Развод. Я (не) твоя проблема

— Я говорила тебе, что Мишка твой — кобель? Так вот, ещё раз повторяю. Ты, конечно, мне верить не хочешь, Уль, но я ведь как лучше хочу.

Света наклоняется ко мне через маленький круглый столик, заговорщически понижает голос. Ложечка в её чашке звякает, кофе давно остыл, а глаза у неё горят, она уже вошла во вкус.

— Свет, ну что ты опять? Не с той ноги, что ли, встала? — вздыхаю я и обхватываю чашку ладонями, греясь. — Я ему верю. Он мне не раз клялся, что ни на кого из клиенток не смотрит как на женщин.

У меня внутри поднимается привычное раздражение, мы это уже сто раз обсуждали.

— А ты и уши развесила. Наивняк! Улька, я тебе давно говорю, было бы желание, ты бы его давно за, кхм… “хвост” поймала.

— Ну не отказываться же ему теперь от всех клиенток женского пола, — пожимаю плечами и делаю глоток кофе. — Между прочим, с них основной доход клиники идёт. Как ты себе это представляешь, лишиться дохода только потому, что я ревнивица?

— То есть ему ревновать тебя можно, а тебе его — нет? — Света прищуривается и складывает руки на груди, ожидая ответа.

— Просто он собственник. Это инстинкт такой у мужчин.

— Не зря говорят, любовь слепа, — закатывает глаза Света и театрально вздыхает.

— Так, всё, если ты хочешь и дальше Мишу ругать, я пойду…

Я отодвигаю стул, демонстративно собираюсь встать, хотя на самом деле никуда идти не хочу.

— Да стой ты. Погоди. Давай договоримся, — Света тут же тянется через стол и хватает меня за запястье.

— О чём?

— Я один раз звоню тебе из салона, когда у Миши идёт приём с какой-нибудь горячей клиенткой. Ты приезжаешь, заходишь тихонько в кабинет и либо убеждаешься, что он кобелина, либо я тебя веду в самый лучший ресторан города и замаливаю грехи. И пообещаю, что отныне буду твоего Мишу любить, хвалить, на руках носить.

— Боюсь, ты не выдержишь, — фыркаю я, не сдержавшись, и качаю головой.

— Что тебе стоит? Нет, ну правда. Ты же в нём уверена, так?

Света подаётся вперёд, смотрит прямо в глаза, уже без иронии.

— Да.

— Значит, поедим за мой счёт, только и всего, и ты ничего не теряешь.

— Я подумаю.

Казалось бы, не первый раз уже обсуждаем Светины подозрения, что Миша не так прост. Разговоры ходят по кругу, одни и те же фразы, те же интонации, те же взгляды исподлобья. И каждый раз я его защищаю, даже не задумываясь.

Сколько можно. Терпение у меня заканчивается, и я уже всерьёз на грани того, чтобы просто ограничить общение с ней. Перестать отвечать на сообщения сразу, реже соглашаться на встречи, находить отговорки. И пусть мы тесно дружим вот уже три года, пусть через многое прошли вместе, но это просто ни в какие ворота. Когда под сомнение ставят моего мужа — это задевает глубже, чем она, кажется, думает.

Мой муж, Михаил Самарин, лучший массажист города. По крайней мере, так говорят клиенты, и я не раз слышала это от совершенно разных людей. Пару лет назад он открыл свой массажный салон, вложился по полной, рискнул и не прогадал. Запись расписана на недели вперёд, телефон не умолкает, администратор едва успевает отвечать. У него действительно отбоя нет от клиентов. По большей части это женщины, но я всегда объясняла это просто: мы в принципе склонны больше заботиться о своём здоровье, о теле, о самочувствии. Мы чаще идём к врачам, на процедуры, прислушиваемся к себе.

К тому же Миша, как и остальные массажисты салона, все без исключения мужчины, очень привлекателен. Он тщательно подбирал команду профессионалов, ухоженных, уверенных в себе, накачанных. Я это понимаю и принимаю. Я допускаю, что женщинам иногда хочется мужского внимания, особенно одиноким, особенно тем, кому давно не говорили комплиментов и не смотрели в глаза чуть дольше обычного. Но между этим и изменой — пропасть. И Миша всегда казался мне человеком, который эту грань видит и не переходит.

Если бы я ревновала его каждый раз, когда он задерживается на работе или когда в сторис салона мелькают очередные благодарные улыбки клиенток, я бы просто сошла с ума. Я не хочу жить в этом напряжении, выискивать намёки, додумывать, проверять. Я выбираю доверие осознанно, упрямо, даже если иногда приходится отмахиваться от сомнений.

Но какая-то безуминка, сумасшедшинка, всё же подзуживает меня согласиться на этот один визит. Не из ревности, нет. Скорее из принципа. Утереть нос Свете, чтобы она раз и навсегда забыла о том, чтобы наговаривать на Мишу. Чтобы увидела своими глазами, что ей просто нечего ловить. И чтобы эта тема наконец закрылась.

В один из дней на новогодних каникулах Света скидывает мне короткое сообщение: “Приезжай”.

У меня тут же начинают трястись руки, хотя я давным-давно представила, как всё будет. До мельчайших деталей. Как зайду, как увижу Мишу за работой, как Света потом будет смущённо отводить глаза. Поводов для сомнений нет. Это всего лишь дежурный визит, один из многих. Очередной сеанс, обычная клиентка. Пусть Свете будет стыдно, что она так и не отступила и довела меня до этого абсурда.

Подхватываю сумку, закидываю в неё телефон и быстро еду по почти пустым дорогам к клинике. Город будто вымер: редкие машины, гирлянды на фонарях, снег, собранный в серые кучи у обочин. Мой любимый “Ниссан Жук”, которого я ласково называю Жужей, и в этот раз не подводит. Я еду и уговариваю себя не накручивать, дышать ровно, не делать из этого события больше, чем оно есть.

Паркуюсь на своём месте и захожу внутрь. В клинике пахнет знакомой смесью масел, которую я сама подбирала. Света поднимает на меня взгляд.

— Уль, Миша в двести первом кабинете. Тебя проводить?

— Нет, справлюсь.

— Ага. Ну… удачи.

Лицо у неё такое скорбное, что я предпочитаю на него не смотреть. Сердце неприятно ёкает, но я тут же одёргиваю себя: показалось.

Зайду, поцелую Мишу, скажу, что соскучилась. И поеду обратно домой. Он не будет удивлён, я иногда заезжаю к нему без предупреждения, привожу кофе или забираю после работы.

Бодро топаю по ступенькам, крепко держа сумку. Здороваюсь со знакомым персоналом, ловлю пару странных взглядов, но списываю их на свою мнительность.

Вот и нужная дверь. Обычно во время сеанса Миша запирается, чтобы никто не побеспокоил. Я заношу руку, чтобы постучать, но в последний момент останавливаюсь. Почему-то кажется важным зайти без стука.

Решительно опускаю ручку и толкаю дверь, оказавшуюся открытой, делаю шаг внутрь.

— А-а-а! Да-а-а! Михаил… — срывающимся голосом стонет женщина. — Это мой лучший в жизни оргазм!

Мир на секунду сжимается до этой фразы, до чужого голоса. Я даже не сразу понимаю, что всё ещё стою с рукой на дверной ручке и не могу ни вдохнуть, ни сделать шаг назад.

Внутри всё льдом покрывается, и я чувствую себя настоящей Снежной Королевой.

— Господи, ну что я за дура?! — мне кажется, что я говорю это про себя, но из-за ширмы тут же выглядывает Миша.

У него так смешно в удивлении открывается рот, что губы растягиваются в неловкой, растерянной улыбке. И в этот же момент во мне что-то ломается: я начинаю смеяться. Громко, заливисто, истерично. И вместе с тем по щекам катятся слёзы сплошным потоком, неконтролируемо, горячо, будто из меня вымывают всё разом — обиду, злость, страх.

— Уль, ну всё, успокаивайся, я сейчас всё тебе объясню.

Он делает шаг ко мне, тянется, чтобы обнять, прижать к себе, будто так можно стереть всё, что я только что увидела и услышала.

— Не смей трогать меня этими руками, которые сейчас побывали в другой женщине!

Я отскакиваю от него, как от чумного, и в этом движении столько паники, что я сама себя пугаю.

— Да нигде они не побывали, не выдумывай.

— Если ты сейчас же не перестанешь из меня идиотку делать, я тебе лицо вот этими самыми ногтями расцарапаю, — гневно шиплю, сжимая пальцы так, что ногти впиваются в ладони.

— Тут клиентка находится. Подожди, я её провожу, а потом поговорим.

Конечно, он хочет замять всё, это очевидно. Закрыть дверь, сделать вид, что ничего не было. Только в моих ли это интересах?

Ловко обойдя его, направляюсь за ширму, где на меня большими, перепуганными глазами смотрит довольно красивая женщина. Она всё ещё не одета, судорожно прикрывается сдёрнутой с кушетки салфеткой. Та сползает, едва держится, почти ничего не скрывая.

Сиськи у неё что надо, этого не отнять. Да и бёдра куда аппетитнее моих. Вот на это он повёлся, да? Мне говорил, что у меня идеальная фигура, точёная, как у статуэтки, всего в меру. А сам мечтал о третьем размере и бёдрах, как у Лопес.

Уперев руку в бок, открыто разглядываю её, не скрывая презрения.

— Отвернитесь! — наконец решается попросить она, дрожащим голосом.

Меня от шока и злости потряхивает, кажется, если я сейчас ничего не сделаю, то просто взорвусь.

— Ещё чего, шалавам в салоне не место, — дёргаю салфетку, оставляя её голой.

Она взвизгивает и руками прикрывает стратегические места.

— Михаил, уберите её!

— Уля, выйди. Ты пугаешь клиентку.

В его голосе раздражение, и это добивает сильнее всего.

— Мне плевать.

Хватаю её за руку и тащу за собой. Она сопротивляется, спотыкается, что-то лепечет, но я уже не слышу. Буквально выталкиваю её наружу и захлопываю дверь перед носом. С той стороны тут же раздаётся истеричное верещание, она орёт, что подаст на меня в суд, если я немедленно не открою.

— Ты обалдела? — Миша разъярённо нависает надо мной. — Что творишь? Хочешь скандал раздуть?

— Молчать не буду, — рявкаю, чувствуя, как внутри всё кипит.

— Ты нарываешься. Села!

— И не подумаю!

— Села. Я. Сказал, — рычит на меня, толкая к стулу рядом со своим рабочим местом.

Я плюхаюсь неуклюже, всхлипывая, на край сиденья. Сердце колотится, горло сжало спазмом. Как он со мной разговаривает? Кажется, к этой простигосподи у него сейчас больше уважения, чем ко мне. И от этой мысли становится особенно пусто и холодно.

— Жди, — взглядом к месту придавливает.

Кажется, я по-настоящему его разозлила. Испугалась бы, если бы могла, но внутри сейчас такой шторм, что страху просто не находится места. Я сама заведена, на пределе. Нервы звенят, натянувшись до крайности, как струны. Тронь — и разорвутся с противным, болезненным звуком.

Миша выходит из кабинета, и я слышу, как к нему тут же бросается его клиентка. Она что-то торопливо лепечет, всхлипывает, жалуется, жалуется — на меня, на ситуацию, на унижение. А он спокойным, ровным голосом разговаривает с ней, успокаивает. Терпеливый такой, выдержанный, на зависть. Будто и не готов был только что прихлопнуть меня, как назойливую мушку.

Гад. Ненавижу. Предатель.

Руки начинают дрожать. Я смахиваю всё со стола на пол — папки, какие-то флаконы, салфетки, всё летит с глухими звуками. Затем подлетаю к окну, распахиваю его и высовываю голову наружу. Холодный воздух бьёт в лицо, но мне всё равно. Ору. Громко, отчаянно, никого не стесняясь, будто хочу, чтобы весь этот проклятый салон, весь город услышал, как мне сейчас больно и мерзко.

Я тебе покажу, где раки зимуют, Самарин. Светка права была. Может, вообще все вокруг в курсе были: администраторы, эти массажисты, его клиенты. Одна я жила в розовом тумане, верила ему до последнего и защищала, как идиотка. Ну и кто я после этого? Интересно, насколько ветвистые у меня рога?

Слушать его оправдания и это циничное, снисходительное выражение лица я больше не хочу. Меня от него физически воротит. Душа просит действий. Сидеть на месте невозможно — внутри всё мечется, требует хоть какого-то выхода.

Мне вдруг приходит в голову мысль: а если здесь есть ещё какие-то доказательства его измены? Такие, чтобы он уже не смог отвертеться, чтобы не выкрутился. Я начинаю лихорадочно осматривать кабинет. Заглядываю под кушетку, открываю тумбочки, выдвигаю ящики, переворачиваю стопки салфеток, баночки с маслами. Пахнет мятой и эвкалиптом, этим проклятым профессиональным спокойствием, которое сейчас бесит сильнее всего.

Я ничего не нахожу и чувствую, как внутри поднимается истеричная пустота. Напоследок машинально подхожу к урне. Зря.

Сверху, даже не утонув в бумажках, лежит использованный презерватив.

Меня будто ударили под дых. В глазах темнеет, к горлу подкатывает тошнота, ноги становятся ватными. Я смотрю на него секунду, две, не в силах поверить, что это не какой-то кошмарный глюк. Потом резко отворачиваюсь и выскакиваю наружу. Бегу к выходу, не разбирая дороги, задыхаясь, будто в лёгких закончился воздух.

Света, увидев моё лицо, бледное и перекошенное, бросается ко мне с извинениями, хватает за руку.

— Уль, прости, я не думала, что всё так…

— Не сейчас, — выдыхаю я и прохожу мимо неё, даже не глядя.

Вылетаю на улицу, сажусь за руль и вдавливаю тапку в пол. Машина рвётся с места, а внутри у меня всё уже не просто болит, там что-то окончательно с хрустом ломается.

Руки сжимают руль так, что белеют костяшки. Дорога плывёт перед глазами, фары встречных машин режут сумерки.

Давайте честно. Вам вообще хотелось бы знать, если муж изменяет? Положа руку на сердце.

Допустим, он прекрасный мужчина. Красивый, спортивный, добрый. Полку дома прибьёт, цветы раз в неделю дарит, а не только по большим праздникам. Может и полы помыть, и ужин приготовить. В постели у вас тоже всё прекрасно.

Одним словом, вас всё устраивает. Вы его любите и с его стороны чувствуете то же самое.

Думаю, желание сохранить эти чувства, комфорт, который у вас есть в данный момент, всё же будет присутствовать. Я никогда не была ревнивой. У меня здоровая самооценка. Я считала, что если отношения не твои, если вдруг парень изменяет, и ты узнаёшь, как говорится, «отпусти и забудь, что прошло — уже не вернуть».

Эта философия, кстати, помогала в юности пережить не одно расставание без особых драм. Может, спасало и то, что я ни к кому не испытывала ничего подобного, как к Мише.

В общем, не то чтобы я была слепа и глуха, у меня и правда не было ни одного повода, чтобы заподозрить Самарина в измене. Все доводы Светы казались мне надуманными. Ну завидует она немного моему счастью, с кем не бывает. Так сложилось, что у неё за последнее время отношения ни с кем не складывались. С работы она уволилась, и я устроила её администратором к Мише. С тех пор всё и началось.

Поэтому то, что я увидела и услышала в его кабинете сегодня, просто взрывает мозг и сердце блендером в крошево. С высоты моей уверенности в наших отношениях падать очень больно. По ощущениям, именно сегодня земное ускорение свободного падения вдруг увеличилось раза в два. И вот я лечу, без тормозов, без возможности за что-то ухватиться, и знаю, что удар будет таким, после которого уже не собрать себя прежнюю.

Ехать домой отчего-то не хочется. Там слишком много его — запах Миши, его вещи, его кружка на столе, его аккуратно развешанные рубашки. Вполне возможно, что меня там уже ждёт сам Самарин, если, конечно, ему хватило совести не расшаркиваться перед той клиенткой. Эта мысль почему-то бесит. Впервые у меня осталось чёткое ощущение, что я для него больше не на первом месте.

Слишком уж резко он кинулся за ней, будто я — пустое место. Наверное, йони-массаж, или как это у них в прайсе называется, стоит обалдеть сколько. Самая дорогая услуга, если верить рекламным буклетам. Интересно, входит ли туда ещё и «полный пакет»? От этой мысли меня снова мутит.

За своими мыслями я перестаю так пристально следить за дорогой. Нога сама давит на газ, и я существенно превышаю. Стрелка спидометра уходит дальше, чем должна, но меня это сейчас почти не волнует. Успокаивает одно, я выехала на трассу за городом. Здесь пусто, широко, и кажется, что можно просто лететь, пока внутри не станет хоть чуть-чуть тише. Зачем? Сама не знаю. Когда думаешь о чём-то своём, мозг идёт проторённой дорожкой, и вот я уже лечу привычным маршрутом к дому.

Стоит мне только осознать это, как я замечаю в зеркале заднего вида полицейскую машину. Синие проблесковые маячки мигают, сбивая с толку. Они хотят, чтобы я пропустила? Я инстинктивно притормаживаю, но полиция равняется со мной и уверенно жмёт меня к обочине.

Только мне с этим проблем не хватало. Как будто всего остального сегодня мало. Но я не герой боевиков и не специалист по погоням, поэтому уехать от них — точно не вариант. Да и лишиться прав сейчас совсем не хочется. Я прижимаюсь к краю дороги и останавливаюсь.

Полицейская машина встаёт сзади, фары слепят через зеркало. Проходит мучительно долгая минута, прежде чем в моё окно стучат. Я вздрагиваю, будто меня поймали за чем-то постыдным.

— Опустите окно, — читаю по губам.

Нажимаю кнопку, стекло плавно уходит вниз, и я сразу же начинаю тараторить, не давая ему открыть рот:

— Простите, пожалуйста, я не хотела. Честное слово. Может, вы меня отпустите?

Немолодой мужчина кривит лицо, смотрит на меня устало и недовольно.

— Девушка, вы скорость превысили на сорок километров в час. Я вас не то что не отпущу, я вас прав лишу за такое. Документы давайте.

У меня холодеют пальцы. Дрожащими руками я опускаю козырёк, выуживаю из него нужные ламинированные карточки и протягиваю полицейскому. Он берёт их, даже не глядя на меня.

— Подождите.

Разворачивается и уходит к своей машине, оставляя меня одну в тишине трассы.

Я опускаю голову на руль и пару раз прикладываюсь лбом, несильно, но с чувством. Да что ж за день сегодня такой. Где я так успела провиниться, что меня накрывает одно за другим, будто кто-то решил добить окончательно?

Полицейский возвращается. Уже без той ленивой незаинтересованности, теперь у него в руках прибор и лицо делается официальным.

— Ульяна Ивановна, пройдите, пожалуйста, тестирование на алкотестере.

У меня внутри всё обрывается.

— Что?.. Зачем? Я не пила, — голос выходит тонким и противным. — Это обязательно? А если я простыла? Это влияет? А если у меня давление сейчас?

Я слышу, как сама несу какую-то чушь, цепляюсь за слова, тяну время. В голове одна мысль: только не сейчас, только не ещё одна проблема.

— Вы отказываетесь? — спокойно спрашивает он.

— Нет! Конечно нет. Я просто… я нервничаю. Это как вообще делается? Сколько нужно дуть? А если я неправильно подую?

Второй полицейский, помоложе, переглядывается с первым. Тот вздыхает, будто ему всё это давно надоело.

— Ульяна Ивановна, либо вы сейчас проходите тест, либо мы оформляем отказ и едем в отделение.

— Но я же не отказываюсь… — шепчу я.

— Вы тянете время и не выполняете законное требование сотрудника полиции, — сухо отвечает он. — Поэтому мы проедем в участок для оформления.

— Какого оформления? — вырывается у меня. — Я что, преступница?

Он смотрит на меня уже без всякого сочувствия.

— Оформления отказа от прохождения медицинского освидетельствования. Это лишение прав и штраф.

У меня темнеет в глазах. Не может быть.

Я вцепляюсь пальцами в руль.

— Подождите… я сейчас подую. Я подую. Только… — голос срывается. — Давайте здесь. Пожалуйста.

Они даже не спрашивают, поеду ли я сама. Просто открывают заднюю дверь патрульной машины.

— Выходите из автомобиля.

— Подождите… а моя машина? — я цепляюсь за руль, будто он может меня спасти. — Я не могу её здесь оставить, тут трасса…

— Мы разберёмся, — отрезает полицейский. — Вы сейчас не в том состоянии, чтобы управлять транспортным средством.

Я выхожу из «Жужи» на подгибающихся ногах. Холод тут же пронизывает сквозь пальто. Они захлопывают мою дверь и идут к своим, переговариваясь между собой.

Один из них садится за руль моей машины. Видеть, как чужой человек опускается на водительское сиденье, где всегда сижу я, — странно и унизительно.

— Садитесь, — мне кивают на заднее сиденье патрульной.

Решётка отделяет меня от передних сидений.

Через лобовое стекло я вижу, как моя «Жужа» трогается с места и едет впереди, ведомая чужими руками. За ней — патрульная машина с включёнными маячками, в которой сижу я.

Стоит мне только зайти в участок, как взглядом встречаюсь со знакомым лицом. От удивления распахиваю глаза, а губы изображают идеальную “о”.

— Макс?

Передо мной мой одноклассник, Максим Золотарёв, которого я не видела… сколько? Десять лет?

Он стоит в дверях дежурной части, высокий, в форме, с коротко стриженными тёмными волосами, и смотрит на меня так, будто пытается совместить в голове два образа — ту девчонку из школьного коридора и эту растерянную женщину с растрёпанными нервами и покрасневшими глазами.

Надо сказать, что в школьное время он выглядел весьма неказисто. Популярностью не пользовался. Я с ним общалась скорее из жалости. Мне казалось несправедливым, что неплохого парня наказывают игнором за прыщи и отсутствие хорошей одежды.

Мы иногда сидели за одной партой, я давала ему списывать, он носил мне из столовой чай в гранёном стакане. Тогда это не имело никакого значения. Он был просто Макс, тихий, неловкий, всегда благодарный за любое внимание.

Но наше общение сошло на нет сразу же после выпускного, на котором я танцевала с ним несколько раз. Он тогда так смущённо держал меня за талию, будто боялся сделать что-то не так. После этого мы разошлись по разным жизням. Я — в свою, с институтом, браком и иллюзиями. Он — куда-то ещё. Поэтому я и не знала, что он работает в полиции. На встречи выпускников он не приходил. Ни разу. Даже в чате класса его не было.

Поэтому теперь я в полнейшем шоке. От того щуплого, прыщавого подростка не осталось ничего. Сейчас невооружённым взглядом заметно, что Макс не пренебрегает качалкой, следит за внешним видом. Форма сидит на нём как влитая, плечи широкие, взгляд спокойный, уверенный. И от этого почему-то становится ещё более неловко.

Если в школе я смело встречала его взгляд, не боялась разговаривать и даже делилась чипсами, то теперь я отчего-то теряю возможность говорить. Словно язык прилипает к нёбу. Помимо того, в насколько разных жизненных позициях мы находимся, мне ещё и жутко стыдно, что я таким образом встретилась с ним — не в кафе, не на улице, а вот так, в участке, с протоколом.

Наверное, это какое-то заложенное в детстве чувство, что ты должен быть не хуже других. И если идёшь на встречу с одноклассниками, то непременно с поднятой головой и списком успехов за плечами. Сейчас мне похвастаться нечем. Только разваливающимся браком и тем, что я умудрилась вляпаться в проблемы с полицией в самый худший день в своей жизни.

— Уля? Комарова?

В его голосе тоже изрядная доля удивления. Киваю, чувствуя, как щёки горят.

— Максим Евгеньевич, Самарина Ульяна Ивановна. Превышение скорости на сорок километров в час. Вот, приехали для проведения освидетельствования. Разрешите пройти?

— Стой, Антон. Давай-ка я сам. А ты сходи на обед.

— Так ведь ещё рано.

Макс награждает его таким взглядом, что его подчинённый в секунду оказывается вне зоны нашей видимости. Вот так вот. Одним взглядом. Без крика, без объяснений.

Так вот ты какой, строгий начальник Максим Золотарёв. Кто же знал, что ты станешь таким завидным мужчиной. И кто же знал, что мы встретимся именно так.

— Уль, по протоколу я обязан закончить процедуру. Но потом мы можем поговорить. Как так вышло?

— Хорошо. Всё равно ничего не найдёшь. Я не пила. Просто растерялась, разнервничалась, вот и показалось твоим сотрудникам…

— Но превышала ты на самом деле. Куда-то торопилась?

— Скорее откуда.

— Вижу, что ты не очень настроена говорить. Тогда пойдём.

Я иду за ним по узкому коридору. Шаги Макса глухо отдаются от стен, и мне кажется, что этот звук бьёт прямо по нервам. Руки холодные, ладони влажные, хотя я прекрасно знаю — мне нечего скрывать.

Он заводит меня в небольшой кабинет. Белые стены, стол, компьютер, на краю — коробка с одноразовыми мундштуками и сам алкотестер. Такой обычный, серый.

— Присядь, — говорит он уже тише, без официального тона.

Сажусь на край стула, стараясь не смотреть ему в глаза. Почему-то от его присутствия мне гораздо сложнее, чем если бы здесь был любой другой полицейский.

Макс надевает перчатки, вскрывает упаковку с мундштуком. Делает это аккуратно, методично — видно, что для него это рутина. Только вот для меня — нет.

— Дышать нужно будет долго и ровно, пока не прозвучит сигнал, — объясняет. — Готова?

Киваю. Горло сухое, будто я и правда выпила что-то крепче воды.

Он подаёт мне прибор. Наши пальцы на секунду соприкасаются, и от этого прикосновения меня будто током бьёт. Я беру мундштук, подношу к губам.

— Дуй, — спокойно говорит он.

Я вдыхаю и начинаю выдыхать. Сначала слишком резко, прибор недовольно пищит.

— Спокойнее, — Макс наклоняется чуть ближе. — Не спеши.

Я снова набираю воздух и выдыхаю медленно, пока в груди не начинает жечь. В ушах стучит, перед глазами слегка темнеет, но я продолжаю дуть, упрямо, будто от этого зависит не просто результат теста, а что-то гораздо большее.

Наконец раздаётся длинный сигнал.

Я отстраняю прибор, делаю судорожный вдох.

Макс забирает алкотестер, смотрит на экран. Секунда. Другая. Эти пару секунд тянутся бесконечно.

— Ноль, — говорит он, поднимая на меня взгляд. — Как ты и сказала.

Я выдыхаю так, будто всё это время держала в себе воздух. Плечи немного опускаются, напряжение чуть отпускает.

— Я же говорила, — тихо отвечаю. — Я не пила.

Макс кивает, записывает что-то в бумагах. И вдруг в его лице снова появляется не служебная отстранённость, а тот самый Макс, которого я когда-то знала — внимательный, сосредоточенный.

— Тогда теперь можно без протокола, — говорит он. — Рассказывай, Уль. Что у тебя случилось, что ты летела как на пожар?

— С мужем поссорилась.

— Давно ты замужем?

— Пять лет.

Он на секунду задерживает на мне взгляд, будто что-то прикидывает в уме.

— Пять лет назад ты бы ещё не впечатлилась от моих перемен так, как сегодня, — лукаво улыбается.

Я ловлю себя на том, что и правда рассматривала его слишком внимательно. Широкие плечи под форменной курткой, уверенная осанка, этот спокойный, чуть насмешливый взгляд. Совсем не тот мальчишка, которого я знала. Мне становится неловко, будто он поймал меня с поличным.

— Прости.

— Всё в порядке, Уль. Я понимаю, что такая девушка, как ты, искала кого-то посимпатичнее и поувереннее в себе.

От его слов внутри что-то странно ёкает. О чём это он вообще? Получается, что он не просто так тогда тянулся ко мне? В школе? Бо-о-оже… Какая же я была глупая. Танцы, разговоры, его неловкие взгляды — всё это вдруг складывается в одну слишком очевидную картинку. И я её тогда в упор не видела.

Мне срочно нужно сменить тему, пока я окончательно не покраснела.

— Макс, так что мне теперь грозит? Надеюсь, прав меня не лишат?

— Нет. Но штраф я тебе выпишу.

— Это не так страшно, — с облегчением выдыхаю, чувствуя, как хоть одна из сегодняшних проблем решается.

— Подожди пять минут.

Он уходит, а я остаюсь сидеть на стуле, рассматривая облупившийся угол стола и пытаясь собрать мысли в кучу. Слишком много всего навалилось: Миша, та женщина, дорога, полиция… и вот теперь ещё Максим со своими взглядами и полунамёками.

Спустя отведённое время дверь снова открывается, и Макс появляется на пороге.

— Ну что, выпьешь со мной кофе по старой памяти?

— А ты можешь уйти с рабочего места?

— Ненадолго.

Я колеблюсь всего секунду. Домой мне всё равно не хочется, а сидеть одной с этим комом внутри тем более.

— Тогда ладно.

Мы выходим на крыльцо. Макс галантно подставляет мне локоть, чтобы я не поскользнулась. Я принимаю его помощь, пусть и с небольшой неловкостью. Всё же лучше, чем растянуться на ступеньках, говорю я себе.

— Ульяна?

Этот голос я узнаю мгновенно. Сердце будто ухает вниз. Я резко отшатываюсь от Макса.

— Миш, ты откуда тут?

— Да вот, решил, что тебе помощь нужна, — в его тоне скользит что-то неприятно язвительное. — Но вижу, ты быстро научилась справляться.

Он переводит взгляд с меня на Макса и обратно, и в этом взгляде столько холодного недовольства, что мне вдруг становится не по себе.