Реки, текущие вспять

Вместо пролога.

…Ищу тебя. Голодным зверем настороженно заглядываю за угол каждого нового дня, но снова и снова не нахожу тебя там. Ищу, сбивая кулаки в кровь о стены равнодушия и презрения, что окружают со всех сторон, грозя раздавить. Нет – хуже! Я боюсь, что постепенно и сам становлюсь таким же - безразличным циником, упивающимся своим одиночеством. И в тот момент, когда я готов уже поверить, что мне действительно плевать на весь мир - вдруг снова чувствую, что где-то есть ты. Наверное, так же слепой волчонок знает, что где-то есть солнце, хотя никогда его не видел. И тогда я почти начинаю надеяться. Почти. Потому что следом ледяной водой окатывает страх - страх, что нас разделяет слишком многое, непреодолимое. Быть может - расстояние, а быть может - и время... Кто знает. Но я всё глубже погружаюсь в эту холодную тьму.

Глава 1

Много-много лет назад. Где-то на границе с Великой Степью

Последний день её земной жизни начинался до смешного обыкновенно.

Проснуться с петухами, прошлёпать босыми ногами по дощатому полу и выскочить за дверь избы – раскинуть руки в стороны, засмеяться от радости, подставляя лицо первым рассветным лучам… Подоткнуть подол белой льняной юбки за пояс, чтоб не путался под ногами, сбежать с высокого порога и босиком промчаться по холодной росе, что сверкает под пятками брызгами света…

Изба слегка переступила с ноги на ногу, скрипнула брёвнами, но осталась на месте – стара больно, мхом да опятами поросла. Не угнаться ей за своей юной хозяйкой. Бабуля рассказывала - как были они обе молодыми, такие забеги устраивали! В деревне только пыль столбом стояла, да гуси с возмущённым гоготом разлетались в стороны. Но теперь совсем не долго осталось до дня, когда изба снесёт свое единственное яйцо, и как только вылупится из него маленькая избёнка, тут же рассыпется в прах. Этого момента ждать было и боязно, и грустно, и в то же время жутко интересно.

- Купава! Будешь носиться как мальчишка, парни-то тебя сватать и не будут! – понеслось ей вслед.

- А я, бабуль, замуж не собираюсь может! С тобой хочу вон остаться! И вообще - мне пятнадцать всего, успею ещё наженихаться, – расхохоталась девушка. Сверкнула задорными голубыми глазами, тряхнула копной золотистых волос, что упрямо не желала заплетать в косы, и побежала прочь со двора.

Бабка Ягиня, ссутулившись и кряхтя, выходила на порог. Куталась в тёплый пуховый платок, щурилась на солнце и тепло улыбалась, глядя во след внучке.

- Только смотри, к Шепчущей заводи не ходи! Сон мне нынче тревожный приснился… Да и шумно там ночью было. Видать, навки хороводы водили, снова в деревне мужиков недосчитаются…

- Мне-то что с того? Я навок не боюсь. Я, может, подружиться с ними хочу, - беззаботно отозвалась Купава, скрываясь из глаз.

Заводь и заводь – и чего бабка расшумелась? С детства знакомое место, ничего страшного. Ну подумаешь, ивы по берегам разрослись так, что света белого не видно - плещутся ветвями в тихой воде, роняют серебристую мелкую листву, что слёзы… Ну, раздастся временами плеск в глубине – пусть их, этих навок… Девки утопшие – что с них взять? Единственное развлечение – путников пугать, да деревенских парней сманивать. Стоит ли их бояться потомственной волхве в леший знает каком поколении? То-то и оно…

Зато в таком месте волшба творится легче – одно удовольствие!

Купава стала на берегу, вскинула руки и сотворила меж тонких пальцев радугу, что перекинулась сверкающей дугой из ладони в ладонь. Засмеялась от восторга – с каждым днём у неё получалось всё лучше! Правда, до заветной мечты – сотворения настоящего радужного моста в небо – ей как до Сварги пешком… Ну да ладно, всё в своё время. Просто очень уж хотелось когда-нибудь увидать валькирию – да чтоб настоящую, с крыльями!

Но пока нужно упорно тренироваться.

Купава нахмурилась – что бы такое наколдовать?

Радуга свилась в огненный клубок, выпустила тонкие ножки-прутики, отрастила головку с крохотными рожками, соскочила с ладони и принялась выписывать круги по берегу, забавно подпрыгивая.

Знатная вышла огневушка-поскакушка! Надо будет потом бабке похвалиться….

Чёрный сапог, окованный металлом, опустился на голову огневушке, и та рассыпалась снопом искр.

Купава отшатнулась и похолодела от страха. Дурное предчувствие сжало сердце.

Подняла очи и увидела высокого мужчину, что выходил из зарослей ивняка, отряхивая плечи от насыпавшейся листвы. Высокому темноволосому незнакомцу было лет тридцать, наверное, не меньше – почти старик по моим меркам, подумалось ей. Стрижен коротко и усы с бородой тщательно сбриты – такой причёски не носили мужчины в деревне, что стояла ниже по реке и регулярно поставляла бабке Ягине недужных да хворых для лечения. Длиннополая одежда из странной серой ткани – что-то вроде кафтана, плотно застёгнутого на все пуговицы, у самого подбородка стягивает шею стоячим плотным воротником. Ни золотого шитья, ни узоров, ни блеска драгоценных камней… Оружия никакого не было на нём, но он внушил Купаве такой страх, какой не смогла бы и орава вооружённых воинов.

Взгляд серых глаз пригвоздил к земле, от него Купаве захотелось спрятаться – куда угодно, хоть к навкам под воду…

Подошёл ближе.

- Это ты сейчас колдовала? – низкий голос спокоен и, пожалуй, даже дружелюбен, но Купава отчего-то перепугалась ещё больше и сделала шаг в сторону – туда, откуда быстрее было бежать домой.

Незнакомец ждал её ответа. Не дождался и нахмурился.

- Можешь не отвечать – я видел, что ты. Ты из деревни?

Купава присмотрелась и увидела, что в глубине его серых глаз будто клубится туман. Из какой неведомой бездны явился он, что так явственно ощущается её дыхание на его плечах? Эхо каких неведомых дорог следует за ним по пятам – преследует, гонит, не даёт покоя? Купава не знала и не хотела этого узнавать.

Она повернулась и стремглав бросилась прочь.

Чужак догнал в два прыжка и схватил за руку.

- Это невежливо – молчать, когда с тобой разговаривают!

Купава вдруг заметила, что одно украшение у него всё же было – на руке, которой он крепко держал её запястье, сверкнуло золотое кольцо с крупным овальным янтарём. Кольцо против воли притянуло её взгляд – она присмотрелась, и увидела, что в золотисто-рыжий камень вплавлен какой-то цветок. Кажется… ромашка? Как странно…

Но времени удивляться не было. Нужно как можно скорее уносить ноги.

Купава шепнула пару слов, и ветви ближайшей ивы ожили – хлестнули незнакомца по лицу. От неожиданности он выпустил её руку, гневно прошипев какие-то ругательства, и девушка тут же воспользовалась случаем – стремглав понеслась в сторону леса. Тут уж леший не подкачал – не зря его подкармливала периодически, носила пирожки да ставила крынки с молоком – отвёл чужаку глаза, запутал неторными лесными тропами, заморочил…

Долго петляла Купава по лесу, как перепуганный заяц, запутывая следы.

А когда вышла, наконец, на родную поляну…

Увидела, что посреди двора, прямо напротив входа в избу, стоит тот самый сероглазый незнакомец. Руки скрещены на груди, на пальце в лучах утреннего солнца сверкнул золотистый янтарь.

Бабка Ягиня застыла в дверях – смотрит с высоты порога на пришельца исподлобья, подозрительно.

- Бабуля! – крикнула Купава и бросилась к ней. К стыду своему не удержалась – спряталась за спину бабке, дрожа от страха.

Изба угрожающе встряхнула пыльные бока, переступила с ноги на ногу. Тоже готовится защищать свою меньшую непутёвую хозяйку…

- Ну, говори, бедовая – во что опять ввязалась? Этот вот – ухажёр твой, али как? – бабуля говорила сурово, но крепко сжала её руку, успокаивая.

- Ей-богу, бабуль! В первый раз его сегодня вижу! – шёпотом поспешила пояснить Купава.

- Ну что, слыхал? Не знает она тебя, - бросила Ягиня чужаку. А он как стоял, так и остался стоять неподвижно – не думал уходить.

- Не знает – так узнает. Ещё раз повторю – я хочу жениться на вашей внучке. И чем скорее, тем лучше. Я богатый человек, со мной она не будет иметь ни в чём недостатка. Так что не вижу причин вам отказываться.

Купава знала бабку достаточно, чтобы видеть, как та рассердилась. Но на всякий случай девушка ещё и прошептала ей в ухо:

- Бабуль, не отдавай меня! Я за него не пойду – лучше сразу утопиться!..

Морщинистая, до боли знакомая ладонь крепче сжала её руку.

- Внучка моя мала ещё женихаться! Ступай-ка ты, молодец, да возвращайся годка через три – а лучше и вовсе дорогу сюда позабудь. Не по купцу товар!

Серые глаза незнакомца потемнели, как грозовое небо.

- Так вот значит, каков ваш ответ? Ну хорошо же – не пойдёт подобру…

Он не договорил, развернулся и вышел со двора, быстрым шагом направился в ту сторону, где река за негустым перелеском вливалась в широкую бескрайнюю степь.

- Собирайся. Мы немедленно уходим. Поближе к людям, в деревню, - дёрнула её за рукав бабуля.

Медленно заходило солнце, тонуло в лесной чаще. И с ним вместе подходил к концу последний день её земной жизни.

Как во сне смотрела Купава с ветвей высокого дуба на орду степняков, что врывалась в деревню - круша, убивая, сжигая всё на своём пути.

Он их привёл… Тот безымянный чужак. Ходили слухи, что дикое племя на границе Великой Степи нанимается ко всякому, кто заплатит, выполняет любую грязную работу. Правдивы были слухи… Обычно они не рисковали соваться в деревню, что находилась под защитой старой волхвы и её внучки, но теперь, видно, слишком большой куш был обещан.

А значит, это она всему виной…

Где-то в стороне, над лесом, пронёсся полный боли кудахтающий птичий крик и взметнулся в небо столб жирного чёрного дыма.

Избу подпалил… Не дождаться ей птенцов.

Бабуля наверняка там, где опаснее всего – чтобы защитить, спасти хоть кого-нибудь…

В конце деревни в просвете меж домами показалась высокая серая фигура. Он шёл медленно по утоптанной пыльной дороге, не скрываясь и ничего не боясь, бросал по сторонам цепкий внимательный взгляд.

Ну что ж, если тебе нужна я… То есть один-единственный способ увести беду от деревни.

Купава спрыгнула с дерева, сделала пару шагов на негнущихся ногах и стала посреди дороги.

Увидел. Усмехнулся.

Она повернулась и бросилась бежать, чувствуя кожей острый взгляд, впившийся в спину.

Дальше, дальше – туда, где ивы поют свою песню зачарованной заводи. Спойте и мне! Последнюю…

Ещё немного… Печально смотрит с небес заходящее солнце… Прости меня! Я не смогла создать радужный мост и подняться к тебе навстречу….

Ну вот и всё. Низкий берег, старые, полуразвалившиеся мостки, россыпь серебристой листвы плывёт, как стая лебедей…

Тяжело дыша, ты выбежал на берег, разорвав собой полог сплетённых ветвей – неужели думаешь, что теперь меня поймал?

Обернуться в последний раз, бросить взгляд через плечо – забудь меня и не вспоминай больше, даже во снах! Уходи навсегда, как поймёшь, что наделал - и пусть порастут чертополохом даже следы твоих ног….

Откуда эта грусть в твоих глазах? Уже не важно…

Тёмная вода сомкнулась над её головой и холодное течение повлекло вниз – туда, где были лишь тишина и покой. Купава скрестила руки на груди, закрыла глаза и позволила едва слышной мелодии Нави убаюкать себя.

Долго, очень долго она пребывала в этой тишине где-то на границе меж мирами, нежась в ней, как в материнских объятиях, пока не услышала приглушённые девичьи голоса совсем рядом, где-то над головой.

- Ты уверена?..

- Ага! Забираем её скорее и поплыли. Нам сейчас каждая секунда дорога.

- Да она же пока не умеет ничего толком и не понимает – только мешаться будет.

- Вот по дороге всё и объясним.

- Не знаю, не знаю… Промешкаем – битва без нас закончится, не успеем помочь.

- Да вот от тебя-то много ли проку в бою!

- Уж побольше, чем от некоторых!

- Ай! Не щиплись! Дура…

- Сама такая! Владычице про тебя расскажу!

- Ябеда…

Голоса приближались и скоро перебранка раздавалась уже над самым ухом у Купавы.

Она решилась, наконец, и открыла глаза.

И справа, и слева, и под ней, и на много саженей над головой – везде, куда хватало взгляда, колыхалась прозрачная зеленоватая вода, отражающая солнечные блики.

За свои семнадцать я сбегал три раза.

Первый был в шесть лет.

Нет, в Тверском детдоме было не так уж плохо. Шикарный ремонт, спонсорская помощь, дорогие игрушки и конфеты, которые привозили люди, которые думали, что этим и в самом деле помогают. И подарив, уезжали восвояси, такие гордые собой, со спокойной совестью… Они правда считали, что это именно то, что нужно детдомовским детям. Я много раз видел, как эти игрушки потом ломались и выбрасывались через день, а конфетами играли в футбол.

Люди там работали разные. И разочарованные в жизни, вечно уставшие женщины, которых возня с потерянными детьми самих заставила что-то потерять – они как будто утратили способность чувствовать. Словно был перейден какой-то болевой порог. И такие, которые на полном серьёзе думали, что «чужих детей не бывает». Одна в нашей группе особенно запомнилась – молодая, светловолосая... как же её звали? Уже не помню. Она любила повторять, что у нее десять детей – к двоим она возвращается домой по вечерам и еще восемь ждут её по утрам на работе. И наверное, правда верила в то, что говорит. Но это всё равно было не то. Потому что каждому нужен кто-то только для него. Который будет любить только его. А не меняться посменно или уходить, потому что нашёл зарплату повыше.

И однажды я захотел найти такого «своего». Мне почему-то всегда казалось, что он где-то есть. Но где – я не знал. Мне было жизненно необходимо это выяснить.

Я был слишком мал тогда и по большому счёту понятия не имел, что буду делать и куда пойду, когда выберусь. Просто в один прекрасный день решительно пошёл к воротам – к выходу со двора, в котором стояло опостылевшее двухэтажное здание красного кирпича.

Дойти было несложно, долго никто не останавливал. Я всегда держался особняком – другие дети почему-то меня сторонились. Тем легче было незамеченным улизнуть, пока остальные ковырялись в песочнице.

Уже у самого выхода меня остановила воспитательница - эту я особенно не любил за её визгливый голос. Схватила за плечо и принялась что-то орать в уши.

И тогда внутри что-то щёлкнуло. Словно распрямилась пружина, которая очень долго сжималась, причиняя мучительную боль. До этого я смотрел в землю и, насупившись, покорно выслушивал нотации. Но тут меня просто затрясло. Я поднял глаза и сказал, что больше тут не останусь, и чтобы она выпустила меня.

Её рука безвольно упала, взгляд стал стеклянным как у куклы.

«Конечно, Стасик. Как скажешь, Стасик».

Послушно побрела к воротам, волоча ноги, и отперла их своим ключом. Отошла в сторонку и вежливо пропустила меня. Так же аккуратно затворила ворота за моей спиной.

Я долго брёл куда глаза глядят. Не помню, как оказался на заброшенной стройке. Скрючился прямо под бетонной стеной, что щерилась пустыми глазницами чёрных окон. Сильная дрожь не отпускала – у меня перед глазами всё стоял безжизненный взгляд той женщины. То, что я сделал с ней… Это напугало до самого нутра.

Собственно, там меня и нашли ближе к вечеру. Но даже если бы и нет – не думаю, что в тот раз смог бы уйти далеко. В детдоме я был лет с двух, сколько себя помню, и очень слабо представлял – каков он, этот огромный и непонятный мир за его пределами. Вернули обратно, конечно же. И тут я заметил то, что должен был заметить уже давно – со мной никто из ребят никогда не пересекался взглядом. Все они избегали смотреть мне в глаза.

А воспитательница уволилась по собственному желанию в тот же день, еще до моего возвращения.

Я дал себе слово, что больше никогда и ни на кого так не посмотрю. Я тогда не знал, что лучше не давать себе обещаний, которые точно не сможешь сдержать.

Первый день её новой жизни начинался с бликов солнечного света, танцующих на водной поверхности высоко-высоко над головой.

Пятна свивались в пляшущий узор, слепили глаза и нестерпимо манили к себе. До боли сильно захотелось подняться и прикоснуться к ним, вырваться из тёмных глубин Шепчущей заводи и всей грудью вдохнуть прохладного рассветного воздуха.

Купава потянулась тонкими пальцами к свету и медленно двинулась наверх. Её тело было лёгким, невесомым, как поплавок всплывало, раздвигая зеленоватую толщу воды.

Но движение внезапно прекратилось и что-то потянуло её вниз. Купава опустила взгляд и увидела, что чьи-то пальцы схватили её за щиколотку и не пускают подниматься дальше. Она попыталась стряхнуть руку, но это не удалось – пальцы сжались сильнее и снова потянули за собой прочь от света.

Купаве стало страшно. А ещё она с подступающей паникой начала осознавать, что что-то не так. Она совершенно не чувствовала своего тела! Только странную лёгкость в нём.

Тонкая белая льняная рубаха не облепляла его, а свободно струилась до самых щиколоток. Куда-то пропал узорчатый пояс, что своими руками украшала бисером, да полностью выцвел ярко-красный обережный узор, коим вышивала подол, ворот и края рукавов, чтоб никакая лихоманка не проникла к телу через края одежды. На Купаве был теперь лишь белый цвет, одежда едва заметно светилась призрачным сиянием, как кувшинка в лунную ночь.

А ещё почему-то совершенно не было холодно – хотя вокруг колыхались тёмные водные глубины. Она вообще не чувствовала никакой температуры, и теперь ей трудно было сказать, где заканчивается собственное тело и начинается вода.

Прикосновения чужих пальцев к ноге она тоже не ощущала по-настоящему – кожа будто онемела. Да и заметила-то она его только по тому, что не смогла больше плыть, а стала погружаться в глубины тёмного омута.

Не хотелось есть, пить или спать.

А самое страшное – Купава вдруг поняла, что совершенно не дышит. Грудь её была неподвижна, она не вздымалась, не впускала в себя ни воздуха, которого здесь, понятное дело, не было, ни даже воды, как то делают рыбы.

Ничего. Будто собственное тело внезапно предало её и стало жить какой-то своей жизнью.

Другой жизнью…

И тут Купава всё вспомнила – и прижала пальцы к губам. Хотела закричать, но крика не было. Тело отказывалось произносить хотя бы звук.

А чьи-то пальцы меж тем всё тянули и тянули на глубину.

Тогда Купава стала бороться – она крутилась и вертелась, изо всех сил била ногой, чтобы стряхнуть того, кто вцепился в неё мёртвой хваткой.

И этот кто-то наконец разжал руку и отпустил её.

А потом прямо перед лицом Купавы возникла девушка – с волосами, тёмными как беззвёздное небо, облаком парившими вокруг её лица, травяно-зелёными очами, что слабо светились в темноте, и задорной родинкой над верхней губой. Как и Купава, девушка была одета в длинную белую рубаху, которая то всплывала вокруг неё, как колокол, то плотно облепляла тело.

Девушка нахмурилась, одну руку упёрла в бок, продолжая висеть в толще воды, покачиваясь, а вторую руку протянула к лицу Купавы, укоряюще выставила указательный палец и постучала её по лбу.

Прямо в голове Купавы раздался возмущённый голос:

- Да прекратишь ты пинаться уже, дурёха? Мы из-за тебя и так опаздываем! И вообще – ты куда это собралась? Наверх? Так там же солнце светит! Испаришься в два счёта, и лужи от тебя не останется.

Губы девушки при этом не шевелились.

От неожиданности Купава испуганно отпрянула – и наткнулась спиной ещё на кого-то. Обернулась и увидела другую девушку – тоненькую как тростинка, с волосами белыми как снег, полупрозрачной фарфоровой кожей и россыпью веснушек на лице. Веснушки поблёскивали сиреневым, как осколки хрусталя, а в глубине огромных глаз незнакомки клубились фиолетовые вихри.

Её голос, что тоже раздался прямо в голове у Купавы, был таким печальным, будто девушка вот-вот расплачется.

- Я же говорила, что она нас только задержит! Брось её, Дарина, и поплыли! Зов усиливается. Я боюсь, в этот раз всё очень серьёзно…

Купава узнала оба голоса. Она слышала их совсем недавно где-то над головой.

Та, что звалась Дариной, схватила Купаву за руку и возмущённо перебила вторую:

- Да ты в своём уме вообще?! Что, если мы её тут бросим, а они её первые найдут? Ты представляешь, что с ней будет? Нет уж, Горюха, охота тебе – плыви одна. А я новенькую не брошу.

Если бы они стояли сейчас на земле, то движение, которое сделала блондинка, возмущённо отворачиваясь и надувая губы, больше всего было бы похоже на топанье ногой.

- Ой, да делай что хочешь! И не Горюха, а Горислава – сколько тебе повторять!

А потом отвернулась от них, сделала кувырок в воде, изящно изогнув спину, и головой вниз поплыла куда-то в тёмные глубины, быстро двигая стройными ножками – только пятки сверкнули. Чем ниже погружалась девушка, тем сильнее становилось сиреневое свечение, что испускала её кожа, светлячком освещая черноту.

- Ну, чего застыла, раскрыв рот? Эта зараза в одном права – времени нам нельзя терять ни секунды, - Дарина потянула её за руку вниз.

Купава, наконец, очнулась и осмелилась задать вопрос. Это получилось не сразу – поначалу пыталась говорить ртом, по привычке, и только потом сообразила, что нужно мысленно.

- Куда мы? – она поняла, что сопротивляться бесполезно, и доверилась своей провожатой. Вместе они погружались на глубину, уплывали всё дальше от пляски солнечных бликов над головой, и скоро утренний свет окончательно скрылся, погас, уступив настойчивому и властному давлению тёмной воды.

- Как куда? Домой конечно, - отозвалась Дарина.

- Но мой дом наверху… - робко начала было Купава, стараясь не думать о том, что от него осталось.

Дарина бросила на неё участливый взгляд через плечо.

- Больше нет.

Чем глубже погружались они, тем сильнее становилось зелёное свечение кожи Дарины. А потом Купава с удивлением обнаружила, что и сама начинает светиться. Золотым, как солнечные лучи.

Минута текла за минутой – ничего не менялось, лишь темнее становилось вокруг.

Да сколько же глубины в этом омуте? Разве может быть такое?..

Три ярких огня, три звезды – сиреневая, зелёная и золотая – опускались всё ниже в медленном танце воды и света.

Три души, что никогда больше не увидят солнца своими собственными глазами – только бликом на воде, только отражением на лунном лике, только воспоминанием на дне памяти.

Три навки.

Когда мне было тринадцать, к нам привезли нового «братика». Как только я увидел Антона, понял, что ничем хорошим это не закончится.

Он был на год младше, но в отличие от меня, видел в этой жизни кое-что кроме детдома. Собственно, в такое место он попал впервые. Жуткая история - отец напился, зарезал мать на глазах сына. Его самого посадили, а ребёнка отправили по известному адресу. Вот только Антон рассказывал свою историю опять и опять с каким-то напускным безразличием и даже как будто с гордостью, словно кичился этим, словно это как-то выделяло его среди остальных, делало особенным.

А ещё он не знал, что со мной лучше не встречаться взглядом. И он смотрел в упор - смотрел своими прищуренными, чуть косящими чёрными глазами. С нагловатой усмешкой, бросая вызов. Потому что очень быстро все поделились на тех, кто его боялся и кем он помыкал, и на тех, кто просто его боялся. А я упорно не желал относиться ни к тем, ни к другим.

Столкновение было неизбежно.

Тем вечером после отбоя в комнате парней было жарко. Я как мог оттягивал момент, когда пришлось бы обратиться к той, другой силе. Но уже чувствовал, с какой готовностью она откликнется на зов – словно уже притаилась где-то близко, почти у самой кожи, изготовилась к прыжку, как хищный зверь, которого слишком долго не пускали к добыче.

Попытался для начала объяснить им по-простому, что не нужно ко мне лезть. Особенно когда я никого не трогаю и всё, чего хочу – это чтобы меня оставили в покое. Они не понимали. И в первую очередь Антон, который стоял в стороне и с упоением наблюдал, как я сбиваю кулаки об его шакалов.

В конце концов мне надоело – я подскочил к нему, схватил за ворот и подтащил к окну, откуда на нас пялилась полная луна. Её бледного жидкого света было достаточно. Посмотрел ему прямо в глаза, в которых была какая-то странная пустота, сквозь которую пробивалась мрачная радость.

Я понял, что он чувствует себя живым только в такие моменты. И твёрдо намерен пользоваться этим лекарством и дальше.

Меня взорвало изнутри и оглушило. Что именно я делал и что ему говорил – вышибло из памяти.

Когда пришёл в себя – стоял один посреди комнаты, тяжело дыша и опустив руки, налившиеся свинцом от усталости. Рядом не было никого. Все делали вид, что спят. Воспитатели порадовались бы этой мирной картине! Они не почувствовали бы ужас, сгустившийся в атмосфере затихшей комнаты - так, как почувствовал это я.

Ну и ладно. Ну и отлично. Это всё, чего я хотел – чтобы меня оставили в покое. Остальное не имеет значения.

Припадая на правую ногу, я подковылял к своей кровати, что стояла в углу возле окна, подальше от всех. Упал на неё, не раздеваясь, и мгновенно уснул. Был уверен, что больше ко мне не сунутся. По крайней мере, не сегодня.

В ту ночь мне впервые приснился Ангел.

Золотая звезда, что медленно погружается в чёрные водные пучины. Свет её не гаснет, просто удаляется от меня, а я беспомощно смотрю вслед и не знаю, как его удержать. Потому что даже лёгкое прикосновение этого света к моему лицу подарило такой покой и умиротворение, которого я не знал, наверное, никогда.

Я проснулся и до самого утра лежал, глядя в потолок. Левая половина лица пульсировала болью от наливающихся синяков, и уснуть снова никак не выходило. Вокруг меня и во мне было слишком много тьмы, но стоило закрыть глаза, и я снова видел его – видел этот манящий свет.

И тогда я дал себе новое обещание – что когда-нибудь отыщу его и больше не потеряю.

Это своё обещание я твёрдо намеревался сдержать, чего бы мне ни стоило.

Глубже и глубже погружались они в бездонную пропасть, наполненную тёмной водой и мучительным ожиданием чего-то неизвестного.

Дарина всё сильнее торопила, её гнали вперёд тревога и нетерпение – и вскоре они уже поравнялись с Гориславой, а там и обогнали её.

Наконец, далеко внизу показались отблески призрачно-белого сияния. Они манили к себе нестерпимо, и Купава поддалась этому влечению. Но чем ближе подплывала к источнику света, тем сильнее удивлялась. Ей почему-то казалось, что под водою она увидит таинственный город, полный огней – на худой конец, чудесный терем…. Ну вроде как в былинах про Садко, или в сказе о невидимом граде Китеже, что ушёл под воду на озере Светлояр, лишь бы не достаться степнякам-разорителям. Говорят, что лишь чистые и светлые душою могут увидеть его отражение в прозрачных водах озера, а в тихую погоду слышны голоса людей, поющих на дне свои тихие песни, наполненные светлой грустью…

Но Купава не слышала ни звука, и смутные тени впереди не сливались в очертания величественных стен или высоких теремов.

Больше всего танец света и тени, что она видела впереди, на этой невообразимой глубине, напоминал отражение солнечных бликов на водной поверхности.

Но как?!..

Не веря себе, Купава вслед за двумя другими навками нырнула в эти мерцающие отблески на дне омута…

…И вынырнула посреди огромного пруда. Небо распахнулось над её головой – призрачно-бесцветное, затянутое сплошной пеленой облаков… Чужое.

По берегам пруда чернели тонкие голые ветви деревьев, к самой воде тянули свои руки клубы плотного тумана, а в спокойной водной глади белое небо отражалось так пронзительно и полно, что на краю окоёма терялась граница меж ним и его отражением, и всё казалось погруженным в сплошную облачную пелену, спустившуюся на землю в попытках спрятать её от чьего-то ищущего взгляда.

- Горюх, ты слышишь хоть что-то? Слишком тихо. Неужели мы опоздали?.. – прошептала Дарина.

Обидчивая навка против обыкновения даже не обратила внимания на то, как её назвали. Гориславу била крупная дрожь. Она неотрывно смотрела на что-то вдали, скрытое в тумане.

- Я… Я поплыву вперёд, разведаю. А вы обе ждите здесь!

Не обращая больше внимания на Дарину, которая собиралась было её удержать, девушка нырнула в белую дымку. Стоило один раз мигнуть – и её силуэт уже невозможно было различить. Купава и её провожатая остались одни.

- Дарин… Где мы? Что это? – рискнула спросить, наконец, Купава.

- Это Навий пруд. Наш дом. В смысле, наш с тобой и всех остальных. Но такой туман… Я впервые вижу столько тумана! Ну где же Владычица… Как мы её будем искать в такой-то каше?

Купава взвизгнула от страха и спряталась за спину Дарине, когда увидела впереди какое-то здоровенное чёрное пятно. Оно всплывало из пруда им навстречу, раздвигая туман плоской спиной шириной в три человеческих обхвата.

Дарина же бросилась прямиком к приближавшемуся неведомому чудо-юду.

- Молча-а-а-ан! Где Владычица? С тобой?

Купава в недоумении смотрела на неё, но не решалась плыть вслед. Предпочла наблюдать с безопасного расстояния.

Когда чудище приблизилось и туман вокруг его морды разошёлся, Купава решила, что рановато взвизгивала. Визжать со страху нужно было сейчас!

Угольно-чёрное чудище, формой напоминавшее рыбу, имело широченную пасть, полную мелких острых зубов и растянутую будто в улыбке, два маленьких поблёскивающих глазика по бокам от головы, да ещё и здоровенные тонкие усищи, что росли прямо из морды и плыли, извиваясь, по бокам от головы.

Чудище взмахнуло передними плавниками и подплыло совсем близко к девушкам.

Дарина ласково прильнула к его страшной морде, нежно обняла обеими руками и поцеловала в склизкий нос.

Ффуууу! Купаве захотелось плеваться, как представила. Брррр…. А оно точно не сожрёт Дарину? Зубов-то в пасти сколько!

Дарина меж тем обернулась на Купаву через плечо, и та поймала её взгляд – насмешливо-жалостливый:

- Дурында! Это же сом!

Сом?! Купаве захотелось провалиться сквозь пруд со стыда. Но как тогда он может высовывать голову из воды – он же рыба?! Чёрные глазки огромного сома задорно блеснули. Он подплыл ближе и, словно собака, принялся обнюхивать новую навку. Та усиленно сдерживала желание отпрянуть от него подальше.

- Молчан, где Владычица? – ещё раз настойчиво спросила у сома Дарина.

То, наконец, снизошёл до ответа – качнул огромной мордой куда-то в сторону, а сам вернулся к обнюхиванию Купавы. Но когда он ткнулся ей чёрным носом в руку, она ничего не почувствовала. Ни малейшего ощущения! Кожа по-прежнему была совсем чужой, словно кто-то втолкнул бедную навку в глубину какого-то плотного кокона и не пускал – до обидного настойчиво не пускал её вернуться к себе настоящей… Это что, так теперь будет всегда? А… А как же холод снега, тепло солнечных лучей, лёгкость пушинки одуванчика по весне, колкая радость ежовой спинки под ладонью, жгучая вредность крапивы, горячая рука друга в твоей дрогнувшей руке – всё это отныне ей заказано?.. Навсегда осталось в прошлом?..

Купаве захотелось плакать. Но слёз не было. Совсем. Ни капли.

Все воды этого зачарованного пруда она отдала бы сейчас за одну-единственную каплю солёной влаги на щеке.

Но даже одна эта капля отныне будет для неё несбыточной мечтой.

- Дарина! Милая! Ты вернулась! – низкий женский голос, притягательно красивый, раздался совсем рядом, и Купава увидела, как из туманной дымки постепенно проступают очертания женской фигуры.

Молчан медленно развернулся, плеснув длинным хвостом, и бросился встречать хозяйку.

Прекрасная, как песня соловья в ночи, как звезда в небесной короне - она плыла по плечи в воде, и в длинных золотых волосах, тянувшихся за нею по водной глади, будто светились заблудившиеся солнечные лучи. В огромных прозрачных голубых глазах застыла вечная грусть.

Владычица навок подплыла к Дарине и взяла её за плечи:

- Вы привели хоть кого-нибудь?

Купава увидела, как на лице её провожатой отражается стыд.

- Нет. У нас не получилось. Только вот её нашли…

Владычица бросила быстрый взгляд на Купаву, но ничего не сказала ей и продолжила:

- Это, конечно, замечательно, но нам мало поможет. А где Горислава? Неужели вы обе ни одного не смогли?... Но тогда у нас ничего не выйдет…

Она вдруг резко остановилась на полуслове, подплыла вплотную к Купаве, взяла её лицо за подбородок, приподняла его и долгое мгновение всматривалась пристально в глаза.

Купава увидела, что у неё зелёные брови и зелёные ресницы, и удивилась. Потом опустила взгляд – его притянуло странное ожерелье на шее Владычицы. Словно кружево из лунного света, оно слабо мерцало и переливалось. Но Купава поняла, что вовсе не красота его привлекла внимание – привычным, тренированным с детства взглядом она проницала истинную суть вещей за внешней формой, и когда поняла, что скрывается за блеском и сиянием, вздрогнула.

Потому что это была всего лишь иллюзия, наведённая сильными чарами.

На самом деле на шее Владычицы навок висела тонкая, посеревшая от времени верёвка. Петля. И конец её уходил куда-то в воду…

Владычица тоже вздрогнула и отпрянула от Купавы. Но только на долю мгновения. Потом она снова подплыла ближе, взяла её доверительно за руки, наклонилась и заглянула в лицо.

- Скажи мне – ты волхва?..

- Да… - прошептала Купава. Она тут только осознала, что здесь ей уже не нужно говорить мысленно, и можно по-привычному шевелить губами. Хоть какое-то облегчение.

- Слава Богам! Тогда у нас появилась надежда, - Владычица слабо улыбнулась, но глаза оставались по-прежнему печальными, как будто она одна владела какой-то тайной, которую не могла поведать другим.

Тут встряла Дарина, не удержавшись, наконец:

- Как у нас здесь? Вы смогли продержаться?

- Да, смогли. Но чего нам это стоило! Теперь стало на десять шишиг больше.

Шишиги?.. Купава вспомнила слово, которое слышала давно, в детстве, когда в долгие зимние ночи бабушка пугала её, несмышлёную, страшными сказками. Вспомнила, как изба время от времени переступала с ноги на ногу или отряхивалась, и от её мерного дыхания плавно покачивались стены. Они были такими тёплыми всегда – как ладонь друга – брёвна избы, к которым было так приятно прислоняться щекой, сидя на широкой дубовой лавке и обхватив руками колени… Полумрак разгонял лишь крохотный огонёк лучины, за окном шумела голодная вьюга, но им втроём было так уютно и тепло в их маленьком волшебном мирке… Нет его больше. Пропал без следа, как прошлогодний снег.

Из горьких раздумий её выдернули слова Владычицы, сказанные Дарине:

- Найди Гориславу и поспешите обратно на поверхность, немедленно!

- Но там ведь уже утро…

- Тем более – не теряй ни секунды! Необходимо успеть в ранние утренние часы, пока солнце ещё не высоко над водой. Пока есть шанс поймать какого-нибудь зазевавшегося рыбака на утреннем клёве или хозяина, что пришёл поутру к колодцу набрать воды и напоить скотину. Дарина, ты возвращайся к Шепчущей заводи – подплывёшь так близко к поверхности, как только сможешь без риска для жизни. Может, удастся заманить кого-нибудь. Гориславу, как найдёшь, отправишь в колодцы – она маленькая, тоненькая, не должна в них застрять. Остальных я уже отправила – почти всех. Мы должны успеть собрать как можно больше сил к вечеру. Или грядущей ночи не переживём.

После того случая война из горячей превратилась в холодную. Целый год я терпел выходки Антона и его стаи, как мог старался не поддаваться на провокации и не применять силу. Но это было очень тяжело. Глухое раздражение постепенно перерастало в гнев и ненависть. Нужно было найти выход из ситуации, пока эти чувства не отравили меня изнутри. Был ещё важный момент, который заставлял держать себя в руках. К тому времени я отчётливо осознал, что во мне дремлет что-то страшное – и если этого монстра сорвёт с поводка, мало не покажется никому. И мне самому в том числе.

А потом вдруг приехала та женщина, и выход нашёлся.

Мы все знали, что чем становишься старше, тем меньше шансов, что тебя усыновят. Когда ты четырнадцатилетний подросток с кучей проблем и переходным возрастом – эти шансы не просто стремятся к нулю, а уходят куда-то в минус.

Но кажется, ей нужен был как раз такой, как я. Она была лет пятидесяти, темноволосая, полная, по-своему милая. Кроме меня у неё было ещё двое своих детей и шестеро приемных. Хотя на «смотринах» мы едва перекинулись парой фраз, и какой-то червячок сомнения всё же грыз, но вопрос «идти – не идти» даже не стоял. Дополнительным стимулом было – увидеть пропитанный ядом и ненавистью взгляд Антона в спину, когда я уходил. И я его увидел, конечно же.

Это называлось «Семейный детский дом». Волонтеры всегда расхваливали нам такие штуки. И я правда верю, что есть много людей, которые действительно берут детей в свою семью от души. И растят как родных, не важно сколько их – десять, или двадцать, или тридцать... Хотел бы я, чтобы мне так повезло. Но это был не мой случай.

Валентина с Гришей взяли нас не потому, что почувствовали какое-то там высшее призвание спасать обездоленных детей. Им просто нужны были деньги от государства, которые даются на таких как мы, и бесплатные рабочие руки, чтобы работать на участке. А он был немаленьким. Огород, сад, поле с картошкой и кукурузой…

Но я не жаловался – пожалуй, такая жизнь мне нравилась намного больше прежней. И я был вовсе не против поработать на земле, даже получал от этого удовольствие. Открытое небо над головой, простор и свежий ветер, запах свежвскопанной грядки, приятная усталость по вечерам… Мне кажется, я впервые стал дышать полной грудью. Правда, ощущение, что тебя просто используют, было мягко говоря противным. Решил воспринимать это как работу. Меня кормят и дают крышу над головой – я вкалываю на плантациях. Все довольны.

К тому же, в школу я начал ходить совершенно обычную. Это было тяжело поначалу – даже очень. Но здорово. Хотя на детдомовских местные поселковые дети косились неслабо. Было за что – доходило до воровства. Некоторые мои новоявленные родичи слишком привыкли получать всё готовое и за так, пока были в детдоме. После пары воспитательных подзатыльников с моей стороны случаи прекратились.

Собственно, были и другие вещи, за которые я был благодарен этим людям… называть их мамой и папой у меня не получалось, хотя они поначалу пытались заставить. Благодарен, например, за то, что они очень быстро научили меня и остальных тем простым, в общем-то, вещам, которые домашние дети делают, совершенно не задумываясь. Но которые для детдомовца иногда – недостижимая роскошь.

Ходить в магазин. Разговаривать с незнакомыми людьми. Отвечать за испорченные вещи, а не получать тут же готовое на замену. Варить самому себе кашу. Шить. Забивать гвозди… В детдоме молоток не давали в руки – был случай, когда один мальчик замахнулся им на другого, это увидели взрослые и разразился жуткий скандал, после чего всякие уроки труда отменили.

В общем, жизнь потихоньку налаживалась…

Так прошёл целый год.

А потом я всё испортил.

Всё-таки глупый я был, когда думал, что уже знаю, чего от себя ожидать. Выяснилось, что та неведомая сила, что была во мне, тоже росла вместе со мной.

Странно получилось и даже смешно, если вдуматься. Мы копали картошку. Я свою часть не успел до ужина, и когда все ушли смотреть телевизор, остался, чтобы закончить. Вечерело. Помню, небо было очень красивое – яркое и какое-то… как не отсюда. Я на него загляделся – долго стоял, запрокинув голову и представляя, как было бы здорово полететь к вон тем офигительно прекрасным облакам, которые ветер так быстро уносит в незнакомые, загадочные края. Когда очнулся, из окна ощутимо потянуло жареной картошкой с омлетом. Есть захотелось зверски, и до меня тут только дошло, что я рискую остаться голодным, потому что так ничего и не сделал, а как говорится «в большой семье клювом не щёлкай».

Ох и злость меня взяла! В сердцах отшвырнул лопату… а она не захотела падать на грядку и зависла прямо передо мной, слегка покачиваясь.

Первое удивление быстро прошло. Оказалось, что лопата слушается каждого взмаха моей руки, стоило чуточку поднапрячься. На лежащих рядом дровах ничего не вышло – значит, это был не телекинез, а что-то другое.

Я с упоением продолжил эксперименты. Когда понял, как именно тянуться мысленно к окружающим предметам, чтобы они отзывались, – определил, что такой отклик получаю только от земли, камней и металлов. А вот деревянные предметы, ткани, растения оставались глухи. Пластик и тому подобная дребедень тем более. Но и того, что получалось, хватило, чтобы привести меня в нереальный восторг. Вот такие магические способности мне были более чем по душе!

Я так увлёкся тем, что выкладывал в воздухе смайлик из камней, что слишком поздно почувствовал чьё-то присутствие за спиной. Обернулся и увидел белое как мел лицо Валентины.

…Они были очень набожные, мои приёмные родители. Да еще любимым развлечением у них было смотреть фильмы про дьявола и одержимость – всякие там «Омены» и «Экзорцисты» стояли на полках на почётном месте. В общем, понятно, за кого они меня приняли.

Нет, ну мозги-то я им основательно почистил, когда услышал, как они на кухне ругаются и решают, что со мной сделать – то ли батюшку позвать и выгнать из меня бесов, то ли сдать в психушку. Всё-таки я не забывал, какая именно сила проснулась во мне раньше всего.

Вот только оставаться после этого в их доме сил не было никаких. Я твёрдо знал, что даже если снова буду видеть перед собой обычные спокойные маски на их лицах, перед глазами всё равно будет стоять та смесь брезгливости и страха, которую они не смогли сдержать в первый раз… как будто увидели во мне какое-то противное ядовитое насекомое.

Пускай это было очень похоже на трусость, но никто ведь не будет упрекать зверя в том, что он бежит, когда дверь клетки не закрывается как следует, правда? И я дождался ночи и сбежал.

Прятался с неделю – в лесу, оврагах, заброшенных дачных домиках… Бродил по пустынным, укутанным дымкой железнодорожным путям, до рези в глазах вглядываясь в точку, где сходятся рельсы, и до которой никто и никогда не доходил… Потом понял, что без денег и документов пятнадцатилетнему никому не нужному человеку одна дорога – в какую-нибудь банду. На худой конец, к цыганам или бомжам. Этого я не хотел.

Пришлось задавить гордость и возвращаться в единственное место, путь к которому знал – детдом. Впрочем, как оказалось, гордость слушается лучше, если её вместилище пару дней питается только жареными воробьями.

Подходя к погружённому в плотные осенние сумерки зданию красного кирпича, окна которого слабо светились, я ещё лелеял надежду на то, что за время моего отсутствия что-то изменилось.

Но первое, что увидел, когда вошёл, одним взмахом руки заставив замок входной двери щелкнуть и открыться – это сверкнувшие злобой чёрные глаза Антона. В эту ветреную ночь он тоже отчего-то не спал и привидением бродил по тёмным пустым коридорам.

Купава, наконец, решилась задать Владычице давно мучавший её вопрос.

- А зачем… Зачем вы парней из деревни сманиваете?

Уже уплывавшая Дарина прыснула со смеху и бросила, не оборачиваясь:

- За надом! Маленькая ты, что ли…

Купава смутилась и потупила глаза. Владычица укоризненно покачала головой, вздохнула и потянула её за руку. Усадила рядом с собой на ближайшую кочку и завела задушевную беседу.

- Навками только девушки становятся, так издревле заведено. Да и редко топятся они от любви, мужики-то… Вот только по другому закону, завету Родову, лишь мужчина и женщина вместе способны создать ту волшебную силу, что Жива зовётся. Ту, что любой мрак, любое зло, самую Смерть победить может.

- Вы… про детей? – Купава по-прежнему смотрела на свои руки, что стиснула на коленях.

- Нет. Детей иметь не можем мы. Бесплодны, ибо мертвы. Не умираем конечно до конца, последней смертью - существуем почти вечно, как реки и моря… Но и не меняемся – так же, как реки не могут повернуть вспять. А значит, не способны и выносить дитя.

- Тогда зачем? Я не понимаю…

- Сила. Я же сказала тебе. Да, у нас есть и собственное волшебство – но в час испытаний, когда тьма грозит поглотить нас и замутить чистую воду, наших собственных чар недостаточно. И если вовремя не добавить к призрачной силе Нави живую и бурлящую мощь обитателей Яви… Случится страшное.

- Для этого мужчин уводите?

- Для этого. Но забираем с собой в омут не всех – лишь одинокие, с неупокоенной, страждущей душой откликаются и приходят на наш зов. Не бойся и не верь страшным сказкам – не мучения и не смерть находят они в наших объятиях. Мы уводим их за собой, и они делятся с нами жизненной силой, взамен обретая покой и исцеление. Никогда не берём больше, чем можно без риска для их душ. А как выполнено предназначение и изгнан мрак – навка с выбранным ею мужчиной становятся парой и тогда…

Но она не успела рассказать, что случается тогда.

С громким вплеском из глубин пруда вынырнула Дарина. В её глазах застыл страх.

- Я не смогла даже приблизиться. Там везде шишиги. Пришлось повернуть обратно. А Горюха вернулась уже?

- Нет. Я же велела тебе её найти! – нахмурилась Владычица.

- Пропала она. Нигде нету. Неужели и её тоже… - Дарина шмыгнула носом.

- Погоди раньше времени! Лучше ступай, отведи Купаву к остальным, да объясни, что к чему. А мне пока подумать нужно.

Дарина кивнула, веля следовать за собой. Купава соскользнула с кочки и поплыла за ней по тёмной воде, раздвигая ряску и какие-то противные длинные водоросли, что всё гуще запутывали гладь пруда по мере продвижения.

Навка молчала, и Купаве стало тревожно. Она недолго знала её, но уже успела проникнуться искренней симпатией. В отличие от заносчивой Гориславы, Дарина казалась ей доброй, открытой, душевной девушкой. Но сейчас явно что-то было не так. Дарина кусала губы и напряжённо смотрела в одну точку, будто мучительно раздумывая о чём. Купава поравнялась с ней и стала плыть плечом к плечу, хотя это было и нелегко – та была много быстрее.

- Ой, а что это у тебя? – Купава схватила навку за руку. Ниже локтя она была перевязана лоскутом белой ткани, верно оторванной от подола рубахи. – Дай, попробую вылечить!

Дарина выдернула руку и глянула на Купаву зло.

- Не трогай! Поранилась, пока путь наверх искала. Ты будешь плыть или вопросы глупые задавать?

Наконец, выбрались на мокрый, топкий берег. По краям пруда высилась густая берёзовая роща, и Дарина смело вошла в неё, увлекая за собою Купаву. В роще было очень тихо – ни одна ветка не дрогнет, ветерок не прошелестит, птица не пропоёт… И чем дальше они забредали по пояс в буйных, сочащихся дурманом травах, тем становилось темнее.

Что-то было не так. Вернее, всё в этой её новой жизни было не так, но теперь особенно. И жутко.

Купава остановилась как вкопанная. Этот лес не хотел разговаривать с нею, волхвой. Ни один лес ещё не встречал её таким настороженным, угрюмым молчанием.

- Дарина, стой! Я… вернуться хочу. Дарин, вернёмся, а? – жалобно попросила она.

Белая рубаха мелькнула меж берёзовых стволов впереди - неожиданно далеко. А потом исчезла.

- Ты опять? Будешь идти или снова вопросы задавать глупые? Коли не желаешь заблудиться, так изволь поспешать! – голос Дарины где-то вдали звучал глухо и как-то безразлично.

Купава почувствовала, как леденеет сердце.

Дарина не вела её за собой – уводила.

Заманивала.

Каково это – раз за разом встречать лицом к лицу свой самый страшный кошмар? Теперь я знал. Не понимаю только – отчего Вселенная постоянно сталкивает тебя с тем, что ранит больше всего? Ведь у каждого человека есть своё уязвимое место. И почему-то так случается, что именно туда в жизни полетит больше всего стрел.

В тот миг, когда измученный всем пережитым и едва стоящий на ногах от усталости, я встретил в том коридоре Антона – кое-что понял. Например, почему, несмотря на всё, что он творил, я до сих пор не отформатировал ему мозги. Почему оставил это мелкое чудовище скалить зубы и огрызаться на меня всякий раз, когда думает, что я не вижу.

Потому что он – моё зеркало. Я много, много раз оказывался на тонкой грани и готов был впустить в душу ненависть; обратить отчаяние в щит, а злость – в обоюдоострый кинжал. Правда, в моём случае последствия для окружающих были бы намного, намного серьёзней. Наверное, Антон был нужен мне как напоминание и предостережение. Он давным-давно снял все свои барьеры и заслоны – я же ещё держался за стены, которые воздвиг глубоко внутри и за которыми хранил самое драгоценное, то, что позволяло держаться на плаву. Например – воспоминания о моём Ангеле… И мечты когда-нибудь его найти. Я очень хотел в тот миг, когда это случится, быть достойным такой встречи.

Значит, я не могу никому позволить выбивать кирпичи из моих личных крепостных стен.

Наверное, Антон прочёл что-то на моём лице, потому что отвернулся и медленно ушёл в тень. Мы не сказали друг другу ни слова, но я был уверен, что война возобновиться. Ну что ж, я готов… Только не сегодня. Хорошо бы для начала хоть немного отдохнуть.

Возвращаться в старую спальню не хотелось – вряд ли моя кровать по-прежнему пустует, да и не в том я был состоянии, чтобы тратить последние силы на возможную «тёплую встречу» от заклятых друзей. Сомневаюсь, что они по мне так уж соскучились.

Поэтому я сделал самое простое – поднялся на второй этаж, нашёл бельевую, вскрыл замок и улёгся прямо на стопки запасного постельного белья. Странно, но знакомые запахи успокоили. Вдруг почувствовал себя дома. Неужели я и правда так сильно сросся с этим местом? Об этом стоило серьёзно поразмыслить, но забытьё накрыло непреклонно в ту же секунду…

…И мне снова приснился Ангел. Как же давно я не видел его во сне!

Но сегодня этот золотой свет не дарил успокоения – он источал тревогу, он мерцал, подобно звезде, запутавшейся в траве, бился как сердце, которое вынули из груди и сжали в ладони.

А вокруг подступали тени, и мрак тянул свои щупальца к Ангелу, чтобы погасить его нежное сияние.

И я рассвирепел. Ворвался в эту копошащуюся тенями тьму, как клинок вонзается в плоть врага. С яростью и упоением.

Кольцо тьмы было слишком широко, а ночь слишком властна в этом месте – и я не мог подобраться к Ангелу поближе, чтобы помочь, защитить, сберечь его дивный свет. Я почти ничего не видел вокруг, но всей кожей ощущал, как подчиняются мне и отвечают на мой зов силы земли, что дремали под ногами. Гигантские комья земли, что я вырывал из-под корней деревьев, чьи силуэты маячили вокруг едва различимые, камни и неведомо откуда взявшаяся тут речная галька – они разлетались в стороны и, пропитанные моей силой и гневом, разили теней не хуже стали.

Вот только я ни на шаг не приблизился к Ангелу и не знал, хватит ли ему сил противостоять тьме в одиночку…

Потому что потом я проснулся.

Когда упал на пол.

Оказалось, во сне я и впрямь выпустил на свободу свою магию – и она знатно порезвилась в этой маленькой комнатке. Помяла старый железный шкаф, погнула плафоны люстры, искорёжила ножки кровати, с которой я и грохнулся, приземлившись, по счастью, на ворох постиранных простыней, который сам же и смахнул вниз, пока боролся с невидимым врагом.

Я понятия не имел, как буду утром всё это безобразие объяснять. Хотя… Можно ведь и потренироваться в исправлении последствий – наверняка на будущее пригодится!

Заснуть снова не вышло, как я ни пытался. Так и остался в неведении относительно исхода боя. Оставалось лишь верить, что Ангел справится и без меня. Пока – без меня.

Лесная тишина взорвалась шёпотом и бормотанием, скрипами и стонами. Тени меж деревьев сгустились и наполнились клубами мрака, который заползал на белые стволы берёз, карабкался по ним и очень скоро вычернил дотла.

Купава бросилась догонять единственное белое пятно в окружавшем её безумии чёрного – Дарину. Навкина спина мелькала впереди меж деревьев, и казалось, вот-вот она коснётся её – но стоило моргнуть, и та снова исчезала, будто и не было никогда.

Стоп. Надо остановиться и подумать. Ты же волхва, ты же чувствуешь – что-то не так, неправильно…

Купава встала как вкопанная и закрыла глаза, стараясь не замечать, что сейчас происходит вокруг. Сложила ладонь с ладонью и мысленным взором вызвала огонёк меж ними. Потом вскинула руки, и с них сорвались снопы золотых искр, разлетелись во все стороны, каплями живительного дневного света порвали тьму на лоскуты. Совсем не надолго, но и того хватило, чтобы увидеть – Дарина и впрямь была совсем рядом, вон же её тонкий силуэт за соседним деревом, и как не заметила…

Нужно было лишь шагнуть тем особым, скользящим шагом, которому учил её леший – что не приминает травы, не распугивает лесного зверья, но словно бы бросает землю тебе под ноги в два раза быстрее и проводит самой короткой тропой туда, куда хочешь попасть.

Купава успокоила дыхание, сосредоточилась и сделала шаг. Она слишком была потерянной всё это время из-за того, что стала навкой. Да так, что позабыла, что всегда была прежде всего волхвой.

Ещё миг – и она зачерпнула ладонью пустоту. Вернее, это место казалось пустым, но тонкие пальцы волхвы безошибочно ухватили Дарину за плечо и повернули к себе лицом.

Да, так и есть… Купава слышала о таком, но никогда не думала, что увидит воочию! Дарина использовала особые навковые умения, которые так пригождались им, когда они заманивали за собою путников. На неё всю словно была надета маска – девушку можно было увидеть, только став лицом к лицу. Спина же вдруг сделалась прозрачной. Отвернётся от тебя навка – и не видна вовсе, растворяется без следа в лесных сумерках. Снова лицом повернётся – и вот она, лови добрый молодец, лови, да не оглядывайся…

- Что ты сделала? – спросила её Купава спокойно и глянула в самую душу своими огромными голубыми глазами.

Лицо Дарины было бледно, она смотрела сквозь неё потухшими глазами и словно не замечала. Подруга не ответила.

Тогда Купава одним движением сорвала белую повязку с её руки… и отшатнулась.

Потому что уродливые зелёные пятна мха покрывали нежную девичью кожу, расползались, как страшный лишай. Тут и там из него росли мелкие белые цветочки.

А кольцо теней меж тем подступало всё ближе, уже свешивалось с ветвей деревьев, забиралось на самую высоту, чтобы сомкнуть чёрные своды, закрыть призрачно-белое небо этого круга Нави.

- Что стало с тобой? Скажи же хоть слово! – Купава взяла её за плечи и как следует встряхнула. Та по-прежнему не отвечала и взгляд её становился всё более потерянным. С тихим шелестом зелёное пятно взобралось ещё выше, по локтю Дарины. Купава невольно отдёрнула руки, чтобы ненароком не прикоснуться.

- Да что-что… Шишигой она становится, вот что! А ты дурёха, что за ней в лес потащилась. Тоже мне волхва называется. Разум тебе почто дан?

Купава обернулась и увидела в трёх шагах позади запыхавшуюся, растрёпанную Гориславу, сиреневые веснушки которой в темноте горели яркими искрами. Ей захотелось броситься девушке на шею, но та только отмахнулась.

- Некогда! Чёрные навьи смыкают кольцо. Скоро совсем пути назад не будет. Я вас насилу нашла. Забирай эту болезную и помчались назад, а то поздно будет!

Чёрные навьи… Купава содрогнулась, покосившись на копошащуюся вокруг тьму. Эти сказки были слишком страшными, чтобы рассказывать их перед сном. Лишь пару раз бабуля обмолвилась о том, что тени злых людских поступков оседают где-то в глубинах нижнего мира, след их никогда не изглаживается с лица мироздания до конца. Почти лишённые разума, обломки злых людских душ, прежде чем упокоиться до конца, тоже остаются там, где они прошли однажды, и вносят свою лепту в этот бурлящий котёл. И ему всегда мало – он хочет новой пищи, потому что никак не может насытиться. Вот и тянется к огню людских душ, чтобы впитать, заморозить, погасить навеки…

Так вот от чего оберегают людской мир навки! Вот какой преградой стали зачарованные пруды – ворота меж Нижним миром Нави и Средним миром, людским, миром Яви…

Купава крепко взяла Дарину за руку, ту, что ещё была здоровой, и повела её за собой обратно. Та пошла покорно, будто кукла. Кажется, она всё больше и больше погружалась вглубь себя.

- Поздно… - прошептала Горислава, сжимая тонкие пальцы в кулаки. – Путь отрезали последний. Значит, вот он какой – конец… А я так надеялась найти всё же того единственного! Взамен предателя, что променял свою невесту на другую, едва успев обручиться… Дура я всё-таки. Давно пора было подрасти и понять, что чудес не бывает.

Чёрное щупальце тени почти робко и несмело поползло к девушкам из-под корней ближайшего дерева, будто разведывая дорогу. Ещё одно осторожно потянулось с ветвей.

«Бывают… Бывают чудеса на свете, Купавушка – только не все их замечают, когда душа отчаянная надежду и веру потеряет… И проходят мимо своих чудес, и топчут их ногами» - как наяву донёсся до Купавы голос бабули – откуда-то из тех времён, когда солнце светило над головой и свежий ветер бросал в лицо запах свежескошенной травы, и облака свивали свои вихри над головой и манили улететь вместе с ними, и она часами глядела на них, запрокинув голову…

- Я… верю. Верю, бабуля! – прошептала Купава и изо всех оставшихся сил воззвала к небу. К тому настоящему, синему небу, которое, она знала, всё ещё существовало где-то там, наверху. И к которому ей так хотелось вернуться однажды.

И зловещая темнота за спиной взорвалась возмущённым воем.

Что-то творилось там, в глубине леса, отчего земля под ногами вздыбилась и пошла трещинами. Гулкие удары перемежались лаем и скулежом тех, по кому они приходились. Деревья трещали, их вырывало с корнями и переворачивало, а из-под корней поднималась, кажется, сила самой земли, возмущённая и гневающаяся на тех, кто осквернил её своею тьмой.

Три навки испуганно жались друг к другу на крохотном пятачке нетронутого места, пока вокруг них творилось настоящее буйство земной стихии.

Купава позабыла все слова заговоров и все линии оберегов, их враз вышибло из её памяти. Она ничем не могла помочь сейчас – в этот миг она была лишь напуганной до смерти девчонкой. Но та неведомая сила, что пробудилась сейчас в лесу – кажется, она была за них, потому что ни один камень, ни единый ком земли не полетел в их сторону, а вот кольцо теней сначала разорвалось, потом, рыча, отступило…

И наконец, в один миг наступила звенящая тишина.

Они остались одни на этом островке, растерянные и дрожащие, глядящие изумлённо на глубокие раны и рытвины в теле земли, исполосовавшие всё вокруг.

А потом стало светлее. Мягкие лесные сумерки, наполненные прозрачным белесым светом, пришли на смену удушающему мраку. Вокруг снова был просто лес. Ничего больше. Ушли прочь и чёрные навьи, и то неведомое, что било и корёжило их всего мгновение назад.

- Что… это… было? – прошептала Дарина.

Купава резко обернулась и увидела в глазах подруги снова осмысленное выражение.

- Я не знаю, но оно только что спасло нам жизнь.

«Если ты слышишь – кто бы ты ни был – я вечно буду благодарна тебе за то, что пришёл на помощь в самый тёмный миг моей жизни, когда я почти утратила веру. Надеюсь, наступит день, когда я смогу сказать тебе это в лицо»

- Вечно от тебя одни неприятности! И что на сей раз натворила, а? Признавайся, болезная! – Горюха подскочила к Дарине и вперила в неё разгневанный взор.

Та непонимающе захлопала ресницами, открыла было рот, чтобы поспорить, и тут же закрыла. Подняла руку и уставилась на неё, будто видела впервые. Мерзкая зелёная гадость подбиралась уже к самому плечу.

- Девоньки, а это… Это что ж это? Это значит, я тоже?... Не хочу-у-у-у… - запричитала Дарина, скривив хорошенькое личико.

Горислава устало опустилась на землю и прижала колени к груди.

- Что с ней? – тихо спросила Купава.

- Шишигой становится, вот что. Видать, подловили её где-то по пути наверх и коснулись. Недолго ей теперь осталось, - Горислава уронила лоб на скрещенные руки. Слабое сияние её кожи почти погасло. – То-то мне показалось, что шевеление какое-то в прибрежном тумане. Оставила вас всего на минуту, ушла проведать, что там, а оказалось, вовсе в другом месте скрывалась напасть…

Купава опустилась рядом с Дариной на колени и внимательно посмотрела на её руку. Та протянула её с надеждой, что читалась в немом взоре, направленном на волхву.

Шишиги… Словно книгу листала Купава обратно страницы воспоминаний.

«Не ходи к болотам одна, Купавушка. Там шишиги живут. Бывают они разные – лесные, банные, овинные, но болотные самые злые. Волосы шишом у них стоят, глазищи свои бесстыжие таращут, мхом да быльём поросли – утащат на дно, не воротишься! Такая же станешь…»

Странный покой разлился по сердцу.

Исцелять и спасать – не это ли была её сила, завещанная бабулей и многими поколениями ведуний до неё? Купава поняла, что это единственное, что она может сделать в память о Ягине. Оставаться собой. Никогда, даже в минуту самого страшного отчаяния не забывать о том, кто она есть и какое наследие оставили ей предки.

Огляделась вокруг – сейчас бы хоть самую маленькую лужицу…

Есть! Чудом удержались капли вечерней росы на листе, но этого хватило.

Брызнула ими на Дарину и зашептала заветные слова – так, как бывало учила её бабка, чтобы остановить всякую хворь кожную и вылечить недужного человека. Жаль только, хлеба и соли под рукой не было, да в солонке непременно чтоб деревянной, да на солнце настоянной… Но вдруг?

- От серого глаза, от черного глаза, от всякого сглаза. Матушка вода, очисть дочь Божию Дарину от всякой нечистоты, заразы и болезни. Как ты — ключевая, так и она чистая да здоровая будет, а хлеб да соль ей в помощь…

Ладони её осветил мягкий золотистый свет, который лёгкой дымкой окутал руку Дарины. Та, закусив губу, завороженно смотрела. Горислава подалась вперёд и кажется, забыла, как дышать.

А когда свет рассеялся - кожа Дарины была снова чиста и бела, как в ту ночь, когда она впервые стала навкой.

От накатившего облегчения Купава едва не упала в обморок.

- Я одного не пойму – и зачем она тебя в лес заманивала? Не проще было прикоснуться и гадостью этой – того… - Горислава с укором покосилась на Дарину, которая следовала во главе их группы и помогала раздвигать спутанный подлесок. Та сделала вид, что ничего не слышала, но уши её порозовели.

- Не знаю. Может, на меня не подействовало бы? Нужно было наверняка? – Купава споткнулась о корень и почти полетела носом вниз, но вовремя удержалась.

- Но это значит… Это значит, именно тебя им непременно надо было извести. Чтобы ты не…

Они поняли это все одновременно. Остановились и растерянно посмотрели друг на друга.

- Чтобы я ни в коем случае не оставалась сейчас в Навьем пруду со своими слабенькими, но силами…

Зов они тоже почувствовали одновременно. Он ворвался в грудь настойчивым трезвоном и властно повлёк за собой. Крик смертельной опасности, который повторялся раз за разом – повеление Владычицы каждой навке явиться к ней для защиты родного пруда. Нет – для защиты безмятежно спящего мира людей от тьмы и мрака, что снова наточили зубы, чтобы выгрызть себе путь наверх.

Я ошибался, когда думал, что за время моего отсутствия всё осталось по-прежнему. Кое-какие изменения всё же были, и я не мог их не почувствовать сразу, как только стал вновь полноправным жильцом этого дома, что произошло после некоторых бюрократических проволочек с ноткой истерики со стороны взрослых. Ведь я так и не признался, чем же мне не угодила жизнь в новой семье, которую по всем местным телеканалам активно пиарили как образец добродетели. Просто сказал, что захотел вернуться, и всё.

Так вот – об изменениях. За прошедший год Антон установил чёткую иерархию в «стае».

Теперь в ней были «зайчата», «лисята», «волчата»… и «медведь», как он сам себя называл. Хотя я в мыслях окрестил его «медвежонком». Зачем выбиваться из ряда? Логичное же продолжение.

«Зайчатами» звались самые маленькие и самые слабые. Именно они давили на жалось спонсорам на всевозможных приютских открытых концертах и утренниках. При раздаче подарков смирно жались к стеночке. Вообще старались ни во что не вмешиваться и как можно меньше внимания на себя обращать.

Самые хитрые и гибкие становились «лисятами». Они обычно больше всего нравились воспитателям и другим взрослым, потому что всегда знали, что сказать, какое выражение лица состроить и когда вовремя поделиться с «волчатами» и «медвежонком».

«Волчат» же не любил никто – эти были самые злые, сильные и жестокие. Любимые прихвостни Антона, которые с готовностью выполняли все его поручения, пока он стоял в сторонке. Многие из них ещё помнили мои кулаки, поэтому до поры ко мне остерегались лезть.

Если появлялся новенький, очень быстро определялось его место в «стае». Например, Антон любил устраивать такую проверку – ночью связывали человеку ноги простынёй, а потом неожиданно будили. Дальше понятно – спросонья, не поняв, что происходит, новички начинали говорить всякую ерунду, что давало отличный повод на них «наехать». Вот тут-то и проверялся характер.

Почему я не заступался за них? Не знаю. Наверное, это означало бы взять на себя ответственность. Стать чем-то вроде местного бэтмена и вступить во вселенскую борьбу бобра с ослом в отдельно взятом коллективе. А я не хотел становиться кем-то особенным, каким-то авторитетом или вожаком для всех этих ребят. Я вообще хотел всегда лишь одного – чтобы меня оставили в покое.

Теперь я понимаю, что это было малодушие. А может быть, просто защитный механизм. Ведь у меня едва хватало воли не соскользнуть в бездну самому, и совершенно не оставалось сил ещё и на то, чтобы делиться ими с окружающими и бороться вместо них. Нет уж – хотят царства света и добра, пусть сами для этого хоть немного потрудятся! Так думал я тогда. В крепостных стенах моей души на каждом втором кирпиче было написано «безразличие».

Вместо этого я стал тренироваться. Выходил по ночам во двор и там за домом тайком упивался своей магией. Заставлял летать землю и камни, складывал узоры в воздухе из разной металлической дребедени, которую теперь носил с собой в карманах… Развлекался, в общем. Легкомысленно рассчитывая, что даже если застукают – на этот случай у меня всегда есть козырь в рукаве.

Правда, двух вещей я всё же на дух не переносил – если замечал, что кого-то бьют или пристают к девчонкам. Но и в таких ситуациях вмешиваться мне не было нужды, по большому счёту. Я просто спокойно подходил, и Антон приказывал своей своре отступить. Странно, но даже если его «волчата» пытались что-то тявкать на меня, он моментально их одёргивал. Сначала я ещё пытался ломать голову над причинами такого его поведения, но потом забил. Мало ли – может, на него так подействовал тот наш давний «ночной разговор»… Ага, я был тем ещё идиотом! Надо было задуматься чуть лучше. Может, тогда и не произошло бы того, что произошло…

А впрочем, я не жалею. Несмотря на то, чего мне стоило такое легкомыслие, – ведь случись всё иначе, наши пути с Ангелом никогда бы не пересеклись.

Странная штука жизнь. Если хорошенько вдуматься – тем, что моя мечта в конце концов сбылась, я обязан своему самому заклятому врагу.

Потемневшее серое небо словно придвинулось ближе к неподвижной, замершей в тревожном ожидании глади Навьего пруда. С дальнего края окоёма тяжело набегали грозовые тучи, их то и дело прошивали багровые молнии – немые и пугающие ещё больше этой своей немотой.

А ту часть пруда, что накрывало тенью от туч, заливала сплошная чернота. Чёрные струи как щупальца расползались прямо в воде, и она начинала пузырится, бугриться и лениво ворочаться как живая.

И пред лицом этой тьмы – тонкий заслон, пугающе хрупкий. Их было всего несколько десятков – высоких и стройных, как молодые берёзки, девушек в длинных белых рубахах. Распущенные волосы – тёмные, рыжие, светлые – покрывали венки из полевых цветов. Лиц Купава не видела, когда подплывала к месту битвы самой последней – лишь напряжённые спины.

Только пятеро или шестеро навок держали за руки мужчин. По одежде Купава узнала тех, что пропадали в соседней деревне. Пальцы рук навки и её избранника были тесно переплетены, и связь эта рождала снопы зеленых и голубых искр, что улетали в сгущающуюся черноту и жгли её, жгли своим огнем. Тьма взвизгивала и огрызалась, но не собиралась замедлять продвижения. Всё-таки, защитников было слишком мало.

На самом переднем крае Молчан раскрывал огромную зубастую пасть, бил длинным хвостом по воде, угрожающе поводил усами и всем своим видом говорил не приближаться к той, что сидела на его спине.

Купава продвинулась ещё чуть вперёд и увидала, что на Владычице надет венок из резных листьев калины, тут и там пестревший алыми гроздьями ягод. Она срывала ягоды тонкими искусными пальцами, шептала над ними заклинания и швыряла во тьму. Там они взрывались красочным многоцветьем и ослепляли, заставляли пелену тумана ненадолго разбегаться клочьями, но те снова и снова с пугающим упорством смыкались в непроницаемую стену.

Алые сполохи отражались на чёрном зеркале воды и на перепуганных и сосредоточенных лицах навок.

Купава не чувствовала ни жара, ни холода, по-прежнему кожа вообще не ощущала ничего, будто собственное тело не принадлежало ей. Но страх сжимал сердце ледяной ладонью, а она всё шла и шла по пояс в помутневшей воде, и её подруги были рядом. Дарина и Горислава следовали чуть позади, их молчаливое присутствие придавало сил.

Но что делать, чем помочь – Купава не знала. Ужас сковывал по рукам и ногам, замораживал мысли, не пускал сделать и шагу дальше.

И тут, посреди всего этого безумия, пришла незваная мысль. Купава вспомнила о неведомом друге, что спас её давеча в лесу. Может быть, вот сейчас он появится снова? И нужно лишь немного подождать? Да только мгновение утекало за мгновением, а никто не приходил. Строй навок меж тем дрогнул, и они кажется вот-вот готовы были сделать шаг назад.

Тогда Купава поняла, что никто не придёт. Она должна справиться с этим сама.

«Бабуля, а как я узнаю, что делать, когда подрасту и стану всамделишной волхвой? Я же не знаю всё-всё-всё. Вдруг я ошибусь?»

«А никто не знает всё-всё-всё, моя ласточка. И я тоже, представляешь? Жизнь – река. Из воды мы вышли, вода по венам течёт, в воду возвратимся однажды. Только сердцу не давай иссохнуть – и когда время придёт, сама всё поймёшь и сама брод отыщешь».

Всё правильно, бабуля. Это только моя ноша.

Купава легко проскользнула меж соседних пар и подобралась к самому носу Молчана. Взялась рукой за длинный ус, чтобы не поскользнуться в воде, вспенившейся от мощных взмахов его плавников. Дарина и Горислава, поколебавшись, тоже пошли за ней.

Владычица увидала её, бросила короткий взгляд, кивнула и взмахнула рукой куда-то вперёд и направо.

Там Купава с трудом разглядела в темноте очертания низких, оплывших, заросших мхом и водорослями существ, что медленно приближались к ним по плечи в чёрной воде. Глаз не было видно из-за длинных зелёных волос, падающих на лицо. И их было много – раза в два больше, чем оставалось навок.

Дарина взвизгнула и ухватилась за руку Купавы крепко-накрепко, как утопающий.

Горислава резко выдохнула где-то над ухом:

- Шишиги…

Время будто остановилось, когда в двух шагах чуть сбоку от них забурлила вода и показалась морда одной из шишиг. Заросшая мхом когтистая лапа потянулась к Купаве.

Медленно, очень медленно Купава поворачивала голову, но не успевала отпрыгнуть…

Зато успела Дарина. Успела отбросить назад подругу и заслонить её собой.

Шишига крепко впечатала мохнатую ладонь со скрюченными пальцами прямо в солнечное сплетение девушки. Та содрогнулась от боли, сложилась пополам. Наверное, какие-то семена заразы ещё оставались в ней, потому что превращение произошло очень быстро. И вот уже рядом с одной шишигой стоит вторая – выше, тоньше, ещё не столь утратившая человеческий облик. По-прежнему в белой рубахе, на которой, тем не менее, уже проступили тут и там зелёные плесневые разводы.

Но она не торопилась нападать на вчерашних подруг, а стояла как вкопанная, сжав руками виски.

И тут Купава поймала взгляд Дарины – всё ещё человеческий. Полный паники и боли.

Горислава попыталась оттащить уцелевшую подругу назад, но Купава стряхнула её со своей руки.

Довольно! Она не позволит больше никому пострадать. Не для того её спасал в том лесу загадочный друг. Ведь если бы она не могла справиться с этим сама, он бы не оставил её сейчас один на один с бедой, правда? Значит, она сможет.

И кажется, только что, наконец, поняла, что делать. Осталось догадаться, как.

Беспомощно оглянулась на Владычицу. Та будто почувствовала её взгляд. Оторвала с венка резной калиновый лист и сдунула его с ладони. Послушный ветер принёс его прямо в руки Купаве.

Этим листом, как ножом, Купава порезала правую ладонь и медленно опустила её в пруд.

Навки не живут и не меняются, да? Их холодная кровь не бежит по венам. Она спокойна, как глубокое озеро.

Но её собственная кровь, кровь потомственной волхвы в леший знает каком поколении, в этот первый день пребывания в Навьем пруду ещё не успела до конца остыть и продолжала бежать по венам, хотя всё медленнее и медленнее… Значит, должно хватить.

И пока её живительная сила сначала нехотя, а потом всё быстрее устремлялась в воду, Купава, закрыв глаза, шептала слова древнего ритуала, которые сами собой пришли ей на память в этот страшный час. Нет, бабуля не учила её такому. Говорила, что магия крови – самая сильная и самая опасная, и негоже сопливой пятнадцатилетней девчонке ей обучаться.

Но однажды Купава подсмотрела, как бабушка лечила умиравшую роженицу – буквально вытаскивала с того света и её, и ребёнка. И слова, что шептала Ягиня, прочно врезались в память.

Капля за каплей Купава утекала в Навий пруд, растворялась в нём, срасталась с ним. Вода её тела возвращалась в воды этого священного места, и была в том какая-то правильность, как будто она враз стала целым миром, и весь мир стал ею.

Дрогнули чёрные навьи, и посветлели воды, и медленно, медленно отступило кольцо тьмы.

Владычица навок выпрямилась во весь рост на спине сома, вскинула лебединые руки и очищенные, искрящиеся воды пруда вздыбились, а потом окатили шишиг с ног до головы. Будто короста, сползали с них мох и водоросли, обнажая нежную девичью кожу, и уносило на дно всю грязь и всю скверну.

Налетевший незнамо откуда ветер рвал тучи в клочья и с рёвом уносил за горизонт.

А потом и ветер утих, и наступила тишина. Лишь прозрачно-белое небо отражалось в чистой как слеза воде.

Купава счастливо улыбнулась и потеряла сознание.

Когда очнулась, долго не хотела открывать глаза. Было ощущение как в детстве, когда бабуля качала её на руках и пела колыбельные.

Но это был лишь сон, конечно же. Потому что лежала Купава на спине Молчана, что медленно плыл по спокойной воде, едва шевеля плавниками, чтобы не разбудить её. А Владычица сидела рядом, расчёсывала ей волосы лунным гребнем и пела тихую песню.

Купава осторожно села и увидела, что ладонь перевязана какими-то длинными листьями, пористыми с внутренней стороны и плотными, глянцевыми с внешней.

Боли по-прежнему не было. Способность ощущать так и не вернулась. Купава согнула и разогнула пальцы – ничего. Прислушавшись к себе, поняла, что и сердце её уже почти не бьётся.

Навка. Значит, всё-таки навка. Такова её доля отныне и до тех пор, пока реки не потекут вспять. Выходит, навсегда.

Вокруг никого не было. Тишина и покой, лишь невесомая дымка тумана стелилась над камышами.

- Ушли чёрные навьи?

- Ушли, милая.

- Насовсем?

- Они никогда не уходят насовсем, только прячутся на глубине, погружаются на самое дно. Почему, ты думаешь, пруд называется Навий? Не только потому, что в нём живём мы, навки, его охранительницы. Тёмное и светлое, доброе и злое испокон веков сосуществуют вместе, ни на миг не прекращается их борьба, их противостояние, их нерушимая связь – этот дар и проклятие жизни. Даже здесь, в Нижнем мире, что существует лишь как отражение Верхнего. Особенно здесь, где эта борьба обнажена и так правдива в своей неприкрытости.

Купава помолчала, осмысливая. Владычица смотрела ей в лицо взглядом светлым и печальным одновременно.

- Могу я что-нибудь сделать для тебя в благодарность за помощь? Скажи, чего бы ты хотела?

На сей раз Купава думала недолго. Просьба сама слетела у неё с языка.

- Позвольте мне ещё раз подняться наверх. Хочу посмотреть, что осталось от моей родной деревни. Вдруг кто живой? Вдруг…

Она не продолжила, но Владычица и так поняла. Вдруг она сможет увидеть бабушку? После Купава навсегда вернётся в пруд и смирится с тем, кто она теперь стала.

И Владычица отпустила.

Купава отправилась в путь следующим же вечером, после заката, как только последние багряные лучи отгорели огненными сполохами на поверхности Шепчущей заводи.

Обмирая от волнения, всплыла, раздвигая ряску и серебристую мелочь опавших ивовых листьев…

…Чтобы встретиться взглядом с тем самым сероглазым незнакомцем, от которого так отчаянно и безнадёжно спасалась за последней чертой.