинными тёмными волосами, собранными в небрежный хвост. На ней были мягкие серые штаны и свободная белая футболка. Она выглядела... уютно. Словно была здесь не первый раз.

Мы замерли, глядя друг на друга.

Её карие глаза расширились от удивления.

Моё сердце остановилось на долгое мгновение.

Несколько секунд мы просто стояли в абсолютной тишине, пока за воротами не послышался звук колес, а следом короткий звук клаксона.
Еще одна новинка в скандальном разводе от Тианы Раевской 

Он изменил. Он солгал. А потом… вычеркнул меня из своей жизни. Этот спектакль для меня закончен.
 

— Простите, — выдыхает она первой, и голос у неё взволнованный.

Я едва успеваю открыть рот, чтобы спросить, кто она, что здесь делает? Но брюнетка проскальзывает мимо меня. Быстро, почти призрачно. Её плечо задевает моё. Но она не поворачивается, а наоборот, спешит к воротам. Будто бежит от чего-то или кого-то.

— Подождите! – но она меня уже не слышит.

Она спешит к подъехавшему такси. Машина стоит у ворот, мотор работает вхолостую. Девушка распахивает заднюю дверцу и буквально ныряет внутрь. От меня. От этого дома.

Дверца захлопывается с глухим ударом.

Я стою на пороге, всё ещё держа ключи в руке, и смотрю, как такси срывается с места. Красные огни мелькают между деревьями, потом исчезают за поворотом.

Что это было?

Сердце колотится так сильно, что по ребрам проходит вибрация. Учащённый пульс отдаётся в висках и в горле. В голове проносится вихрь мыслей, и все они сходятся к одной, самой простой, самой очевидной.

Измена.

Классика. Стереотип. Банальная история, о которой пишут в романах и снимают слезливые мелодрамы. Муж, жена, другая женщина. Треугольник, в котором я оказалась одной из вершин, сама того не зная.

Кирилл изменяет мне. Я верю, и одновременно не верю.

Прямо здесь, в нашем доме. В доме, где мы должны были строить будущее, где я пыталась создать уют, семью, что-то настоящее для нас. Пока я мотаюсь по делам, пытаюсь удержать видимость, что все хорошо, он...

Других вариантов в голове просто нет. Они не помещаются, не укладываются в пространство, заполненное внезапной, острой болью.

Живот сводит так, будто кто-то сжимает внутренности в кулак, а потом выкручивает. Обида поднимается волной, горячей и липкой, застревает комом в горле.

Я всё стою на пороге, не в силах сдвинуться.

Нет. Нельзя так.

Нужно войти. Найти его. Спросить прямо, в лицо. Пусть скажет правду, любую, даже ту, которая разобьёт меня вдребезги. Уничтожит последнее, что еще между нами осталось. Только не молчание. Только не эта пустота, в которой я тону словно в болоте.

Я вхожу в дом, захлопываю дверь за собой. Коридор встречает приглушённым светом и тишиной. Сумка соскальзывает с плеча, падает на пол, но мне всё равно. Ключи звенят, когда я бросаю их на консоль.

— Кирилл! — выдыхаю я, и голос звучит чужим, сдавленным.

Тишина в ответ. И по позвоночнику проходит едкий холод.

Свет горит в кабинете. Я иду туда, почти бегу. Сердце бьётся так громко, что, кажется, его слышно на весь дом. Не снимаю обуви, не останавливаюсь. Распахиваю дверь так резко, что слышу тихий скрип петель.

Открываю рот, чтобы спросить, потребовать ответа, выкрикнуть всю боль и обиду разом.

Но слова застревают в горле, превращаясь в немой крик.

Кирилл не один.

В кабинете мужчина в синем костюме, похожем на больничную униформу. Он методично складывает в небольшой металлический чемоданчик ножницы, бинты, использованные ампулы. Движения отработанные, профессиональные, автоматические. На столе валяются обрывки бинтов, и пустые упаковки от шприцев.

Мой взгляд скользит к Кириллу.

На его ноге новая повязка. Тугая, белоснежная, аккуратно перебинтованная. Она заменила старую.

— Добрый вечер, — мужчина поворачивается ко мне с дежурной улыбкой медработника. — Я из клиники. Приехал на осмотр.

Я стою в дверях, пытаясь отдышаться. Сердце всё ещё бешено колотится, в ушах звенит. Я прилагаю усилия, чтобы понять, что происходит, и что мне говорят.

— С ногой всё в порядке, — продолжает он, защёлкивая замки чемоданчика. — Сильный ушиб, но внутренних повреждений нет. Тугая повязка и уход, вот и всё, что нужно. Меняйте повязку раз в день, следите за отёком. Если появится краснота или повысится температура, сразу звоните в клинику.

Он говорит ещё что-то. Стандартные медицинские фразы, инструкции, рекомендации по уходу. Слова скользят мимо меня, не задерживаясь, не проникая в сознание. Не оставаясь в памяти.

Потому что я смотрю на мужа.

Кирилл сидит в кресле, откинувшись на спинку. Лицо непроницаемое, как маска. Взгляд уставший, немного раздраженный. Он смотрит на меня с беспокойством, смешанным с отстранённостью. Будто он здесь, но одновременно где-то далеко.

И я чувствую.

Чувствую, что что-то не так. Не просто не так, что-то очень, очень неладное. Ощущение тревоги ползёт по позвоночнику холодными щупальцами, впивается в затылок острыми иглами. Воздух становится плотным, тяжёлым, давит на грудь.

Как перед бурей.

Как после затишья, после обманчивого штиля, когда небо вот-вот разверзнется громом и молниями. Когда ты знаешь, сейчас что-то случится. Обязательно случится. Тело напрягается, будто ждет удара. Каждая клеточка сжимается. Нервы напряжены до максимума.

Но ничего не происходит.

Мужчина надевает куртку, берёт чемоданчик.

— Я провожу вас, — слышу я собственный голос откуда-то издалека.

Он кивает с профессиональной учтивостью. Я иду следом, на автомате. У двери обещаю, что обеспечу должный уход. Киваю. Улыбаюсь, натянуто, фальшиво, но он не замечает. Или делает вид, что не замечает.

Закрываю дверь за ним и прислоняюсь к ней спиной.

Тишина. Но от нее становится только хуже.

Нужно вернуться в кабинет. Нужно спросить. Выяснить. Кто была та девушка? Почему она выглядела так, будто была здесь не первый раз? Почему сбежала, когда, увидев меня? На этих вопросах сейчас держится наш брак.

Но ноги становятся ватными. Они отказываются идти в нужном направлении, словно тело понимает то, что разум ещё не готов принять.

Внутри разливается неприятное чувство, похожим на панику. Холодное, липкое, оно ползёт по венам, сковывает движения, заполняет каждый миллиметр моего тела. Я копаюсь в себе, пытаясь понять, в чём причина? Почему так страшно? Что я боюсь услышать?

Делаю шаг. Потом ещё один. Коридор кажется бесконечным, словно я иду по тоннелю, который всё удлиняется и удлиняется.

Когда захожу в кабинет, Кирилл сидит на прежнем месте. Просматривает бумаги. Будто ничего не произошло. Будто я не врывалась сюда минуту назад с безумными глазами и бешено колотящимся сердцем.

Захожу тихо, почти бесшумно. Останавливаюсь в дверях, не решаясь войти дальше. Во рту пересохло, горло сжимается.

Он поднимает на меня глаза. Пауза затягивается, секунда, две, вечность.

— Как прошёл твой день? — спрашивает он, и в голосе слышится усталость. Будто вопрос требует от него усилий.

— Я тебе звонила и писала весь день, — выдавливаю из себя я.

— Да? — он моргает, будто возвращается из каких-то своих мыслей. — Не слышал.

— Ты видел, — настаиваю я, и голос дрожит. — Только не ответил.

Он откладывает бумаги, смотрит на меня внимательнее. В глазах вспыхивает раздражение? Нетерпение? Затем проводит рукой по лицу, массирует переносицу.

— Ты меня в чём-то обвиняешь? — голос звучит ровно, но в нём проскальзывает напряжение. — Скажи прямо, не надо ходить вокруг да около.

— Что с тобой происходит? — вырывается у меня, и я слышу отчаяние в собственном голосе. — Я тебя перестала понимать. То ты нежный, внимательный, заботливый. То в другой момент холодный и отстранённый. Будто меня не знаешь. Будто я тебе чужая. Кирилл, что происходит? Скажи мне!

— Ничего, — обрывает он резко. — Просто я не могу всегда соответствовать твоим ожиданиям. У меня есть работа, есть дела, есть своя...

Он замолкает на полуслове.

Но я уже поняла.

Самое страшное, что я поняла, что он хотел сказать. Своя жизнь. Без меня. Отдельная, закрытая, в которой мне нет места.

— Я встретила девушку в дверях, — говорю я тихо, почти шёпотом. — Кто она?

Кирилл смотрит на меня.

И в его взгляде пустота.

Ледяная, бездонная пустота, от которой по телу ползут мурашки. Они неприятно колют кожу, впиваются в плечи, в спину.

— Без понятия, — чеканит он каждую букву, медленно, отчётливо.

Пауза. Тяжёлая, как бетонная плита.

— Хотя ты, наверное, уже сама всё придумала в своей голове.

Его слова бьют наотмашь.

— Это просто вопрос, — говорю я ошарашенно, и голос срывается.

Вслед за пустотой на меня наваливается тяжелая, душная обида, она придавливает к полу, не даёт дышать. Комом стоит в горле.

— Я с тобой, — продолжает он, поднимаясь из-за стола. Берёт костыли, опирается на них. — А тебе и этого мало...

Он уходит.

Медленно, тяжело, шаг за шагом. Костыли стучат по полу глухим эхом. Звук удаляется вглубь дома, растворяется в пустых коридорах.

Я стою одна в кабинете и не могу сдвинуться с места.

Ноги не слушаются. Руки висят плетьми. Внутри пустота, такая же, как в его глазах.

Что делать?

Меня зажали со всех сторон. Обстоятельства, семья, долг. И муж — муж, который становится чужим. Который произносит слова, от которых больно, так больно, что хочется свернуться в комок и исчезнуть.

И я больше не знаю, как до него достучаться.

Не знаю, как вернуть того Кирилла, который был рядом ещё неделю назад. Того, кто смотрел на меня с теплом. Кто касался моей руки, словно это было самым важным на свете.

Сейчас он смотрит сквозь меня.

И мне страшно.

Страшно, что я теряю его.