Развод.Я стану сильной и счастливой

Ветер хлещет по щекам. Кожа покрылась мурашками, а грудь набухла от прилива молока. Я обнимаю себя за плечи и смотрю на зажженные фонари. Думаю о дочери.

Грудь начинает ныть, и мне до боли хочется к малышке, сейчас же.

Холодно. Надо было взять пальто.

Смотрю в одну точку, пряча слезы глубже, глубже, туда, где их никто не увидит…

Это был просто танец, успокаиваю я себя. Просто невинный танец, в этом нет ничего дурного.

Но это не так.

Семь месяцев прошло с того дня, как я стала мамой. Впервые за год Мирон взял меня с собой на корпоратив. Муж работает заместителем директора, и на работе его очень ценят.

Я старалась, как могла, выглядеть идеально. Но волосы после родов поредели настолько, что пришлось их убрать в хилый пучок.

Синяки под глазами от недосыпа – у Маруси режутся зубки. Я поправилась, и теперь мало походила на ту стройную рыжую девчонку, какой была до родов.

Стеснялась себя. Все время казалось, что недостаточно хороша для Мирона. Наверное, так и было.

«Ты – настоящая Золушка, – говорила мне подруга Лена, – такие истории только в кино бывают».

И это правда. Мирон – красивый, успешный, с квартирой. А я…Я провинциалка из маленького поселка, с отцом-алкоголиком в прогнившем доме с печкой.

Сбежала из дома, только исполнилось восемнадцать, и больше никогда не возвращалась в этот кошмар.

Я думала, что живу в сказке, до сегодняшнего вечера.

Пока муж не пригласил на танец другую.

Блондинку в красном обтягивающем платье. Прямо на моих глазах.

Я не верила своим глазам. Весь мир стал размытым, сузившись до одной точки. Маленького пятна, в центре которого были они.

Мой муж и другая женщина. Он слишком тесно ее прижимал. Она слишком интимно улыбалась.

Чтобы не видеть их, я вышла сюда, на крыльцо.

– Ты в порядке? – раздается голос за моей спиной.

Вздрогнув, оборачиваюсь. Позади стоит Олег, приятель Мирона. У них были какие-то совместные дела. 

Они в чем-то похожи: оба высокие, уверенные, привлекательные. Только Олег казался более мрачным на фоне моего мужа.

– Да… – рассеяно отвечаю я и отворачиваюсь, – вышла подышать.

Олег пристально смотрит на меня и неожиданно накидывает на меня пиджак.

– Ты дрожишь, – безапелляционно произносит он, – слышал, молодым матерям болеть нельзя.

– Да…я… – внезапно вскидываю голову и выпаливаю, – с кем он танцевал? Кто она?

Прикусываю губу. Олег не тот человек, с кем я могу откровенничать. Я видела-то его всего несколько раз. Когда познакомилась с Мироном, на нашей свадьбе и еще мельком.

Олег цинично пожимает плечами и раскрывает дверь.

– Какая-то баба. Идем, простынешь.

Он мягко, но твердо подводит меня к двери, и мы входим внутрь.

– Отойди от меня, – шепчу я Олегу, возвращаю ему пиджак, – пожалуйста.

– Что? – он удивленно-недоверчиво вскидывает брови.

– Мирон…Он ревнивый, – спешно говорю я, – может не понять. Спасибо за пиджак.

Олег усмехается и берет пиджак.

– А ты, значит, не ревнивая?

– Я не…

Тут мой взгляд вылавливает в толпе фигуру Мирона, и сердце падает.

Он все еще с ней. С этой блондинкой. Они уже не танцуют, а стоят у барной стойки и смеются. Мирон то и дело, будто невзначай касается ее.

Боже, как это возможно? Зачем?

И вдруг он чувствует мой взгляд и поворачивается. Я вымученно улыбаюсь и направляюсь к ним.

В конце концов, я его жена!

Да, моя фигура не такая точеная, как у этой дамы, да, волосы не лежат так роскошно, но это мне он признавался в любви, это меня он позвал замуж.

– Привет, – говорю звенящим голосом.

Чем сильнее я хотела выглядеть уверенной, тем хуже получалось. Почему дрожат руки? Почему ощущение, что меня предают прямо на моих глазах?

Блондинка смотрит на меня сверху вниз и снисходительно улыбается.

– Ира, – говорит ей Мирон и едва скользит по мне взглядом, – это Лиза, мать моего ребенка. А это Ирина, моя…Моя помощница.

– Приятно познакомиться, – она протягивает мне руку, и я чувствую себя скукоженной до мелкой букашки.

В ушах стучат его слова.

«Мать моего ребенка»

Мать моего ребенка. Не «моя жена», а просто…

– Можно тебя на минутку? – взяв себя в руки, говорю я и улыбаюсь.

Не дожидаясь его ответа, беру Мирона под руку и веду в тихий угол, там, где поменьше людей. Чувствую на себе две пары глаз. Пристальный – Олега, и любопытный  – Ирины.

– В чем дело? – отряхивая с себя невидимую соринку, говорит Мирон.

– Ты танцевал с ней, – мой подбородок дрожит.

– Да, и что с того? – он смотрит на меня с недоумением.

– Ты танцевал с другой под нашу песню! – мой голос срывается, на нас начинают глазеть, но мне уже все равно, – под нашу песню! Прямо на моих глазах!

На лице мужа появляется брезгливая гримаса.

– Не превращайся в истеричку, – цедит он, – я с ней танцевал, а не спал.

Он резко разворачивается и идет назад, к барной стойке. А через миг берет эту Ирину под руку и идет с ней на танцпол.

Я сама не заметила, как оказалась в уборной. Закрылась в кабинке, прижав ладонь к губам.

Это просто гормоны, успокаиваю я себя, это просто гормоны. Нет никакой трагедии, а Мирон просто делает мне назло. И пошел второй раз танцевать с этой Ириной только чтобы подразнить меня.

Только почему, почему так горько?

Сдерживаю всхлипывания, пытаясь успокоить себя. Хлопает дверь, слышатся веселые голос и смех.

– …и не говори. А ты видел ее мину? – слышу я чей-то женский голос и взрыв смеха.

– М-да, и чего он в ней нашел? Может, она трахается хорошо?

– Бред! По залету женился он. По залету! Наш Мирон Евгеньевич слишком благородный, – раздается в ответ, и обе прыскают со смеху.

– Ага, особенно, когда без одежды…

Я зажимаю уши руками.

Нет. Нет. Это не про нас. Не про моего мужа. Нет. Не может такого быть. Как в какой-то дешевой мелодраме. Нет!

Я вскакиваю и распахиваю кабинку. Девицы у зеркала смолкают. С невозмутимым видом подхожу к раковине, мою руки. Ощущаю тяжелое молчание.

Смотрю на свое отражение, размазанную тушь, выбившиеся пряди из пучка. Перевожу взгляд на этих двух.

– Нет, не по залету, – отчетливо произношу я, – а трахаюсь я действительно хорошо. Мы не вылезаем из постели.

Резко разворачиваюсь и выхожу. Вижу в зале Мирона.

Он уже не с блондинкой, о чем-то говорит с Олегом, хмурится.

Злость плещет по венам, в ушах все еще звенят слова девицы.

«Ага, особенно, когда без одежды»…

Не в силах больше сдерживать эмоции, выхожу на улицу и зову парковщика.

– Дайте мне ключи от машины.

– А Мирон Евгеньевич разве не поедет? – спрашивает он.

– Нет, – отрезаю я.

Вскоре получаю ключи от машины мужа и сажусь за руль. Руки еще немного дрожат, кровь прилила к щекам. На стекле играют желтые блики фонарей.

Завожу машину и жму на газ. Я почти не вожу машину, Мирон не разрешает – беспокоится.

Еду медленно, сердцем стремясь к дочке.

Дома я отпускаю няню и закрываю дверь.

– Привет, моя сладкая, – бормочу я и подхожу к кроватке дочери. Узел, что стягивал сердце весь вечер, чуть ослабляется.

Вот она, моя звездочка. Она рядом, и мне легче. Я ложусь на диване рядом с кроваткой дочери и мгновенно засыпаю.

Трезвонит все. Дверной звонок разрывается, телефон звонит не переставая. Кто-то долбит в дверь. Маруся просыпается и начинает истошно плакать.

Сонная, открываю глаза и беру в руки малышку. Даю грудь, шепчу ласковые слова, и она успокаивается.

Смотрю на часы. Время половина седьмого утра. Очередной стук в дверь. Прижимая ребенка, открываю замки.

Не успела распахнуть дверь, как врывается Мирон. Глаза покрасневшие, галстука нет. От него несет виски и яростью.

Молча отодвигает меня в сторону и заходит на кухню. Выпивает стакан воды. Возвращается ко мне и берет на руки дочь.

– Тише, тише, – бормочет он, – папа дома. Пойдем-ка в комнату.

Он относит ее в детскую. Я же стою посреди гостиной. Сейчас он выйдет и извинится за вчерашнее.

Мирон выходит из детской, стягивает с себя пиджак, бросает на пол.

Его лицо непроницаемо, меня вдруг пробивает пот. Молча подходит ко мне.

И наотмашь ударяет по лицу. От неожиданности я даже не чувствую боли. В ушах звенит, в голове не единой мысли.

Я поднимаю голову, и Мирон ударяет меня снова. Падаю на пол. В висках стучит, в глазах все размыто. Ничего не соображаю.

– Кто разрешил тебе брать мою машину? – доносится его голос откуда-то сверху, – и запирать мой дом?! Кто?!

Он рывком поднимает меня и толкает на диван.

Идет в сторону ванной, расстегивая на ходу рубашку.

– Я в душ, – бросает он как ни в чем не бывало. – Свари кофе.

***

Я ничего не соображала. Плохо помнила, как сварила кофе, как поменяла подгузник и покормила дочку. Все на автомате, машинально. Голова пустая, и так проще. Словно я отупела от случившегося.

Разум отказывался принимать это.

Это не со мной, повторяю я, не со мной.

Мирон вышел из душа, обернутый полотенцем вокруг бедер. Краем глаза отмечаю царапины, похожие на следы ногтей, на его боку.

Отмахиваюсь от этого, не хочу думать.

Молчу, показываю дочке карточки с картинками.

Муж отпивает кофе и удовлетворенно выдыхает. Аромат кофе болезненно напоминает о нашем знакомстве. Я работала в кофейне, куда он пришел с Олегом. Думать об этом почему-то больно.

– Посади ребенка в стульчик, – говорит он. Механически подчиняюсь.

Мирон хватает меня за руку и притягивает к себе на колени. Утыкается носом в мою шею.

– От тебя пахнет молоком, – шепчет он и стискивает меня, – Лиза. Прости. Не сдержался, был зол.

Я каменею. Он проводит по моей спине, а я ничего не чувствую.

– Это больше не повторится, – говорит он, – поверь мне.

И я верю. Вымученно улыбаюсь и наливаю себе кофе. Мирон берет телефон и кому-то пишет.

Я иду к дочке, играю с ней, она хохочет, и от этого боль заглушается.

Раньше я думала, что если мужчина поднимет на меня руку, я тут же уйду от него. Это непростительно! Я осуждала таких женщин.

Но меня ударил не кто-то, а Мирон. Я все еще помню, как он признавался в любви, дарил подарки, как сказал в ЗАГСе «Да».

Он не мог меня ударить. Может, это все от того, что он не спал всю ночь? От недосыпа всегда злишься…Может, это из-за выпитого виски?

Раздался звонок, через миг появился курьер букетом алых роз.

– Прости, – повторяет Мирон и целует меня.

– Хорошо, – говорю я, убеждая себя, что все будет хорошо. Это было просто недоразумение. Кошмар, о котором следует забыть.

Но кошмар только начинался.

Мирон куда-то собирался. Тщательно побрился, надел костюм, взял ключи от машины.

– Куда ты? – спрашиваю шепотом. Маруся только уснула, и я боюсь ее разбудить.

Мирон идет к двери и сухо отвечает:

– По делам. Буду поздно, ложись без меня.

И уходит, громко хлопнув дверью, отчего дочка просыпается и заходится в плаче. Такое ощущение, что он специально это сделал.

Бегу к ребенку, качаю, напеваю колыбельную. На глаза выступают слезы, я глотаю их, чувствуя соленую влагу и продолжаю петь.

– Баю-баюшки-баю…Доченьку свою люблю…А наш папочка ушел, куклу новую нашел.

Маруся засыпает и сладко сопит. Бережно ложу ее в кроватку, бегу в ванную, где даю волю слезам.

Беззвучным слезам – будить ребенка нельзя. Утыкаюсь в полотенце и реву так, что оно становится мокрым.

Это длится уже две недели. С того проклятого корпоратива все изменилось.

Каждую ночь Мирон уходит. Возвращается поздно или под утро.

От него пахнет чужим парфюмом Мисс Диор, который я уже возненавидела, а телефон звенит от поступающих сообщений в ватсапе.

Он изменяет мне.

Две недели я гнала от себя эту мысль, две недели обманывала себя.

Что он уезжает по делам, что запах духов, что остается на его рубашке – это просто какое-то недоразумение, что пишут ему по работе.

И что ударил он меня в тот ужасный день просто случайно.

Но самообман копился, душил, и вот теперь я реву в ванной.

Руки трясутся, и я не знаю, что делать.

Мирон охладел ко мне еще во время моей беременности.

Секс у нас был редко: сначала у меня был ужасный токсикоз, потом огромный живот, который ему не нравился.

Потом послеродовое восстановление, потом недосып, колики, зубы, регрессы сна, скачки развития, выпадающие волосы, синяки под глазами и скачки веса, и вечное одиночество, одиночество, одиночество!

Муж раздражался от плача дочки, делал замечания по поводу моей внешности. Я сносила, думала, что он прав.

Вытираю слезы, смотрю в зеркало.

Я поговорю с ним. Дождусь, когда вернется, и скажу все, что думаю. В конце концов, я его жена.

Иду в постель и утыкаюсь в подушку. Смотрю в телефон. Ни одного сообщения от него. Пишу Ленке.

«Мирон уехал в ночь. Кажется, он изменяет. Мне так плохо».

Стираю сообщение и убираю телефон. Зачем ей мои проблемы? Обнимаю подушку и, прислушиваясь к мерному сопению дочки, засыпаю.

Утром его нет. Я уже покормила Марусю, сварила кофе, а мужа все не было. Телефон выключен. Сердце бешено скачет, и я то и дело смотрю то в окно, то на часы.

Девять. Полдесятого. Десять. Мужа нет.

Наконец, в половину двенадцатого он пришел. Без пиджака, рубашка расстёгнута. На губах шальная улыбка. Я кормила малышку, и она уснула у меня на руках. Потому я жестом показала мужу, чтобы он не шумел.

– Где ты был? – шепчу я, вставая с дивана.

Мирон ухмыляется.

– В городе, – бросает он и идет в душ.

Меня колотит от злости. Ложу дочку в кроватку и врываюсь в ванную. Шумит вода, зеркало покрылось паром. Мирон стоит под душем. Рывком отодвигаю шторку.

– Где ты был? – мой голос звенит, – думаешь, я дура? Ты изменяешь мне!

Мирон медленно поворачивается ко мне. В глазах такое презрение и ярость, что я отшатываюсь.

Не говоря ни слова, он тянет руки и хватает меня за шею. Притягивает к себе. Я начинаю хрипеть, молочу его по груди.

Он резко разжимает руки и толкает меня. Я падаю и ударяюсь головой о дверь. В глазах темнеет.

В голове – пустота, полное неверие того, что происходит. Мирон мочит полотенце в воде, стягивает в жгут и начинает бить меня по спине, плечам, животу.

– Не смей поднимать на меня голос! – на каждое слово приходится новый удар, – сука!

Закрываю лицо, слезы смешиваются с каплями воды. С трудом открываю дверь, выползаю в коридор.

– Я с тобой не закончил! – орет он, хватает меня за руку.

– Отпусти меня! Отпусти! – визжу.

Маруся проснулась и истошно заплакала.  Она спасла меня этим. Мирон резко затихает и толкает меня в сторону детской.

– Иди успокой ребенка, – бросает он.

Дрожу. Футболка мокрая, слезы размазаны по щекам. Иду, шатаясь, к кроватке. Плечи и горло болят.

– Тише-тише, девочка моя. Тс-с-с. Все хорошо, мама рядом, – бормочу я, глотая слезы и беря ее на руки.

Она долго не успокаивается. Словно чувствует и мою боль, и мой страх. Я еще долго сижу в детской после того, как Маруся вновь заснула. Слез уже нет, я оцепенела.

Как так вышло, что моя жизнь в одночасье превратилась в кошмар?

Как так вышло, что Мирон превратился вдруг в чудовище?

«Не вдруг», – шепчет внутренний голос. Не вдруг…

В нем и раньше проявлялись зачатки тирана. Только они мне казались милыми. Проявлением любви и заботы.

Запретил работать? Это чтобы я не уставала.

Потребовал перестать носить мини и краситься? Это потому что он собственник.

Контролирует звонки и общение с подругами? Просто он так проявляет любовь.

Разве любящий избивает мокрым полотенцем? Разве изменяет той, что недавно родила?

Я закрываю глаза и прячу лицо в ладонях. Уже не плачу. В голове пульсирующая боль и полное непонимание, что делать дальше.

Как мне быть?

Распахивается дверь, и в детскую входит Мирон. Он молча тянет меня в коридор.

– Прости, – говорит он, с силой обнимая, – ты меня разозлила. Но ты сама виновата.

Он смотрит мне в глаза и проводит пальцем по губе. Вздрагиваю. Но не от вожделения, как когда-то, а от ужаса.

– Я хочу развестись, – отвечаю тихо, но твердо.

Он меняется в лице. На губах появляется жуткая ухмылка.

– И куда ты пойдешь? К папаше-алкашу в деревню? – Он стискивает мое предплечье так, что сводит скулы от боли.

– Отпусти меня! – вырываюсь и отбегаю от него, – это больше не твое дело, куда мы уйдем!

– Мы? – он вдруг начинает смеяться, – ты можешь катиться куда угодно. А дочь останется со мной. Ирина с ней справится.

Я задохнулась от такой наглости.

– Ирина?! Справится?! Да ты настоящий урод! Никогда, ни на минуту я не оставлю дочь с тобой и твоей любовницей!

Хлесткий удар пощечины. От удара я прикусываю губу до крови. Щека горит, но я даже благодарна боли. Потому что с последний ударом он уничтожил все.

Все хорошее, что я чувствовала к нему.

Теперь я смотрела в его злые глаза и не видела ничего, что любила когда-то.

Ненависть.

Он подарил мне ненависть с этой пощечиной. И придал сил, которых уже давно не было.

– Спасибо, – говорю я и ковыляю в спальню. Открываю шкафы, ищу чемодан. Мирон хватает меня.

– Это не твоя дочь, – говорит он, – а моя. Она останется со мной.

– Ты совсем спятил? Я подам на развод, и Маруся останется со мной!

Он ухмыльнулся и вальяжно сел на кровать.

– Ни один суд не оставит ребенка с безработной матерью, у которой нет ни жилья, ни образования, ни денег, а в родственниках одни алкаши. Поверь, – Мирон поднимается и сжимает мне плечо, – я сделаю все, чтобы Маша была со мной. Угадай, кому поверят: мне, почти директору компании, или истеричке, дочери алкоголика? Я приведу столько свидетелей, сколько захочу. И каждый подтвердит, что после родов ты не в себе, что у тебя эта ваша гребаная послеродовая депрессия, и что ты не справляешься с ролью матерью. Суд будет на моей стороне, крошка. Так что выбирай: или ты уходишь одна прямо сейчас. Или живешь как раньше. Кормишь и воспитываешь дочь, играешь роль безупречной жены. И больше никогда не повышаешь на меня голос. Никогда. Ясно?

– Мерзавец… – шепчу я.

– Заткнись, – почти беззлобно говорит он и выходит. – Тебе решать.

Сжимаю руки в кулаки. И остаюсь.