Рождественское приключение

Мы несёмся по заснеженному серпантину. За окнами машины мелькают высокие горы, кое-где покрытые лесом. Яркие солнечные лучи играют на обледеневших вершинах. Могучие серые исполины то нависают прямо над трассой, но расступаются, приглашая в свои сказочные чертоги. Редкие сонные деревушки в лощинах, точно сошедшие с сувенирных открыток, манят своей безмятежностью.

– Остановись! Остановись здесь, пожалуйста! – прошу я Лучано, когда мы проезжаем мимо одного из таких поселений на берегу горного озера.

Итальянец широко улыбается и тормозит.

– Аморе, мы так целую вечность будем ехать! – смеется он, зарываясь лицом в большой шарф.

Лучано мёрзнет в своём дизайнерском пальто и ботиночках из тонкой кожи. Как и всякий итальянец, привыкший к теплу, он считает, что сейчас на улице очень холодно, хотя температура воздуха едва ли доходит до минус трёх.

Я впервые в жизни в Альпах и не могу скрыть своего восторга от местных красот. Хочется сфотографировать каждый уголок, каждую мелочь. Меня умиляют кукольные домики, аккуратные поленницы и острые шпили церквей. Мы где-то на границе между Австрией и Италией. Точно уже и не знаю где.

Два дня назад я прилетела в Больцано. Прямо из аэропорта Лучано увёз меня в домик в горах, в деревушку, название которой не отложилось в памяти. Мне вообще было всё равно, где я. Главное, что рядом был он – мой любимый мужчина. Провести Рождество в горах с итальянцем – это ли не предел женских грёз!

Рядом с нашим домом стояло ещё несколько гостевых шале, в которых жили весёлые австрийские любители горных лыж. Они радостно приветствовали нас на немецком каждый раз, когда мы встречались в небольшом местном ресторанчике или баре.

Лучано не пришлась по вкусу траттория около дома. В вопросах еды итальянец был чрезвычайно придирчив и требователен. Поэтому сегодня он решил поехать на поиски более приличного заведения.

– Ну, ты закончила фотосессию? – нетерпеливо спрашивает мужчина, зябко потирая руки.

– Почти, - улыбаюсь в ответ.

– Тезоро, поехали уже! Успеешь нащёлкать снимков. Ещё десять дней здесь будем.

Мы возвращаемся к машине. В салоне я счастливо прижимаюсь к плечу итальянца. Какой же он всё-таки хороший! Такой романтичный! Знал, что мне хотелось провести с ним зимние праздники, и организовал нашу встречу в горах.

Через полчаса показывается очередная деревня. Судя по количеству домов, она значительно крупнее предыдущих.

– Это известный горнолыжный курорт. Думаю, здесь можно найти хороший ресторан.

Мы заходим в уютный зал, отделанный деревом. Пахнет свежим хлебом, розмарином и орегано. На стенах и окнах мигают разноцветные гирлянды. Столы покрыты красно-белыми клетчатыми скатертями. В углу я вижу печь, которую вряд ли сейчас используют по назначению. Скорее всего, хозяин заведения оставил её для антуража. Посетителей в ресторане достаточно много. Шумная компания румяных немцев кричит «Prost», поднимая бокалы с глинтвейном. Семья французов что-то бурно обсуждает на своём красивом языке.

Лучано выбирает дальний столик у окна. Официант тут же приносит меню на четырёх языках. Итальянец бегло просматривает его и говорит:

– Предлагаю взять на закуску прошутто с дыней, а на горячее спагетти с соусом болоньезе.

Я доверяю его вкусу и соглашаюсь.

На столике появляется графин с тёмно-рубиновым вином, бутылка с водой, корзинка с тёплыми булочками, посыпанными кунжутом и травами, а также розетка с паштетом – комплимент от заведения.

– Слушай, мой телефон остался в машине, - вдруг неожиданно вспоминаю я.

– Ну и ладно. Зачем он тебе сейчас? – отвечает Лучано.

– Ты же знаешь, - лукаво улыбаюсь.

– Да, конечно! Хочешь сфотографировать наш обед.

Итальянец обречённо качает головой и протягивает мне ключи от машины.

– Чтобы открыть, вот на эту кнопку нажмешь, - показывает он.

– Хорошо. Спасибо.

Я целую его в макушку и выхожу за телефоном.

Наша трапеза в самом разгаре. Мой внутренний гурман ликует от поразительно вкусной пасты. Терпкое красное вино слегка кружит голову. Лучано берёт меня за руку и тихо произносит:

– Аморе, очень неловко тебе об этом говорить, но мне придётся уехать на пару дней. Я обещал детям провести Рождество с ними.

Моя рука с вилкой застывает на полпути ко рту. С лица сползает улыбка.

– Разве твои дети не проводят праздники с матерью?

– Да, но я тоже…

– Что ты тоже? – нетерпеливо перебиваю. – Тоже хочешь встретить Рождество со своей бывшей женой?

– Ну, разумеется, нет! Просто так получилось… Меня не поймут, если я не буду присутствовать за праздничным столом. Это семейная традиция…

– Семейная традиция, говоришь? Да ты же разведён!

Чувствую, как начинаю закипать. В одно мгновение волшебный обед теряет своё очарование.

– Но это же дети! Я никогда не скрывал, что они у меня есть.

– Отлично! Тогда почему бы нам не поехать вместе к твоим детям? Заодно, наконец-то, познакомлюсь с ними.

– Ну, нееет!

– То есть, ты не собираешься меня с ними знакомить?

– Конечно, собираюсь, Аморе! Но не прямо сейчас. Надо подумать, как это лучше сделать. Найти удобный момент. Подготовить их. Рождество – не тот случай, когда…

Сомнения, которые время от времени появлялись у меня в голове за последний год наших отношений, начинают обретать совершенно конкретные очертания.

– А может, всё дело в том, что ты не разведён? – делаю смелое предположение, надеясь услышать в ответ, что ошибаюсь.

Лучано отводит взгляд. Сердце пропускает удар. Становится трудно дышать.

– Я в процессе, Аморе. В процессе, понимаешь?

– В каком ещё нафиг процессе? – повышаю голос.

Люди за соседними столиками начинают с любопытством глазеть на нас. За какие-то доли секунды приходит осознание реального положения дел: всё это время итальянец обманывал меня!

– Тише. Успокойся! Я не живу с женой уже много лет, но документы о разводе ещё не оформлены до конца, – шепчет Лучано.

От этих слов я злюсь ещё больше. Сейчас мне хочется надеть ему на голову тарелку со спагетти.

– Мерзкий врун! Подлый обманщик! Сначала ты говорил, что не женат. Затем, что разведён. Теперь оказывается, просто не живёшь в семье. Что дальше? Будешь рассказывать сказки о смертельно больной жене? О том, что не можешь бросить её в тяжёлой ситуации?

– Аморе, ну не преувеличивай!

– Это я преувеличиваю? Ты пригласил меня на праздники в Италию, завёз в горы, а теперь бросаешь! Ты с самого начала знал, что уедешь на Рождество и оставишь меня одну!

– Я тебя не бросаю. Просто отлучусь на пару дней. А потом вернусь.

– Отлично придумал! Офигенный план! И удовольствие на стороне справить и жену ублажить! Может, я - русская и не понимаю ваших итальянских спектаклей, но не надо держать меня за дуру!

– Да у меня и в мыслях не было…

– А знаешь, что? Катись ты, куда подальше вместе со своей женой! С меня хватит!

Я вскакиваю со стула. Хватаю сумку, куртку и вылетаю на улицу. Сердце сумасшедше стучит. В глазах стоят слёзы. Ещё не хватало, чтобы этот прохвост увидел, как я плачу. Единственное желание в данный момент – убраться от него, как можно подальше и никогда больше не встречаться.

Засовываю руку в карман и вспоминаю, что так и не отдала ключи от машины. Как во сне подбегаю к автомобилю. Открываю дверцу. Сажусь за руль. Вижу, что из ресторана выходит Лучано и направляется ко мне. Вставляю ключ зажигания. Завожу мотор. Итальянец уже около машины. Блокирую двери.

– Вика! Вика! – кричит Лучано. – Что ты делаешь? Немедленно открой!

Я выразительно показываю ему через стекло средний палец. Жму на газ. Трогаюсь с места и уезжаю, куда глаза глядят.

Лучано не ожидал такой реакции от милой, всегда покорной и слегка глуповатой, как он считал, русской. Итальянец был уверен, что услышав новость о его вынужденном отъезде, девушка надует губки, покапризничает немного. Он ей подарит какую-нибудь модную безделушку, и Вика успокоится. А получается, его любовница не такая уж и простушка, какой казалась всё это время.

«И куда эта чёртова баба рванула? Она же совершенно не знает местные дороги. Ещё чего доброго попадёт в аварию и угробит машину. Только этого не хватало! Ладно, пропсихуется - вернётся. Сама позвонит, как миленькая. Никуда не денется, - думал Лучано, возвращаясь на такси в шале. –Только бы с автомобилем ничего не сделала!»

Завтра рано утром у итальянца был самолёт в Рим.

«Если я опоздаю на рейс, то не попаду домой к Рождеству. Жена закатит скандал до небес. И вот тогда уж точно придётся развестись», - мрачно размышлял мужчина.

Купить другой билет в предпраздничные дни практически невозможно. В кармане итальянца завибрировал сотовый.

«А вот и Вика звонит! Проехала пару километров по горному серпантину и испугалась, небось», - злорадно ухмыльнулся Лучано.

Но на дисплее телефона высветилось имя жены:

– Да, дорогая! Да, дела в Милане закончил. Завтра в обед буду дома. Поцелуй от меня Роберто и малышку Лауру. Очень соскучился по вам.

Я лечу по горной трассе. Понимаю, что надо сбросить скорость, но нога почему-то упорно продолжает вдавливать педаль газа в пол. По щекам катятся слёзы. Как? Ну, как я могла так вляпаться? Почему сразу не поняла, что Лучано – типичный бабник. Лгун. Перед глазами возникает наша первая встреча.

Мы сидим с подружками в кафе и отмечаем День рождения Насти. За соседним столиком трое мужчин что-то обсуждают. Судя по нахмуренным лбам и отсутствию спиртного на столике, разговор серьёзный. И тут в зале появляется Он. В элегантном тёмно-синем костюме и дорогих туфлях. Смуглую кожу лица незнакомца оттеняет белоснежная рубашка. Густые тёмные волосы модно подстрижены. На губах мужчины играет вежливая и чуть снисходительная улыбка. Он определённо знает, какой эффект производит на противоположный пол, и понимает, что сейчас на него уставилась добрая половина посетительниц кафе.

– Какой экземпляр! Я бы с ним замутила, – восхищенно произнесла Даша.

– М-да уж. Баб, поди, у него немерено, - остудила пыл подруги Настя.

Лощёный красавчик проходит мимо нас, обдавая селективным парфюмом. Мужчины за соседним столом поднимаются и по очереди пожимают ему руку. Я слышу, как они здороваются на английском.

В кафе жарко. Минут через десять иностранец снимает с себя пиджак. Тонкая ткань рубашки обтягивает широкие плечи.

– Вика, прекращай таращиться! Что мужика никогда не видела? – одёрнула меня Даша.

– Такого – никогда, - прошептала я, абсолютно уверенная, что мне такого мужчины уж точно не видать, как собственных ушей.

В кафе вбежала запыхавшаяся Ирка. В руках она держала три больших воздушных шара.

– Привет! Простите, девочки! Как всегда опаздываю! – заверещала она. – Настя, с Днём рождения!

Ира протянула шарики и пакет с подарком имениннице. Появление подруги привлекло внимание мужчин. Они посмотрели на нас и улыбнулись. Я поймала на себе взгляд иностранца. Мои щёки моментально покрылись румянцем.

– Чё это ты пунцовая сидишь? – спросила Ира.

– Да, вон там, мужик. Вика на него запала, - пояснила Даша.

– Так иди, познакомься!

– Угу, тебе легко говорить, - усмехнулась я. – У тебя вон ноги от ушей! А я что…

– Зато у тебя сиськи третьего размера. Мужики любят такие, - парировала подруга.

– Ладно, не отвлекаемся! – прервала наш диалог Даша и подняла бокал. – Давайте, за Настюху и за встречу!

Через какое-то время, заметив, что я периодически смотрю на иностранца, Ира глубоко вздохнула и произнесла:

– Блин, всему-то вас учить надо!

Она встала из-за стола и направилась к официанту. Быстро переговорив с ним, вернулась за столик.

– Короче, сейчас нам принесут торт. Ты, - посмотрела на меня Ира, - подойдёшь к этому мужику и попросишь зажигалку, чтобы свечки зажечь. Если он не клюнет, значит, не судьба.

– Нет-нет! Не пойду! – запротестовала я.

– Пойдёшь! Или я сама скажу этому чуваку, что ты на него запала. Прям вот так, в лоб. Выбирай!

Я хорошо знаю Ирку. У неё не заржавеет выкинуть подобный фортель. Она – баба абсолютно без тормозов.

Приносят торт. Сижу на стуле, как приклеенная.

– Ну, давай. Быстро! Иди! – толкает меня под столом Ира.

Я поднимаю на неё полные мольбы глаза. Во взгляде подруги читается решительное намерение, во что бы то ни стало завязать беседу с незнакомцем. Понимаю, что делать нечего. Сделав глубокий вдох, встаю со своего места.

Дальше всё как в тумане. Я что-то мямлила. Мужчины улыбались. Дали мне зажигалку. Потом кто-то из них крикнул Насте «С Днём рождения!». Через минут пять официант принёс нам бутылку вина «от того столика». Девчонки пришли в полный восторг. Кто-то предложил объединить столы. Тихие девичьи посиделки быстро превратились в набирающую обороты вечеринку. Ирка устроила так, чтобы мы с иностранцем сидели рядом. Выяснилось, что он - итальянец.

Я выдирала с задворок памяти какие-то фразы на английском и к концу вечера уже знала, что Лучано свободен, в Москву часто приезжает по работе. Бинго!

Весь вечер я смотрела в его тёмно-карие глаза с дьявольскими искрами и влюблялась, влюблялась, влюблялась. Итальянец благородно предложил проводить меня до дома. Уже в такси мы обменялись телефонами. А на следующий день Лучано пригласил меня на ужин.

Наш роман закрутился столь стремительно, что я даже опомниться не успела. Только удивлялась, почему из тысяч московских женщин итальянец выбрал именно меня? Обычную девушку двадцати восьми лет, которая не могла похвастаться ни выдающейся красотой, ни модными стандартами фигуры. Сколько себя помню, всё время боролась со склонностью к полноте. А Лучано восхищался моими бёдрами, моей грудью и называл «женщиной мечты».

Через две недели он улетел домой. Я купила первый учебник итальянского языка. Подружки посмеивались надо мной:

– Да конечно, будет он звонить, как же! Держи карман шире!

– Ну развлеклась и хорош! Чё сразу итальянский-то учить?

– Вика, забудь! Такие, как Лучано, не возвращаются.

Но вопреки всем прогнозам итальянец писал и звонил каждый день. Говорил, что скучает и ждёт не дождётся новой встречи со мной. Ещё никогда в жизни я не чувствовала себя настолько любимой и желанной, как в том марте. А через полтора месяца мужчина снова прилетел в Москву. Привёз мне в подарок сумку одного из ведущих модных домов и кремовый шёлковый палантин.

Когда я пришла с новой итальянской сумкой брусничного цвета на встречу с подружками, Даша поморщилась и сказала:

– Лучше бы что-то из золота подарил! Тоже мне, бизнесмен!

– Дура ты, Дашка, - ответила ей Ира. – Эта сумка стоит под штуку баксов.

Из воспоминаний меня вырывает резкий сигнал другого автомобиля. Притормаживаю. Вижу впереди крутой поворот. Ещё бы чуть-чуть и не вписалась. Улетела бы в пропасть. Спина покрывается холодным потом. Не помню, чтобы мы с Лучано проезжали такие глубокие ущелья. Хотя, что я могла помнить? Кроме него ни на что не была способна обращать внимание. Смотрела с благоговейным трепетом, как на мужчину всей своей жизни и мечтала о том, чтобы мы поженились. Дура! Какая же я идиотка! Нога снова вдавливает педаль газа в пол.

В недрах машины звонит телефон. Включаю погромче радио, чтобы заглушить мелодию звонка. Ясное дело – это Лучано. Не хочу с ним разговаривать. Даже голос его сейчас слышать не хочу. А ведь совсем недавно кидалась к сотовому, как потерпевшая. Боялась пропустить сообщение. В памяти всплывает наш летний отпуск.

В июне я впервые приехала в Италию и моментально влюбилась в эту страну. Приветливые улыбки людей. Яркие краски пышной средиземноморской растительности. Тихие, мощёные булыжником, улочки. Каменные стены домов, пропитанные жарким солнцем. Ароматная пицца с хрустящей корочкой. Запах свежесваренного кофе, плывущий над сонным городом. И море. Безбрежное море. Утром светло-бирюзовое, к вечеру оно становилось тёмно-сапфировое.

Из-за разницы во времени я просыпалась раньше Лучано. Выходила на балкон квартиры, которую итальянец снял на побережье недалеко от Рима, долго вдыхала солёный морской воздух и любовалась солнечными бликами на шёлковой глади воды.

А потом мы завтракали и шли на пляж. Ближе к обеду возвращались домой, принимали душ и отправлялись в какой-нибудь ресторанчик с видом на море. Садились на открытой террасе, заказывали кувшин белого игристого вина и начинался пир на весь мир: коктейль из креветок, салат из осьминога в лимонном соусе, рыба на гриле. Ещё ночью она плавала в морской пучине, а уже в обед лежала у нас на тарелках. Сытые и довольные мы были готовы к сиесте. Дневной сон значился обязательным пунктом в нашем распорядке.

Когда жара спадала, мы выходили на променад. Итальянец возил меня в Остию Антику – древнеримский город, который сохранился также хорошо, как и Помпеи. Бродя по его улочкам, я была в полном восторге от сумасшедшего прыжка во времени. Мне и в голову не приходило, что вот так запросто можно побывать в Риме времен Юлия Цезаря.

А потом был чарующий Тиволи с виллой д’Эсте и её роскошными садами, фонтанами и головокружительной панорамой. Когда я решила, что уже потеряла способность восхищаться, Лучано повёл меня на Грегорианскую виллу, полную живописных водопадов и гротов.

– Аморе, иди сюда, - увлекал меня итальянец за собой по крутой тропе, утопающей в зелени.

– Подожди, я фотографирую.

– У меня есть кое-что гораздо более интересное, чем фотографии, - лукаво улыбнулся он.

– Ну нееет! Ты же не собираешься…

Мою реплику прервал страстный поцелуй, говорящий о том, что Лучано намерен сделать именно то, о чём я и помыслить не могла. И мы занимались любовью под кронами деревьев, опираясь на вековые камни. Я до ужаса боялась, что нас кто-нибудь увидит. От зашкаливающего адреналина в крови, каждая ласка, каждое прикосновение переживались острее и глубже.

Никогда в жизни я не была так счастлива, как в том безмятежном июне. И меня совсем не смущало, что мы ни разу не заехали домой к Лучано.

– Я живу в новом районе Рима, - говорил он. – Там нет ничего интересного. Кроме того, летом в городе невыносимо жарко. Столбик термометра может подниматься до сорока градусов. Все, у кого есть возможность, уезжают из столицы на лето. Не переживай, Аморе, осенью приедешь ко мне. Осенний Рим – бесподобен.

Но осенью я не смогла приехать в Италию из-за работы. К тому же итальянец часто бывал в Москве. И я, правда, безоговорочно верила ему. Ведь кроме детей и двоюродной сестры ему никто не звонил. Боже, какая я была идиотка.

***

Дорога становится совсем узкой и пустой. Нет ни встречных автомобилей, ни жилых домов вокруг, ни даже дорожных указателей. Это обстоятельство заставляет меня очнуться от воспоминаний. Замечаю, что за окнами машины - густые сумерки. Я останавливаюсь и выхожу на улицу. Сейчас намного холоднее, чем было днём. Темнота сгущается с каждой минутой. Острые пики гор зловеще молчат.

Что же я натворила? Куда заехала? Ещё полчаса и не будет видно ни зги. Бензина в баке мало. Заряд батареи на сотовом - пять процентов. Попытка определить моё местонахождение проваливается. «Нет связи с Интернетом» - упорно всплывает надпись на дисплее. Телефон разряжается окончательно и выключается. Навигатора в машине нет. Что делать? Я же здесь просто замёрзну ночью. И найдут мою окоченевшую тушку неизвестно когда. Судя по всему, люди в этих краях – большая редкость.

Сажусь обратно в машину. Ехать назад нет никакого смысла, да и бензина вряд ли хватит. Остаётся двигаться только вперед. Может, эта просёлочная дорога меня выведет к какой-нибудь деревне?

Проехав ещё километров двадцать, понимаю, что мои надежды напрасны. Кругом только горные ущелья и темнота. Нет ни малейшего намёка на присутствие людей. В горле снова образуется ком. Теперь мне хочется плакать от ощущения собственной беспомощности. Чёрт бы побрал этого Лучано! Если бы он не врал, то я бы сейчас не блуждала одна в занесённых снегом горах. От страха и нервного напряжения у меня стучат зубы, а тело бьёт мелкой дрожью. Ничего. Ничего. Надо собраться. Буду ехать, пока бензин не кончится. Выбора всё равно нет.

Вдруг в кромешной тьме я вижу тусклый свет. Господи, только бы это был дом! Сторожка лесника, Снежного человека, да всё равно кого. Ускоряюсь навстречу призрачному электрическому мерцанию посередине безмолвной ледяной пустыни.

Кто-то сверху услышал мои молитвы. Подъезжаю к дому. Настоящему дому из деревянных брусьев. Это ли не рождественское чудо! В голове только одна мысль: «Я спасена!» То, что в этой глуши может жить какой-нибудь отбитый на голову маньяк, я не задумываюсь.

Стучу в дверь, но никто не открывает. Стучу сильнее. Ещё и ещё. В дверном проёме возникает высокая мужская фигура. Хозяин дома стоит против света, поэтому я не вижу его лицо.

– Добрый вечер! Мне нужна помощь, – быстро говорю, в страхе, что незнакомец передумает и захлопнет дверь у меня перед носом.

– Здравствуйте! Что случилось? – спокойным тоном спрашивает мужчина.

У него приятный низкий голос с небольшой хрипотцой.

– Я заблудилась.

– А куда Вы едете?

– Не знаю.

Глупее ответа и придумать нельзя.

Немного помолчав, хозяин дома отходит от двери.

– Проходите.

Без колебаний я смело переступаю порог. В доме уютно и тепло. Пахнет апельсином, корицей и чем-то сладким. Невысокие деревянные потолки с тяжёлыми балками, диван с вышитыми подушками и небрежно брошенным пледом, горящий камин в глубине комнаты – каждая деталь говорит о том, что хозяин жилища приверженец тирольского стиля в интерьере. В углу стоит маленькая искусственная ёлка, украшенная к Рождеству. Я замечаю, что часть гостиной занимает большой стеллаж с книгами.

– Так куда Вам надо добраться? – переключает моё внимание на себя мужчина.

– В деревню около Больцано. Кажется.

Лицо незнакомца вытягивается. На меня удивленным взглядом смотрит брюнет лет тридцати пяти – тридцати семи. Его щёки и подбородок покрыты густой смоляной щетиной. Волнистые волосы собраны на затылке в небольшой хвостик. Черничные глаза обрамляют пушистые чёрные ресницы, которым позавидовала бы любая барышня. По внешнему виду я понимаю, что хозяин дома – итальянец, а не австриец.

– В какую деревню? У неё есть название?

– Я его не помню.

– Ладно. А как Вы вообще здесь оказались?

– Случайно, - не нахожу более подходящего слова для описания всего произошедшего.

Ну не рассказывать же первому встречному о своих личных трагедиях.

Итальянец задумчиво трёт подбородок.

– Отсюда до Больцано ехать часа два с половиной днём и при хорошей дороге. А сегодня ночью будет метель. Самое разумное в Вашей ситуации – переночевать здесь.

– Где здесь? – удивленно спрашиваю я.

– У меня. На много километров вокруг нет других домов, не говоря уже о гостиницах.

– Но как же… - замолкаю, не договорив.

Вот попала, так попала.

– Утром я провожу Вас до трассы.

– Может, лучше прямо сейчас?

Идея остаться на ночь у незнакомца в доме где-то в горах мне совсем не нравится. Судя по обстановке, этот мужчина живёт один. Кто знает, что у него на уме?

– Знаете, синьорита, у нас говорят: горы могут шутить, а вот с горами шутки плохи. Поэтому берите из машины, что Вам нужно и добро пожаловать, - широко улыбается хозяин дома. – Места у меня немного, но это лучше, чем оказаться ночью зимой на улице.

Понимаю, что альтернативы нет.

– Меня Антонио зовут, - представляется итальянец. – А Вас?

– Вика.

– Очень приятно, - говорит он, скорее из вежливости, чем от души.

Вернувшись в дом с сумкой, я вижу, что мужчина стоит у плиты и помешивает в кастрюльке какое-то варево.

«Надеюсь, он готовит не человечину», - проносится у меня в голове. Боже, ну что за мысли!

– Путешествуете налегке? – иронично улыбается Антонио, кивая в сторону моей сумочки.

– Да как-то не было времени на сборы, - пытаюсь пошутить в ответ.

– Кушать хотите? Я как раз собирался ужинать, - говорит хозяин дома, даже не догадываясь, что я его подозреваю в каннибализме.

– Не откажусь. Спасибо.

– Тогда садитесь за стол.

– Можно мне сначала в туалет?

– Конечно. Вон та дверь справа.

В ванной комнате идеально чисто. На полочке в стакане сиротливо стоит одна зубная щётка. Рядом - тюбик зубной пасты и гель для бритья. Интересно, зачем он, если мужчина не бреется? Моё внимание привлекает флакон дорогого одеколона. Не задумываясь, открываю крышку и вдыхаю приятный древесный аромат с цитрусовой ноткой.

«Запах очень благородный и подходит Антонио», - думаю про себя.

Я всегда считала, что выбор парфюма характеризует человека. От Лучано, например, пахло бергамотом, гвоздикой и перцем. Ладно, в топку этого обманщика!

Когда я возвращаюсь из ванной, стол уже накрыт. Посередине стоит бутылка вина, блюдо с сыром, овощной салат и две тарелки дымящейся пасты с соусом «Песто».

– Я сегодня не ждал гостей, - слегка извиняющимся тоном произносит Антонио, - поэтому ужин очень простой.

– Прекрасно, - улыбаюсь в ответ. – Я непривередлива в еде.

Итальянец разливает по бокалам вино.

– Salute, - поднимает свой фужер хозяин дома.

– Salute, - отвечаю в ответ.

Какое-то время мы едим молча. Заметив, что я, практически, не притронулась к виноградному напитку, Антонио спрашивает:

– Не понравилось вино?

– Что Вы. Оно очень вкусное. Просто я мало пью.

На самом деле я бы с удовольствием накатила сейчас бокальчик другой, чтобы перестать думать о Лучано. Но в доме у незнакомого отшельника лучше не терять бдительность.

По итальянской традиции мужчина после ужина варит кофе и ставит на стол две запотевшие рюмки ликёра «Лимончелло».

– Может, всё же расскажете, что с Вами случилось? – Антонио делает ещё одну попытку узнать, каким ветром меня занесло в альпийскую глушь.

– Поругалась с женихом, - пожимаю я плечами.

Мужчина иронично вскидывает брови.

– Что же он такого натворил?

– Не развёлся, - хмыкаю я, чувствуя, как внутри растекается тепло от выпитого ликёра.

– Ты австрийка? – меняет тему Антонио и переходит на «ты».

– Нет. Русская.

– Русская? – в голосе отшельника скользят нотки удивления.

– Угу. На праздники приехала.

– И?

– И выяснилось, что бывший меня обманывал почти год. Говорил, что разведён, а оказалось, нет.

– И ты обиделась и уехала, - итальянец скорее утверждает, чем спрашивает.

– Угу. На его машине, - у меня выскакивает сдавленный смешок.

– Ты угнала его машину? – начинает смеяться Антонио.

– Взяла напрокат.

После этой фразы мы вместе смеёмся в голос. Напряжение пропадает. Сейчас история, в которую я вляпалась, уже не кажется мне столь трагичной.

– Ну, ты даёшь! Браво! Представляю, как он взбесился, - хохочет хозяин дома.

Кажется, отшельника очень забавляет мой сдержанный рассказ.

– В следующий раз будет знать, как обманывать русских! – в моём ответе звучит гордость вперемешку со смехом.

– Знаешь, у тебя неплохой итальянский.

– Старалась. Учила, - улыбаюсь я.

– Молодец. Ладно, пойдём, покажу твою комнату.

В доме всего одна спальня. Она маленькая и большую часть пространства занимает кровать с резной деревянной спинкой. Комната, как и весь дом, выполнена в тирольском стиле. Тяжёлая дубовая мебель тёмно-орехового цвета, невысокие потолки, шерстяное покрывало на кровати, несколько маленьких цветных подушек.

– Располагайся, - говорит Антонио. – Завтра, как проснёшься, поедем. Доставлю тебя к жениху в лучшем виде.

Хочу возразить. У меня и в мыслях нет возвращаться к Лучано. Никогда его не прощу. Но я не решаюсь ничего сказать вслух. В конце концов, отшельник не обязан разгребать мои сентиментальные проблемы.

– Спокойной ночи! – мужчина выходит из комнаты.

– А где будешь спать ты?

– В гостиной. Девушкам – всё самое лучшее, - улыбается он, намекая на то, что уступил мне свою спальню.

– А да, если хочешь принять душ, то чистые полотенца найдёшь в шкафчике в ванной, - добавляет хозяин дома и уходит.

Ночью я просыпаюсь от странных звуков. За единственным окном в спальне пронзительно завывает ветер. Приоткрываю занавески. Снаружи клубится столб снежного вихря. Настоящая метель. Прямо как в России. Зябко ёжусь и ныряю обратно под одеяло.

«Не мешало бы прибавить отопление», - думаю я про себя.

Антонио лежал на диване в гостиной, накрывшись двумя одеялами. На ночь он предпочитал не оставлять камин зажжённым, поэтому комната быстро остыла.

«Странная эта девчонка. Странная и красивая», - подумал итальянец про себя, - «серые лучистые глаза, правильные черты лица, полная грудь и округлые бёдра. Если бы у неё были длинные волосы, а не стрижка каре, то она бы в точности походила на женщин с полотен эпохи Возрождения».

Антонио ничего не мог сделать с собой. Он воспринимал каждого человека не так, как его видит большинство обычных людей. У русской была женственная фактура, которая выгодно отличалась от навязанных нездоровых современных стандартов. Такое тело приятно трогать, целовать, ласкать.

Так, о чём это он думает? Что ещё за мысли? Завтра незваная гостья уедет к своему любовнику и на этом всё. Конец истории.

***

Ещё не открыв глаза, я улавливаю в воздухе запах свежесваренного кофе. Ммм, чудесный аромат. Чашечка горячего горького напитка с молоком – то, что надо холодным зимним утром, чтобы взбодриться.

– Привет, - радостно говорю я, выходя из спальни.

– Доброе утро! – улыбается в ответ Антонио.

Он накрывает стол к завтраку. Прохожу мимо хозяина дома в ванную. И почему я вчера не обратила внимания, что отшельник настолько хорош собой? Римский профиль, широкие плечи, красивые руки с длинными пальцами, накачанные грудные мышцы, которые не скрыть даже под просторным свитером. Добрый открытый взгляд и обезоруживающая белозубая улыбка не просто вызывают симпатию, а заставляют сердце биться чаще. Почему Антонио живёт в такой глуши, да ещё и совсем один? Может, он беглый преступник и скрывается?

На полочке около зеркала я обнаруживаю новую зубную щётку в упаковке. Надо же… Мне становится приятно от неожиданного проявления заботы со стороны итальянца.

– Слушай, а до трассы далеко? – интересуюсь я, намазывая апельсиновый джем на тёплый тост.

– Шестьдесят километров.

– Боюсь, мне не хватит бензина.

– Я поделюсь с тобой, если будет надо, - улыбается в ответ Антонио. – Перед выездом, проверю твою машину. Кроме того, через десять километров после съезда со второстепенной дороги будет заправка. Так что, не переживай. Деньги-то у тебя есть?

– Есть, - киваю я. – А ещё. У меня почему-то сотовый не зарядился полностью.

– Ночью был сильный снегопад. Видимо, где-то повредились провода, потому что электричества в доме нет.

– Как нет? – в ужасе переспрашиваю я.

– Вот так, - улыбается итальянец. – У нас зимой это нормально.

– А как же ты здесь живёшь?

– У меня есть автономный генератор. Он работает от бензина. На крайний случай – хватает.

«Вот тебе и европейская страна», - думаю я.

– Надеюсь, дорогу до трассы не сильно замело, и мы сможем проехать. Иначе, придётся тебе Рождество со мной встречать, а не с твоим благоверным! - хохочет Антонио.

– Я в любом случае не буду с ним встречать Рождество, - грустно качаю головой.

– Почему?

– Ну, он сказал, что на праздник уедет к детям. То есть к жене.

– И оставит тебя одну? – глаза отшельника распахиваются от удивления.

Я молчу.

– Так какого чёрта ты согласилась приехать к нему? – непонимающе спрашивает мужчина.

– Я узнала, что он женат только вчера во время обеда. До этого он почти год уверял, что разведён.

– Вот козёл!

Антонио произносит ещё какие-то ругательства, но я не понимаю значения этих слов.

Спустя сорок минут мы выдвигаемся в путь. Отшельник едет впереди на своей машине, я плетусь за ним. Дорога завалена снегом, искрящимся на солнце, но пробраться можно. Примерно через тридцать километров Антонио моргает задними фарами и тормозит. Я тоже останавливаюсь. Итальянец подходит к моей машине, открывает дверцу и говорит:

– Всё. Приехали.

– В смысле "приехали"?

- Выйди, посмотри.

Там где ещё вчера была дорога теперь стоит огромная снежная гора. Такое впечатление, что мы заехали в тупик, а не находимся на проезжей части.

– Ночью сошла лавина, - поясняет отшельник.

– И что теперь делать? – нервно спрашиваю я.

– Возвращаться назад, - спокойно пожимает плечами Антонио. – Ждать, пока нас откопают.

– И когда это будет? – моя паника усиливается.

– Ну, учитывая, что послезавтра Рождество, то не скоро. Дня через три. Может пять.

– Но это же совершенно немыслимо! – кричу я.

– Рядом нет горнолыжных баз, нет отелей с туристами. Поэтому вряд ли кто-то бросит все силы на то, чтобы в Сочельник расчищать очередной сход лавины. В горах снежные завалы – дело обычное.

– А как же люди, которые живут здесь?

– Оглянись вокруг! Ты видишь какие-нибудь дома?

– Ну а ты? Если вдруг тебе понадобится медицинская помощь?

– Будем надеяться, что не понадобится, - хмыкает Антонио. – Ладно, по машинам. Возвращаемся.

– Подожди, подожди! – останавливаю я его. – Может, есть другая дорога? Боковая, объездная? Какая-нибудь?

– Нет, - сухо отвечает мужчина.

– Вот так просто? Нет и всё?

– Послушай, если не хочешь, то можешь не возвращаться ко мне в дом. Оставайся здесь. Сиди в машине до тех пор, пока не замёрзнешь.

– Какого чёрта ты вообще поселился в такой глуши? – нервы окончательно сдают, и я перехожу на крик.

– Меня всё устраивает. Извини, что напоминаю, но ты сама заехала в эту глушь. Так что ко мне – никаких претензий.

– Да у меня даже сменного белья нет!

– Ну, можешь ходить без белья. Я разрешаю, - смеётся Антонио.

Кажется, его ничего не может вывести из равновесия.

В этот момент откуда-то сверху раздаётся подозрительный звук. Реакция отшельника молниеносная. Он хватает меня в охапку и, закрывая собой, отпрыгивает в сторону. Мы падаем на землю. Каким-то чудом огромная снежная глыба проносится мимо нас и не задевает. Лежу придавленная сильным мужским телом. Боюсь пошевелиться. От страха темно в глазах. Сердце колотится, как ненормальное.

– Эй, можешь уже открывать глаза, - тихо смеётся итальянец.

Его лицо в сантиметре от моего. Я чувствую аромат кожи мужчины – будоражащий, манящий, пленительный.

– Что это было? – шепчу в ответ.

– Тебе никогда не говорили, что в горах нельзя кричать? Особенно, в тех местах, где есть опасность схода снега?

– Нет. Не говорили. Я первый раз в горах.

– Теперь будешь знать.

Я смотрю в антрацитовые глаза Антонио и нервно сглатываю слюну. Интересно, какие на вкус его губы? Блин, о чём это я думаю?! Нас только что чуть не убило. Если бы не звериное чутьё и ловкость итальянца, то лежали бы мы сейчас, погребённые под толщей снега и льда.

Мужчина встаёт. Отряхиваясь, протягивает мне руку.

– Знаешь, перспектива провести вдвоём Рождество не такая уж и плохая.

– Куда там! Просто мечта! – бурчу я, доставая из-за шиворота ледышки.

– Ты всегда такая пессимистка?

– А ты всегда такой весельчак?

Мы возвращаемся к машинам и едем домой. Ну, то есть отшельник едет домой, а я чувствую себя заложницей чёртовой горной стихии.

– Вот, - протягивает мне Антонио свою рубашку, джинсы и безразмерный свитер. – Можешь, переодеться, если хочешь.

– Спасибо.

– Пойду, заведу генератор, иначе скоро дом совсем остынет. Потом кофе сварю.

– А у тебя чай есть? – спрашиваю я.

– Вроде да. Я не большой поклонник чая. Кстати, раз уж нам теперь придётся жить вместе какое-то время, то смотри – вот здесь, - он открывает кухонные шкафы, - посуда. Там - продукты.

– Хорошо, - киваю в ответ.

– Дверь слева от входа – кладовка со всякими запасами. Масло, мука, консервы. В общем, чувствуй себя, как дома.

– Спасибо. Знаешь, у меня нет сети на сотовом.

– В доме плохо ловит связь. Надо подняться на гору, чтобы поймать сигнал.

– А Интернет у тебя есть?

– Не-а.

– Да как ты здесь живёшь? – возмущённо спрашиваю я.

– Прекрасно! – отвечает с улыбкой Антонио и выходит из дома.

Вот странный мужик. Точно - беглый каторжник. Иначе как ещё объяснить его затворничество?

Когда хозяин дома вернулся, я уже вскипятила чайник и нашла пачку ромашки. Видимо, это он имел в виду, когда говорил про чай. Ещё летом я заметила, что у итальянцев чай не в чести. Они всё время заглатывают огненный эспрессо.

– О, смотрю вещи тебе подошли, – подкалывает меня хозяин дома. – Выглядишь потрясающе.

– Угу. Большая удача, что ты не тощенький коротышка. Иначе мои телеса не поместились бы в твои шмотки.

Антонио недоумённо вскидывает брови.

– Ты недовольна своим телом?

– Довольна. Очень, - бурчу я.

Итальянец неодобрительно качает головой. Подходит ко мне и тихо произносит:

– Вика, ты очень красивая девушка.

– Смеёшься?

– Нет, - лицо отшельника серьёзно.

– Чай будешь? – спрашиваю, глядя ему прямо в глаза и чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

– Лучше кофе, - шепчет Антонио.

От его прожигающего насквозь взгляда душа уходит в пятки и мурашки бегут по телу. Щёки заливает румянец. До боли прикусываю нижнюю губу, чтобы хоть как-то вернуть себя к реальности.

– Мне надо позвонить Лучано, - выдавливаю я с трудом.

– Кто такой Лучано?

– Хозяин машины.

– А, твой горе-жених! – итальянец снова улыбается.

И почему у меня всё время чувство, что он подсмеивается надо мной? Напряжение, возникшее между нами, исчезает.

– Он мне больше не жених.

– А зачем тогда ему звонить? – резонно задаёт вопрос отшельник.

– Честно? Боюсь, что он заявит на меня в полицию.

– Не заявит, - уверенно изрекает Антонио. – Что он может сказать полиции? Что любовница угнала его машину? Это же моментально станет известно его жене. Представляешь, что она с ним сделает? Нееет, этот гусь будет молчать до последнего и ждать, пока ты объявишься сама. Но если хочешь, то можешь подняться на гору и попробовать поймать сигнал. Или ничего такого не делать и заставить врунишку помучится пару дней.

– Отомстить?

– В какой-то мере.

– А ты хороший советчик, - смеюсь я. – Только где же хвалёная мужская солидарность?

– Я никогда не буду солидарен с козлами, которые используют и обманывают женщин.

– То есть, ты честный малый?

– Я нормальный.

– А почему скрываешься в горах?

– Не скрываюсь. Просто живу.

– Ну да, ну да. Тебе не кажется, что это несправедливо?

– Что именно?

– Я рассказала о себе всё. А ты мне – ничего.

Антонио хмурит лоб.

– Моя история слишком банальна. Она не понравится тебе. Поверь.

С этими словами он допивает кофе, надевает куртку и выходит из дома.

Я наблюдаю за мужчиной из окна на кухне. Отшельник пересекает двор и скрывается в небольшой деревянной постройке. Проходит пять минут, десять, пятнадцать, а итальянец так и не появляется. Странно. Что это за сарай? Может, там он держит своих жертв? Прикидывается добряком, заманивает к себе, а потом раз и всё – ты в ловушке. Надо выкинуть эти мысли из головы. Жить в постоянном страхе, ждать, что тебя прикончат в любой момент, от такого и сойти с ума не долго.

Я подхожу к стеллажу с книгами. Шикарные альбомы по скульптуре и живописи составляют большую часть коллекции. Похоже, чтение – это единственное доступное развлечение на ближайшие дни. Что ж, неплохо.

***

Антонио возвращается через пару часов. Замечаю на его свитере бурые пятна. В животе всё леденеет. Я была права. Он убил свою предыдущую жертву, потому что теперь у него появилась новая. Доверчивая русская дурында Викуля.

Отшельник улавливает в воздухе мой страх. Видит, как я таращу глаза на его свитер.

– Это краска, - поясняет он.

Угу, конечно. Так я и поверила.

– Приму душ и начнём готовить обед, да? – продолжает итальянец, как ни в чём не бывало.

– Да, - с наигранной бодростью в голосе отвечаю я.

Как только хозяин дома уходит в душ, вскакиваю с дивана и быстро переодеваюсь в свои вещи. Вспоминаю, что нижнее бельё осталось сохнуть в ванной комнате на батарее после стирки. Да и ладно. Как-нибудь обойдусь. Оставаться здесь и ждать, пока меня расчленят, я не намерена. Уж лучше замёрзнуть, чем многие месяцы подвергаться пыткам и истязаниям.

– Блин, блин, блин, - шепчу я себе под нос. – Где зарядка от телефона?

Ага, вот она, родимая. Хватаю сумку и выскакиваю на улицу. Сажусь в машину. Трясущимися руками пытаюсь вставить ключ зажигания. Есть!

Автомобиль сопротивляется. Мотор фырчит, но не заводится. Только этого не хватало!

– Давай, милая. Ну, пожалуйста! – прошу я машину.

Трогаюсь с места. Аккуратно выезжаю со двора. И тут мне наперерез бросается Антонио в одном полотенце на бёдрах.

– Вика! Куда ты? Стой!

Итальянец загораживает проезд. Опускаю стекло окошка и кричу:

– Отойди! Дай проехать!

– Куда ты собралась?

– Подальше от тебя!

– Что я такого сделал?

– Отойди с дороги!

– Нет.

«Ему же, наверное, ужасно холодно», - думаю я, разглядывая прекрасное мужское тело. Грудь покрыта тёмными волосами, рельефные мышцы на руках, подтянутый пресс, тонкая полоска растительности убегает по животу вниз под полотенце.

Лучано тоже был хорош, но Антонио – близок к совершенству. Я таких красавчиков видела только в модных журналах.

– Вика, вернись в дом! – вижу, что мужчину начинает трясти от холода, но уступать Антонио не намерен.

– Я вернусь только после того, как ты расскажешь, чем занимаешься здесь и кого держишь в том сарае!

– Сумасшедшая!

– Зато живая, а не разрезанная на куски!

– Я - художник.

Ответ настолько неожиданный, что я не верю своим ушам.

– Чего?

– Художник. Картины рисую, понимаешь? В «сарае», как ты выразилась, у меня мастерская. Хочешь, иди - посмотри!

Сдаю назад и заглушаю мотор.

– А от кого в горах прячешься? - всё ещё сидя в машине, спрашиваю я.

– От мира. Всё, пошли в дом, пока я не заболел.

Антонио долго греется под душем. Я сижу в гостиной и прихожу в себя от неудавшегося побега. С одной стороны, мучаюсь от стыда. Человек помог мне в трудной ситуации, а я его подозреваю во всяких мерзостях. С другой стороны, а что если он соврал? Решаю пойти в мастерскую-сарай и увидеть всё своими глазами.

Во дворе около места для колки дров хватаю топор. На всякий случай. Так надёжнее. Резким движением распахиваю деревянную дверь. С улицы проникает свет. Я вижу мольберт, краски, кисточки и полотна. Штук двадцать, если не больше. Все незаконченные. На некоторых нанесено лишь несколько мазков.

– Так будет лучше видно, - раздаётся голос Антонио за спиной.

Он включает свет.

– Извини,- тихо говорю я.

– А топор отдашь? – смеется итальянец.

Молча протягиваю ему орудие.

По дороге в дом отшельник прихватывает несколько поленьев, чтобы разжечь камин.

***

– Ты не злишься на меня? – спрашиваю с тревогой в голосе.

– Нет, - спокойно отвечает Антонио.

В горах быстро темнеет. Всего пять вечера, а мы уже сидим у камина напротив пляшущих языков пламени, потягивая глинтвейн. Обычно я не люблю подогретое вино со специями, но напиток, который сварил итальянец, кажется мне очень вкусным.

– Давно ты здесь живёшь?

– Три года.

– А раньше где жил?

– В Риме, в Париже, в Нью-Йорке. Да много где.

– И почему всё бросил?

– Надоело. Устал. Я вёл очень насыщенную жизнь: персональные выставки в лучших галереях мира, богемные тусовки одна за другой. Картины хорошо продавались. Скажем так: мне повезло стать очень успешным, модным художником. И при этом достаточно молодым.

– И что случилось?

– Опустошение. Выгорание. Не знаю, какое слово правильно подобрать. Просто я перестал писать. Смотрел на чистый холст и не мог выдать абсолютно ничего. Тусовок становилось всё больше, картин всё меньше. Менеджер постоянно названивал, говорил: «Ну напиши хоть что-нибудь. Любую закорючку нарисуй. Ты сейчас на волне. Всё, что бы ты ни выдал, публика примет с восторгом». А я просто хотел, чтобы от меня все отстали. Вот так я и оказался здесь.

– И теперь ты доволен жизнью?

– Вполне. Жить вдали от шумных городов - здорово. В горах я, наконец-то, стал самим собой. Обычная одежда, простая еда, бытовые хлопоты. Никаких журналистов, гламурных раутов в смокингах за пару тысяч евро и всей прочей дребедени, о которой мечтают люди, думая, что это и есть успех. Но чаще всего стремление соответствовать навязанным правилам разрушает тебя. Вот хотя бы, к примеру, взять тебя - красивая девочка, а комплексуешь из-за своего тела. И почему? Потому что кто-то где-то когда-то решил, что в моде должны быть худые женщины. А ведь красота мира в его разнообразии.

– Да ты ещё и философ! – подкалываю я Антонио.

Мне очень хочется сменить тему. Не люблю, когда на моей внешности акцентируют внимание.

– Ага. А ещё психолог. И сейчас ты пытаешься уйти от разговора о своём теле. Но я не дам тебе это сделать.

Итальянец встаёт и берёт большой альбом по искусству эпохи Возрождения.

– Вот смотри, - начинает он медленно листать страницы. – Все шедевры, где присутствует женский образ, словно списаны с тебя.

– Да, только ты забываешь, что мы сейчас живем не в Ренессансе.

– И что это меняет?

– Очевидно, всё.

– Я думал, ты умнее, - Антонио шутливо толкает меня бедром.

От его прикосновения по позвоночнику пробегает разряд тока. Я замираю. Кожу колют иголочки. Тысячи. Миллионы.

– Замёрзла? – отшельник принимает моё оцепенение за озноб.

Итальянец вскакивает с дивана и приносит плед. Накидывает мне его на плечи. Берёт мои руки в свои ладони и начинает растирать.

– Совсем ледяные. Хочешь сесть поближе к камину?

Я хочу сесть подальше от хозяина дома. Или не хочу? Его невинная забота так подкупает. Заставляет расслабиться. Уносит переживания, связанные с Лучано в дальние дали. Это вообще нормально? Ещё вчера я рыдала белугой, что меня обманул любимый мужчина, а сегодня млею от прикосновений и взглядов другого. Вот уж не ожидала от себя такого распутства!

– Думаю, мне лучше пойти спать. Сегодня был очень нервный день.

Я убираю свои руки из его больших тёплых ладоней.

– Спокойной ночи, девушка с полотен Рафаэля. Пусть тебе приснятся розовощекие ангелочки! – улыбается итальянец.

***

Утром я не обнаруживаю Антонио дома. Наверное, он в мастерской. История итальянца меня удивила. Никогда бы не подумала, что человек на пике славы, может начать тяготиться ею. Всё-таки у богатых свои причуды.

Пошарив по ящикам на кухне, понимаю, что у нас нет хлеба. Пара сухарей не в счёт. Ладно, пришло время проверить запасы в кладовке и вспомнить всё, чему меня учила бабушка. Найдя необходимые продукты, замешиваю тесто. Кулинарным гением я никогда не была. Но в случае необходимости могла приготовить вполне съедобную пищу.

Когда дом наполняется ароматом свежеиспечённого хлеба, на пороге появляется Антонио. На нём какие-то нелепые ботинки и тулуп. Я такой только у деда видела, когда тот ходил на зимнюю рыбалку. На плече у итальянца висит ружьё. А в руках три мёртвые птицы. Одна большая, похожая на индюка, и две маленькие. Почему-то я сразу догадываюсь, что это перепёлки, хотя никогда в жизни увидела их.

– Привет, - ошарашенно произношу я.

– И тебе привет! – улыбается итальянец. – Вот, принёс добычу к праздничному столу.

– Убил маленьких невинных птичек и гордишься собой, - беззлобно констатирую очевидный факт.

– Ну, сегодня Сочельник. Обычно в Италии готовят индейку на ужин, но коль скоро мы отрезаны от мира, то пришлось импровизировать.

– И что нам с ними делать? Я, если что, видела кур только в супермаркете, уже готовых к употреблению. Ну, или полуготовых.

– Не переживай. Я всё сделаю сам. Кстати, какой волшебный аромат стоит. Ты что-то испекла?

– Хлеб.

– Уммм, с удовольствием попробую.

– Руки хоть помой. Они у тебя по локоть в крови! – смеюсь я.

– Ладно, ладно, - Антонио вешает ружьё на стену. – Поставь, пожалуйста, на огонь самую большую кастрюлю воды. А лучше две. Мне нужен кипяток, чтобы разделать этих пташек.

Пока греется вода, мы едим хлеб с сыром и вином.

– Уммм, обалденный хлеб у тебя получился! – хвалит меня итальянец. – Я такой только у бабушки в детстве ел.

– Не верю! – смеюсь в ответ.

– И правильно делаешь, - Антонио отламывает ещё один большой кусок хлеба с румяной корочкой. - Моя бабка не умела готовить. Или не хотела. Не знаю. Она была потомственной аристократкой. Из разорившейся семьи, правда.

– А как называется та большая чёрная птица?

– Глухарь. По-хорошему, его бы часов на двенадцать замариновать, чтобы мясо стало более мягкое. Но у нас нет так много времени.

– И часто ты охотишься?

– Только когда возникает необходимость. Ладно, я пошёл во двор. Лучше тебе не видеть, как птички становятся тушками.

– Да уж, пожалуй.

– А для тебя есть задание: возьми в кладовке тыкву и запеки её в духовке. Рядом положи рикотту, только не разминай.

– Зачем всё это?

– Будем делать рождественские равиоли, - задорно подмигивает мне Антонио.

Вот уж не думала, что придётся возиться с тыквой в канун Рождества. Но поскольку заняться особо нечем, выполняю распоряжение «шеф-повара».

Через два часа отшельник возвращается. От него пахнет костром и морозом.

– Тааак! Как дела с тыквой?

– Готова!

– Отлично! Сейчас замесим тесто, и я научу тебя лепить настоящие итальянские равиоли.

Антонио проходит к шкафчику, где у него хранятся спиртные напитки и спрашивает:

– Что предпочитаешь «Апероль» или «Кампари»?

– «Апероль».

– Тогда сделаю тебе «Сприц».

– А не рановато ли для коктейлей? – я бросаю взгляд на часы.

– Сегодня же канун Рождества! К тому же заниматься готовкой, куда как веселее под бокальчик старого доброго «Негрони», ну, или в твоём случае «Спритца».

Я смотрю на мужчину, как заворожённая. Антонио порхает по дому, напевая какую-то арию из оперы, ловкими движениями смешивает коктейли. Сделав глоток, начинает готовить тесто. Кажется, итальянец, действительно, рад тому, что встречает Рождество не один.

– Это будут незабываемые равиоли! Просто роскошные! – приговаривает он, разминая вилкой запечённую тыкву с рикоттой.

С любопытством слежу, как мужчина добавляет в начинку тертый пармезан, шалфей, мускатный орех.

– Попробуй! – отшельник подносит к моему рту начинку.

Хочу перехватить у него вилку, но он не отдаёт. Едва я касаюсь руки итальянца, меня обдаёт жаром. Не помню, чтобы кто-либо кормил меня с вилочки. Этот момент настолько интимный, что по телу пробегает дрожь. Но отшельник ведёт себя так, словно ничего не замечает и полностью поглощён готовкой.

– Ну как? – нетерпеливо спрашивает он.

– Вкусно, - я проглатываю еду.

– То-то, же!

Когда мы начинаем лепить равиоли, стараюсь подальше сесть от итальянца. Антонио меня странным образом волнует. Его красота, смешанная с поведением сурового жителя гор, добытчика, будоражит и манит. Никогда в жизни не встречала такого безумного сочетания: богемный художник – отшельник – охотник - повар.

***

За окнами совсем стемнело. Лёгкая позёмка стелется по двору. Итальянец зажигает свечи в гостиной.

– Надо экономить бензин в генераторе, - поясняет хозяин дома, - а то останемся без света.

Дом совершенно преображается без электрического освещения. Треск поленьев в камине слышится отчётливее. Загадочно мерцают бокалы в отблесках пламени свечей. Антонио достаёт белую льняную скатерть, красиво сервирует праздничный стол. Сейчас на нём бутылка вина, панеттоне (рождественский итальянский кекс), тарелка с сырами, фруктами и орехами, запечённый картофель. Всё выглядит так волшебно и романтично, что я первый раз за время своего пребывания здесь жалею об отсутствии у меня косметики и хорошего платья.

– Стол готов! Глухарь вот-вот подоспеет. Можем начинать ужин, - сообщает итальянец. – Ты не против музыки?

– Музыка? Но откуда? У тебя же нет Интернета.

– Пфф! Да кто же слушает музыку на компьютере?

Антонио открывает шкаф и достаёт оттуда проигрыватель.

– Вооот! Настоящий раритет. Звучание у него божественное.

– Невероятно! Кто заказывал машину времени? - удивлённо хлопаю я глазами.

– Подожди! Сейчас ты услышишь…

Отшельник роется в пластинках. Находит одну с новогодними песнями. Комнату наполняет глубокий бархатный голос Фрэнка Синатры.

«Погода снаружи ужасна, но огонь в камине восхитителен. И так как нам некуда пойти, пусть идёт снег! Пусть идёт снег! Let it snow, let it snow» - раздается из проигрывателя.

– Счастливого Рождества! – произносит Антонио, подавая мне бокал вина.

– Счастливого Рождества!

Мы стоим посередине комнаты и улыбаемся, открыто глядя друг другу в глаза. Внезапно понимаю, что меня наполняет необъяснимое счастье. Дом, затерянный в горах, занесённый снегом чуть ли ни до крыши, сверкающие игрушки на ёлке, запах апельсинов с корицей, свет свечей, треск поленьев в камине и этот удивительный мужчина с лучистыми карими глазами. Всё настолько сказочно-волнующее, что я еле сдерживаюсь, чтобы не кинуться обнимать отшельника, ведь если бы не он, то неизвестно где бы я сейчас была.

– Пойдём, равиоли остынут, - хрипло говорит Антонио.

Вижу, как на его скулах дрогнули мышцы, и он быстро отвёл взгляд. Интересно, итальянец также счастлив, как я? Или жалеет, что он не со своей семьёй? Или вспомнил кого-то? Ладно, в топку размышления. Будем просто наслаждаться вкусной едой и атмосферой праздника.

– Первый раз в жизни ем глухаря, - говорю я, когда хозяин дома достаёт из духовки запечённую птицу с золотистой корочкой.

– Тебе понравится, - довольно улыбается Антонио, отрезая ножку и подавая её мне.

– Ммм, на вкус похоже на курицу, только вкуснее! – комментирую, проглотив первый кусочек. – А этот апельсиновый соус – просто объедение!

Отшельник довольно хмыкает.

В середине трапезы пластинка заканчивается. Антонио меняет её. Из проигрывателя раздаются душещипательные итальянские песни шестидесятых годов. Все, как на подбор, про любовь.

То ли выпитое вино, то ли тексты, рвущие на части сердце, заставляют меня вспомнить про Лучано. Это так не ко времени, но я ничего не могу с собой поделать. Как он мог так поступить? Зачем врал?

– Эй, что такое? – Антонио моментально улавливает моё изменившееся настроение.

– Нет, ничего, - отвечаю дрогнувшим голосом, стараясь сдержать слёзы.

Понимаю, что ещё минута и начну рыдать, поэтому быстро встаю со стула, направляясь в ванную.

Итальянец загораживает мне проход.

– Не убегай, - тихо говорит он. – Я здесь. Я с тобой.

Отшельник обнимает меня и прижимает к своей груди. Гладит по волосам, по спине.

– Он не стоит твоих слёз, Вика. Поверь мне, - мужчина словно прочитал мои мысли.

Антонио поднимает моё лицо за подбородок и заставляет посмотреть ему в глаза.

– Ты очень красивая девушка. У тебя таких мужиков ещё сто штук будет.

– Спасибо, не надо, - хмыкаю в ответ.

– Хорошо. Будут лучше. А он, он будет жалеть и кусать локти. Я тебе обещаю.

– Не обещай то, чего не можешь выполнить.

– Заставить его кусать локти? Да запросто, - улыбается итальянец. – А знаешь, почему я так в этом уверен? Потому что ты – настоящая. Искренняя. Открытая. Бесхитростная.

– Толстая дура, одним словом, - невесело отвечаю я.

– О, Мадонна! Всё ещё? – Антонио закатывает глаза. – Идём, - тянет за руку в спальню.

Там мужчина открывает шкаф и разворачивает меня спиной к себе, а лицом к большому зеркалу, висящему на дверце.

– Смотри! Ты видишь эту линию бёдер? – итальянец проводит рукой по моему телу. – Она совершенна. А талия? – он обхватывает меня ладонями с двух сторон. – Ты - словно скульптура, высеченная Микелеанджело из мрамора.

Чувствую, как мои колени начинают превращаться в желе от близости Антонио. Его горячие ладони прожигают кожу через свитер. Если и дальше так пойдёт, то я за себя не ручаюсь. Наши взгляды встречаются в отражении зеркала. Замечаю, что в глазах итальянца нет и намёка на похоть. Он трогает и препарирует меня просто как модель.

– А грудь, - не унимается художник, - твоя грудь – мечта любой женщины. Ты это понимаешь?

Но груди мужчина почему-то не касается. Только лишь заносит руку в раже своего убеждения, но во время останавливается.

Я стою не дыша. Сердце сумашедше бьётся. Щёки пылают.

– Если хочешь, то когда выберемся отсюда, я отвезу тебя в Рим и Флоренцию. Ты была в музеях Ватикана? Видела там скульптуры? А полотна в галерее Уффици?

– Нет. Но я видела репродукции, - шепчу еле слышно.

– Хорошо. Только это всё не то. Шедевры на то и шедевры, что их надо смотреть вживую. От них исходит особая энергетика. Может, хоть там, стоя перед вековыми полотнами, глядя на толпы людей со всего мира, которые каждый день приходят восхититься истиной красотой человеческого тела, ты поймёшь, что красивая.

Антонио берёт прядь моих волос и шутливо щекочет ею мне кончик носа.

– Хватит хандрить! Панеттоне нас ждёт!

– Я больше не могу есть.

– Ну, хоть маленький кусочек. В честь Рождества! Давай! Конечно, это совсем не тот панеттоне, что готовят дома, а всего лишь купленный заранее в супермаркете, но всё же.

Ещё через час, после нескольких рюмок ликёра, мы убираем со стола, и я ухожу в свою комнату.

– Спокойной ночи, прекрасная! – говорит мне в след итальянец.

– Спокойной ночи! – отвечаю ему с улыбкой.

Антонио не мог уснуть. Он ворочался на диване и пытался успокоиться. Русская действовала на него круче любого афродизиака. Когда мужчина трогал девушку перед зеркалом, эрекция была настолько сильной, что почти причиняла боль. Итальянцу стоило титанических усилий, чтобы сдержаться и не поцеловать гостью, а затем не бросить на кровать и не войти в неё. Глубоко, сладко, страстно. Ему до тряски хотелось прикоснуться к груди Вики, ощутить под собой её тело, попробовать на вкус её кожу.

«Это всё от воздержания, - пытался внушить себе Антонио. – Русская даже не рассматривает меня, как мужчину. Сохнет по своему мудаковатому любовнику».

***

Я проваливаюсь в тревожный сон, едва касаюсь головой подушки. Меня преследуют какие-то непонятные обрывки сновидений. Я куда-то бегу. Лицо Лучано сменяется лицом Антонио. Горы, море. Всё кружится, как в калейдоскопе.

Просыпаюсь в поту. Смотрю на часы на телефоне. Половина пятого утра. За окном темно. В ушах звенит голос отшельника: «Хочешь, я отвезу тебя в Рим, во Флоренцию». Никуда ты меня не отвезёшь, дорогой. И мы оба это прекрасно знаем. Как только расчистят дорогу, проводишь до трассы, и я уеду. Вернусь в Россию, на свою работу. Снова погрязну в математических формулах и расчётах. А по вечерам буду рыдать в подушку, пока слёзы не кончатся. Рождественская сказка сменится унылой серой реальностью. От этих мыслей к горлу подкатывает ком. Встаю и иду в туалет в майке и трусах, уверенная в том, что хозяин дома мирно спит.

Распахиваю дверь ванной и прямо в тесном проёме сталкиваюсь с итальянцем. Он по инерции прижимает меня к косяку своим мощным полуголым торсом. Антонио касается губами моих губ и тут же отстраняется. Я стою, перестав дышать. Что это было? Мужчина смотрит на меня с растерянным видом. Кажется, он и сам не понял, что только что сделал. Медленно скользит взглядом по призывно выпирающим соскам под тонким трикотажем майки.

«Это от холода», - убеждаю я себя, хотя на самом деле мне жарко, будто бы стою у раскалённой печи.

Касаюсь руки отшельника. Он вздрагивает. Нервно сглатывает слюну, затем протискивается мимо меня в комнату.

Умыв холодной водой щёки, выхожу из ванной. Антонио уже одет и варит кофе.

– Ты всегда так рано встаёшь? – спрашиваю, чтобы как-то наладить контакт. Уверена, что из-за инцидента в дверном проёме, мужчина, как и я, чувствует неловкость.

– Не спится, - хмуро отвечает отшельник. – Пойду на рыбалку.

– На рыбалку? Но зачем? У нас же полно еды!

– Ну и что. Рыба не помешает.

– Возьми меня с собой, - прошу итальянца сама не знаю зачем.

– Пошли, - равнодушно пожимает он плечами.

Чуть меньше, чем через час, мы выдвигаемся в сторону озера. Нет даже намёка на рассвет. Но из-за ослепительно-белого снега тропу хорошо видно. Антонио дал мне свою одежду, считая, что моя тонкая курточка не годится для походов на зимнюю рыбалку. Выгляжу совершенно нелепо. В вязаной мужской шапке, постоянно съезжающей на глаза, и безразмерном пуховике я похожа на неуклюжего медведя, пробирающегося через лесную чащу. Итальянец идёт бодрым, уверенным шагом и несёт весь необходимый инвентарь для ловли рыбы. Похоже, что у мужчины есть снаряжение на любой случай.

– А далеко до озера?

– Час, может, больше.

Сегодня отшельник молчалив и сдержан и, как никогда ранее, оправдывает своё прозвище.

Небо постепенно светлеет, становится серо-бурым. Лёгкий морозец пощипывает нос и щёки. Тонкий снежный наст хрустит под ногами.

– Кажется, солнца сегодня не будет, - пытаюсь я хоть как-то заполнить угрюмое молчание, которое сопровождает нас весь поход.

– Будет.

М-да, просто шикарный собеседник.

– А как мы будем рыбу ловить? – не сдаюсь я, понимая, что у итальянца нет с собой бура для льда.

– Молча. Рыба не любит разговоры.

Наконец, деревья расступаются. Узкая тропа ведёт под гору. У её подножья лежит небольшое озеро. С удивлением, замечаю, что вода стального цвета не покрыта льдом.

– А почему оно не замёрзшее? – спрашиваю я.

– В горах есть озёра, которые не замерзают.

– Почему?

– Потому что.

Из-за такого ответа мне становится немного обидно. И чего это Антонио въелся на меня? Куда подевался вечно улыбающийся итальянец? Ладно. Не буду больше приставать с расспросами.

В полной тишине мы устраиваемся на берегу. Я забираю свою удочку и отхожу подальше от отшельника. Не хочет общаться, как хочет.

Минут через сорок леска дёргается. Кажется, кто-то клюнул! Быстрым движением выдёргиваю рыбу из воды. Она здоровенная. Отшельник, увидев, мою добычу тут же подбегает ко мне.

– Да ты и, правда, умеешь рыбачить! – с восхищением произносит он.

– Меня дедушка научил.

– Круто! Поздравляю! Знаешь, кого ты поймала?

– Не-а.

– Форель. Настоящую озёрную форель!

В этот день мне везёт гораздо больше, чем Антонио. К десяти утра на моём счету уже три рыбины, а итальянец поймал только одну, да и то небольшую.

– Похоже, мне надо взять несколько уроков рыболовного мастерства у твоего дедушки, - улыбается итальянец, когда мы начинаем собираться в обратный путь.

– Это, к сожалению, невозможно, - грустно качаю я головой. - Его больше нет.

– Извини.

– Ничего.

Антонио совсем не психует из-за того, что я оказалась удачливее его. Мне это нравится. Из опыта знаю, что обычно мужчины очень болезненно относятся к ситуациям, когда женщина превосходит их в чём-либо. Но, к счастью отшельник не из когорты самцов-самодуров.

Мы медленно тащимся по горному склону вверх. Сквозь сахарную вату облаков проглядывают синие лоскутки неба. Солнце светит так ярко, что аж глаза приходится зажмуривать. На моём лице играет довольная улыбка. И неважно, что сейчас я больше похожа на медведицу-гризли, чем на девушку с полотен Рафаэля.

Вдруг итальянец кладёт на землю рыболовное снаряжение. Сходит с тропы и рвёт сухие золотистые бастылы, торчащие из-под снега. Затем возвращается и, немного смущаясь, протягивает импровизированный букет.

– Спасибо, - мужской жест вызывает у меня умиление.

– Ты заслужила сегодня приз, почётная рыбачка Доломитов.

(Примечание автора: имеется в виду Доломитовые Альпы. Так называют горы со стороны Италии.)

– Скорее почётная медведица Доломитов, - хохочу в ответ.

Антонио хватает меня в охапку. Из-за его внезапного порыва я теряю равновесие и наклоняюсь в сторону. Мы падаем и, смеясь, катимся под гору. Мелькает васильковое небо, сизые пики гор, искрящийся на солнце снег, чёрные волосы итальянца, с головы которого слетел капюшон.

Когда мы останавливаемся, я оказываюсь под Антонио. Он внимательно вглядывается мне в глаза. Его губы так близко от моих, что кожей ощущаю мужское дыхание. Чувствую, как кровь начинает быстрее бежать по венам. Итальянец прижимается к моему рту своим. Его губы мягкие, тёплые, нежные. Мне нравится поцелуй отшельника. Я отвечаю ему взаимностью, не в силах устоять перед искушением. Язык Антонио проникает в мой рот. Сплетается с моим. По низу живота растекается тепло. Несмотря на толстый слой одежды между нами, чувствую, как напрягается тело мужчины. Поцелуй становится настойчивее, жарче, волнительнее. Когда мы останавливаемся, чтобы перевести дыхание, глаза мужчины горят страстью. Итальянец покрывает быстрыми поцелуями моё лицо. Мужская щетина приятно покалывает замёрзшую кожу. Это ощущение действует неимоверно возбуждающе. Всё моё тело устремляется навстречу Антонио. Тяжело дышу и хочу ещё его поцелуев. Огненных, бешеных, головокружительных.

– Кажется, это моя судьба – лежать под тобой в горах, - пытаюсь пошутить я, когда итальянец останавливается в своих ласках и смотрит на меня пронзительным взглядом.

– Очень заманчиво звучит, - улыбается отшельник.

Я приподнимаюсь и целую его в губы. «Что я творю?» - проносится в голове. Но ответный поцелуй Антонио ураганом сметает разумные мысли.

– Как бы мне ни хотелось продолжить, надо вставать, - с трудом выдавливает из себя мужчина. – Ты простудишься.

Отряхнувшись от снега, мы возвращаемся к вещам, оставленным на тропе. В моей голове царит полный хаос. Как так всё это получилось? Что за помутнение нашло? Замечаю, что итальянец хмурит лоб. Выражение лица мужчины становится суровым. Наверное, отшельник жалеет о своих импульсивных действиях. Думает, что теперь я буду ждать продолжения. Но мне совсем не нужно приключение на одну ночь. Даже такое прекрасное. Решаю, что надо вести себя подчёркнуто холодно и делать вид, будто бы ничего не произошло.

***

Дома, выпив кофе, начинаю увлечённо чистить наш улов. Это я хорошо умею. Орудую большим ножом, как заправская торговка рыбой. Механическая работа обычно отвлекает меня от ненужных мыслей. Но сейчас это не работает.

«Почему? Ну почему я не встретила Антонио раньше? Зачем судьба подсунула мне двуличного Лучано? Какой смысл во всём этом? Показать, что есть хорошие мужчины, а мне достаются махровые эгоисты, любители плотских утех на стороне?»

В этот момент я в отчаянии, со всей силы, ударяю ножом по рыбине. Её голова отлетает в сторону.

Антонио ошарашенно смотрит на меня. Молча накидывает куртку и выходит из дома.

***

Итальянец взял топор для колки дров. Поставил полено на колоду и со всего размаха опустил на него колун.

«Зачем я её поцеловал? Боже, это был офигенный поцелуй. Лучший за многие годы. Если не за всю жизнь. В этой девушке столько нерастраченной страсти! Что за идиот её любовник? Как можно оставить одну такую горячую штучку? Мадонна, рассуждаешь, как подросток в пубертате!» - Антонио вёл внутренний диалог сам с собой.

Пока щепки от дров летели в разные стороны, мужчина продолжал размышлять: «Не надо было её целовать. Потому что теперь я хочу её, как никого не хотел раньше. А русская не готова к новым отношениям. Да, блин, она ещё и старые-то толком не завершила! Нет никаких гарантий, что Вика не вернётся к своему женатику».

Итальянец вытер рукавом пот со лба.

«Дурацкая ситуация. Абсурдная до нельзя».

Три года назад при тех же обстоятельствах Антонио, не задумываясь, переспал бы с Викой. Но за время отшельничества богемный художник сильно изменился. Его больше не интересовал разовый секс. Слишком много в его жизни было беспорядочных связей. И не то, чтобы теперь мужчина грезил о семье и детишках, но и пользоваться ситуацией ему претило. Он чувствовал, как девушка дрожала в его руках. Искренне восхищался её телом, но ещё больше был впечатлён силой духа. Очевидно же, что Вика любила своего подлого врунишку, но, тем не менее, не прогнулась, не приняла его условия, а предпочла гордо уехать в неизвестность.

***

Я наблюдаю за Антонио через кухонное окно. От интенсивной колки дров мужчине становится жарко, и он снимает с себя куртку и свитер, оставаясь в тонкой футболке. Сильные руки, мощный красивый торс и эти чёткие, уверенные удары топором. Бедные поленья! Не хотелось бы мне оказаться на их месте. Кто бы мог подумать, что в отшельнике таиться столько страсти. И как он с таким темпераментом живёт без женщины? Я провожу пальцами по своим губам. Ощущения от поцелуя ещё очень остры. Кожа покрывается мурашками при воспоминании о горячем дыхании итальянца. Должно быть, в постели он огонь.

«Вика! Ну что за мысли!» - одёргиваю я себя. – «Ты должна думать о том, чтобы Лучано не сдал тебя в полицию за угон его машины, а не о сексе с мужчиной, которого ты больше никогда не увидишь! Мало тебе приключений на это Рождество!»

***

На обед я запекаю форель в сливочном соусе. Нежная рыба тает во рту. Нет ничего вкуснее, приготовленной свежевыловленной рыбы! Антонио тоже нравится моё блюдо. Он с аппетитом его уплетает, вымакивая хлебом соус.

– Вика, это - божественно! Не зря мы ходили сегодня на рыбалку! – говорит итальянец, отодвигая пустую тарелку. – Какие планы на вечер? – задорно улыбается мужчина и подмигивает мне.

Я краснею. Интересно, на что он намекает? Колка дров явно пошла на пользу Антонио. Не знаю уж, что там происходит в его голове, но выплеснув энергию, он вернулся в дом снова в хорошем настроении.

– А какие будут предложения? – храбро парирую я.

– Предлагаю поспать. Мы сегодня очень рано встали. А потом, вечером, сварю глинтвейн, и посидим у камина. Поболтаем.

Кажется, дружеская атмосфера восстановлена.

– Хорошо. Замечательная идея.

***

Я просыпаюсь от запаха корицы и гвоздики, которые щекотят нос, распространяясь по дому. За окнами стоит кромешная темень. В спальне прохладно. Натягиваю свитер и выползаю в гостиную.

– О! Ты как раз вовремя! – приветствует меня итальянец. – Кушать хочешь?

– Нет, спасибо.

– Ладно, тогда держи глинтвейн, - он протягивает мне бокал.

Мы сидим, глядя на огонь в камине. Разговор не особенно получается.

– Предлагаю игру! – вдруг весело произносит Антонио.

– Отлично! Какую? – я с радостью поддерживаю инициативу. Всё лучше, чем неловко молчать.

– «Правда или желание».

– Уууу! Какой ты затейник!

– Ну так что? Согласна?

– Давай! Почему бы и нет! Только, чур, желания должны быть пристойные!

– Идёт. И ещё: один раз за игру можно поменять свой выбор.

– Ладно.

– Начинай. Ты первая.

– Почему?

– Ты девочка и всё такое.

– Ну уж нет! Давай тянуть спички. Хочу всё по-честному!

– Ооо! Ну, хорошо.

По результатам жребия Антонио начинает первым.

– Правда или желание? – спрашивает он.

– Правда, - без колебаний отвечаю я.

– Кем ты работаешь?

– Математиком.

– Вот это да! – итальянец моргает.

– А что тебя так удивляет?

– Никогда бы не подумал!

– Почему?

– Ты такая…,- он пытается подобрать правильное слово, - эмоциональная. Совсем не похожа на расчётливого прагмата.

– Ну, всегда есть исключения. Правда или желание?

– Правда.

– Кто твои родители?

– Мама – искусствовед. Отец – финансист.

– Ммм, так это мама привила тебе любовь к искусству!

– Возможно. Правда или желание?

– Правда.

– Поступок, за который тебе больше всего стыдно.

– В детском саду во время тихого часа я забралась в кровать к мальчику, который мне очень нравился. Нас застукала воспитательница и всё рассказала маме.

– А ты, оказывается – огонь! – Антонио громко хохочет, запрокинув голову.

– А то! Правда или желание?

– Желание.

– Расскажи стихотворение.

Итальянец задумывается на несколько секунд, а затем начинает декламировать один из сонетов Франческо Петрарки. Не понимаю практически ни слова, но слушаю, затаив дыхание. Артистизм у Антонио в крови. Он легко мог бы стать актёром. Его глаза сверкают. Руки всё время в движении. Для пущей экспрессии итальянец жестикулирует, стараясь подчеркнуть глубину каждой произнесенной строчки.

– Браво! Браво! – хлопаю я в ладоши, когда отшельник замолкает.

– Спасибо! – чуть смущается он. – Правда или желание?

– Правда.

– Ты любишь своего бывшего?

– Меняю выбор!

– Значит, желание?

– Да.

– Хорошо. Хочу, чтобы ты поцеловала меня.

Вот жук! Специально подловил с вопросом. Знал, что я не буду на него отвечать!

– Так что? – подгоняет меня Антонио с самодовольной улыбкой. – Я жду.

Двигаюсь к нему. Вдыхаю аромат его кожи, пропитанной нотами хвои и спелого цитруса. Медленно приближаюсь к мужскому лицу. Напряжение нарастает. Быстро целую отшельника в щёку.

– Нееет! Так не считается! – возмущается итальянец.

– Считается! Считается! – весело кричу я. - Ты не уточнял, куда тебя целовать.

Антонио моментально заключает меня в объятия и накрывает своим ртом мои губы. Его поцелуй настойчивый, но нежный, с привкусом сладкого апельсина и корицы. Чувствую, как кровь разгоняется по венам и ударяет в сердце. Тело рефлекторно тянется к мужчине. Руки сами обвивают его шею, скользят по плечам. Отвечаю на его поцелуй. Наши языки сплетаются. Дыхание становится одно на двоих. Итальянец отпускает меня.

– Вот таким было моё желание, - шепчет он.

Я тяжело дышу и смотрю в чёрные глаза, в которых отражается пламя огня камина. Из-за этого взгляд отшельника кажется демоническим.

Антонио гладит меня рукой по лицу, по волосам. Как под гипнозом,  подаюсь навстречу ему. Снова хочу ощутить ласку этих красивых губ. Робко прикасаюсь к ним своим ртом. Итальянец отвечает. Теперь его поцелуй более страстный, горячий, глубокий. Низ живота опаляет жаром. Антонио проходит губами по моей шее. Тихий стон удовольствия вырывается из груди. Я сильнее прижимаюсь к мужчине.

Итальянец гладит моё тело. Пальцами нащупывает затвердевшие соски и теребит их через одежду.

– Да, - шепчу я, потеряв всякую связь с реальностью.

Антонио срывает с меня свитер. Тонкая майка плотно облегает налившиеся груди. Покрывая поцелуями мои плечи, мужчина медленно опускает бретельки. Когда его ладонь касается обнажённой груди, всё тело обдаёт горячая волна. Итальянец кладёт меня на покрывало и начинает дразнить языком соски. Мои бёдра дрожат. Отшельник прижимается всем телом, и я чувствую его каменную возбуждённую плоть.

Мужчина проворно расстёгивает мои джинсы и, не переставая целовать грудь, скользит рукой между ног. Я вся мокрая от дикого возбуждения. Длинные пальцы итальянца слегка надавливают на клитор. Громко вскрикиваю. Удовольствие накатывает волнами. Мужчина продолжает играть с пульсирующим сосредоточением женского начала. Тереть его. Зажимать между подушечками пальцев. Моя грудь прерывисто вздымается. Антонио вводит в меня два пальца. Медленно начинает ласкать внутри. С каждым его движением я всё больше выгибаю спину. Руками цепляюсь за плед и комкаю ткань ладонями. Ещё мгновение, и я кончу.

– Я хочу тебя, Вика, - как сквозь пелену доносится шёпот итальянца.

Ответом ему служит мой громкий стон. Антонио отстраняется на пару секунд, чтобы снять с себя одежду. Его тело совершенно. Отсвет языков пламени делает отшельника похожим на древнеримского бога. Смотрю на него, не отрывая глаз. Пытаюсь запечатлеть в памяти каждый сантиметр. Опускаю взгляд ниже и оказываюсь приятно удивлена. Член итальянца длинный, толстый с крупной головкой.

Когда Антонио ложится рядом со мной, я беру его естество в руку. На ощупь мужской орган очень приятный. Кажется, что стальной поршень обернули тонкой замшей. Глажу его. Прохожусь кончиками пальцев по всей длине. Вижу, как мужчина вздрагивает от моих прикосновений. Покрываю поцелуями грудь итальянца, живот, внутреннюю часть бёдер. Медленно провожу языком по члену. Отшельник с шумом вдыхает воздух. Я втягиваю губами головку. По телу Антонио пробегает судорога. Начинаю ласкать его ртом.

– Малышка, остановись, - севшим голосом просит мужчина.

– Что такое? Тебе не нравится?

– Нравится. Очень, - улыбается он. – Просто у меня давно такого не было. Боюсь, что не сдержусь.

– Ну и не сдерживайся, - шепчу в ответ.

Антонио резко тянет меня на себя и переворачивается. Теперь я оказываюсь под ним. Его возбужденный орган подрагивает у моего лобка. Итальянец входит в меня одним толчком. Внутри всё растягивается от внезапного вторжения. Я вскрикиваю. Мужчина крепко хватает меня за бёдра и плотно насаживает на себя до самого основания. Неземное блаженство, граничащее с помешательством, накрывает с головой. В ушах начинает шуметь кровь. Мышцы влагалища сжимаются вокруг члена, требуя продолжения. Антонио двигается резкими глубокими толчками. Я скрещиваю лодыжки у него на пояснице. Спина выгибается дугой. Внутренние органы пульсируют. Прикусываю губу до крови.

– Ещё! – слышу свой крик будто бы со стороны.

Итальянец рычит и дико вонзается в меня, причиняя сладкую боль. Вижу, как на коже мужчины проступают капли пота, как затуманивается взгляд, а черты лица становятся более суровыми. Глубокий толчок, рывок вперёд. Яркая вспышка в мозгу. Ногти непроизвольно вонзаются в мужские плечи. Тело превращается в один оголённый нерв. Ещё толчок. Разряд в двести тысяч вольт пронзает всё моё существо.

– Антонио! – выкрикиваю его имя, содрогаясь в конвульсиях.

В следующее мгновение итальянец выходит из меня. Чувствую, как поверх живота пульсирует его член и растекается горячее семя. Отшельник падает на спину рядом со мной. Тяжело дышит. Слышу громкие и частые удары его сердца. Мы полностью опустошены и парим над этой землёй.

***

Антонио нежно целует в меня губы. Приоткрываю глаза. Итальянец держит в руках влажное полотенце.

– Это будет звучать очень банально, - говорит он, вытирая мой живот, - но я не помню, чтобы у меня был такой безумный секс.

– Может, нужно чаще выбираться на большую землю? – шучу в ответ.

Я лежу голая перед малознакомым мужчиной и не испытываю ни грамма стыда. Что со мной происходит? Перед Лучано я стеснялась даже в нижнем белье ходить.

«Всё из-за ситуации, в которой мы оказались», - пытаюсь найти оправдание случившемуся, - «где-то на краю света, занесённые снегом, оторванные от цивилизации. Здесь сами собой просыпаются первобытные инстинкты. Здесь людям не надо притворяться и играть “по правилам”».

Антонио обнимает меня, и по телу пробегает дрожь. Удивляя саму себя, осознаю, что снова хочу этого мужчину. Беру его член в руку и начинаю ласкать пальцами. Итальянец закрывает глаза от удовольствия и, опираясь на руки, откидывается назад. Его естество твёрдое и готовое к продолжению наших утех. Ласкаю его языком, беру глубоко в рот, дразню рукой яички. Кажется, что всё это делаю не я, а какая-то незнакомая мне до этой ночи женщина. Искушённая блудница.

С Лучано я никогда не чувствовала себя настолько свободной и раскрепощённой в сексе. Никогда не выступала инициатором близости. Парадоксальным образом, считая его мужчиной всей своей жизни, я старалась быть сдержанной в постели, чтобы он не счёл меня развратной.

А сейчас своими действиями довожу до благоговейной дрожи практически постороннего мужчину. Если бы мне об этом кто-нибудь сказал пару дней назад, я бы рассмеялась ему в лицо. Ускоряю темп. Ладонями чувствую, как жесткие волоски на бёдрах итальянца встали дыбом. Сосредоточенно и методично довожу Антонио до полной разрядки. Он ревёт, как зверь, запрокинув голову назад, и пытается выйти из моего рта. Не позволяю ему это сделать. Любовнику ничего не остаётся, кроме как излиться мне в горло.

– Извини, - хрипло шепчет он, медленно приходя в себя.

– За что?

– Я не должен был…

– Всё в порядке, малыш. Я сама так хотела, - улыбаюсь и игриво чмокаю его в нос.

Малыш? Это, правда, сказала я? О, Боже!

– Может, переместимся в спальню? – предлагает отшельник, окончательно вернувшись в реальность из нирваны.

– Хорошо.

Антонио укладывает меня поперёк кровати и широко разводит ноги.

– Такая вкусная, - шепчет он, обводя ореол соска языком.

Итальянец покрывает мой живот поцелуями. Дразнит пупок. Опускается ниже. Целует между бёдер. Втягивает губами клитор. Слегка посасывает его. Раздвигает языком складки половых губ. Антонио ласкает меня ртом и одновременно сжимает и подкручивает соски пальцами. От этого сочетания у меня кружится голова, будто бы я несусь на карусели со скоростью света.

– Не останавливайся! – сбивчиво шепчу пересохшими губами.

Чувствую, что вот-вот кончу, но мне хочется, чтобы это безумие продлилось, как можно дольше. Поэтому, я отрываю мужчину от себя. Жестом показываю, чтобы он лёг на кровать. И как только Антонио выполняет моё желание, сажусь на него сверху.

– Не устала? – улыбается он.

– Нет, - твёрдо отвечаю, чувствуя, как каменное большое естество входит в меня.

– Ты – поразительная, невероятная, - шепчет итальянец с восхищением.

Антонио сжимает мои груди руками, в то время как я насаживаюсь на него.

– Дикая амазонка! Моя дикая амазонка! – продолжает шептать итальянец хриплым голосом.

Антонио приподнимается и ловит мой сосок губами. Прикусывает его. Я вскрикиваю и начинаю резче двигать тазом. Сильно сжимаю мышцами влагалища мужское естество. Мне нравится ощущать его внутри. Чувствовать себя наполненной. Все эрогенные точки пульсируют, предвещая кульминацию. Итальянец подстраивается под мой ритм. Придерживает меня за бёдра и начинает глубоко вдалбливаться, не давая возможности выскользнуть. Огненная волна опаляет всё тело с головы до пят. Не стесняясь, кричу от удовольствия. Кожа покрывается испариной. Каждый мускул подрагивает. Без сил падаю на мужскую грудь.

Не дав очнуться от оргазма, Антонио снимает меня с себя. Разворачивает спиной, ставит на колени на кровати. Медленно входит на всю длину. Делает пару толчков в глубине и пускается в бешеный галоп. Итальянец собирает мои волосы на затылке в хвост и тянет меня на себя. Я изгибаюсь, чувствуя, как его член проникает ещё глубже, хотя казалось, что глубже уже быть не может. От этой безумной ураганной близости я вот-вот потеряю сознание.

– Остановись, - шепчу еле слышно.

– Нет. Ты моя, моя, - исступлённо повторяет итальянец, неистово врезаясь в моё лоно.

Раскалённая лавина экстаза накрывает нас одновременно. Антонио придавливает меня своим телом и кусает затылок. Я лежу, тихо подрагивая, не в силах пошевелиться. Сквозь сон чувствую, как итальянец переносит меня на подушку. Нежно обнимает и что-то шепчет на ухо. Слов уже не разбираю.

Проснувшись поздно утром, не обнаруживаю отшельника в кровати. Пытаюсь потянуться. Всё тело приятно ломит, напоминая о прошедшей ночи. У меня нет ни угрызений совести, ни чувства сожаления. Встаю и выхожу в гостиную. На столе под большой льняной салфеткой стоит завтрак. С жадностью хватаю кусок хлеба, забыв о том, что даже не почистила зубы и не умылась.

После еды, приняв душ, я выхожу во двор. От потока яркого света зажмуриваю глаза. Стоит великолепная погода. Ослепительное солнце играет лучами на заснеженных вершинах гор. Поленница покрыта серебристым инеем. Сорвав с крыши дома сосульку, направляюсь к Антонио. Почему-то я уверена, что найду его в мастерской. Предварительно постучав, распахиваю дверь.

Итальянец, весь перепачканный краской, с абсолютно безумным выражением лица быстрыми движениями наносит жирные мазки на холст. Он даже не услышал, что я вошла. Наблюдаю за художником в момент пика вдохновения. Движения мужчины резкие, чёткие, страстные.

«Что-то мне это напоминает», - думаю с улыбкой.

– Антонио, - зову я творца.

Отшельник оборачивается. Выражение его лица смягчается.

– Доброе утро, девушка с полотен Рафаэля, - радостно произносит художник.

Подходит ко мне и целует в губы. От этого поцелуя колени подрагивают, а грудь начинает ныть. Вижу, как в тёмных глазах вспыхивает огонь, и понимаю: Антонио чувствует ровно то же, что и я. Жгучее, острое желание.

Одним взмахом руки итальянец сметает все кисточки и краски со стола, подхватывает меня за талию и усаживает на столешницу. Смотрит в глаза долгим пронзительным взглядом, от которого по коже бегут мурашки. Я нервно сглатываю слюну. Антонио не торопится. Он пожирает меня глазами. Гипнотизирует. Сижу, застыв, как статуя.

– Обнажи грудь, - глухо произносит отшельник.

Медленным движением скидываю куртку и расстегиваю рубашку, под которой ничего нет. Мужскому взору открывается нагое плечо, затем одна грудь. От практически осязаемого возбуждения между нами, сосок моментально твердеет.

– Вторую, - говорит Антонио и шумно вдыхает воздух.

Я выполняю просьбу.

– Ты совершенна, - шепчет итальянец.

Не торопясь, он проводит большим пальцем по моим приоткрытым губам, по щеке. Зарывается рукой в волосы и притягивает за голову к себе, но не целует. Упирается своим лбом в мой и выдыхает:

– Ты хоть поняла, что случилось прошлой ночью?

Я молчу, боясь дать слишком очевидный прозаический ответ.

– Ты сделала то, что никто не мог. Даже я сам, - Антонио скользит пальцами по моей груди.

Прикрываю глаза от удовольствия. Вдыхаю запах итальянца. Сейчас он пахнет краской и хвоей.

– Я хочу тебя, - тихо произносит мужчина.

– Я тоже хочу тебя, - отвечаю дрожащим от желания голосом.

Антонио жадно целует меня, наспех скидывая с себя одежду. Его трясёт, как в лихорадке. Он кусает мою шею, грудь, затем нежно ласкает языком укушенные места. От этого контрастного сочетания голова кружится. Я обнимаю итальянца ногами за поясницу. В тот же момент он одним толчком врезается в меня. Отшельник двигается внутри бешено, неистово. Кусаю его за плечо. Антонио рычит и сжимает пальцами мои соски, крутит их до боли. Я вскрикиваю и вонзаюсь в мужскую спину ногтями. В животе кипит раскалённая лава. Она понимается от сосредоточения моего женского начала вверх и растекается по всему телу. Опаляет изнутри каждую клеточку тела. Мышцы натягиваются, как стальные канаты. Чувствуя сопротивление, итальянец сильнее прижимается и, придерживая меня за бока, начинает вдалбливаться глубже и глубже. Стенки влагалища пульсируют, плотно обхватывая мужское естество. Судорожно хватаю воздух пересохшими губами и кричу:

– Да! Не останавливайся! Ещё!

В этот момент всё тело словно деревенеет на долю секунды, а когда спазм проходит, я начинаю конвульсивно дёргаться. Мощный оргазм накрывает меня с головой. На коже проступают красные пятна.

Итальянец ослабевает хватку и даёт мне лечь на спину на стол. Проводит рукой от шеи до низа живота, надавливает пальцем на клитор. Тело пронзает огненная стрела и какая-то сила, подбрасывает меня над столом. Но Антонио не позволяет встать. Он толкает меня рукой обратно на столешницу, резким движением широко раздвигает ноги и снова глубоко входит. Сил кричать уже нет, поэтому я только тихонько постанываю. Чувствую, как влагалище распирает до сладкой боли. Итальянец ускоряет темп. Выражение мужского лица становится немного злым: ноздри раздуваются от тяжелого дыхания, на скулах ходят желваки, вены на шее вздулись. Ещё один сильный толчок, и Антонио с криком раненого зверя кончает мне на живот. Горячая жидкость растекается по коже. Мужчина, опираясь на руки на стол, нависает надо мной. Глаза итальянца закрыты. Мускулы на лице подрагивают. По вискам струится пот.

***

Антонио остаётся работать в мастерской. События прошлой ночи пробудили в нём приступ вдохновения. Мне скучно и нечем заняться. В пятый раз пересматривая альбомы по живописи, решаю напечь блинов на обед. Но никто не приходит к столу, чтобы оценить мой кулинарный порыв.

«Странно. Неужели он не видит, что за окном уже сумерки?», - думаю я. Мир изобразительного искусства знаком мне только благодаря нечастым посещениям музеев. Кто знает, может, это нормально для творцов не есть сутками? Мне не хочется мешать итальянцу. В конце концов, то, что мы один раз переспали, не даёт мне никакого права лезть в чужую жизнь.

«Два раза. Вы переспали два раза», - злорадно поправляет меня память.

Хорошо. Пусть так. Всё рано это ничего не меняет в основной жизненной концепции обоих. Мне становится грустно. Мысль о том, что нам придётся вот-вот расстаться, повергает в уныние. Это было моё лучшее Рождество. Хотя до сих пор я ни разу не отмечала католический праздник.

В шесть вечера не выдерживаю. Подогреваю блинчики с гусиным паштетом, который я нашла в кладовке. На отдельную тарелку кладу блины, фаршированные тёртым яблоком и изюмом, поливаю их карамельным соусом. Иду в мастерскую.

– Уже поздно, - произношу с порога, - а ты весь день ничего не ел. Я принесла тебе кое-что перекусить.

Антонио застывает я кисточкой в руках. Вижу, что он сильно продвинулся в работе. Почти всё полотно занимает абстракция в бордовых тонах.

– Ты такая милая, - мягко улыбается художник.

Он забирает у меня тарелки и спрашивает:

– А который час?

– Половина седьмого.

– Ммм, хорошо. Я ещё немного поработаю.

– Что это будет? – киваю в сторону картины.

– Я пока не знаю, как назову это полотно.

– Ты всегда пишешь абстракции?

– Нет. Но ты меня вдохновила именно на этот стиль.

– Я? – удивлённо распахиваю глаза.

– Да. Ты.

– Вот уж никогда бы не подумала.

– Зря. Я бы предложил тебе стать моей музой, если бы не… - Антонио внезапно замолкает.

– Да уж… Муза из меня такая себе…

– Это не тебе решать. Что скажешь в целом про картину?

– Она очень эмоциональная. Сильная. Яркая. Даже местами кричащая, - несу первое, что приходит в голову.

– Именно! Такая же, как и ты.

– Я кричащая?

– Не молчаливая, прямо скажем. Особенно в отдельные моменты, - итальянец хитро улыбается.

– Ооо, всё! Мне пора. Я знаю этот взгляд! – пячусь к двери.

– Я скоро приду, - художник посылает мне воздушный поцелуй.

Это очень правильно. Ведь стоит мужчине оказаться рядом со мной, как между нами сразу же начинается неземное притяжение.

***

«Скоро» в исполнении Антонио наступает глубокой ночью, когда я уже вижу десятый сон. Просыпаюсь от того, что итальянец аккуратно прижимается к моему телу.

– Прости, - шепчет он, целуя в висок, - не хотел тебя будить.

– А я вовсе не против, - мурлычу в ответ и скольжу рукой по мужскому торсу вниз.

– Вика, - блаженно выдыхает отшельник, как только я дотрагиваюсь до его члена.

Мы занимаемся любовью до самого рассвета. В этот раз всё происходит более нежно. Наши тела наполнены сладкой истомой. Алчный голод плоти утолён ещё прошлой ночью и теперь, зная, на какую страсть оба способны, копим её для финального аккорда. Безумного, опустошающего крещендо, которое мы переживаем, слившись в единое существо.

– Почему ты остановил меня, когда я хотела уехать? – спрашиваю, когда мы, усталые от любовных ласк, лежим, окутанные предрассветной мглой.

– Ты бы замёрзла насмерть в горах. Я бы себе этого никогда не простил, - Антонио легко поглаживает мою спину кончиками пальцев.

***

Антонио проснулся. Пошёл в ванную и понял: дали электричество. Это означало, что трассу расчистили, коммуникации восстановлены. Мужчина растерянно посмотрел на своё отражение в зеркале. Провёл рукой по голове. Сегодня Вика уедет. Или? Может, просто не говорить ей? Как она сможет догадаться, что свободна? Итальянцу до зубной боли не хотелось отпускать девушку. И дело было даже не в том, что благодаря ей он снова начал писать картины. Антонио четко понимал, что влюбился в русскую. С другой стороны, удерживать её обманом тоже не вариант. Рано или поздно Вика всё поймёт, и тогда у него точно не останется ни единого шанса увидеть её снова. Так и не найдя правильного ответа, мужчина наспех проглотил огненный эспрессо и ушёл в мастерскую.

По обстановке на кухне, я понимаю, что Антонио не завтракал. Ох, уж эти творцы! Подсушиваю кусочки хлеба на сковороде, намазываю их сливочным маслом и апельсиновым джемом. Варю крепкий кофе без сахара. За эти дни я уже выучила привычки итальянца. Зацепляю пару яблок и несу еду художнику.

Мужчина встречает меня с суровым выражением лица. Моментально чувствую: что-то не так. В воздухе висит практически осязаемая напряженность. Антонио не целует меня и даже не подходит, лишь смотрит колючим взглядом исподлобья.

– Я тебе завтрак принесла, - шепчу еле слышно, уже жалея о своей инициативе.

– Спасибо. Поставь на дальний стол.

Молча делаю, что велено. Когда открываю дверь, чтобы уйти Антонио произносит ледяным тоном:

– Вика, дорогу расчистили. Если хочешь, я провожу тебя до трассы.

Сердце проваливается вниз. До боли в костяшках пальцев вцепляюсь в дверную ручку. Боюсь поднять глаза на итальянца, потому что не хочу столкнуться его безразличным, пустым взглядом. Чувствую, как глаза обжигают слёзы. Всё. Конец рождественской сказки. Девушка с полотен Рафаэля снова прекратилась в простую математичку.

– Не надо, - слышу я свой голос будто бы со стороны. – Я позвоню Лучано.

Быстро убегаю во двор.

***

Как только за русской захлопнулась дверь, Антонио со всей дури швырнул кисточку в угол мастерской. Этого показалось ему недостаточно. В приступе ярости мужчина разметал все краски на столе. На глаза попался нож. Итальянец схватил его и занёс над картиной.

В голове у художника билась только одна мысль: «Как она могла? После всего, что у нас было? Как после той безгранично-страстной нежности, что мы пережили вместе, может вернуться к своему женатому любовнику? Да, разумеется, никаких клятв и признаний в любви не было, но кому нужно это словоблудие, если мы чувствовали друг друга, если были близки настольно, что фигурки конструктора в сравнении с нами казались совершенно чужими элементами? Если и без слов ясно, что она - моя!»

***

Я медленно плетусь в гору. Каждый шаг даётся с таким трудом, будто бы к ногам привязаны сто килограммовые гири. Дышать больно.

«Я провожу тебя до трассы», - звучит в ушах голос Антонио. Как же мне хотелось в тот момент закричать: «А как же Рим? А Флоренция?» Но слова застряли у меня в горле. Нет, ничего ему не скажу. Молча уеду. И провожать меня никуда не надо. Этой пытки я просто не выдержу.

Все нервы скрутились в тугой жгут. Внутри всё болит. Кажется, что и кости все сломаны.

«Ну, ты и дура!» - шепчу я себе под нос. – «Как умудрилась так вляпаться? Второй раз!»

С Лучано всё было предельно ясно: обманывал, был женат, никакого будущего. Больно, но пережить можно. В ситуации же с Антонио, всё больнее во сто крат, ведь он сам меня отпустил, без видимых на то причин. Хотя, если подумать, причина есть, и я её знала с самого начала: отшельнику никто не нужен. Именно поэтому он живёт на краю света один.

Сотовый начинает разрываться от сообщений и пропущенных звонков. Значит, уже есть сигнал. Останавливаюсь. С трудом перевожу дыхание. Набираю номер Лучано. Я уверена, что он уже вернулся в Больцано. Побыл со своей семьёй, поиграл в заботливого папочку и мужа и теперь снова готов к утехам с любовницей.

– Привет! – сухо говорю в трубку.

– Аморе! Где ты? – нервно спрашивает итальянец. – С машиной всё в порядке?

Вот же ублюдок. За машину печётся. Хоть бы ради приличия поинтересовался, как я.

– Я в горах. Сейчас попробую определить местоположение и пришлю тебе координаты. Приезжай за своей машиной.

***

Через четыре часа около дома останавливается такси. Понимаю, что Лучано всё же приехал. В душе я надеялась, что он не найдёт Богом забытую домушку отшельника.

Это были самые тяжёлые четыре часа в моей жизни. Антонио так и не вернулся из мастерской. Даже не попытался поговорить.

– О, Аморе! Всё хорошо? – Лучано пытается меня обнять, когда я выхожу во двор.

Ловко увернувшись от бывшего любовника, вижу как он, моментально забыв обо мне, кидается к своей машине.

– Моя девочка! Как ты тут была без меня? – эти слова уже обращены к серебристому седану.

Смотрю, как он придирчиво осматривает автомобиль, проходится рукой по бамперам и думаю:

«И что я только нашла в этом трусливом подлеце? Где были мои глаза?»

Сейчас он мне не кажется ни красивым, ни притягательным. Кроме раздражения и брезгливости ничего не вызывает.

Чувствую на себе тяжёлый взгляд Антонио. Мне даже не нужно оборачиваться, чтобы понять, что мужчина стоит за спиной.

– Лучано, - тут же подбегает к отшельнику и представляется, протягивая руку в знак приветствия, мой бывший.

– Антонио, - холодно отвечает тот.

– Не знаю, как Вас и благодарить, за то, что Вы позаботились о моей машине.

– О машине? – отшельник кривит губы в презрительной усмешке. Он смотрит на Лучано, как на червя.

– Да! Я что-то Вам должен за доставленные неудобства?

– Нет. Ничего.

– Ещё раз тысяча благодарностей! Понимаете, у нас с эмм…моей знакомой, - подлый трус кивает в мою сторону, - вышло небольшое недоразумение. Ну, знаете, как это бывает. Она же… русская.

В последней фразе Лучано скользит неприкрытое пренебрежение.

– Избавьте меня от подробностей, - отрезает Антонио.

Вижу, как на его лице ходят желваки, а руки сжимаются в кулаки.

– Да, конечно, конечно. Мы уже уезжаем! – суетливо произносит бывший. – Вика, садись в машину.

Я с надеждой смотрю на отшельника в немой мольбе, что он заметит моё нежелание уезжать с подлым трусом. Но Антонио сухо говорит:

– Хорошей дороги! Было приятно познакомиться.

Разворачивается и уходит в дом.

Стараюсь сдержать рыдания и порыв побежать за ним. Остановить. Обнять.

Лучано уже сидит в машине, прогревая её. Медленно подхожу к дверце со стороны пассажирского сидения и не могу заставить себя открыть её. Ощущение, что руки парализовало. Бывший смотрит на меня и толкает изнутри дверь.

– Садись! Чего ждёшь? – резко говорит он.

– Я не поеду с тобой.

– Что?

– Я не поеду с тобой, - упрямо повторяю, больше для себя, чем для него.

На лице Лучано читается неподдельное удивление. Он пристально смотрит на меня. О чём-то сосредоточенно думает.

– Из-за него? – изрекает бывший, кивая в сторону дома Антонио.

– Из-за тебя.

– Ну ты и шлюха! Грязная потаскуха! Ты трахалась с ним, да? – вдруг яростно кричит Лучано, выскакивая из-за руля. – Как ты могла предать нашу любовь? – трясёт он руками, поднятыми к небу.

– Это ты - грязный шлюхан!

Бывший открывает заднюю дверь машины, достает с сидения мою дорожную сумку и кидает её на землю. Я была слишком погружена в свои переживания и не обратила внимания на то, что Лучано почему-то приехал на такси с моей сумкой.

– Не ожидал от тебя такого, Вика! Как ты могла? – продолжая бормотать себе под нос, подлый трус садится в машину и трогается с места.

Захожу в дом. Антонио поднимает на меня полные боли глаза. Хмурое выражение его лица моментально сменяется радостной улыбкой.

– Ты не уехала? – итальянец подбегает ко мне и заключает в свои объятия.

Отрицательно качаю головой. По моим щекам катятся слёзы. Крепко вцепляюсь руками в отшельника, как будто от этого зависит вся моя жизнь.

– Девочка моя, ты не уехала, - шепчет он, уткнувшись мне в волосы.

Ничего не могу ответить, только тихонько всхлипываю.

– Ну всё, всё! Хватит плакать, - Антонио ведет меня в гостиную и усаживает на диван.

– Он назвал меня «шлюхой», «грязной потаскухой», - прерывисто выдавливаю из себя.

– Малышка, успокойся. Ты же знаешь, что он специально так сказал, - итальянец убирает волосы с моего лица и начинает поцелуями осушать слёзы. – Ты – самая лучшая. Мы – моя.

– Почему он так сказал? – у меня словно заело пластинку.

– Потому что это в стиле итальянских мужчин. Тех, которые трусы и ничтожества. Облажаться по полной программе и обвинить во всем женщину. Давай больше не будем вспоминать этого недостойного человека. В конце концов, мы должны быть ему благодарны за то, что встретились, - Антонио нежно улыбается, глядя на моё зарёванное лицо.

– У меня самолёт второго января. Сможешь отвезти в аэропорт?

– Нет. Никуда я тебя не отвезу. Я хочу, чтобы ты осталась здесь, со мной.

– Почему?

– Потому что, я люблю тебя, Вика.

– Правда? – недоверчиво моргаю.

– Правда. Вопрос только в том, любишь ли ты меня?

– Люблю.

Антонио целует меня в губы.

– Это лучшее, что я слышал в своей жизни.

Прижатая к его груди, чувствую, как учащённо бьётся сердце итальянца.

– И как мы жить будем? – задаю я совсем неромантический вопрос.

– Как все, любимая, как все, - уверенно отвечает отшельник.

Рим. Десять месяцев спустя.

Я захожу в просторный, ярко освещенный зал одной из частных картинных галерей столицы Италии. Вышколенный официант тут же подносит запотевший бокал шампанского. Иду мимо полотен, около которых толпятся посетители. Слышу восхищенные возгласы и тихие реплики:

– Это шедевр!

– Невероятно!

– Потрясающе! Сколько экспрессии!

– Ах, какая бирюза! И этот невозможный синий!

– Это успех! Вы только посмотрите...

Я знаю все картины наперечёт. Вот эта – сочные мазки всех оттенков зелёного, переходящего в лазурный и васильковый, была написана в деревушке недалеко от Вольтерры. Кобальтовые, ультрамариновые, бирюзовые штрихи замысловато перемешались с жемчужными и алебастровыми - Сицилия, кажется, в июне-июле. Одного мимолётного взгляда на полотно достаточно, чтобы услышать шум прибоя и крики чаек, ощутить аромат солёного моря. Графитовые, аметистовые, древесно-угольные краски - гроза в Альпах весной. Когда стоишь перед этим полотном, то тебя окутывает запах дождя и влажной земли.

У меня было достаточно времени, чтобы изучить имеющуюся информацию в Интернете про моего отшельника. Когда он назвал себя модным художником, я не особенно придала этому значение. На самом же деле, оказалось, что мужчина поскромничал. Маститые критики и искусствоведы называли итальянца не иначе, как "новый Пикассо" или "Моне двадцать первого века". Все, как один, восхищались его таланом. Картины Антонио хотели заполучить самые искушённые коллекционеры со всего мира. Но даже узнав всё это, я не прониклась в полной мере масштабом личности мужчины, спасшего от меня от смерти в горах. Ведь сегодня деньги и грамотный пиар могут творить чудеса. И только увидев работы итальянца вживую, поняла, насколько он велик. И нет, во мне говорит не влюбленная женщина, а человек, который знает, что отшельнику, как мало какому творцу, удаётся передать через палитру красок запахи, звуки, чувства и эмоции.

– Пора! – произносит менеджер художника, и освещение немного приглушают, а затем иллюминация снова ярко вспыхивает.

Как по команде, голоса посетителей смолкают. Все замирают, устремляя взоры к распахнутым дверям.

В зал входит Антонио. Сегодня он красивее, чем обычно. Иссиня-чёрный костюм и белоснежная рубашка очень идут ему. Волосы зачёсаны назад и собраны в небольшой хвостик. Отшельник улыбается, но не так, как мне, когда мы с ним наедине. Сейчас на устах итальянца играет чуть снисходительная улыбка, уверенного в себе мужчины. Он неторопливо и вальяжно проходит мимо гостей выставки, которые с благоговейным трепетом смотрят на художника во все глаза.

Раздаются одинокие аплодисменты, которые уже через секунду превращаются в оглушающий шквал. От криков «Браво!», «Брависсимо!» закладывает уши. Фотографы вспоминают о своей работе и начинают щёлкать затворами камер. Яркие вспышки освещают итальянца, словно он – кинозвезда на красной ковровой дорожке. Поверить не могу, что вот уже почти год я живу с человеком, из-за которого всё это происходит.

Некоторые посетители протягивают руки художнику. Он пожимает их в знак приветствия, проходя через расступающуюся толпу.

Когда первые эмоции гостей утихают, директор галереи произносит в микрофон недолгую хвалебную речь в адрес Антонио, которая заканчивается словами:

– А сейчас маэстро представит вашему вниманию свою главную работу.

Только теперь замечаю, что на стене напротив входа висит полотно, покрытое белой тканью. Антонио подходит к нему и срывает одним взмахом руки покров. По залу прокатывается волна восторженных, удивлённых вздохов. Из моей груди тоже невольно вылетает тихий возглас. Я вижу ту саму картину, которую отшельник нарисовал после нашей первой ночи любви. Стою, не в силах пошевелиться. Снова раздаются бурные аплодисменты. Итальянец реагирует на них кратким кивком головы:

– Спасибо! – произносит мужчина. – Спасибо, синьоры! - отшельник продолжает улыбаться гостям всё той же профессиональной улыбкой.

Его взгляд блуждает по залу. Когда отшельник встречается глазами со мной, на его лице появляется нежность, а улыбка теплеет.

Художника тут же окружают журналисты, начинают наперебой задавать вопросы:

– Антонио, Вы пропали из жизни искусства больше, чем на четыре года, с чем это было связано?

– Я не пропадал. Я брал творческий отпуск, - отшучивается итальянец.

– Главная картина выставки называется «Виктория» (лат. viсtoria - победа). Это название символично, ведь редко кому удаётся вот так триумфально вернуться на Олимп после столь длительного перерыва. Что вдохновило Вас на возобновление творческой деятельности?

– Не «что», а кто, - поправляет Антонио.

– Оу! Ничего себе! Значит ли это заявление, что у самого желанного холостяка в мире современного изобразительного искусства появилась новая муза?

– Не просто муза, - уклончиво отвечает мужчина, лукаво улыбаясь.

– Не откроете секрет, кто же она?

– С удовольствием! – виновник торжества, словно ждал такого вопроса.

Антонио направляется в мою сторону. Чувствую, как меня накрывает волна паники. Мы так не договаривались! Отшельник не предупреждал о подобном повороте! Боже! Тем временем, итальянец подходит и по-хозяйски кладёт мне руку на талию. Нас начинают фотографировать. Жмурюсь от вспышек фотоаппаратов. Нервным движением поправляю волосы, озираюсь по сторонам, в поисках официанта, которому можно отдать бокал с шампанским.

– Расслабься! Ты самая красивая! – шепчет Антонио.

Мне хочется высказать ему, что это – подстава чистой воды! Я не была готова! И как он посмел… Но не могу ничего выдавить из себя под бдительным оком сотен людей.

– Дамы и господа! Разрешите представить Вам Викторию. Именно эта девушка вдохновила меня на главную работу в моей жизни, - художник показывает рукой в сторону центральной картины. – Как, собственно, и на все остальные полотна, которые сегодня представлены на выставке.

Мне хочется провалиться на месте. Что он несёт? Зачем привлёк внимание всех этих людей? Одно дело встречаться и жить вместе, и совсем другое – находиться под прицелом камер журналистов. Вопросы льются нескончаемым потоком:

– Где вы познакомились? Как давно знаете друг друга? Она тоже художница? Вы живёте вместе или у вас творческий союз?

– Я отвечу на ваши вопросы, господа, но чуть позже, - усмиряет пыл корреспондентов Антонио, и они, как дрессированные тигры, отступают. – Вика – человек, который не просто вдохновил меня на новый этап в творчестве, но заставил по-другому взглянуть на жизнь. И мне бы очень хотелось, чтобы эта прекраснейшая из женщин была бы для меня не просто музой, а моей женой.

С этими словами итальянец достаёт из кармана брюк маленькую бархатную коробочку, открывает её и встаёт передо мной на одно колено:

– Ты выйдешь за меня замуж? – глаза Антонио полны надежды.

Я смотрю на кольцо из белого золота с красиво ограненным бриллиантом. В зале стоит оглушающая тишина. Все посетители затаили дыхание и забыли про картины.

– Да, - отвечаю шёпотом, чувствуя, как в груди бешено колотится сердце.

Художник счастливо улыбается. Надевает мне кольцо на безымянный палец. Встаёт с колен и целует в губы. Аплодисменты гостей переходят в овации, смешиваясь со стрекотом фотокамер.

Мы переходим в зал, где накрыт фуршет. Я всё ещё не могу прийти в себя. Смотрю на итальянца огромными глазами.

– Я люблю тебя, - говорит Антонио, гладя меня по щеке.

– Я тоже тебя люблю. Но это… Это было так неожиданно. Я даже…

– Я хотел, чтобы это было именно так. Пусть весь мир знает, что ты – моя!

В этот момент к нам подходит невысокий худощавый мужчина в годах:

– Маэстро, моё почтение, - произносит синьор, - поздравляю с помолвкой! Желаю Вам счастья в семейной жизни.

– Спасибо!

– Я бы хотел приобрести Вашу картину «Виктория».

– Она не продаётся, - сухо отвечает итальянец. – Покупку какой-либо другой картины Вы можете обсудить с моим менеджером или директором галереи.

Через пять минут к нам подлетает раскрасневшийся и не на шутку возбужденный менеджер Антонио:

– Тони, твою главную картину хотят купить!

– Она не продаётся. Ты об этом знаешь.

– Да, но за неё предложили открытую цену.

– Не обсуждается.

– Антонио, миллион евро! Ты можешь продать её за миллион евро!

– Нет.

Я молчу, не веря своим ушам. Когда менеджер уходит, спрашиваю итальянца:

– Но почему?

– Потому что картина «Виктория» – это ты. А ты стоишь, гораздо больше, чем миллион евро. Даже больше, чем миллиард евро. Ты - бесценна. Ты – моя любовь!

Конец