Рецепт нас

Меня зовут Айви Патель, и… я до сих пор не верю, что сейчас в моей кровати мирно посапывает Сет Эванс. Вам, наверное, интересно, как мы оказались вместе? В голове сразу всплывают слова из популярного видео: «Как я докатился до жизни такой...».

Но мы не докатились. Мы пронеслись на всех скоростях — через виражи наших ссор, когда в стену летела посуда… И через примирения, когда он рвал с меня одежду быстрее, чем я успевала прошипеть «ненавижу».

Наши отношения — как гоночный трек. Я всегда жму на газ до упора, пока двигатель не взревёт, а он методично просчитывает каждый поворот. Сет называет меня «Шумахер в кружевном», когда я врываюсь в его идеально спланированный день. Я же зову его «Черепахой в Brioni» — если он делает что-то неожиданное, а это выглядит чертовски элегантно.

Он — моя солёная карамель. Когда обжигает — кричу, когда остывает — требую добавки. Вчерашний вечер — тому доказательство. Швырнув мою туфлю в угол с привычным: «Ты невыносима!», он уже через десять минут демонстрировал свои методы воспитания… Ну, вы поняли.

Итак, венчики вверх — мы начинаем!

Десерт: «Миндальные зубки»

Любая приличная кулинарная книга начинается с закусок. А кто сказал, что я приличная? Правила созданы, чтобы их нарушать. Особенно чужие.

Ингредиенты: щепотка детской ненависти (ровно столько, сколько помещалось в моих зубах), одна лопатка французского шарма (спасибо, мама), горсть его «правильных» реплик («Никакого воспитания!»).

Эту фразу семилетний Сет бросил в наш первый «семейный ужин» — если, конечно, можно так назвать тот хаос, где я, двухлетняя обезьянка в кружевном платье, впилась зубами в его брата.

Наши родители познакомились на вечеринках в Челси, но вскоре их тусовки превратились в домашние посиделки: я с Алфи ползала под столом, а Сет сидел на стуле, как маленький лорд, с салфеткой на коленях.

Саму сцену я не помню, но отец, Бернард Патель, обожал рассказывать её на коктейльных вечеринках.

— Моя принцесса кусает его за палец. Тишина. Все смотрят друг на друга. И тут громкий крик: «Уберите этот ужас!» — папа мастерски передразнивал Сета, и гости дружно смеялись.

Так началась наша «неприязнь».

Я ещё не умела толком говорить, но уже прекрасно изучила науку раздражения Сета Эванса: впивалась молочными зубками в его руку; просилась только к нему на ручки; пускала слюни на его идеальные туфли. Все взрослые умилялись: «Ой, смотрите, она его обожает!» А его густые ресницы дёргались, будто крошечные метрономы, отсчитывающие мой уровень невыносимости. Только Сет не считал меня милой.

«Мелкая проблема» — лучший комплимент, какой только могла получить маленькая разрушительница в подгузниках.

Возможно, поэтому, когда я пыталась звать его, у меня получалось что-то среднее между «ми-и-и-ля-я» и «ми-ня-ль». Его отец тогда перевёл мой лепет в слово «миндаль». Гениально! Сет и правда был как тот орех в шоколаде: снаружи безупречный мальчик в пиджаке Brooks Brothers (да, в семь лет), а внутри — твёрдый, с горчинкой.

Вскоре у нас появились официальные титулы:

— У тебя не дочь, а пиранья, — заявлял Дилан Эванс, вытирая с лица брызги шампанского после моих очередных «зубных» выходок.

— Зато ваш сын — ходячий учебник этикета, — парировал мой отец.

Прошло двадцать пять лет. «Учебник этикета» до сих пор пытается меня перевоспитывать. Но теперь, когда его «пиранья» пускает в ход зубки, в его глазах читается уже не раздражение, а жгучее желание «кусай меня дальше»…

В четыре года мы внезапно переехали жить в Биарриц. Официально — бабушке «стало плохо». Неофициально — мама (Одетт Патель, парижанка до кончиков ресниц) заявила, что её коже срочно необходим «морской воздух».

Отец даже не спорил — он уже давно понял, что перечить маме бесполезно, когда в её глазах загорается тот самый «парижский огонёк», но свою мебельную империю в Лондоне никому не доверял. В тридцатиградусную жару он валялся на пляже в пиджаке, потягивал лимонад и ворошил кипы контрактов, выискивая каждую неточность.

Я унаследовала от отца ямочки на щеках и его фирменную хватку — только если он сжимал деловые контракты, то я вцеплялась в жизнь так, будто это последняя бриошь в буфете. (Сет до сих пор пытается вырвать у меня штурвал, однако он так и не понял, с каким перчиком связался).

Французский шарм (или как разозлить англичанина)

Биарриц пах жареными каштанами и беззаботным детством. До шести лет я бегала босиком по песку, пока меня не отправили в школу Виктора Дюрюи. Эта тюрьма для юных леди учила меня есть улиток вилкой (абсурд) и сидеть с прямой спиной (явное нарушение прав человека).

Лето начиналось с приезда Эвансов. Алфи сразу бросался в песочные войны, а Сет был особым случаем. В тринадцать он расхаживал по пляжу в рубашке (точная копия папиного дресс-кода) с книгой о биржах под мышкой и выражением лица, будто его вот-вот стошнит от нашего веселья.

— Построй песочный замок! — командовала я.

Если отказывался — хватала свою розовую лопатку и орала так, что отдыхающие оборачивались. Его лицо было как учебник по мимике: сначала брови поднимались к волосам («Она не шутит?»), потом ноздри расширялись, как у разъярённого жеребца («Я не лопатка!»), и, наконец, наступала капитуляция с вздохом и медленным опусканием на колени. И вот он уже роет песок с важностью архитектора, строящего секретный объект для особо капризного клиента.

— Маленькая разрушительница, — ворчал он, когда Алфи (предатель) швырял в него медузой и визжал: «Это Айви!». Однако всегда достраивал последнюю башенку, даже если уже собирался уходить.

Он делал вид, что мы ему безразличны, но, когда я, обмазанная кремом до ушей, подбегала к нему, он доставал платок и вытирал мне лицо. А если сильно злилась за его серьёзность, я специально пачкала ему рубашку. Я мечтала увидеть, как этот маленький джентльмен наконец сбросит проклятый галстук и полезет в воду вместе с нами.

Но нет. Даже бутерброды Сет ел медленно, разбирая на компоненты, тогда как мы с Алфи устраивали пищевой марафон «Кто быстрее засунет его в рот».

В тот последний вечер мы втроём сидели на пляже, обжигая пальцы о только что пожаренные креветки. Сет нервно крутил пуговицу на манжете — это была его привычка, когда он изображал нашу «няню».

— Мой принц будет пахнуть морем и дымом от костра, — заявила я, разглядывая его. — И носить выглаженные рубашки только для того, чтобы я могла их мять.

Сет фыркнул, отряхивая несуществующую пылинку с рукава:

— Твой принц даже близко не подойдёт. От тебя пахнет тиной и дурными манерами.

Вместо ответа я впилась зубами в его плечо. Он даже не дрогнул, но сжал моё запястье так, что по коже побежали мурашки. Я не отпускала.

— Фурия! — он резко вскочил, рассыпав остатки креветок. Песок хрустнул под его ботинками, когда он уходил, оставив за собой лишь облако золотистой пыли — наша версия хлопнувшей двери.

Мы с Алфи переглянулись, синхронно помахали ему вслед (как делали всегда) и снова уставились на горизонт. Солнце медленно тонуло в воде, растекаясь, словно апельсиновый джем по горячему тосту.

На следующий год песочные замки остались без своего архитектора — Сета отправили в Хэрроу (потому что «настоящие джентльмены должны учиться среди себе подобных», как объяснил его отец за стаканом виски моим родителям). Видимо, мой фирменный аромат — «Тина с нотками дерзости» — не входил в учебную программу будущего магната.

Я сделала вид, что не расстроилась. С Алфи было веселее — он хотя бы смеялся, когда я засовывала улиток ему за шиворот. Мы стали идеальными партнёрами по преступлениям: воровали бриоши так виртуозно, что даже Роже — наш шеф-повар, мстивший миру за обезжиренные диеты, — начал оставлять на столе «доказательства»: две тёплые булочки с явно избыточным количеством шоколада (по его меркам «триста грамм вместо ста» — акт милосердия).

Но даже наши набеги на кухню перестали радовать, когда бабушка улетела на сахарной вате к небесам (так мне объяснили смерть). Папа тогда решил, что хватит жить на две страны.

Мама тогда устроила прощальный спектакль по всем канонам французского театра: с драматическими вздохами, монологами о «потерянном солнце» и подругами, которые за бокалами шампанского причитали: «Бедная Одетт, как твоя кожа перенесёт эту ужасную английскую сырость?»

Роже мгновенно переметнулся на её сторону (мама пообещала ему двойную дозу драмы и тройную — сливочного масла). Каждое утро он выводил на папиных тостах грустный смайлик, а его бриоши внезапно стали солёными. Но папа лишь пожимал плечами, разрезая тост с улыбкой — он-то знал, что любовь, как идеальный соус бешамель: без комочков. А Бернард Патель терпеть не мог комочки. Как и я.

И мама согласилась.

Советы от Айви Патель:

Хотите сладкой жизни? Начинайте со сливочного масла — оно как любовь: без него ни тесто не замесишь, ни чувств не сваришь. Комочки — это не ошибка, а характер. Мой, например, довёл Сета до того, что он порвал моё первое авторское платье. А потом три дня подряд заказывал частный самолёт, чтобы свежие бриоши от Роже доставляли мне прямиком из Биаррица в Лондон. Но если хочется быстрых результатов — кусайтесь.

Десерт: «Манговый принц»

Ингредиенты: мешочек упрямства (чем больше, тем лучше — никогда не переборщишь), щепотка фантазии (ну куда же без неё), один непослушный ребёнок (джентльменские манеры не предлагать), подросток (добавить по вкусу, но осторожно), розовая ваниль (для подкормки бабочек в животе), разбитая коленка (не специально).

Как только мы переехали в Лондон, родители тут же закатили званый ужин. А мне, честно говоря, было не до торжеств. Я скучала по морю, по французским одноклассникам, по дому, где по утрам в мою комнату заглядывали солнечные лучи. А тут — серое небо, бесконечный дождь и какое-то всеобщее уныние. Ну ладно, не всё так плохо: в Лондоне тоже были свои плюсы.

И этим плюсом был Алфи — он хоть как-то спасал меня от скуки, пока родители спорили, в какую частную школу меня определить. Мама настаивала на Хаммерсмите, папа — на Бекингемшире (там, кстати, учился сам Алфи). В итоге победила мама… или, точнее, моё желание заниматься искусством.

Сета я почти не видела. Он редко приезжал — закрытая школа, бесконечная учёба. А если и выдавались каникулы, то всё свободное время он проводил в отцовском офисе, постигая науку управления бизнесом. Ну а мы с Алфи тем временем вовсю наслаждались английской жизнью. Я была частым гостем в их Хэмпстедском особняке. Дом в георгианском стиле, конечно, не шёл ни в какое сравнение с нашим таунхаусом на Чейн-Гарденс. Но мой отец обожал жить в Челси — за доступность, скорость, возможности. И, конечно, за время, которое он терпеть не мог тратить попусту.

Все выходные я проводила у Эвансов, играя с Алфи и его друзьями — Харли и Артуром — в супергероев. Моя роль, конечно, сводилась к «принеси-подай», но хоть какое-то развлечение. А потом начинался настоящий ад…

Пять утра. Подъём. Чистка зубов (иногда «забывалась»). Причёска от няни. Выговор от мамы за ворчание. Завтрак. Школа (иногда меня отвозил отец, иногда мамин водитель).

Первый урок — литература (скучно). Второй — экономика (очень скучно). Третий — математика (сойдёт). И четвёртый — искусство (обожаю).

Вечером — быстрый поцелуй маме в щёку и марш на дополнительные занятия (до сих пор не понимаю, зачем они были нужны).

Однажды, едва выбравшись из кабинета отца после урока французского — уставшая и мечтающая лишь о том, чтобы проснуться и обнаружить, что сегодня выходной, — я услышала от мамы «радостную» новость:

— Завтра едем на семейный ужин к Эвансам! У миссис Фет день рождения. 

Школу разрешили пропустить (ура). Но вот домашние занятия — ни за что (ну, конечно). 

На следующий день всё пошло наперекосяк с самого начала. Вместо нормальных косичек мама умудрилась сделать мне два дурацких хвостика с красными бантами (ненавижу хвостики). И это оказалось ещё не самое страшное. 

Потом пришла она. Лепка. 

Моя учительница — донья Аурора Каталина Эспехо Рио (да, именно так полностью, иначе она просто не отзывалась) — пахла так, будто её духи перебродили вместе с её любимым камамбером (терпеть не могу этот сыр с тех самых десяти лет). 

— Слепите вазу — пойдёте на ужин, — объявила она утром, сунув мне в руки ком глины. — Не справитесь — будете лепить всю неделю. 

Разумеется, у меня ничего не вышло. 

— Обезьяна слепила бы лучше, юная леди! — фыркнула она, разглядывая моё «творение» с видом эксперта по керамическим катастрофам. 

Что ж… Я слепила обезьяну.

Точный её портрет. Со всеми морщинками, презрительно поджатыми губами и с вечным выражением лица — «вы бездарность».

Не люблю, когда мне указывают… Это так, к слову.

Папа меня поддержал (тихо посмеялся и сказал: «Гениально»). Мама же фыркала всю дорогу до особняка Эвансов. 

Хорошо, что со мной был Мистер Жираф — моя первая мягкая игрушка, с которой я до сих пор не расстаюсь (Сет знает: один его косой взгляд в сторону Мистера — и он неделю на «ночной» диете).

Дверь открыла миссис Эванс. Мама тут же ринулась к ней с возгласом: «Фет!» — а я, собравшись продемонстрировать свои безупречные манеры, едва не слетела с ног от стремительного нападения «золотистого торнадо» — то есть Алфи. 

Этот бешеный сорванец толкнул меня так, что я чуть не приземлилась в цветочный горшок. Я сразу же покраснела от ярости, а он спрятался за маминой юбкой (трус) и показал мне язык. Мне! Королеве хулиганства! Я уже бросилась в погоню, но мама ловко придержала меня за хвостик (вот для чего они нужны). Пришлось ограничиться ядовитыми рожицами издалека. 

Жаль, что в тот день я не прихватила свою розовую лопатку — на его пшеничной шевелюре она смотрелась бы идеально.

И тут появился ОН. Я не видела Сета два года, а судя по его росту и телосложению, можно было подумать, что за это время он прокачался из хлюпенького мальчика в костюме в красивого подростка.

Сет спускался по лестнице с точностью часового механизма: носок — пауза — пятка. Так ходил его отец. Так, видимо, полагалось ходить «настоящему джентльмену» (в тот день я спросила, не устаёт ли он от этой роли. Он тогда лишь поправил галстук и сказал: «Это не роль, а правила»).

Увидев меня, он бросил свой «кислый взгляд» и скривил губы. Другой реакции я и не ждала.

— Добрый день, Айви, — произнёс он, протягивая руку (как будто мы на официальном приёме, а не в гостях у друзей).

Я сделала идеальный по мерке Сета реверанс — и в этот момент мой бедный Мистер Жираф совершил самоубийство с высоты моего роста.

Не успела я опомниться, как Алфи уже мчался наверх с трофеем. Ну и я тоже за ним.

— Никаких манер! — бросил мне в спину Сет.

На втором этаже Алфи, пробормотав что-то невнятное, нырнул в соседнюю комнату. Я — следом. И окаменела. Запретная территория для нас с Алфи открыта (Сет всегда запирал дверь на ключ, когда уезжал учиться).

В комнате пахло новой мебелью, сандалом и строгостью. Книги стояли по росту. Простые карандаши лежали параллельно, а кровать заправлена точно под линейку. На фоне этого «Рая» моя комната казалась настоящим хаосом, словно после апокалипсиса.

Сет влетел мгновенно — видимо, у него встроенный датчик на посторонних.

— Быстро вышли!

Я, конечно, послушалась… Шучу. Я продолжала изучать его серые обои, бежевые полки, чёрный стул… Даже страшно стало — неужели, когда мне исполнится пятнадцать, я тоже перестану любить разноцветный мир?

— У вас минута, чтобы уйти, — процедил Сет сквозь зубы.

Алфи, конечно же, в ответ плюхнулся на его идеально заправленную кровать. Сет взвыл — в прямом смысле этого слова. Это был уже шестой по счёту приказ покинуть его владения.

— Если Алфи отдаст моего Жирафа — уйду, — заявила я, небрежно вертя в пальцах его карандаш.

— Айви, не трогай! — Сет вырвал у Алфи бедного Мистера Жирафа и сунул мне в руки. — Вот твоя игрушка. Уходите. Айви-и-и-и, я же просил не трогать мои вещи…

Я специально уронила книгу, чтобы нарушить этот безумный порядок и схватила Жирафа и направилась к выходу. Но… он ведь спас его от Алфи (а тот, как известно, обожает «украшать» мои игрушки своими художествами).

Решила отблагодарить спасителя.

— Присядь, — попросила я.

— Вас ждут родители.

— Пожалуйста, присядь! — замигала ресницами (у мамы этот приём работает на все сто).

— Нет! (У меня не прокатило.)

И тогда я закричала на предельной громкости.

Он вздохнул (мужчины никогда не понимают с первого раза) и неохотно присел. Я разбежалась и прыгнула. Сет не устоял, и мы грохнулись на пол. По плану должен был быть трогательный момент: Жираф чмокает его в щёку, но вышло иначе, — чмокнула его я.

Сет Эванс пах не деревом, как папа, а сочным манго. Я уже тянулась повторить, но...

— Ты… — он оттолкнул меня, краснея. — Та же фурия!

Но щёку не вытер. Поправил брюки, застегнул злополучную пуговицу у запястья и вышел.

Ну, а мы с Алфи, по традиции, помахали ему вслед, переставили все книги и отправились на ужин. Сет весь вечер сидел с кислой физиономией, а мы строили ему рожицы (непробиваемый).

После ужина мы с Алфи носились по лужайке, пока я, с растрепавшимися хвостиками, не растянулась на земле, разбив коленку. И тут наша взрослая няня — Сет — бросился ко мне. Впервые я увидела у него странный взгляд. Брови не поднялись (как обычно, когда он злится), а наоборот, сдвинулись. Он осторожно дул на ссадину, а я, всхлипывая, размазывала слёзы и грязь по лицу. И тогда он улыбнулся. Впервые. И вытер грязь с моего носа не платком, а своим пиджаком.

Возвращаясь домой, я крепко прижимала Жирафа, а улыбка не сходила с моего лица.

Советы от Айви Патель:

Лучший способ сказать «спасибо» — неожиданно прыгнуть на спасителя. Если хотите пробить на новую эмоцию, то разбейте коленку — улыбка вам обеспечена. Сейчас я тоже иногда падаю (совершенно случайно, конечно), приятно ведь, когда твои слёзы вытирает не твоя рука, а рука Сета.

Десерт: «Разбитое сердце»

Ингредиенты: мешок чёрного перца (главное — не чихнуть на собственные мечты), очень много сопливой романтики (девочки поймут), красивая девушка (подавать с гарниром из детских иллюзий), щепотка наивности (она же «как я верила в сказки»).

После того званого ужина взгляд Сета не покидал мои мысли. Моя десятилетняя логика подсказывала: если он такой идеальный, значит, его просто нужно правильно «воспитать». В моём воображении я представляла, как он весело играет в догонялки и смеётся, как обычный ребёнок. Да, я была уверена, что пять лет разницы — это не преграда. Так родился мой план «Как стать лучшей подругой Сета Эванса».

Пункт первый: учимся убирать.

Точнее, создаём видимость. Всё, что валялось на полу, летело под кровать — метод, который я позже назвала «уборкой по-айвовски». Мой мистер Ворчун до сих пор ругает меня за беспорядок, но, когда я встречаю его без одежды, он уже не обращает внимание на хаос в нашей спальне.

Пункт второй: стратегия присутствия

Когда родители собирались в путешествие на лето, мы с Алфи просили не брать нас и бросали слёзные клятвы, что ни одна няня не пострадает. Родители соглашались. Отчасти потому, что иногда с нами оставался Сет.

Я тут же включила режим «его тень». Шахматы (скучно), книги (не люблю читать), «Уно» втроём (уже скучал Сет). Близости не случилось. Сет Эванс — крепость, которую не взять лобовой атакой. И тогда я перешла к плану «Б» — диверсионные операции.

В одиннадцать, на день рождения Алфи, я решила блеснуть взрослостью. На мне было платье цвета озера Муриско, волосы собраны в изящный бант, белые балетки — ну прямо юная леди. Весь вечер я терпеливо сидела рядом с Сетом, подавляя желание носиться с остальными детьми. Даже вызубрила пару экономических терминов.

— У тебя много акций?

Он повернулся, не улыбаясь:

— Пока нет.

— Значит, ты не можешь жить бесплатно в своих отелях?

— Где логика между акциями и бесплатно, — начал он, но вдруг уголки его губ дрогнули.

И понеслось! Полчаса лекции о гостиничном бизнесе (до сих пор могу наизусть рассказать всю структуру). Я кивала, улыбалась и украдкой поглядывала на Алфи, манившего меня присоединиться к веселью.

А потом случился Харли с его колой. Коричневая жидкость обрушилась на моё красивое платье. Сет молча подал руку, проводил в ванную и достал пятновыводитель. Без насмешек и язвительных фраз. Просто помог оттереть пятно и исчез.

В тот момент в моей голове заиграли скрипки. Ну, или что там играет у одиннадцатилетних влюблённых девочек. На следующий день он уехал в Бредфорд, а я вздыхала так громко, что мама спрашивала, не астма ли у меня началась.

Пункт третий: вербовка Алфи.

После долгих уговоров (и пары подзатыльников) мой друг согласился шпионить. Он исправно докладывал, чем занят Сет, звонил ли он (и кому) и во что был одет.

К двенадцати годам мой книжный шкаф напоминал филиал библиотеки Сета. Читала ли я «Основы корпоративного управления»? Нет. Зато знала все аннотации наизусть. Главное — правильная расстановка по алфавиту и едва заметная потрёпанность корешков для эффекта «усердного изучения».

Чем старше становился Сет, тем виртуознее он уворачивался от моих объятий, как папа от маминых: «Сходим с девочками в кафе!». Видимо, этому учат на тайных мужских курсах. Но если папины отговорки казались мне милыми, то равнодушие Сета разжигало во мне бунт.

Наши редкие встречи напоминали монолог Гамлета в исполнении гиперактивной белки (я) и немого камня (он).

Единственное, что могло его растрогать и проявить заботу, — мой чих! Так что чёрный перец стал моим тайным оружием. Я научилась чихать по заказу — лишь бы он беспокоился обо мне. (Сейчас всё проще: достаточно положить градусник на тумбочку и слабо охнуть — мой Перфекционист тут же превращается в тревожную няню.)

Правда Сета

Я искала Алфи, чтобы обсудить новый план по завоеванию Сета, когда из-за дубовой двери кабинета донёсся гневный голос:

— Ещё раз ослушаешься — пеняй на себя! 

Глухой удар. Тишина. Потом — прерывистый шёпот, в котором дрожали сдавленные слёзы: 

— Больше не повторится.

Я замерла, вжавшись в стену. Родители Сета всегда казались мне идеалом — улыбчивые, благородные, безупречные. Но этот шёпот, этот звук, будто кто-то сломал птице крыло, въелся в память навсегда. 

— Подслушивать неприлично, Патель.

Я резко обернулась. Сет стоял на лестнице, пальцы судорожно сжимали перила. В его глазах я увидела то же, что когда-то поймала в своём отражении, случайно раздавив хрустальную фею из маминой коллекции — страх и беспомощность, которые нельзя показать. 

От неожиданности я задела вазу. Она разбилась, и, прежде чем я успела моргнуть, Сет шагнул вперёд, прикрыв меня собой. 

— Моя неосторожность, — сказал он отцу, появившемуся в дверях, и наступил на осколок. 

Мистер Эванс рассмеялся. От этого смеха по спине побежали мурашки, и я машинально вцепилась в рукав Сета. 

— Убери это. И научи подругу не шляться, где не следует. 

Когда отец ушёл, Сет опустился на колени и начал собирать осколки. Я потянулась помочь, но он резко отстранил мою руку. Он брал их небрежно, будто нарочно давая острым краям впиваться в кожу. Капли крови смешивались со стеклом, а мне стало так стыдно, что я сжалась в комок. 

Впервые я видела, как он нервничает. Как дрожат его пальцы. Как он ненавидит себя за эту дрожь.

Тогда я поняла: холодность Сета — не природная черта. Это щит.

А потом он подошёл с двумя стаканами лимонада, украшенными свежей мятой, и молча протянул один из них мне. Я так привыкла дразнить его, выхватывая напиток и выпивая залпом, что не замечала, как он всегда был рядом, защищая меня от всего. И вдруг в сердце возникло странное желание — не завоевывать его, а спасти. Вытянуть из этого холодного мира, где даже боль стала частью повседневного ритуала. Я сделала маленький глоток. Затем ещё один. Медленно. Так, как пил он.

Рождественское признание

Мне тринадцать. Ему — восемнадцать. 

Я решила признаться ему в любви. 

Казалось, лучше момента не найти: рождественский ужин, треск камина, мерцание гирлянд в тёмных окнах. Всё пахло хвоей, корицей и обещанием чуда. 

Я стояла под омелой, сжимая в кармане горсть блёсток, и вдруг осознала: все думали, что я придираюсь к Сету просто из вредности. Даже Алфи не понимал, почему я выбирала для своих выходок именно его, а не более сговорчивых мальчишек. Но правда была в другом. Сет никогда не смотрел на меня свысока, как взрослые. Не поддавался, как Алфи и остальные. Он злился по-настоящему — без фальшивых улыбок, без снисходительных взглядов. Иногда (я обожала эти редкие моменты) даже восхищался моей изобретательностью. Он был вызовом. Остальные мальчишки — разноцветные подушки, удобные, но скучные. 

Камин потрескивал, отбрасывая на стены пляшущие тени. Сет что-то листал в телефоне, а я репетировала в голове признание, которое никак не могла выговорить.

— Ты... ну... как... — выдавила из себя.

— Всё хорошо, Айви, — отмахнулся он, даже не взглянув на меня.

В этот момент раздался звонок в дверь. Сет вышел в прихожую, а я увидела Алфи — он стоял в дверном проёме, крутил пальцем у виска и корчил мне глупую рожу. 

И тут вошла она. 

В чёрном платье. Уверенная. Взрослая. Невыносимо красивая. 

Два года вырезок из журналов. Два года попыток красить губы незаметно, чтобы казаться хоть немного старше. А он просто... привёл её. 

Она стряхнула блёстки с его плеча (мои блёстки) и бросила фальшиво-сладким голосом:

— Милый, рождественские феи отметили тебя.

— Эти феи, — процедил он, бросая на нас с Алфи равнодушный взгляд, — скоро отправятся спать. Да, Айви?

— Ой, какая прелесть! — она протянула руку к моему банту (который я ненавидела, но сегодня специально терпела). — Тебе очень идёт, малышка.

Сет напрягся. Он знал: слово «малышка» для меня было как красная тряпка. Я схватила первую попавшуюся фоторамку и швырнула её в стену.

— Ого! — Алфи мгновенно сориентировался, хватая следующую рамку. — А вот и мой ход!

Фото пролетело в сантиметре от них.

— Вдвоём к родителям! — крикнул Сет.

— Вы совсем... — начала незнакомка, бледнея.

— Сумасшедшие? — перебил Алфи, уже с третьей рамкой в руке. — Это наш фирменный рождественский квест! Сет, держи! — он запустил семейное фото в брата, которое тот поймал одной рукой.

— Алфи, отцу не понравится твоё поведение!

— Бежим! — Алфи схватил меня за руку и на ухо шепнул. — Пока они не поняли, что ты целилась не в неё, а в его чёрствое сердце.

Сет уже обнял свою девушку за талию и повёл в гостиную к камину. Туда, где я собиралась признаться ему в любви.

Его поступок разбил меня сильнее, чем любая фоторамка.

Финал (он же начало новой жизни)

Я ворвалась в спальню и рухнула на кровать. Слёзы катились по лицу, обжигая кожу. Алфи влетел следом, а за ним — мама с её вечными «я тебя понимаю» и историями о первых разбитых сердцах.

— У Сета девушки меняются чаще, чем мои носки, — бубнил Алфи, пытаясь разрядить обстановку.

Но мне было не до смеха. Я резко поднялась, подошла к камину в родительской спальне и швырнула в огонь дневник с планом «Как завоевать Сета». Страницы вспыхнули мгновенно, превращая мои глупые мечты в пепел.

А после вернулся привычный беспорядок: разбросанные вещи и мой личный хаос. Единственным напоминанием о Limited Edition «Сет Эванс, иди к чёрту» оставалась подушка, пропитанная слезами. Моя первая любовь оказалась недопечённым безе — хрустящей снаружи, но сырой внутри.

Папа был прав: учёба — лучшее лекарство от душевных ран. И где, как не в Биаррице, можно начать всё заново?

Советы от Айви Патель:

Сердце — не губка. Не пытайтесь его выжать и повесить сушиться — оно заживает само. А если ваш «принц» выбирает кукол из журналов — это его потеря, а не ваша. Настоящая любовь не требует, чтобы вы взрослели. Но если уж очень хочется… расти в ту сторону, куда зовёт мечта. 

Десерты от Айви Патель съедены. Надеюсь, вам не жаль калорий. Переходим к напиткам.

Шампанское с тоником — мой личный наркотик. Две дольки лайма, веточка мяты, взмах ложки — и вот он, идеальный баланс между «праздником» и «катастрофой». Пьётся на одном дыхании — как те сообщения, на которые он так и не ответил.

У Сета, конечно, виски. Старомодный, односолодовый. Обожаю целовать его губы после — холодные, пропитанные дубом бочки и снисходительностью взрослого мужчины.

Итак, бокалы вверх — можно залпом.

Коктейль «Любовь меня вскружила»

Ингредиенты: солёная вода с пляжа Кот-Де-Баск (достаточно брызг на запястье, чтобы слизать с тоской), долька обольщения (зелёная, кислая, как моё «Ненавижу тебя!» в тринадцать лет), страстный поцелуй (осторожно: можно задохнуться), учебник по философии (можно швырнуть, разрешаю).

Встряхнуть, не взбалтывая эмоций. Украсить намёком на второй шанс (декоративный зонтик обязателен). Подавать в бокале с трещинкой — напоминание: «Да, именно так всё и было».

После Рождества мама проболталась папе о моих «нежных чувствах» к Сету. Мы сидели на его кровати, давили грецкие орехи (скорлупа трескалась так же резко, как моё детское сердце).

— Знаешь, почему мама выбрала меня, а не французского выскочку из юридического? — папа неожиданно положил молоток и посмотрел на меня так, будто собирался раскрыть главную тайну вселенной. — Я залез на дуб в Хайд-парке и орал на весь Лондон, что не слезу, пока она не выйдет за меня замуж.

Молоток застыл в моей руке.

— Ты и дуб? А как же страх высоты?

— Моя принцесса, когда у тебя фамилия Патель, то страх притупляется. А когда ты влюблён, то уже не можешь остановиться. Мы любим по-особенному. Запомни это.

И моим «по-особенному» стали непредсказуемо-скучные мальчишки, которые пялились на мои только-только начавшие округляться бёдра.

Однако Сет, как мне тогда казалось, смотрел на меня так, будто я была не тринадцатилетней девочкой, а кем-то гораздо важнее — взрослой. И когда я говорила что-то глупое (а говорила я много глупого), он не закатывал глаза, как папины друзья, а улыбался — только мне. И никогда другим. 

Я старалась больше не думать о нём. Не ждать совместных ужинов. Не ловить его взгляд через стол. Но всё равно болело. Я перестала быть собой. Той, что смеялась громче всех и не боялась сказать глупость. Вместо этого я плакала в подушку и проверяла телефон каждые пять минут. Глупая девочка, которая так рьяно верила, что сможет влюбить в себя подростка.

В последний вечер в Лондоне Алфи расписывал для меня «гениальный план» по завоеванию Сета (что-то про ролики, падение и крики «Спаси меня!»).

Я кивала и делала вид, что слушаю, но внутри уже знала всё. Пора возвращаться в Биарриц.

Обнимая Алфи в аэропорту, я сдерживала слёзы. С ним всегда всё было просто. Как в детской считалочке: дружить, смеяться, но не влюбляться. А Сет был как папина овсянка по утрам: скучный, пресный, пока не добавишь горсть малины (он её любит) и мёда (который всегда должен стоять на столе). И тогда — волшебство.

Сета я не видела в тот день. Он укатил в Амстердам с той самой девушкой. Может, и к лучшему — детская обида грызла меня изнутри, как та белка из «Ледникового периода» (я смотрела его с папой сто раз) — яростно, но безрезультатно. В одном папа был прав: Патели никогда не выбирают лёгких путей. Даже если этот путь — невозможный и взрослый Сет Эванс.

В Биаррице мама устроила мне «День рождения новой жизни» (просто совпало с моим четырнадцатым днём рождения). Я грустно задула свечи, без энтузиазма приняла подарки и болтала по скайпу с Алфи. Никто не обижался на моё настроение — все понимали, что мне нужно было пережить первое разочарование.

А я просто скучала. По Алфи и нашим играм. По посиделкам в кафе и прогулкам по Лондону. По мишени под названием «Сет» я тоже скучала. Писала ему, но он не отвечал. А мне хотелось просто доказать ему, что я всё та же «малышка-подружка» и ничего не изменилось. Но взрослые редко отвечают надоедливым детям…

Пока Сет развлекался в компании девушек (спасибо социальным сетям), я с головой погрузилась в учёбу. Как ни странно, школа перестала казаться тюрьмой. Я втянулась, занималась с одноклассницами, ходила на вечеринки, влюбилась в песни группы Backstreet Boys и мечтала, что Кевин Ричардсон однажды заметит меня. Типичная жизнь подростка, если не считать, что по вечерам я часами болтала по скайпу с Алфи и даже завела новое хобби. 

От лепки мне пришлось отказаться — вернее, преподавательница сама от меня отказалась. Я театрально рыдала в подушку (конечно, притворялась) и выбрала фортепиано.

Моя новая учительница, мадам Анриэтт Морель, жгучая брюнетка с пухлыми губами и взглядом, способным расплавить даже самый холодный скотч, при первой встрече рассмотрела мои руки и заявила:

— Шершель, моя дорогая, эти пальчики созданы не для клавиш, а для того, чтобы красиво прикрывать губы, когда тебе говорят комплименты.

Наши уроки проходили своеобразно: десять минут — гаммы, пятнадцать — «Лунная соната» (точнее, её первые четыре такта — дальше мадам махала рукой), а остальное время — курс «Как свести мужчину с ума без нот, но с эффектом».

Всё налаживалось. Если не считать одного «но». Алфи отправили в Хэрроу — ту самую школу, где когда-то учился Сет. И первое лето после переезда я провела одна.

Целыми днями я слонялась по пляжу с альбомом под мышкой, чувствуя, как солёный ветер путает мои волосы, и ощущая на языке лёгкую горечь. Не ту, что от океана, а ту, что остаётся после слов: «Айви, для их отца это важно!» Мы с Алфи всегда проводили лето вместе, а Дилан Эванс решил сделать из него второго Сета — идеального наследника их славной фамилии.

Мы ещё пытались сохранить связь — устраивали «ужины по скайпу» (я в мамином платье, он в пиджаке Сета), пили чай с видом лордов, обсуждали его учителей и мои успехи в игре на пианино. Но с каждым месяцем звонки становились короче и за два года превратились в короткие сообщения.

Два года без Алфи закалили меня. Я научилась играть «Лунную сонату», вздыхать так, что парни в школе оборачивались, и делала вид, что мне всё равно. (Последнее получалось хуже всего.)

Два года я искала себя. Заниматься бизнесом отца я точно не хотела. Мама видела меня юристом (это её мечта), папа — акулой бизнеса. А я…

Идея пришла ко мне на закате. Я бродила по пляжу Кот-де-Баск, швыряя плоские камешки в воду, когда закат вдруг разлился по волнам, как мамино шёлковое платье. То самое, в котором она кружилась под старые французские сонеты, пока папа случайно не зацепил рукой виниловый проигрыватель.

Я быстро достала блокнот и набросала эскиз платья-волны с золотыми нитями. В тот день я просидела на песке до тех пор, пока пальцы не онемели от холода, а в блокноте не осталось свободного места.

— Я буду дизайнером! — с криком ворвалась в дом, размахивая эскизами. 

Мама приподняла брови, рассматривая мои каракули.

— Ну, хотя бы не бизнес-леди, — вздохнула она, поправляя мои растрёпанные ветром волосы.

Утром в моей комнате уже стоял манекен, а на столе лежала записка от папы: «Удачи».

Весь следующий год пролетел в безумном ритме: я жила между стопками тканей, горой испорченных набросков, восторженными возгласами мамы («Гениально!») и саркастичными комментариями Роже («Из теста и булок, мадемуазель! Браво!»). Просыпалась с карандашом в руке и засыпала с отрезом шёлка на лице. Такая вот «швейная терапия» забыть о первой любви…

Чтобы не утонуть в рутине и не потерять интерес к жизни, в шестнадцать я нашла себе занятие по душе — влюбляться. (Нельзя же вечно вздыхать по взрослому мужчине, верно?)

Моим «лекарством» стал Эжен Шассе — рыжий, как лисья шкура в гостиной отца, и такой же самоуверенный. Первый в школе. Гребец, перед которым расступались не только волны, но и половина нашей школы.

Мы столкнулись на поле для лакросса — игре, где мужское достоинство измеряется силой удара. Мой мяч влетел прямо в его «королевские ворота» (между ног, если кто не понял). Эжен вскрикнул — не просто взвизгнул, а издал звук, который можно было описать только как «предсмертный вопль последнего представителя рода Шассе». 

— Урсула! — прошипел он. (От «Фурии» Сета до «Урсулы» Эжена за шесть лет. Мой титульный рост очевиден!)

Я неспешно поправила волосы, демонстрируя идеальную невинность.

— Рыжая креветочка, — улыбнулась я, оценивая его спортивную форму.

Так начались наши с Эженом «отношения» — если, конечно, можно назвать отношениями ситуацию, когда парень первые три дня после знакомства ходил исключительно широкими шагами и садился с крайней осторожностью. 

Наш «роман» Эжен называл спортивным марафоном, так что у нас всё шло по строгому расписанию.

Держаться разрешалось только за левую руку — правую он «берёг для гребли». Ужинали в кафе с пометкой «ПП» в меню. На соревнованиях мне отводилось «почётное место» — с табличкой «Девушка чемпиона» (в шестнадцать это казалось круто). Никаких конфет, плюшевых мишек или дешёвых колечек — только фруктовые корзины, протеиновые коктейли и блокноты, где он записывал «наши рекорды» — поцелуи на время. Самый длительный — семь минут. (Не понимаю девушек, которые могут целоваться часами. Мой язык устаёт быстрее, чем кончается терпение.) На седьмой минуте я судорожно вздыхала, шлёпала его по плечу и выдавала своё коронное: «Милый, я задыхаюсь!» (Лучшая роль в моей жизни.)

Не скажу, что с Эженом всё было ужасно… Мне нравилось быть его девушкой. Но часто я ловила себя на том, что сравниваю его с Сетом. Нет, не потому, что всё ещё тосковала, — просто привыкла, что он всегда держал ситуацию под контролем. Даже когда Эжен обнимал меня, я спрашивала себя: «А что бы сказал Сет?»

Перед летними каникулами мама сказала:

— Сет и Алфи приедут на пару дней.

Я сделала вид, что мне всё равно, а в комнате прыгала от счастья (конечно же, только из-за Алфи). Позвала Эжена на обед — похвастаться «легендарными братьями Эвансами». Но мой спортсмен решил, что это — «пора перейти на новый уровень», и новым уровнем стал мой удар коленкой в его «гордость». (Что поделать: если уж осваиваешь технику, нужно практиковаться регулярно.)

Извинялся он тоже в своём стиле — рванул с поля боя, даже не дождавшись моего финального слова.

— В следующий раз возьму вёсла! — крикнула я ему вдогонку и застыла как вкопанная.

Мой «рыцарь» врезался в Алфи. (Братья Эвансы всегда умели появляться в самый неловкий момент.)

Алфи замер с круглыми глазами и ухмылкой до ушей (я бы его придушила, если бы не была так рада).

Сет же смотрел на убегающего Эжена (тот бормотал что-то нецензурное на французском) со своим постоянным выражением — «мне плевать».

— Айви, ты, как всегда, в своём репертуаре, — рассмеялся Алфи, раскрывая объятия.

За два года мой лучший друг превратился в юношу — пышные пшеничные волосы, веснушки (они выглядели очаровательно, а не по-детски), курносый нос (который я дразнила сто раз) и всё та же улыбка — добрая, чуть озорная.

Я подбежала к нему и сильно обняла.

— Ты меня задушишь.

— Это месть за то, что не приезжал, — прошептала я ему в плечо.

— Добрый день, Айви.

Я сделала паузу, прежде чем обернуться, — ровно настолько, чтобы это выглядело естественно. (Хотя сердце бешено колотилось, и первым, кого я заметила, был, конечно же, он).

Сет стоял передо мной — вытянутый, изменившийся, но всё так же узнаваемый. В дорогом костюме с холодными зелёными глазами, полными равнодушия. Казалось, что перед ним не его личная «катастрофа» из детства, а просто случайная незнакомка. Если бы не этот проклятый парфюм с нотками скуки, возможно, я бы даже дрогнула. (Только спустя годы он признается, что был в шоке. Он ожидал увидеть ту самую тринадцатилетнюю девочку, а вместо этого столкнулся с взъерошенной шестнадцатилетней фурией. Но тогда, конечно, он старательно сохранял свою холодную маску.)

Сет сделал шаг ближе — и меня накрыло знакомым ароматом манго. Таким же, как тогда, в десять лет, когда я плюхнулась на него. Горло сжалось… Ненавижу его.

Я кивнула и сделала безупречный реверанс — такой, как учила мама.

— Извините за спектакль. Учу своего парня манерам. Алфи! — я резко развернулась к другу. — Пойдём пить чай.

Взяв его под руку, я потащила его за собой, хотя внутри всё дрожало. Как говорила мадам Анриэтт: «Даже когда не права — играй безупречно».

Но спина ныла от напряжения, особенно когда сзади раздались его ровные, размеренные шаги. Так хотелось обернуться и крикнуть: «Посмотри на меня! Я выросла!»

Но вместо этого сжимала зубы, ненавидя его всей душой, в то время как его голос звучал у меня в голове, читая очередную нотацию.

Мы с Алфи махнули на обед рукой и побрели к морю. Купили креветок, уселись на наше место и молча смотрели на воду, вспоминая настоящее детство — без всех этих взрослых заморочек.

— Сет говорил, что ты ему писала, — Алфи протянул мне салфетку.

Я вытерла пальцы, скомкав салфетку.

— Ну да, писала… Я всем писала. Даже Артуру.

Тогда я впервые соврала лучшему другу. Писала я только им двоим: Алфи — потому что скучала, Сету — чтобы поддерживать видимость, что ничего не изменилось.

— Брат никому не отвечает. Вечно занят работой, — Алфи отвернулся.

Мне стало грустно — ему не хватало нас в Лондоне. Мне не хватало его в Биаррице. А всем нам — того, ещё не взрослого Сета.

Оказалось, они приехали смотреть пустующие гостиницы для отцовского бизнеса. Алфи ненавидел эту возню с цифрами, но терпел ради матери. И только возможность увидеть меня заставила его согласиться на эту поездку.

Он с детства обожал рисовать. На его рисунках я была не просто девочкой с бантами — а огнём. «Ты сожжёшь весь мир, если захочешь», — говорил он. А сам мечтал о великой любви, довольствуясь походами в кафе со скучными девчонками.

Ужинали мы без Сета — он, конечно же, предпочёл осмотр гостиниц обычному человеческому отдыху. Мы с Алфи завалились ко мне в спальню, плюхнулись на кровать и устроили марафон болтовни, пытаясь впихнуть два года разлуки в одну ночь. Я рассказывала о своих «спортивных достижениях» с Эженом (опустив момент с коленкой) и о планах покорить мир моды, он — о своих робких романах и мечтах стать художником. 

Утром Алфи ушёл рисовать, а я осталась, уткнувшись в учебник по философии. Вернее, делала вид — на самом деле я изучала куда более интересный объект. 

Сет сидел напротив, без пиджака (впервые за все годы нашей дружбы) и в чёрном поло с золотым гербом. Важный. Неприступный. Листал документы с видом человека, решающего судьбы мира. Время от времени проводил рукой по волосам и отпивал кофе. 

Я наблюдала за ним украдкой, как учила мадам Анриэтт: «Изучай противника, ищи слабые места». Но чем дольше смотрела, тем больше понимала — Сет был как те самые сливки у Роже: чтобы взбить их в нежный крем, нужно бесконечно долго и терпеливо работать венчиком. А моё терпение всегда заканчивалось слишком быстро.

Когда он поднял глаза и поймал мой взгляд, я задрала нос, делая вид, что изучаю Аристотеля.

Он встал и подошёл ближе. Я замерла, вцепившись в книгу.

— Второй час учишь одну страницу, — произнёс он.

Очередная попытка поставить меня на место. Весь такой взрослый и всезнающий. Но признать это — значит проиграть. А я ненавидела проигрывать.

— Учу, а не читаю.

Он провёл пальцем по странице, и буквы вдруг поплыли перед глазами.

— Интересно, и что же писал Леонардо да Винчи? — Сет взял книгу и начал листать страницы.

Я резко выхватила книгу, и переплёт с неприятным хлопком захлопнулся, будто испуганная ракушка.

— А ты можешь не доставать меня! — я вскочила.

— Самая первая строчка в твоём учебнике: «Где умирает надежда, там возникает пустота».

— Ой-ой, — я закатила глаза, — так и не научился выключать режим «моя няня»? — я язвительно улыбнулась. — Думала, к двадцати одному году это должно пройти.

— К шестнадцати обычно начинают думать головой. — Сет не отводил взгляда. — Твои колкости — как те камешки, что вы с Алфи подбрасывали мне в ботинки. Шуршат громко, а толку ноль. Особенно когда дело доходит до твоего выбора парней.

Его спокойствие сводило меня с ума. Я сжала учебник так, что, будь он живым, буквы бы все уже бежали сломя голову.

— Научись разбираться в людях, — бросил он.

Учебник, описав дугу, пролетел в сантиметре от его уха и врезался в стену, сбив папину любимую картину с лисой.

Он лишь слегка отвел взгляд к упавшей картине, но тут же впился глазами в меня снова. Сердце бешено колотилось, угрожая выпрыгнуть из груди. В его глазах мелькнула насмешка, но потом снова появилось это проклятое равнодушие.

Я подошла ближе к нему. Его взгляд скользил по моему лицу, а я упорно разглядывала вышитый на его поло герб. Моё молчание давало ему власть, а я терпеть не могла, когда кто-то держит верх.

— Упс-с... — вырвалось у меня, и я тут же стиснула зубы, ненавидя эту дрожь в голосе. — Мне срочно нужен тренер по метанию книг в «скалы». Позову кого-то из своих... «неудачных выборов»!

Я выбежала, хлопнув дверью так сильно, что, наверное, проснулся даже старый кот Роже. Но не успела я сделать и десяти шагов, как осознала: я вела себя точно так же, как в тринадцать лет. А он по-прежнему видел во мне ту самую вредную девочку с блёстками. Разница лишь в том, что теперь от этой мысли у меня не просто щипало глаза — внутри всё болезненно сжималось. И самое противное — что его голос в моей голове всё равно продолжал твердить о манерах.

На следующий день они улетели, и я решила, что больше не буду думать о Сете. Я сократила общение с Алфи, потому что в каждом его сообщении неизменно звучали фразы: «Сет сказал...», «Сет сделал...». Это стало для меня настоящим испытанием, и я понимала, что нужно взять себя в руки и оставить все воспоминания о нём позади.

Вечером я выбросила блокнот с рекордами Эжена. Больше не хотела дурацких «спортивных отношений». Если любовь — игра, то я выбрала теннис. Там хотя бы правила понятны, и я научилась попадать в цель.

Тост от Айви:

Первая любовь лечит вторую, как текила лечит похмелье — создавая новую проблему, но хотя бы временно отвлекая. И если твой французский кавалер называет тебя именем диснеевской злодейки — беги быстрее. А если не можешь — бей. Коленкой. В самое... ну, ты поняла.

Коктейль: «Швейные бестии»

Ингредиенты: письмо с гербом (хранить как зеницу ока), четыре сорта безумия (фиолетовое, тихое, взрывное и ваше личное), дорогой плащ (готовый к акриловому апгрейду), один случайный показ (который окажется неслучайным).

Не взбалтывать. Дать настояться до состояния: «Я смогла».

После того фиаско с учебником философии я сосредоточила все свои силы на поступлении. Папины деньги лишь приоткрыли дверь, но удержаться в этом аду мне пришлось в одиночку. Когда пришло письмо с гербовой печатью Лондонского колледжа моды («Дорогая Айви, мы рады...»), я уже стояла у такси, крепко сжимая чемодан, из которого торчали ножницы и мой антистресс — полупустой пакет мармеладок «для вдохновения». (Вру, он был новый, но мне нравилось представлять себя такой измученной.)

Колледж встретил меня запахом крахмала и дешёвого кофе из автомата. В мастерских царил хаос: где-то дымился утюг, кто-то рыдал над испорченным шифоном, а в углу покоился «Лохнессо» — наш потрёпанный манекен, больше похожий на абстрактную скульптуру. Ходила легенда: сломаешь три иглы на одном платье — обретёшь удачу. Я же просто собирала коллекцию ожогов на пальцах и таскала этих чудовищ по лестницам. 

Именно здесь я нашла своих «швейных бестий».

Эмили Картер — бывший математический гений, сбежавшая из Оксфорда, потому что шитьё успокаивало её «перегретый мозг» (по её словам). Наша дружба началась с драки за последний кусок бордовой кожи. В итоге сшили платье-трансформер, которое при желании превращалось в комбинезон (идеально для побега от бывшего, проверено). Её фишка — предлагать незнакомцам раздеться «ради искусства», причём с таким лицом, что они соглашались. 

Хлоя Морган — «тихоня» с розовыми волосами, что было её маленьким бунтом против консервативных взглядов отца. Мы встретились в тот момент, когда она, охваченная творческим порывом, разрисовала мой плащ за пять штук баксов. Как она потом объясняла преподавателям, её вдохновение пришло после лекции о зигзагообразных швах.

Белл Рид — ходячий перфоманс. Наша дружба началась довольно необычно. В туалете колледжа она устроила «секс-квест»: затолкнула первого растерянного парня ко мне в кабинку, а второго — в соседнюю. Позже она подарила мне рисунок: на нем я, кабинка и два полуголых красавца, прикрывающих мне рот, с надписью «Девочка с персиками». Это было неожиданно, но в то же время идеально отражало её непредсказуемую натуру.

Мы жили в ритме «ночь-игла-кофе»: кроили, шили, засыпали на обрезках ткани. Цеплялись за любую подработку, даже если это означало целый день подавать булавки капризным ассистентам. 

И вот в марте я увидела Сета. Два года я вычёркивала Лондон из маршрутов, закапываясь в Биаррице, лишь бы не наткнуться на его тень. Но судьба, как заскучавшая портниха, решила скроить нас зигзагообразным швом — криво, с напуском, да ещё и без припусков на ошибку. 

На Неделе моды мы с девчонками работали «подиумными рабами»: ловили падающие шарфы, успокаивали плачущих моделей и прятались от бунтующих дизайнеров. Я допивала шампанское, когда заметила Сета. Всё такой же выглаженный, с той же привычкой поправлять непослушную прядь волос. Рядом — девушка с лицом «детка, завидуй молча».

— За кем так шпионишь? — Эмили вынырнула из-за моего плеча. 

— Так... Старый знакомый.

— Подбери нитку, а то шов расползается, — она сделала паузу. — А это случаем не тот самый Философский Камень, в которого ты швырнула книгой? 

Я кивнула. В голове крутилась мысль: «Ну конечно, мы должны были встретиться именно в тот момент, когда у меня под глазами темные круги, а волосы пахнут лаком».

Эмили вздохнула, хлопнула меня по плечу — и ринулась в атаку. Прежде чем я успела её остановить, она уже вцепилась в руку спутницы Сета.

— Вы не Камилла Мю? Ваш выход на показе Маккартни был обворожителен! 

Модель расцвела. (Эмили коллекционировала модные сплетни, как другие — марки.)

— Не против, если я украду вашу спутницу на пять минут? — Эмили бросила взгляд на Сета, но её глаза кричали мне: «Шевелись, тряпка!». — Наши первокурсницы просто сдохнут от разочарования, если не расспросят её про Милан... 

Сет посмотрел на меня так, словно сверял с прошлой версией меня — яркой, дерзкой Айви, а не измотанной, которая месяц не видела нормального сна и напоминала скорее потрёпанный эскиз, чем готовый наряд. 

— Только недолго, — произнёс он ровным голосом, словно давал указания секретарю.

Когда Эмили увела его спутницу, он спросил: 

— Какими судьбами, Айви? 

Голос звучал так, словно мы виделись вчера, а не два года назад.

— Я здесь по учёбе, — ответила я, слишком резко скрестив руки. — А ты? Завёл новое хобби?

— Меня пригласили.

Губы его дрогнули. Не улыбка, не злость — что-то между. 

— Всё ещё злишься за Биарриц? — спросил он, и я почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

— Я выросла из детских обид, — солгала я, сжимая кулаки.

— Заметно, — он окинул меня взглядом с головы до ног, и мне вдруг стало стыдно за свой внешний вид.

Он неожиданно шагнул ближе. Я вздрогнула. 

— Но учебники всё ещё кидаешь?

— Перешла на ножницы. Поострее. 

Уголок его рта дёрнулся, но выражение быстро стало каменным. 

— Береги руки. И передай родителям спасибо за парижские подарки. 

И ушёл. Как всегда. Без оглядки. А я, как дура, снова смотрела ему вслед, разглядывая идеальную линию его спины в дорогом пиджаке. Он видел во мне только ту девочку с лопаткой — и это бесило. Но больше всего бесило, что мне всё равно было важно, куда он идёт.

Тост от Айви:

Лучшие подруги, как изысканное вино: не имеет значения, сколько стоит бутылка, важно то, что с ними даже детские обиды кажутся лишь мелочами. Они всегда готовы поддержать, когда жизнь начинает трещать по швам. И если ты застряла на краю, они просто толкнут тебя вперёд, не дожидаясь разрешения.

Коктейль: «Секс с видом на Трафальгарскую»

Ингредиенты: немного английского безумия (желательно в компании таких же отчаянных), шёлковая простыня (для идеального скольжения), капля персикового аромата (нет, правда, не надо).

Взболтать до состояния «Трафальгарская площадь в марте» — мурашки по коже обеспечены. 

Я потягивала шампанское, наблюдая, как эта модель грациозно вьётся вокруг Сета, словно лента, обвивающая дорогую коробку. Вскоре к нему подошла его свита — высокие парни в строгих костюмах, создающие ауру безупречности. Мой «взрослый друг» обнял спутницу за талию с легкостью и безразличием, будто это было естественным продолжением вечера. «Ну конечно, Сет Эванс. Даже в этом ты должен быть безупречным».

— Держи. — Эмили сунула мне тюбик с кремом. — Твой философ велел передать. От ожогов. Видимо, переживает, что ты обожглась о его величие. 

Я фыркнула, но внутри что-то ёкнуло — ровно как в десять лет, когда он вытирал мне слёзы своим пиджаком. Сжала тюбик так, что крем вылез наружу. Только теперь мне не десять, а восемнадцать, и его снисходительность бесила куда больше, чем холодность. Особенно потому, что где-то под этим льдом всё ещё жил тот мальчик, который носил меня на спине, когда я притворялась, что подвернула ногу. 

— Пошли, — дёрнула меня подруга за рукав. — Там уже начинается самое интересное, и сотня красавчиков без пиджаков ждёт, когда ты выберешь себе жертву.

И там я познакомилась с Роландом Дорси. Полная противоположность Сета. Не скучный аристократ, а парень с горящими глазами и смехом, от которого становилось тепло. Он был моим доказательством, что мы с Сетом — как тот коллекционный виски в баре отца, годами пылившимся на полке в ожидании особого случая, который никогда не наступит.

Роланд был солнечным хаосом — кудри, нос с горбинкой и губы, как половинки спелого персика. Он снимался для рекламы боксёрских трусов и в клипах звёзд. Играл мне на гитаре (не под луной, а в прокуренном баре), пел каверы на Бибера (романтика) и смотрел так, будто кроме меня в комнате никого не было. С ним я впервые почувствовала себя просто девушкой, а не вечной девочкой из прошлого. Когда он целовал меня, я не вспоминала ни о чём. И это было прекрасно. 

Поэтому именно ему я доверила самый неловкий шаг во взрослую жизнь (или по-айвовски: сорвать «пуговку»).

Наши отношения тогда перешли от невинных свиданий к попыткам остаться на ночь, и мы решили встретить лето под лозунгом: «Айви, эту ночь ты не забудешь». Студия в Брикстоне встретила меня ароматом «Персикового сада» и морем лепестков. Они были везде — даже на кровати из них был выложен мой силуэт. Не спрашивая, он подхватил меня на руки и швырнул в это розовое безумие.

Кто вообще придумал, что это романтично? Когда лепесток прилип к моей губе, я поняла — это не страсть, а повод вызвать 911.

Я закатила истерику (спасибо мадам Морель за уроки драмы), потом глубоко вздохнула (вторая лучшая роль), накричала и демонстративно хлопнула дверью. Дойдя до машины, я в ярости пнула колесо, развернулась и ворвалась обратно. Схватила его за руку — и мы поехали в гостиницу.

Не куда-нибудь, а в «Эванс». Тот самый отель, где мне в восемь лет Дилан Эванс подарил личный люкс с корзиной конфет и плюшевым мишкой. Ирония? Да. Поездка в прошлое? Только теперь не с тем, кто считает меня «безалкогольным коктейлем»…

Шёлковые простыни, духи с нотками жасмина, вид на Трафальгарскую площадь… 

Ощущения — как от первого глотка ледяного мартини: мурашки по спине, подкашивающиеся колени, звон в ушах. Где-то между третьим поцелуем и расстёгиванием молнии на моём платье, я поняла — дрожу не от холода. Так я и узнала, что взрослый мир пахнет не только духами, но и потом, его парфюмом, и чем-то ещё, отчего сердце бьётся так, будто хочет вырваться наружу. 

Утром мы «закрепили результат» на переднем сиденье моего жёлтого мини-купера. Тесно? Ужасно. Неудобно? Ещё бы. Но когда его зубы впились в мою ключицу, а руль вдавился в спину так, что остался след, я подумала: «Хочу ещё». 

Всё лето пахло персиками и дешёвым шампанским из супермаркета. Секс в тесных туалетах кафе, где мы потом рисовали друг на друге смайлики ручкой. Платья с яркими принтами, которые к августу выцвели от ночных стирок в раковине. 

А потом я застала его с дизайнершей из Милана — он даже не отпрянул, просто пожал плечами, будто я застала его за чашкой чая, а не с чужими губами на «нашей» подушке. 

Горький привкус во рту смешался с остатками помады. Мой первый коктейль взросления оказался именно таким — сладким, крепким и с послевкусием дешёвого вермута.

Тост от Айви: 

Настоящий мартини, как и первый секс, не терпит репетиций. Лёд должен быть прозрачным, оливка — чуть солёной, а дрожь в голосе — рвать тишину. И главное — никаких «ой, я передумала».