Рождественское путешествие

Марина никогда не любила Рождество. Для нее, двадцатипятилетнего бухгалтера, погруженной в мир цифр, балансов и строгих отчетов, это был лишь хаотичный перерыв в рабочем графике. В ее календаре красные дни января значились не как «праздники», а как «неоплачиваемые простои», которые нужно было компенсировать сверхурочными. В этом году она планировала провести все праздничные дни за проверкой годового баланса в пустой, тихой квартире. Единственным намеком на праздник была гирлянда за окном соседа напротив, мигающая назойливо и без ритма.

Вечером, возвращаясь из магазина через старый городской парк, укоротив путь, она с головой уткнулась в воротник куртки. Снег хрустел под сапогами однообразно, фонари отбрасывали желтые, скучные круги. И вдруг, на развилке между двумя древними, покосившимися дубами, она краем глаза заметила мерцание. Не такое, как от фонаря. Оно было холодным, серебристым и... живым. Казалось, между стволами висит кусок лунной дорожки, случайно упавший с неба.

«Галлюцинация от усталости», — мысленно отмахнулась Марина, но ноги сами понесли ее с тропинки. Любопытство, давно забытое чувство, зашевелилось где-то глубоко внутри.

За дубами, в глубокой тени, она нашла колодец. Не бетонный кружок с насосом, а настоящий, сложенный из потемневших от времени каменных плит, поросших бархатным мхом и острыми сосульками инея. Его никогда не было здесь раньше, она была в этом уверена. Оттуда, из черной, бездонной глубины, доносилось пение. Тихое, многоголосое, на незнакомом, но до боли щемяще-родном языке. Оно звучало как старинные колядки, которые когда-то давно пела бабушка.

— Что за черт... — начала она, сделав неосторожный шаг вперед, чтобы заглянуть внутрь.

Лед, скрывавшийся под свежевыпавшим снегом, жалобно хрустнул и провалился. Чувства сплелись в один клубок: крик, застрявший в горле, свист ветра в ушах, ослепительная вспышка того самого серебристого света. Мир перевернулся, завертелся, исчез.

Падение длилось вечность. Она приземлилась не на камни, а на невероятно мягкий, глубокий снег, который принял ее, как пуховик. Задрав голову, она не увидела ни дубов, ни фонарей, ни силуэтов многоэтажек.

Вокруг, в синеве ранних зимних сумерек, стояли деревянные избы. Настоящие, с мощными срубами, резными наличниками, изображавшими диковинных птиц и солнца, и высокими, островерхими крышами. Из труб вился не просто дым — это был ароматный дымок, пахнущий березовыми поленьями, щедро брошенной в печь еловой хвоей и чем-то сладким, пряным, похожим на медовые пряники. Воздух был чистым, морозным и густым, им можно было почти насытиться. Но больше всего ее поразило небо. Над деревней плыли не звезды, а крошечные светящиеся существа. Они переливаются золотом, малиновым, изумрудным светом, кружатся в тихом хороводе, словно снежинки-огоньки.

— Берегиня, ты жива? Ты цела? — хриплый, словно протертый шелухой, голос заставил ее вздрогнуть и отползти по снегу.

Рядом, присев на корточки и внимательно разглядывая ее, сидело... существо. Ростом с трехлетнего ребенка, коренастое, одетое в лохмотья, похожие на обрывки старого половика. Из-под самодельной шапки торчали мохнатые уши, а в глубоких глазницах теплились два уголька живого, разумного огня.

— Домовой? — выдохнула Марина, и в голове всплыли полузабытые сказки из детства, которые рассказывала ей бабушка, родом из глухой деревни.

Существо довольно крякнуло и кивнуло, отчего с его длинной, свалявшейся бороды осыпался иней.

— А то кто же? Хозяин я тут, за порядком смотрю. А ты, дивчина, откуда пришла? Одежа на тебе... — оно скривило широкий рот, — диковинная. Совсем не по-нашему. И пахнешь... железом да тоской.

Марина оглядела свой современную пуховик, джинсы и городские сапоги. Здесь они выглядели так же нелепо и инопланетно, как сам домовой в ее мире. Сбежались и люди — бородатые мужчины в льняных рубахах и меховых безрукавках, женщины в цветастых платках и шерстяных платках. Их лица были открытыми, но настороженными. Марина пыталась объяснить, запинаясь, про офис, про парк, про колодец. Они переглядывались и качали головами.

— Из Нави, поди, вывернулась, — пробормотал кто-то. — В Сочельник-то, все тонко...

К Марине подошла древняя старушка с лицом, изрезанным морщинами, как картой забытых дорог, но с невероятно добрыми, светлыми глазами. Она молча взяла девушку за руку (ладонь была теплой и шершавой, как кора) и привела в свою избу. Накормила дымящимися пирогами с капустой и грибами, напоила горячим взваром из сушеных ягод. Пахло хлебом, сушеными травами и покоем.

— Спасибо, бабушка, — прошептала Марина, чувствуя, как дрожь наконец отпускает.

Старушка погладила ее по голове.

— Не за что, дитятко. Слушай меня. Тебе к знахарю лесному надо. Святославом звать. Он в таких делах — межмирья, потусторонние гостьи — разбирается. Дорога к нему через темный лес. А в канун Рождества, детка, — она понизила голос до шепота, — вся нечисть активизируется. Границы тонки. И злые, и добрые духи на волю просятся. Будь осторожна.

Путь через лес был не прогулкой, а испытанием. Деревья здесь смыкались плотной стеной, их ветви, облепленные снегом, походили на скрюченные пальцы. Тени не просто лежали — они двигались независимо, скользили за соснами, замирали, когда Марина оборачивалась. Со старых елей за ней следили десятки невидимых глаз, а под ногами иногда слышалось шуршание и тихий, насмешливый смешок. Сердце колотилось, как птица в клетке. Она уже готова была заплакать от страха и бессилия, когда впереди, на маленькой поляне, увидела избушку.

Она стояла на огромных, чешуйчатых, желтых куриных ногах. Буквально. Избушка была небольшая, темная от времени, с единственным тускло светящимся окошком. Курьи ноги слегка покачивались, будто гигантская птица переминалась с ноги на ногу во сне. Марина замерла, не решаясь подойти.

— Заходи, коли пришла, а не стой столбом на морозе, — раздался из-за двери низкий, суровый, насквозь мужской голос. В нем не было ни страха, ни удивления. — Дверь не заперта.

Скрипнув, массивная дверь, обитая железными полосами, отворилась сама. Тепло и свет хлынули навстречу. Внутри пахло целебными травами, сосновой смолой, воском и чем-то неуловимо мужским — грубой кожей, дымом и холодным металлом. У большой печи, где весело потрескивали поленья, в кованом кресле сидел мужчина.

Знахарь. Святослав. Ему было около сорока. Лицо — не салонной красоты, а высеченное ветрами и жизнью: скулы, острый подбородок, густые темные брови. Через левую бровь наискосок шел старый, белесый шрам. Но главное — глаза. Серые, как зимнее небо перед бураном, пронзительные и всевидящие. В них читалась усталость веков и непоколебимая сила, как у дуба, что стоит на краю пропасти. Он был одет в простую темную рубаху, подпоясанную широким ремнем, с него свисали небольшие мешочки и ножны.

Не отрывая от нее взгляда, он кивком указал на табурет у очага.

— Садись. Отогрейся. Потом расскажешь, откуда, зачем и как собралась возвращаться. И начни с главного — из какого ты мира? Этот, судя по лицу и одежде, твой явно не родной.

Голос был командным, но без злобы. Марина, повинуясь, села и стала говорить. О своем мире машин, компьютеров, офисов, о своей работе бухгалтера, о скучном парке и странном колодце. Святослав слушал, не перебивая, лишь изредка задавая точные, пронзающие суть вопросы. Его лицо оставалось непроницаемым.

Когда она закончила, он долго молчал, глядя на огонь.

— Межмирье истончилось, — произнес он наконец. — Случается в самые сильные точки года. Рождественский Сочельник — одна из них. Порой щели возникают. Вернуть тебя можно. Но только в самую полночь, когда границы снова на миг соприкоснутся. Три дня ждать. До седьмого января.