Роковая ошибка Короля Академии

Алиссия Гольсальд
Всё случилось утром, когда я шла по коридору.

Утренний свет падает из высоких окон полосами, словно решётка.

Воздух густо пропах дорогими духами, пудрой и чем-то сладким.

Всё вокруг кричало о деньгах и власти, к которым я не имела никакого отношения.

Я здесь пятно оскверняющее мундир высокородных.

— Припёрлась, низкосортная ночёвка, — выплёвывает изо рта кто-то за спиной.

Слова впиваются между лопаток точным ударом.

Напрасно я надеялась, проскользнуть к своей комнате незамеченной.

Они будто ждали, выстроившись вдоль стен изразцовой шеренгой.

Они все знают.

Знают, с кем я провела эту ночь.

Будто я не имею права быть рядом с сильнейшим драконом в Академии, будто он мог разглядеть что-то достойное в серой мышке из приюта.

Щёки пылают предательским огнём.

Каждый его поцелуй, каждый отпечаток его пальцев на моей коже краснеют постыдными следами, видимыми всем.

Я нервно поправляю воротник своей скромной блузки, стараясь прикрыть тёмно-лиловую отметину на шее — следы его страсти, которая теперь чувствуется особенно сильно.

— Дешёвка, — последовало следом.

— Синюшная, что с неё взять.

— Сиротка возомнила, что её можно полюбить.

— Интересно, сколько раз за ночь?

— Потаскуха.

Я сжимаю кулаки так, что коротко остриженные ногти впиваются в ладони, оставляя красные полумесяцы.

Гулкие своды коридора подхватывают и множат эти слова, и каждое — камень.

Боже… откуда? Откуда они ВСЕ знают?

Я ведь ни с кем не делилась. Только с ней. С Хлоей. Моей Хлоей, единственной, кому я доверяла все свои тайны, все глупые девичьи мечты.

Мы вместе прошли через приют, вместе поступили в Академию.

Может, она обиделась? На то, что я провела ночь с ним?

Что влюблена в него по уши, до головокружения, до тошноты, и что сердце выпрыгивает из груди, когда он просто смотрит в мою сторону.

Король Академии. Недосягаемый, прекрасный и холодный.

И он вчера, в мой день рождения, дарил мне самые невероятные ощущения.

Мы занимались любовью всю ночь.

Для меня это было чем-то непостижимым.

Неужели Хлоя могла разболтать? Не верю.

Каждый их взгляд точно отточенное лезвие. Каждая усмешка прожигает дыру в той хрупкой уверенности, что я пытаюсь сохранить.

Я и раньше была для них никем, мусором, но теперь стала мишенью для издевательств.

Скоро начало занятий, а они всё стоят здесь, будто их день не начнётся, пока они не сравняют приютскую с грязью.

Для них это развлечение.

Для меня первый день взрослой жизни, который превратился в публичную казнь.

Я ведь знала, что это не пройдёт бесследно. Но не думала, что будет так публично.

Сегодня я проснулась в шелке простыней, которые пахли им — дорогим парфюмом, и чем-то неуловимо опасным. А за окном плыло серое, предрассветное небо, и сердце колотилось где-то в горле, дико и отчаянно, будто я стояла на краю обрыва.

Вчера я не помню, как всё закрутилось. Вино в его бокале искрилось, тёплое и обманчиво сладкое. Его взгляд — тяжёлый, уставший, с насмешкой в уголках, но и с каким-то неожиданным теплом. А голос… он будто касался изнутри, проникал в самое нутро.

Когда его пальцы коснулись моей щеки, я не смогла — не захотела — отстраниться. Его губы, сначала нежные, потом жадные, его твёрдые и уверенные руки, его шёпот, обжигающий кожу… Всё казалось настоящим.

Настолько настоящим, что разум отключился.

Я поверила. Поверила, что он видит за моей скромной одеждой и робостью — меня. А не мою порочную кровь и происхождение.

Может, я слишком наивна?

Может, нужно было бежать от него без оглядки?

Но в тот момент, под его взглядом, я думала — это судьба.

Я забыла, кто я, потому что он смотрел на меня так, словно я была единственной женщиной в мире.

Так, будто я особенная.

А теперь я иду по этому коридору, и их ненавидящие взгляды спрашивают меня без слов: что ты, отброс, посмела делать рядом с таким, как он?

Оскорбления продолжали падать на меня как град.

Стискиваю зубы, не отвечаю, упрямо смотрю прямо перед собой и ускоряю шаг, но они не успокаиваются.

Смеются. Они — элита, белокровные.

А я… я ничтожество.

Я влетаю в нашу, с Хлоей, комнату, и захлопываю дверь.

Полумрак, пахнущий пылью и её любимым персиковым кремом.

Надо бы пойти в душ и смыть с себя этот запах дорогого вина и его одеколона, согреться. Но я не могу заставить себя. Не хочу смывать следы его прикосновений.

Первый раз было больно. Очень. Потом лучше. Но я была счастлива. Я чувствовала себя желанной. Любимой.

Только вот… его взгляд, когда он проснулся…

Холодный. Пустой. Словно он смотрел на случайную вещь, которую забыл убрать с постели.

Может показаться?

Нет.

Что-то случилось.

Почему он так смотрел?

Что я сделала не так?

Может, вскрикнула слишком громко?

Или наоборот — была слишком скована?

Я с силой трясу головой, отгоняя прочь эти едкие мысли, и, шатаясь, подхожу к лампе. Пальцы нажимают на холодный выступ.

Вспыхивает свет — и у меня застывает дыхание.

Кровать Хлои аккуратно заправлена, а вот моя…

Сглатываю твердый ком.

Мои вещи разбросаны, будто кто-то специально рылся в них, выворачивал, искал что-то.

Но самое ужасное их чем-то облили, красная как кровь краска, расползалась пятнами на ткани. Бордовые капли въелись в ткань рубашки, в белый воротничок, в рукава формы.

Сжимаю пальцы в кулаки и бросаюсь к кровати.

— Нет, нет, нет… — судорожно шепчу.

Колени ударяются о край, я торопливо сгребаю всё в охапку — рубашку, пояс, куртку, галстук — всё, чтобы избежать накатывающего позорного стыда.

Он обжигает изнутри, будто я стою под осуждающим взглядом сотен глаз.

Торопливо засовываю вещи под кровать, в ящик, в сумку — куда угодно, лишь бы не видеть этих пятен.

Хлоя?

Но как она могла, она ведь моя лучшая подруга.

Сердце грохочет.

Я запираю дверцу шкафа и отступаю к стене.

Комната вдруг кажется тесной и чужой.

Хватаю свою сумку и выбегаю.

Я разберусь с этим потом, а сейчас нужно на занятия.

***

В главном корпусе было не протолкнуться. Казалось, все студенты собрались сегодня здесь, и каждый провожает меня взглядом.

Девушки смотрели с насмешкой и брезгливостью, а парни с наглыми, липкими ухмылками, от которых хотелось помыться.

У меня было ощущение, будто на мне нет какой-то важной детали формы, и все это видят.

Наконец я замечаю в толпе Хлою и направляюсь к ней, удивляясь, откуда в актовом зале набралось столько народу.

Я уже была почти рядом, как вдруг чей-то грубый толчок в спину заставил меня споткнуться. Резко обернувшись, я попыталась разглядеть обидчика в плотной стене чужих лиц.

— Может ты и мне отсо…, — слова обрываются — кто-то одёрнул.

Я краснею, отворачиваюсь и спешу уйти, но уже вскоре чувствую на себе чью-то руку. Она быстро скользнула по бедру и больно сжимает.

— Можешь согреть и мою постель, синюшная, я не прочь, — обжигает ухо чей-то мужской голос.

Я отшатываюсь, и чуть ли не бегу, не зная что нырнула в воду с акулами.

Оскорбления продолжались.

“Дешевка, постилка, второй сорт”.

Хлоя стоит чуть в стороне, держась рядом с высокомерными, чьё презрение льётся на меня, как грязь.

Совсем недавно она сама шептала мне в спальне, как ненавидит этих надменных наследников, как смеётся над их “чистыми родами”.

Но всё изменилось.

А теперь смеётся вместе с ними над такими как я.

Наши взгляды встречаются.

В её глазах ни капли тепла. А такое же колючее высокомерие.

Она делает шаг ко мне, когда поняла что я направляюсь к ней.

— Хлоя, ты испортила мои вещи, зачем? — требую ответа нервно сжимая ремень своей сумки.

— Я испортила, Алиссия? У тебя видимо температура. Я не трогала твои вещи.

— В комнате только мы с тобой вдвоём живём, — тревога нарастает с каждым ударом сердце, и я чувствую как надвигается, что-то ужасное.

— И что? Думаешь, если кто-то решил тебя проучить, я обязана заступаться?

— Но это ты… — слова срываются, дыхание сбивается. — Никто, кроме тебя, не мог туда войти.

— Я сказала что это не я, мне плевать на твои вещи, понятно?! 

Я моргаю, не понимаю откуда в её голосе столько злобы.

— Что с тобой?

— Мы больше не подруги, — отрезает. — Давай признаемся честно: как только мы поступили сюда, наши пути разошлись. Ты всё время в книжках, в своих страхах, в попытках держаться за старое.

Она скользит взглядом как по чему-то отвратительному.

— А мир — он шире, — продолжает она. — Здесь есть люди, связи, возможности. Можно знакомиться, быть в центре событий, расти. А ты… — она чуть склоняет голову. — Ты застряла. Всё та же тихая сиротка, которая держится только за своё прошлое, как за костыль.

— О чём ты?

— Иди своей дорогой, вот о чём.

Она чуть наклоняется ко мне, шепчет:

— Я тебя больше не знаю.

Я чувствую, как пол под ногами качнулся, и задыхаюсь, не ожидая такой жестокости.

Опускаю глаза, пальцы судорожно теребя ремень сумки. Горло перехватывает, будто кто-то обмотал его невидимой петлёй.

— Возвращайся лучше в комнату. Тебе будет… некомфортно, тут, — бросает она на последок. — А лучше в свой приют.

Хлоя разворачивается спиной и отходит, как от свалки мусора.

Сердце колотиться в горле. Каменный пол сквозь подошвы будто леденеет.

Я медленно поднимаю глаза от толпы и только тут вижу то, ради чего все собрались.

Прямо на стене, там, где обычно висит расписание занятий, теперь болтается грязно-белая простынь с пятнами.

Кто-то вывел на ткани густой алой краской, яростными, рваными мазками, всего несколько слов.

«Алиссия Гольсальд из Чернильда — шлюха».

Воздух застревает в горле колючим комом.

Стены плывут, всё кружится в глазах.

И тут я осознаю весь ужас ситуации, чувствуя чужие взгляды. 

Сотни глаз: брезгливых, ехидных, любопытных, осуждающих. Они облепляют меня со всех сторон, словно грязь.

Неужели всё это только из-за него?

Из-за того, что Роуэн, король Академии, вчера выбрал меня, а не одну из своих звезд? Из-за того, что я проснулась в его постели? Я, серокровная нищенка из приюта.

Хочется провалиться сквозь пол, сквозь Академию, ещё ниже — лишь бы сбежать от этого кошмара.

Толпа вокруг взрывается смехом:

— Шлюха! Шлюха! Шлюха!

Я разворачиваюсь на негнущихся ногах. Скользнув затуманенным взглядом по стоящим вокруг адептам, застываю.

Он здесь.

С кем я провела эту ночь.

Удар сердце, дыхание перехватывает в горле. Волна дикого стыда накрывает с головой.

Роуэн стоит отдельно ото всех, в окружении своей свиты, но будто на другой высоте.

Высокий, безупречный, как статуя из белого мрамора. Чёрный форменный мундир сидит идеальным литым панцирем, галстук завязан безупречным узлом, тёмные волосы лежат волосок к волоску.

Секунды тянутся мучительно долго.

Сердце гулко бьётся будто в предсмертных конвульсиях.

Болезненный жар на лице, лёд в пальцах. Лихорадочный трепет в груди.

Сейчас он подойдёт, сорвёт это полотно, одним взглядом заткнёт их.

Подойдёт же?

Пожалуйста…

Ноги сами делают шаг к нему, но чей-то голос останавливает:

— Не позорься. Ему наплевать на льготницу.

Слова бьют наотмашь. Я замираю.

Дышать трудно.

Я смотрю на него.

Роуэн смотрит на надпись.

На толпу.

На меня.

И происходит то, что вырывает из груди сердце.

Он просто отводит от меня взгляд. Спокойно, с ленивым безразличием.

Будто я — пустое место.

Будто всё, что было между нами этой ночью, не имеет никакого значения для него.

Безвольной куклой я разворачиваюсь на дрожащих ногах и иду прочь, быстро почти бегом, пряча взгляд от насмешек и позора, обрушившийся на мою голову.

Слышать собственные шаги по каменному полу было больнее всего.

Я убегала. Трусливо. Жалко.

Только за поворотом, воздух вырвался из моих лёгких судорожным рывком.

Я ухватилась за стену.

И в этот момент я впервые по-настоящему почувствовала, что такое предательство, что я... совсем одна.

К горлу подступает ком, но нельзя плакать, не сейчас, чтобы они видели все…

Я стою прислонившись лбом к холодному камню, пытаясь заглушить гул в ушах и выровнять дыхание.

Ослабляю узел галстука.

Может, я правда ничего не стою?

Может, они правы?

Я родилась глубокой осенью. Холодную и безжалостную.

Ворох жухлой листвы на мусорной куче, где пожилая женщина нашла, совсем синей и почти бездыханной тельце новорожденной.

Она растирала меня своим шерстяным платком, своим теплом возвращая к жизни, которая никому, кроме неё, была не нужна.

Она умерла, едва мне исполнился три годика. Так я попала в приют для малюток, с неясным происхождением и “дефектом”, как все называли мою кровь.

В Имперскую Академию Драконов меня приняли не за дар, а потому что государство обязана раз в три года брать определённое количество сирот.

С чем связан этот закон — не знаю.

Возможно, проверка на наличие одарённых среди низших каст.

Но взяли меня из-за крови. Странной синей.

Думаю, именно поэтому моя мать родив меня тут же избавилась выбросили на кучку мусора.

Я знала, что меня ждёт здесь.

Но всё намного хуже.

Хуже.

Шаги за спиной заставили меня резко собраться.

Его силуэт вызвал очередную волну дрожи и боли.

Роуэн Роуэн Бранстон приближается так близко, что его тень поглощает меня целиком.

Вблизи его безупречность казалась ледяным совершенством.

Ни один мускул на его лице не дрогнул.

Я молчу, чувствуя, как ледяная дрожь предательски поднимается от коленей к позвоночнику и к горлу.

— Алисси, — начинает и замолкает.

На мгновение на лице мелькает что-то… похожее на тень сожаления. Настолько слабое, что, возможно, я придумала его сама.

— То, что происходит, в общем, они, перегнули палку.

Пауза.

— Просто твоя реакция привлекает внимание и превращает это в цирк. Ты… — он раздраженно сжимает зубы, — слишком остро реагируешь. Привлекаешь ненужное внимание. Не создавай трагедию, — он вдруг поднимает руку и касается моего подбородка, почти ласково, но в глазах холод.

— Вчера… тебе же было… — он запнулся, будто слова вырвались сами, он ничего не планировал это говорить.

Мышцы его шеи напряглись.

— Дьявол…

Опускает взгляд на мои губы, проводит рукой по волосам.

Я не дышу.

И жду будто сейчас он скажет, что не прав, что всё что между нами было не случайность.

Он возвращается взгляд, в синих глазах то, что я никогда не видела. Не высокомерие. Не холод.

Жажда. Воспоминание. И боль.

— Было хорошо, — срывается почти шёпотом с его губ.

— Слишком хорошо, — добавил он ещё тише.

— Но это ничего не меняет, — резко отрезает. — Я не завожу отношений. А такие, как ты, нужны лишь на одну ночь. Не больше.

— Не больше?.. — заторможено переспрашиваю, хотя мне всё понятно.

— Я не могу позволить, чтобы подобные сцены вредили моей репутации, — сказал он всё тем же ровным тоном. — Держись от меня подальше. Наше общение исчерпано.

Перечёркивает всё.

— Поняла?

Он смотрит, жестоко, холодно, высокомерно, а у меня сердце не бьется, какие же холодные у него глаза, ледяные, безжалостные.

— Но… вчера ты говорил, что… — ком в горле мешает говорить.

— Что я говорил? Слова ничего не значат, забудь всё. Взрослей, льготница, ты должна знать своё место. Или ты действительно не понимаешь, кто я и кто ты? Между нами не могло быть ничего значимого. Сама мысль об этом — наивна.

Его взгляд скользнул по моему лицу на этот раз холодно, оценочно, почти скучающе.

— Надеюсь, теперь тебе ясно.

Сжимаю кулаки.

Он не просто отверг меня.

Он просто использовал меня.

Воздух между нами застыл, а в сердце будто воткнули осколок и провернули несколько раз.
---------------------------------------------
Дорогие, рада приветствовать вас на страницах моей новой истории, наша героиня Алиссия произведёт фурор почти сразу, так что герой очень сильно пожалеет о сказанном.
Поддержите историю лайками, с любовью Властелина.

— Тебе ясно, Гольсальд? — его голос стал резким, ледяным.

Я не могу ответит, смотрю затравленным взглядом и вижу как в синих как океаны глаз бушует раздражение, как сжимаются его челюсти и я невольно сжимаюсь.

Но чем, чем я его так разозлила?

— Я-я, не виновата, это они сами, не понимаю что я им сделала, за что они так? Откуда они все узнали… я н-ни с кем не делилась, только с Хлоей, д-да с ней только, она м-моя подруга, мы с ней вместе…

— Хватит блеять! — шипит дракон.

Я затыкаюсь. Мои губы дрожат. Я не в силах контролировать ни голос, ни тело. Стыд… дикий, разъедающий, как кислота, поднимается от живота к горлу. Мне кажется, я вот-вот стошнит от унижения.

Безумно стыдно за всё, за это полотно позора, за близость между нами, за то, что занималась с ним... Стыдно за себя, что я вообще существую, нелепое жалкое создание. Стыдно перед ним за себя.

Горю в собственном аду и хочу провалиться сквозь землю.

А я ведь до сих пор чувствовала его… Запах его кожи в подушке. Тяжёлую, тёплую руку на моей талии — будто защищающую. Его дыхание на макушке, которое заставляло меня замирать…

Почему же он тогда всё это сейчас говорит, такие жестокие слова?

Каждое мгновение помню до мелочей. Но для него… для него это просто развлечение. Очередная запись в длинном списке побед.

Но, этой ночью, почему всё казалось другим.

Я была уверена, что слышала в его голосе тепло. Что он говорил искренне. Что его прикосновения… значили что-то.

Но всё не так. Не так.

Почему так трудно дышать. Мне нужен воздух.

Гул голосов, взрыв насмешек разносится из актового зала по коридору, заставляя меня сжаться.

Он тоже это слышит, как напоминание о том, кто я и кто он. Он отстраняется.

— Роуэн! — вдруг раздаётся красивый приятный голос.

Мои ладони вмиг становятся влажными, я судорожно сжимаю и разжимаю пальцы, взгляд бегает, голова опускаю — не в силах на неё взглянуть. На ту что достойна. Наверное, я выгляжу жалко, но не могу ничего с собой поделать. Не могу.

Когда я вижу её, я вспоминаю о своём происхождении, будто сама судьба даёт пощёчину и ставит на колени.

Безумно красивая и ухоженная до кончиков ногтей. По одному взгляду на неё можно сказать только одно — дорого, очень дорого. Такие, как она, не размениваются на одну ночь. Как это сделала я.

Она выглядела как редкий драгоценный камень — сияющий, без изъяна. Такую завоёвывают или дорого покупают, такая умеет подать себя и нести лёгкой женственной походкой, без единой скованности.

Я ощущала себя ступенькой под её лакированными из последней модной коллекции туфлями с изящными серебристыми застёжками на щиколотке и отстукивающих по полу каблуков, как звон монет.

На ней была такая же форма, как у всех адептов — тёмно-лиловый пиджак с гербом Академии и юбка плиссе, открывающая колени.

Но если на большинстве учениц униформа выглядела просто строго, а на некоторых и вовсе мешковато, то на Фризалии Дрейн она сидела безупречно.

Казалось, ткань сама стремится подчеркнуть каждую линию её фигуры. Пиджак, застёгнутый на одну-единственную пуговицу, идеально облегал талию, а складки на юбке ложились чёткими, почти архитектурными линиями.

Даже герб на её нагрудном кармане, казалось, сиял ярче, чем у остальных.

Она подходит к Роуэну с лёгкой, грациозной улыбкой, будто меня и не существует. Будто её не волнует то, что происходит в зале.

— Я тебя искала, — её голос был тёплым и уверенным, сладкий и обволакивающий, как ликёр, полной противоположностью тому, как он только что говорил со мной.

И тут её взгляд скользнул по мне, быстрый и оценивающий.

Я чувствую, как по щекам разливается огненный румянец. Она унижает меня своим присутствием куда сильнее любых слов.

Ведь я понимаю, что ничего не стою. Так и есть. Я подкидыш, с непонятной кровью, нищенка без имени и статусов.

Роуэн молчит, его лицо остаётся невозмутимым.

Фризалия кладёт руку ему на широкое плечо — мягко, привычно.

— Я видела вас в зале. Подумала, что нужна помощь, — улыбается персиковыми губами. — Сейчас я с ней поговорю, котик.

Она отступает от него и делает шаг ко мне. На длинных каблуках, она выше меня. И мне приходится смотреть на неё снизу вверх и прижаться к стене плотнее. Её волосы собраны в идеально гладкий высокий и блестящий как полированное стекло хвост — такой тугой, что ни один волосок не выбивается. У висков выпущены две тонкие пряди, и они мягко обрамляют её овальное лицо с заострённым подбородком, придавая ему хищную женственность.

— Алиссия, заюш, — её голос прохладен и сладок, как мятный лёд. Приближается так близко, что я чувствую запах её духов — холодный, дорогой, как и всё, цветочная экзотика с нотками апельсинового коктейля. И запах моих волос, вымытых шампунем с ароматом яблока кажется дешевым. — Ты ведь на чуть-чуть, — она поднимает руку и сводит большой и указательный пальцы почти вплотную, оставляя между ними смешную щёлочку. Длинный блестящий ноготь сверкает в воздухе, как будто подчеркивает, насколько ничтожной она считает эту «меру». — Забыла своё место, да? — цокает пухлыми губами, — богатый красивый парень вскружил голову, сложно устоять, правда? Я тебя понимаю. Он красавчик.

Она бросает короткий, смеющийся взгляд на Роуэна и снова поворачивается ко мне.

— Заюш, так вот, — она наклоняется чуть ближе, так что её губы почти у моего уха, а шепот как скольжение лезвия по стеклу, — не трать время тех, кому оно действительно ценно. Ты ведь понимаешь, что подобные... разговоры... просто смешны? Ты же нищебродка, ну, посмотри на себя в зеркало, — жёстко усмехается в лицо, сверкая белыми до стерильной чистоты зубами.

Её глаза, подчёркнутые дерзкими стрелками, демонстративно скользят по моей форме, по моим рукам и ногтям, что даже без лака, по синего цвета волосам без укладки, и по всему моему существу с таким презрением и холодом, что хочется трусливо убежать разрядившись.

И она будто это чувствует, обхватывает моё плечо пальцами и сжимает вдавливая ногти, больно даже через ткань.

— Исчезни просто, синюшная, — пристально смотрит в глаза.

— Он — мой.

Шорох её шёпота стихает, я не дышу, чувствуя, как моё сердце бьётся в сжимающем от спазма горле, на глаза всё-таки наворачиваются слёзы.

Её губы растягиваются в тонкой, безразличной улыбке.

Она делает резкий вдох и выпрямляется, выпуская меня, одёргиваю руку с омерзением, как будто коснулась чего-то грязного.

Разворачивается на каблуках, взметнув струящийся длинным хвостом, что хлестнули мне по лицу, и шагнула к Роуэну.

— Я всё уладила. Идём?

Её миссия выполнена.

Роуэн бросает на меня потемневший взгляд и, положив на осиную талию Фризалии ладонь, разворачивается и уходит тем же плавным, неспешным шагом, оставив меня.

Смотрю им вслед и на то, как Роуэн опускает ладонь ниже на упругую ягодицу Фризалии, сжимает так, будто присваивая её себе.

А вот наша Алиссия

Фризалия

Коридор давит тишиной, и только пронизывающий холод стен просачивается сквозь тонкую ткань форменной рубашки.

Почему здесь так невыносимо холодно?

Не в силах устоять на ногах, прислоняюсь к стене — единственной моей опоре. Колени предательски подгибаются. Воздух словно сгущается, становится тяжёлым и вязким, не давая вдохнуть полной грудью.

Роуэн давно ушёл. С ней.

Он выбрал её, не меня.

Его шаги равнодушно стихли. Сердце отбивает им в такт — медленно, жёстко, будто натянутую струну задели грубым пальцем.

Закусываю губу, сдерживая рвущийся наружу беспомощный крик.

Нужно идти.

Хлоя была права — зря я вышла из комнаты.

Хлоя, которая меня предала. И он предал. Вся Академия отвернулась от меня. И унизила.

Отталкиваюсь от стены, делаю шаг, но пол под ногами словно тает, становясь ненадёжным, как тонкий лёд, готовый провалиться.

Останавливаюсь в нерешительности.

Куда идти после этого позора?

У меня нет дома, нет родных, нет никого.

Никто не оглянётся. Не позовёт. Не скажет, что ошибся, что это лишь жестокая шутка, что я оказалась пятном грязи в его идеальной жизни.

Обхватываю себя руками, чувствуя, как воротник рубашки намокает от слёз.

Они текут без остановки. Я смахиваю их ладонью, но они продолжают настойчиво обжигать скулы, горячие дорожки.

Пальцы впиваются в холодные перила лестницы, сжимая их до побелевших костяшек.

Мне становится нехорошо. Ещё никогда мне не было так жаль себя, как сейчас. Я чувствую себя маленькой, покинутой и брошенной.

И впервые плачу навзрыд.

Открыто, больше не сдерживая.

В какой-то момент грудь сдавливает так сильно, что воздух перестаёт поступать в лёгкие.

И в этот миг… что-то внутри надрывается.

Пространство вокруг начинает дрожать, как при землетрясении.

Кровь будто стеклянеет, сковывая каждое движение. Леденящий холод ползёт по венам, контрастируя с жаром слёз на щеках.

Я опускаю помутневший от слёз взгляд и вижу: синие прожилки, словно русло рек, вспыхивают на запястьях и ладонях.

— Что со… мной? — синева по коже расползается, словно морозные узоры на стекле.

Колючая волна поднимается к груди, и я не успеваю ничего понять, онемев от ужаса.

А потом… взрыв. Оглушительного битого стекла.

Тысячи невидимых осколков разлетаются в стороны от меня.

Мир теряет ориентацию, пространство вдруг перестаёт держать и смешивает внутри меня, словно в водовороте, голоса, смех, дыхание, пространство и время. А потом будто кто-то вставил плёнку в проектор и начал быстро крутить назад, сменяя один за другим кадры… из моей жизни.

“…Между нами не могло быть ничего…”

 “…Наивная…”

“…Ошибка…”

 “…Синюшная…”

“…Дешёвка…”

Слова повторяются, обрываются, будто отражаются в сотнях сверкающих зеркал. Перед глазами мелькают вспышки прошлого в обратном порядке: Хлоя, смеющаяся над кружкой какао; мы в аудитории, уставшие, но довольные; Роуэн, проходящий мимо, ещё не зная моего имени; холод в комнате женского общежития; солнечная аудитория; расписание занятий; шорох тетрадей, картинки, звуки, снова картинки.

Стоп!

Делаю шаг, покачнувшись, и проваливаюсь в чёрную бездну, полную безликой тишины.

А потом…

Белый, ослепительный до боли в глазах свет.

Делаю судорожный вдох, словно выныриваю из глубины ледяного озера.

— Алисси? Алиссия? Ты меня… ты уснула? — кто-то тормошит за плечо.

М-м…

Зажмуриваюсь и часто моргаю от дневного света.

А следом вздрагиваю и открываю глаза.

— Просыпайся, — перед глазами близко-близко серые миндалевидные глаза и свисающий со лба пшеничный завиток.

Хлоя.

Та, кто растоптала нашу дружбу, променяв её на место под солнцем рядом с элитой. Та, кто отвернулась, когда мне была нужна поддержка и помощь.

И она улыбается мне.

Я поднимаю голову и оглядываюсь по сторонам.

В аудитории солнечно, за окном плывут мягкие облака, адепты переговариваются в ожидании звонка на занятия.

Что за...

Сердце колотится так остро, что отзывается волной боли во всём теле.

Куда подевался холодный коридор, утро позора, грязное полотно с порочащей надписью? Роуэн и его жестокие слова, заставляющие меня задыхаться от стыда.

Весь этот кошмар будто растворился, но внутри сердце щемит.

Чувствую влагу на щеке, вытираю ладонью. Слёзы.

— Ладно, я пойду возьму нам тетради, — Хлоя встаёт, поправляет юбку. — Надеюсь, к тесту по классификации магических кровей ты готова.

Она наклоняется ко мне чуть ближе, чем нужно, и шепчет:

— И, пожалуйста, перестань фантазировать о Роуэне на ночь глядя. От таких фантазий утром сидишь как разбитая ваза.

— А разве мы его не делали, тест?

Брови Хлои удивлённо приподнимаются. Вопрос я задала машинально, но реакция — будто она не предавала меня, будто не отказывалась с такой лёгкостью от нашей дружбы.

— Ты серьёзно? Мы только вчера тему проходили.

Она хмыкает.

— Алиссия, ты иногда меня пугаешь. Как будто у тебя две жизни.

Она отходит, оставляя меня в полной растерянности.

"Так, так, без паники. Может, я упала с лестницы и потеряла сознание, и всё это мне видится?"

Тру виски усиленно.

Перед глазами — то голубое-синее сияние, и взрыв, сотни осколков, вонзающихся в самую душу. И вот я здесь.

Но как? Я ведь не способна на такое, во мне не так много сил, чтобы совершить… Совершить что?

Скачок во времени?

Морозная волна прокатывается по спине от одного этого предположения.

Голова резко начинает кружиться. Я лихорадочно оглядываюсь и набрасываюсь на свою сумку. Высыпаю содержимое на парту с глухим стуком. Ручки, закладки, ключи. Вот он! Белая кожаная книжка для записей.

Пальцы дрожат, когда я листаю страницы — последнюю запись.

Ежедневник я веду, не пропуская дни, он помогает мне всё структурировать и ничего не забыть.

И вот на странице с последней записью смотрю вверх на дату и замираю.

“Одиннадцатый день Весеннего цикла”.

Ровно месяц назад.

Воздух вырывается из моей груди болезненным всхлипом.

Я поднимаю взгляд, но перед глазами плывёт.

Я действительно вернулась.

На месяц… назад.

Месяц назад — до моего дня рождения.

Передо мной на стол с хлопком падает тонкая тетрадь.

— Вот, держи, — говорит моя бывшая подруга и снова садится рядом.

Мои похолодевшие пальцы медленно сжимаются. Я неотрывно смотрю на тетрадь, чувствуя всем естеством, как по ногам и плечам поднимается холод, а в груди разгорается вулкан гнева. Хочется немедленно пересесть от неё как можно дальше.

Меня аж трясти начинает.

"Так, Алис, без резких движений. Ты попала в прошлое. Каким-то образом. Разберёмся немного позже. Хлоя ещё дружит со мной", — кошусь на неё и медленно беру свою тетрадь.

Месяц назад ничего не предвещало плохого.

Сглатываю, пытаясь собраться с мыслями, но эмоции так свежи, что не могу переключиться.

Громкий звонок на занятие отвлекает от мыслей.

Все рассаживаются за столы и стихают, когда в аудиторию входит преподаватель.

Всё происходит точь-в-точь, как в тот раз: староста раздаёт бланки, шуршит бумагой, адепты склоняются над столами.

И я — тоже получаю свой.

И последние сомнения рассеиваются туманом.

Но буквы на листе плывут. Они не складываются в слова. Они даже не пытаются.

Мои пальцы дрожат, будто я держу не ручку, а ледяную иглу.

Я всё ещё там — в коридоре, под тем грязным плакатом, под его равнодушным взглядом. И всё ещё слышу, как он произносит моё имя так, будто оно какое-то неуместное, лишнее.

Что за сила, способная вывернуть время наизнанку?

Я вспоминаю ощущения, которые теперь кажутся не кошмаром, а пугающей реальностью: ледяной хрустальный треск в груди. Лёд, поплывший по венам, замораживающий кровь. Синие прожилки, вспыхнувшие под кожей, словно голубые молнии.

Это не было иллюзией.

Но я не могла такого совершить. Это противоречит всему, что я знаю о себе.

Меня выбросили на улицу, как мусор. Как обузу, от которой поспешили избавиться.

«Если бы ты представляла хоть какую-то ценность, тебя бы не бросили, Алиссия».

Эти слова я слышала много-много раз в свой адрес с самого детства.

Я — не избранная. Не благословлённая богами.

Я — дефектная. Нечто, что мать отторгла.

Как же тогда я смогла пробудить в себе магию, способную разорвать саму ткань времени?

Разум яростно сопротивляется. И не хочет понимать.

Часы текут медленно, ручка выскальзывает из влажных пальцев, я всё ещё дрожу.

То смотрю на свои руки — и замираю: мне мерещится проступающая под кожей серебристо-синяя сеть тонких трещин. То держу внимание на Хлое, которая сосредоточенно выполняет тест.

Звонок, ознаменовавший окончание занятия, прерывает пытку.

Я подрываюсь с места, не дожидаюсь старосту и сама сдаю бланк, отправив рабочую тетрадь в шкаф, и вылетаю из аудитории.

Сама не понимаю, куда я бегу, точнее — иду быстро, не смотрю по сторонам. Мне кажется, что повсюду враги, и каждый хочет меня уколоть. Хотелось спрятаться подальше ото всех и всё понять.

— Алис!

Я сжимаю кулаки и не останавливаюсь.

Ступени лестницы уже совсем близко, чуть-чуть — и я исчезну от неё, от всех.

Но ладонь ложится мне на предплечье.

— Алис, подожди, ты куда так несёшься? — Хлоя догоняет меня, хватая чуть крепче, чем обычно.

От её прикосновения меня будто обдаёт ледяным ветром.

Та же ладонь, что через месяц толкнёт меня в другую сторону.

Та же, что будет стоять рядом с плакатом… и улыбаться.

Я дёргаю руку слишком резко — почти грубо.

Хлоя моргает, удивлённая.

— Ты… что с тобой? — в голосе лёгкая обида. А ведь она ещё не сделала мне ничего плохого. В ее мире — она моя лучшая подруга.

В моём — она уже предательница.

Где-то в груди разливается металлом горькая, холодная тяжесть. Я ощущаю этот холод физически: между рёбрами, под шеей, как плоский ледяной камень.
-------------------------------------------------
Дорогие, по традиции давайте поддержим нашу героиню и подарим сердечки:

— Всё нормально, — выдавливаю я и даже не пытаюсь изобразить подобие улыбки. — Просто… голова раскалывается.

Поправляю ремешок переполненной учебниками сумки, впивающийся в плечо. Это белокровные ходят налегке — вместо учебной сумки косметичка. А мне, сиротке без родословной, и ей, Хлое, суждено таскать кирпичи и выполнять самую тяжёлую работу, довольствуясь подачками и крохами со столов господ.

— Не пойдёшь на следующие пары? — в её голосе сквозит лёгкое беспокойство, но больше — любопытство.

— Пропущу, — отвечаю коротко, избегая взгляда.

И тут я замечаю: флёр её духов… он другой. Совсем не тот. Раньше от неё всегда пахло тёплой карамелью и детством — теми самыми духами, что она купила на первые заработанные в приюте деньги и не меняла годами. А теперь — лёгкий, игристый аромат, свежий, как первые пузырьки шампанского. Дорогой. Чужой.

— У тебя новые духи? — не удерживаюсь от вопроса.

Хлоя на секунду теряется. Её взгляд убегает в сторону, затем поспешно возвращается. Прошлый раз, в той прошлой жизни, я этого даже не уловила. А теперь… смотрю внимательнее на её лицо. И блеск для губ — персиковый. Она никогда ничем подобным не пользовалась.

— Решила поменять? Кто подарил? — не отступаю я, изучая её. — Пахнет дорого.

Хлоя напрягается, пойманная врасплох. В глазах мелькает паника — она лихорадочно сочиняет оправдание.

Сама она не могла купить… а может, и могла. Откуда у неё деньги? Я начинаю вспоминать и прокручивать в голове события ранее. А ведь Хлоя часто задерживалась то в библиотеке, то ходила на какие-то дополнительные курсы.

Врала?

С кем она проводила время и где?

Всё становится таким очевидным. О чём я думала раньше, почему не замечала за подругой странного поведения?

Хотя понятно, чем я была занята — им. Поглощена полностью, витала в облаках, порхала и улыбалась влюблённой дурочкой.

Кстати… сегодня одиннадцатое…

Вспомнив об этом, голову действительно начинает давить. Одиннадцатое… сегодня должно что-то произойти важное, но это настолько мимолётное, что я так просто не могу вспомнить. Но точно — не простой день.

— Да нет… это… кто мне может подарить, наверное, в гардеробе пропахла чужими.

"Не умеешь ты врать, подруга".

Хотелось спросить — “как ты могла? Как ты могла предать, когда мы спали в одной кровати, когда боялись грозы в приюте, делили еду, мечтали о лучшей жизни”. И всё это променять на… вещи.

Но надо отдать ей должное — она долго сопротивлялась.

— У меня есть леденцы от головной боли, — вдруг предлагает она, начиная рыться в сумке. — Давай я тебе дам.

— Не надо, — останавливаю её резче, чем планировала. — Мне нужно просто подышать. Иди на пары без меня.

— Но пропускать же нельзя, — возражает она, и в её голосе звучит заученная, приютская покорность правилам. — Ты же сама знаешь…

Знаю. Этот шанс учиться здесь когда-то казался нам с ней даром судьбы. Теперь же для меня он стал проклятием. А для Хлои — возможностью и новой жизнью среди хищниц, в обмен на нашу дружбу.

— И всё-таки, — она достаёт из сумки продолговатую пачку с лекарством и вкладывает мне в руку. — Ты должна быть в форме перед поездкой. Такая возможность… нельзя её упускать.

Поездка?

Ну конечно. Как я могла об этом не подумала сразу. Поездка на Драконий Мыс. Чёрт.

Сжимаю пачку с силой.

— Я пойду, — цежу и отворачиваюсь.

Оставляю её одну у лестницы. Хочу быстрее оказаться подальше, но заставляю себя не спешить и медленно спускаюсь вниз.

В академии я уже почти три месяца, достаточно, чтобы обжиться, но сейчас понимаю, что так и не могу привыкнуть к этим высокородным белокровным магам и драконам, сталкиваясь с холодными и надменными взглядами.

Смотрю на штандарты с изображением белоснежного дракона. Здесь всё будто создано не для таких, как я.

Коридоры тянутся бесконечно длинными галереями, выложенными гладким серым камнем, который всегда холоден на ощупь — даже когда отовсюду льётся солнечный свет. Высокие своды давят на плечи, будто напоминают: здесь правит порядок, сила, дисциплина… и те, кто рождён вершить, а не выживать.

Из высоких витражных окон на стены падают цветные блики — драконьи гербы, фиолетовые, будто печати роскоши и статуса.

Это красиво. Восхитительно, величественно — и совершенно недосягаемо.

Ноги приводят меня к закрытой на ремонт Башне Славы.

Её закрыли на реставрацию — хотят сделать из неё символ силы Академии.

Но это было единственное место, где никого нет и никто не достанет.

Лестница была уже отреставрирована, разве что ковра не хватало. Выше второго яруса подниматься не стала и устроилась на подоконнике огромного окна.

В этой академии в любой её части, я чувствую себя гадким утёнком среди стальных лебедей. И хотя уродиной я не была — ощущаю себя неказистой, «не такой» и лишней.

И только в глазах одного человека я позволила себе поверить, что могу быть хоть для кого-то особенной.

Его глаза… тёмно-синие, почти чернильные. Разрез — правильный, благородный, чуть удлинённый, как у истинных драконов его рода. Верхние веки тяжёлые, будто у мужчины, который мало спит и слишком много думает; нижние — мягкие, подчёркивающие глубину взгляда.

Я помню каждую линию…

Так он смотрел на меня той ночью.

Не как на сиротку. Не как на что-то гадкое и нелепое.

А так… будто во мне и правда было что-то светящееся, ценное, принадлежащее только ему.

И снова сердце болит, а на глаза набегают слёзы.

Задыхаюсь.

Нет, не нужно нём. Нельзя.

Я тебе запрещаю Алисси.

Снизу раздался грохот закрывающейся двери и торопливые шаги.

Я хватаю сумку, ожидая увидеть кого-то из элиты.

А что, если кто-то знает, что я перенеслась в прошлое?!

Внезапная мысль пронзает.

Сердце колотится так сильно, что я почти перестаю слышать надвигающиеся шаги.

На крыло выходит девушка.

Тёмные, цвета вороньего крыла волосы немного растрёпаны, хоть и заплетены в косу и перекинуты через плечо. Пиджак расстёгнут, галстук тоже, а на шее красные полосы, будто она её расчесала.

Я её знаю. Майза Зельвурд… кажется, так её фамилия. Точно не помню, мы не пересекались ни разу.

Она тоже не ожидала тут кого-то увидеть и, быстро спрятав взгляд, так что я толком и не разглядела её, поторопилась подняться по лестнице, скрываясь за её поворотом.

Шумно выдыхаю через нос.

Пережитые эмоции и дрожь отступили, оставляя что-то тревожное внутри.

Встряхиваю головой, возмущаясь к мыслям.

Мне нельзя отвлекаться.

Итак, я здесь. До моего дня рождения — ровно месяц.

Достаю из сумки свой ежедневник. Теперь он — мой лучший друг, преданный и надёжный.

Беру ручку.

Нужно вспомнить грядущие события, чтобы не попасть в сети.

А сети дракона очень коварные.

И мне нужно быть предельно осторожной.

Занеся руку над чистой страницей, начинаю записать грядущие ключевые события.

Я пишу быстро, вспоминая самое важное, то, что не должна ни в коем случае упустить. Один непросчитанный и необдуманный шаг — и вот я в руках богатых наследников.

Все они заодно.

И все они за одно. Играют в игры, выходящие за рамки морали.

И Роуэн Бранстон — первый в их списке.

Мой враг номер один.

Когда дописываю последнюю строчку, провожу взглядом по списку. Проверяю. Ещё раз. Чтобы точно ничего не упустить.

Драконий мыс.

Там всё и началось. Там я впервые почувствовала... что-то к Роуэну Бранстону. Нечто опасное и пьянящее, от чего теперь горько и стыдно.

Именно в этот вечер вспыхнула та самая искра, и с того момента он больше не покидал моих мыслей.

У меня просто не было выбора. В тот вечер я увидела в его невероятно синих глазах что-то такое, что изменило всё внутри меня.

Я влюбилась — безрассудно, самоотверженно, нырнула в это бурное море, не думая о подводных камнях. Это привело к его постели, а затем — к глубокому, унизительному разочарованию. Во всём: в любви, в себе, в людях, в самой структуре мироздания.

Я делаю тяжёлый, прерывистый вдох. Помимо того, что он был самым красивым мужчиной в Академии, он — наследник самой могущественной драконьей династии Империи. Недосягаемый. Безупречный. Лучший. И когда этот полубог обратил внимание на меня — безродную сироту с подозрительной кровью — это чувство пронзило меня, как удар кинжала, лишив воли, выбора, здравого смысла.

Это было невозможно остановить. Чувства накатили, как лавина, сметая все преграды, и увлекли в пропасть. Неизбежно.

И так ночь была самой потрясающей… которая закончилась холодным, равнодушным взглядом в мою сторону.

Сжимаю твёрдый переплёт ежедневника.

Я была вещью. Игрушкой на один раз. Очередной победой в списке.

Но это было тогда.

Теперь — нет.

Теперь я собираюсь переписать всю историю целиком.

На миг я закрываю глаза, прислушиваясь к собственному дыханию, пытаясь заглушить навязчивый гул в голове.

Холодное оконное стекло холодит плечо. Тишина кругом.

Но сквозь неё начинают просачиваться другие звуки — нарастающий гул, чужие взволнованные голоса.

И мне не кажется!

Я открываю глаза и резко поворачиваюсь к окну. Прижимаюсь лбом к прохладной поверхности, стараясь разглядеть источник шума.

— Что происходит?

Внизу, на площади перед академией, собралась толпа, и она стремительно растёт. Адепты сбиваются в беспокойные группы, все головы повёрнуты к главной башне.

И тут воспоминание бьёт меня с силой колокольного звона: бледное, как полотно, лицо Майзы и те красные полосы на шеи.

Чёрт!

Сердце пропускает удар, а затем начинает колотиться с бешеной скоростью, отдаваясь болью в висках. Я лихорадочно хватаю ежедневник, запихиваю его в сумку и, взбегаю по лестнице, но на крутом повороте сумка выскальзывает из моих пальцев и с глухим стуком приземляется на этаже ниже.

Замираю в мучительной нерешительности, бросая взгляд наверх, где, я знаю, уже может происходить непоправимое, и затем — вниз, на свою сумку.

Сжав зубы, я разворачиваюсь и несусь вниз, подхватываю её и снова взлетаю по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.

Мысли проносятся вихрем: одиннадцатое число... Майза Зельвурд... Прыжок с башни... Причины, окутанные тайной. В тот день, в прошлой жизни, я была на парах с Хлоей. Эта новость тогда взволновала всех, но волна быстро сошла на нет. Её смерть стала неудобной новостью, которую постарались поскорее забыть, ведь Майза была чужеродным элементом в нашем замкнутом мирке.

Но теперь... теперь я здесь. И я всё помню. Я должна успеть.

Я влетаю в дверь, ведущую на крышу. Яркий солнечный свет на мгновение ослепляет. Ветер бьёт в лицо, срывает с плеч пряди волос. Сердце колотится, как бешенный молоток в груди, в боку колет так, что каждый вдох даётся с трудом.

Помутневшим от паники взглядом я осматриваю пустынную крышу.

Я мчусь вперёд, взгляд выхватывает каждый угол, каждый выступ. Где она? Неужели я опоздала?

Резко оббегаю массивную кирпичную кладку вентиляционной шахты — и всё во мне замирает.

Майза. Она стоит на самом краю парапета, её пальцы белыми костяшками впились в небольшую каменную балюстраду. Ветер яростно рвёт её распущенные волосы, хлопает полами форменного пиджака, словно подталкивая к последнему, необратимому шагу.

Один шаг — и её не станет.

— Что ты делаешь? — задаю вопрос хрипло.

Она услышала, плечи дёргаются от неожиданности. Майза медленно, будто через силу, поворачивает голову.

И я вижу её лицо — осунувшееся, мертвенно-бледное, искажённое такой всепоглощающей болью, что у меня внутри что-то обрывается. Глаза, полные слёз, огромные и пустые. Губы дрожат, будто каждое дыхание причиняет ей новую, свежую рану.

Я сбрасываю сумку с плеч на каменные плиты. Медленно, очень медленно делаю шаг вперёд, поднимая ладони в умиротворяющем жесте.

— Майза... прошу тебя... — мой голос срывается, но я заставляю его звучать мягко, ровно, хотя всё внутри сжимается от ужаса. — Не делай этого. Сойди. Поговори со мной. Всё можно исправить.

Она медленно, с невыразимой скорбью, качает головой. В этом движении — вся её обречённость.

— Майза, нет! — я делаю резкий, необдуманный шаг вперёд.

Она отвечает шагом назад. Её пятка свисает с края.

И сердце обрывается.

Её нога соскальзывает с узкого карниза. Тело, потеряв точку опоры, падает. Скромная форменная юбка взлетает тёмным парусом. Руки инстинктивно взмывают вверх, раскинутые, как крылья птицы.

И она падает.

— Нет!

Бросаюсь вперёд, не осознавая, что делаю, движимая лишь слепым животным рефлексом

Пальцы цепляются за шершавый, холодный камень парапета. Я перегибаюсь через него, протягивая руку в пустоту — и воздух вырывает из моей груди короткий, надрывный стон.

И вдруг... мир замедляется.

Вихрь стихает, превращаясь в тягучее, густое течение. Ветер больше не бьёт — он обволакивает кожу плотной прохладным шелком.

И тогда... во мне просыпается она.

Знакомая сила. Ледяная боль, прожигающая каждую клетку, каждый нерв. Но на этот раз она не сжимается внутри, не прячется — она вырывается наружу с такой яростью, что мне кажется, будто моя плоть вот-вот разорвётся.

Руки оплетают сияющим голубым кружевом. Вены пульсируют холодным сапфировым светом, словно по ним течёт не кровь, а расплавленная руда.

Я слышу оглушительный взрыв.

И вместе с этим звуком призма время разбивается вдребезги.

Майза замирает в воздухе. Её волосы застыли в немом, трагическом танце. Слеза, зависшая над её щекой, превратилась в идеальный, сияющий хрусталик.

Картина сменяется другой картиной, Я сижу у окна, слышу шум, несусь по лестнице и всё в обратном порядке.

Абсолютная тишина в которой я слышу лишь шум собственной крови в висках и отдалённый, искажённый рёв застывшего мира.

Яркая вспышка ослепляет.

Магия, как и в прошлый раз швыряет меня назад с силой.

Свет гаснет и всё снова приходит в движение.

...Сумка с глухим стуком срывается вниз, я хватаюсь за перила, всё ещё чувствуя ощущение падения.

— Что?

Моргаю, пытаясь осознать. Я опять на лестнице. Солнечный зайчик на стене. Приглушенный гул голосов за окном.

И моя сумка на лестничной клетке.

Опять... Вторая попытка. Та же точка отсчёта. Всё заново.

Содрогаюсь и тут же собираю себя воедино, заставляя мозг работать быстрее.

Надо успеть. В этот раз.

Срываюсь с места и бегу вверх по лестнице, намеренно оставляя сумку внизу — каждая секунда на счету.

Вываливаюсь распахнутой дверью на крышу, ушиблась о косяк, и, не тратя времени на слова, бросаюсь к краю.

Моё тело, помнящее предыдущую попытку, теперь движется с отчаянной точностью.

Я не кричу её имя. Я просто подбегаю и хватаю Майзу поперёк пояса и со всей силы опрокидываю на себя, падая назад, на твёрдый, но спасительный каменный пол крыши.

Удар спиной о плиты оглушает. Тяжесть её тела, обрушившаяся на меня сверху, выбивает из лёгких весь воздух.

Мы обе лежим на холодных камнях не шевелясь.

--------------------------------------------------------

Дорогие, оживила обложку к нашей истории, её можно посмотреть в моём тг-канале

Я лежу на спине, глядя в почерневшее небо. Оно такое низкое и кажется, можно дотянуться рукой.

Майза ведь стихийный маг, это она навела такие тучи?

Девушка вздрагивает всем телом и рывком садится, судорожно обхватывает живот руками и оглядывается, как дикий, загнанный в ловушку зверёк.

Её глаза метаются по крыше, не узнавая и не понимая, где находится. Растрёпанные ветром волосы прилипли к влажным от слёз щекам, черными змеями.

Я с трудом приподнимаюсь на локтях. Меня саму бьёт мелкая дрожь, по коже ползут мурашки, становится пронзительно холодно.

— Всё хорошо, ничего плохого не происходит, — выдыхаю я то, что, наверное, должна сказать.

— Ты в порядке?

Она смотрит на меня, но её взгляд скользит будто сквозь, упираясь в что-то ужасное внутри неё самой.

Она всхлипывает и отворачивается, сгорбившись, так что коса сползает со спины на плечо.

В этом жесте столько стыда и боли, что у меня сжимается сердце. Она напоминает меня саму несколько часов назад.

Я медленно сажусь рядом, не решаясь прикоснуться к ней.

Что же с ней произошло?

Слова сейчас бессмысленны и пусты. Ей нужно просто пережить эту боль, пропустить через себя.

Впрочем, времени на тишину и понимание у нас не оказалось.

Через минуту двери на крышу распахнулись, и внутрь ворвался отряд охраны в синих мундирах. За ними, чуть запоздало — преподаватели.

Воздух мгновенно наполнился командами. Майзу подхватили под руки и уводят.

Нас разделили.

Майзу увели сразу в кабинет ректора.

Меня же посадили в приёмную, и секретарша — худощавая женщина в очках с изящной оправой и собранными в «улитку» тёмными с сединой волосами — налила для меня горячего чая.

Но я всё ещё не могу отойти от потрясения.

И обдумать, какая сила пробудилась во мне. Теперь совершенно точно ясно, что время возвращаю я сама.

У меня звенело в ушах, пальцы дрожали, и я сжимала чашку, отстукивая по ней зубами.

В какой-то момент дверь кабинета ректора распахнулась, и появилась Майза, и рядом с ней — менталист Академии, Кассандра Хейворт. В Академии её даже побаивались, потому что она — специалист высокого уровня, может прочесть каждого, как раскрытую книгу.

И Майза рядом с ней всё ещё испуганная, но собранная. И способная мыслить.

Она прошла мимо… и её взгляд скользнул по мне, чуть задержавшись. Теперь в нём не было пустоты и дикого ужаса. Не было ничего. Ни благодарности, ни злости.

Они вышли.

— Алиссия Гольсальд. Вас ждёт ректор, — один из преподавателей тихо обратился ко мне.

— Да, хорошо, — отвечаю, отставляя чашку недопитого чая в сторону.

Поднимаюсь со стула и направляюсь в кабинет.

Тяжёлая дверь закрывается за моей спиной и я вхожу.

Гилберт Блэр — ректор Имперской Академии Наследных Кровей, с лицом, высеченным из мрамора — сидел в кресле.

У окна стоял куратор курса — высокий, худощавый педант с выражением вечного недовольства на лице.

— Проходите, госпожа Гольсальд, — ректор произнёс моё имя мягко для человека с таким лицом.

И это понятно — он руководит уже много-много лет, и на его плечах огромный опыт.

Я подхожу, сажусь на стул, складываю руки на коленях. Чувствую, как под взглядом ректора кожа начинает покалывать, будто меня рассматривают под увеличительным стеклом.

Он долго молчит и просто смотрит. Словно что-то вычисляет во мне.

— Вы спасли жизнь студентке. Это… примечательный поступок. Я благодарю вас лично, Алиссия.

Куратор шумно выдыхает, явно раздражённый тем, что ректор не спешит с вопросами.

— Присоединяюсь. Преподавательский состав выражает благодарность, — вмешивается он сухо.

— Но нам нужно знать все подробности, — продолжает ректор. — Можете ответить на несколько вопросов?

— Да, конечно, — я прочищаю горло после долгого молчания.

— Хорошо, — бросает Гилберт Блэр взгляд на куратора, давая ему разрешение приступать к допросу.

— Как вы оказались в закрытой башне? — тут же задаёт вопрос он, приближаясь к ректорскому столу.

— У меня заболела голова, наверное, от перенапряжения, и я хотела побыть в тишине, отправилась в Башню Славы. Там часто сидят адепты, вот я и решила там уединиться.

Знаю, что мне нужно быть крайне осторожной в своих показаниях, до тех пор, пока я не разберусь в своих способностях, которые вызывают лишь тревогу и вопросы. Я ни с кем не должна делиться. Даже с ректором и преподавателями. Хотя это, наверное, неправильно… я ведь тут учусь.

— Ясно, — делает вывод куратор. — Тогда кто сообщил вам о происходящем? Как вы узнали, что происходит на крыше? Видели ли вы, что именно собиралась сделать адептка? Почему побежали наверх? Откуда знали, что она была на крыше и собиралась сделать?

Вопросы посыпались на меня, как град. Я сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями.

— Я сидела на подоконнике, и Майза… пробежала мимо меня, я успела заметить, что с ней что-то не так, а когда услышала шум внизу и собирающуюся толпу, сразу сообразила, что происходит.

Мой рассказ звучит вполне естественно, логично, не к чему прикопаться. Да и, собственно, зачем?

— Вы… — поворачиваюсь к ректору. — Вы меня в чём-то подозреваете?

Ректор смотрит с таким же спокойствием и внимательностью.

— Нет, разумеется. Просто хотим убедиться, что ваши слова и слова адептки Зельвурд совпадают. Это нужно для отчёта, сами понимаете. Мы не можем оставить это просто так, и дело перейдёт следователю. Это репутация нашей Академии, и мы обязаны в этом разобраться.

— Её отчислят? — сердце дрогнуло.

— Нет. Но она будет ещё некоторое время под присмотром менталиста. Просто… возможно, вы как-то общались? Зельвурд делилась с вами чем-то?

Я качаю головой.

— Нет, мы не пересекались ранее. И не общались.

— Ясно. Значит, Майзе повезло, — заключает куратор. — У меня больше нет вопросов.

— Господин Лейворт, могли бы подождать снаружи, нам нужно поговорить с леди Гольсальд наедине.

Я втягиваю в себя воздух.

Поговорить наедине?

Неужели он что-то почувствовал, увидел, что я недоговариваю?

--------------------------------------------------

Дорогие, у нас начинаются интриги. И мы переходим на график через день, следующая прода 27.11

Господин Леворт уходит, оставляя нас наедине с ректором.

И как только двери закрылись, руководитель академии не спешил заговаривать. Он будто о чём-то глубоко думает.

Мне становится неудобно и тесно в кабинете.

— Так, о чём вы хотите со мной поговорить? — прерываю молчание.

Хотелось поскорее закончить и покинуть этот кабинет, ощущение, что мне хотят залезть под кожу, меня не покидает. Но, может, я сама себе накрутила — неудивительно после таких событий. В глубине меня всё ещё трясло.

— Да, — пошевелился мужчина, возвращая внимание ко мне. — Вы учитесь в академии уже несколько месяцев. Я прочёл ваше досье, — бросает он взгляд на рядом лежащие папки. — Вы из приюта, поступили по льготе, вы не из числа сильно одарённых. Значит, родственников у вас нет, так?

— Совершенно верно, господин Блэр.

— Вы совершили благородный поступок, который требует почётной награды. Я обязательно об этом распоряжусь. А сейчас мне бы хотелось немного уточнить ваше происхождение.

— Понимаете, за всю историю Имперской Академии этот случай единственный. Вы подвергли себя опасности, рисковали собой, и подстраховаться магией у вас никак бы не получилось, в силу своей уязвимости, — ректор на время замолкает и кладёт руки на стол, сцепляет пальцы в замок.

— Госпожа Гольдсальд, вы чем-то руководствовались. Такие поступки так просто не совершают, — заключает он, и его взгляд проскальзывает по моим рукам, плечам, по волосам, будто ищет нечто невидимое глазу.

Я поджимаю губы.

— А разве в таких ситуациях возможно чем-то руководствоваться, кроме как естественным человеческим инстинктом?

— Да, вы правы, — отвечает ректор и медленно поднимается, обходит стол и подходит к полке с почётными регалиями Академии.

Гилберт Блэр проводит пальцами по холодному металлу одной из регалий — тонкой серебряной пластине с выгравированным драконом — и говорит негромко:

— Знаете, я ведь тоже вырос в чужой семье, — произносит он так тихо, что я сначала думаю, что ослышалась.

Я поднимаю взгляд.

Он не смотрит на меня — смотрит на плоский, почти безжизненный блеск серебра.

— Мои родители… погибли на Южной границе в битве, которую газеты назвали «малозначительной», но для меня она оказалась решающей. Они были белокровные, служили в альянсе магических родов, — он делает маленькую паузу. — И от них ничего не осталось. Ни тела, ни поддержки.

Он поворачивается ко мне.

— Я знаю, что значит быть никем в системе, где все держатся за кровь, происхождение, родословную. Я знаю, что значит стоять на самом дне и пытаться выплыть. Мне это знакомо.

Теперь он смотрит на меня прямо — серьёзно, пристально, будто уверен, что я действительно что-то утаиваю.

— Поэтому мне… не всё равно, — тихо заключает он. — Когда я вижу бесстрашный поступок, совершённый человеком, у которого нет ни поддержки, ни защиты… я вижу отважный поступок. А за отважным поступком всегда таится сила.

Он замолкает. Никаких эмоций — только ровная, странная теплота, которая не укладывается в моё представление о нём, как о холодном и даже в некоторой степени закрытом человеке.

Я сглатываю.

И тем не менее его слова цепляют очень глубоко — туда, где я давно никому не позволяла дотрагиваться.

И впервые за весь этот день мне хочется поверить, что кто-то видит во мне не мусор, не ошибку природы… а человека.

Я чувствую, как внутри что-то сжимается и сдаётся.

— Расскажите мне, Алиссия. Были ли у вас когда-нибудь… всплески магии? Эмоциональные перегрузки? Что-то, что вы не могли объяснить?

После всего пережитого, после бегства, унижения, странной способности «отматывать» время… после его признания…

Мне хочется хоть кому-то рассказать. Хоть немного.

Я выдыхаю и почти произношу, но взгляд цепляется за знакомую вещь, что лежит на ректорском столе — моя сумка!

Гилберт Блэр проследил за моим взглядом, повернулся к столу.

— Это ваша вещь?

— Да, я потеряла…

Он проходит к столу, берёт её в руки и ставит на край стола.

— Можете забрать.

Я тут же поднимаюсь.

— Спасибо, — забираю, прижимая её к себе.

Как я могла про неё забыть.

Ректор молча наблюдает за мной.

— По поводу магии и всплесков… нет, сэр, ничего подобного, — быстро отвечаю я.

— Ваш оттенок волос… редкий. У вас он всегда таким был? — почти небрежно спрашивает он.

Я опускаю глаза на пряди, струящиеся по плечам — бирюзово-синие, с холодным отливом, слишком заметные. С детства я считала их своим недостатком, чем-то, что выделяет меня не так, как хотелось бы.

Слишком ярко, слишком странно.

— Да, сэр, — пожимаю плечами, стараясь говорить ровно, как будто это ничего не значит. Но внутри что-то сжимается. Я всегда боялась, что этот цвет сделает меня мишенью для лишних вопросов, и вот он снова привлёк внимание. — Это связано с моей кровью, как вы знаете. Она у меня не белая. Она — другая. А волосы — лишь внешнее отражение этой аномалии. Наверное, мне следует перекраситься, да, — трогаю волосы, вновь ловя себя на мысли, что давно хотела бы стать незаметнее.

— Да, знаю, — отвечает он.

Я поднимаю взгляд.

Ректор чуть прищуривает глаза, взгляд тёмный, смотрящий в саму суть. Он смотрит так долго, что мне становится не по себе… будто взвешивает, вру ли я или просто не понимаю, что со мной происходит.

— Хорошо, я вас понял. Тогда не буду задерживать. Можете быть свободны на сегодня.

— Господин Блэр, я могу увидеться с Майзой?

— Не сегодня. Но будьте спокойны, она должна доучиться, она обязана — за неё заплатило государство. В противном случае ей придётся выплатить все расходы за период и многочисленные компенсации, если она не захочет продолжить обучение.

— Ясно, — опускаю взгляд и уже собираюсь покинуть кабинет, как ректор останавливает меня.

— Если у вас будет чем поделиться ещё, можете всегда прийти в мой кабинет. Возможно, вы что-то вспомните.

Киваю и хочу поскорее выйти.

Покидаю кабинет чуть быстрее, чем следовало.

И только в коридоре, зайдя за угол, я быстро открываю сумку, проверяя, всё ли на месте — а точнее, мой ежедневник.

Выдыхаю. Он на месте.

Как я вообще могла забыть про свою сумку. Её кто-то подобрал и передал ректору лично в руки. И кажется, он ничего в ней не трогал.

Но этот разговор — слишком тесный, слишком пристальное внимание ко мне — не даёт покоя.

Что, если он всё же прочитал? Поэтому задавал столько вопросов?

Стойкое чувство, что мне лучше держать язык за зубами, становится только крепче.

Что-то здесь не так.

Последние занятия только закончились, когда я вышла из кабинета ректора.

Безумный день.

День, когда мой дар пробудился.

Смотрю на свои ладони и сжимаю пальцы в кулаки.

Пока во всём не разберусь — не нужно никому говорить. Как бы трудно ни было.

Но я помню сегодняшнее событие — поездка на Драконий мыс. Её никто не отменял.

А значит, мне придётся как-то выкручиваться. Ведь именно в этот вечер я сделала свою главную ошибку — влюбилась в этого высокомерного подлеца и предателя.

В коридорах общежития странно тихо. Видимо, все собираются на вылазку.

Именно в этой тишине я позволила себе надеяться на пару минут покоя. Всего лишь добраться до своей комнаты, закрыть дверь, и расслабится.

Но едва я переступаю порог женского крыла и ступила на лестницу, как надежда рассыпается в прах.

Новость о том, как я «спасла» Майзу, пронеслась по этажам быстрее, чем магический огонь по сухой смолистой сосне. И теперь общежитие гудело как разворошенный улей.

Тесные стены вибрировали от сдавленных перешёптываний. Голоса — шипящие, рваные, полные ядовитого любопытства — поднимались навстречу, накатывая тяжёлой волной.

— И это она? — кривит брезгливо губы одна из белокровных.

— Да ну, эта льготница? Спасла? Смешно.

— А может, это она её туда и довела?

— Показуха, не иначе. Лишь бы как-то выделиться, чтобы привлечь внимание.

— Хочет чтобы её заметили.

Слова впиваются в кожу, словно укусы ос. Каждое обжигает, каждое оставляет болезненный след.

Пальцы сами собой впились в кожаный ремешок сумки, сжав его так, что он вот-вот готов был лопнуть.

Я ускоряю шаг.

Но меня больше не напугать.

Неважно, что я сделаю, они всё равно найдут повод укусить. Для них я навсегда останусь сиротой-«льготницей». Вечным дефектом, что отравляет здесь воздух своим присутствием.

Вхожу в комнату. Навалилась на дверь спиной, чувствуя через одеждой гладкую прохладу дерева.

Хлои в комнате не было, чему я обрадовалась.

Бросаю взгляд на свою кровать, что стоит у окна.

Льготникам здесь выдают только базовый набор: простая и чуть поцарапанная кровать, стол, настольная лампа, стопка учебников. Всё — бывшее в использовании, списанное после выпускников.

Функционально и строго. Никаких излишеств.

Отталкиваюсь от двери и прохожу вперёд, замечая на столике с зеркалом новые вещи.

Те, которых раньше у Хлои не было — я помнила это точно.

Заглядываю внутрь новенькой косметички.

Тени не те, которыми мы пользовались годами, а новые — сияющие. Помада — в металлическом футляре, с выгравированным драконом. Этого даже в наших магазинах нет.

А ещё украшения — серьги в виде серебряных колец.

Откуда у неё это всё? Подарили?

Не верю я в дружбу с высокоуровневыми.

У Хлои кровь серая, как у всех магов с невыраженным даром. Зачем каким-то светским львицам дружить, да ещё дарить такие вещи приютской серокровной?

И тут мой внутренний голос будто просыпается и с горечью шепчет:

Она продала нашу дружбу… вот за это?

Мои губы кривятся в горькой усмешке.

Дверь внезапно позади меня открывается.

Я разворачиваюсь, встречая свою бывшую подругу.

Хлоя переступает порог. На лице — тень беспокойства и напряжения.

— Ты уже здесь, а я тебя везде ищу, — бросает на меня беглый взгляд и проходит к кровати, сбрасывает с плеча сумку, и та с тяжёлым стуком приземляется на стул.

Хлоя плюхается на матрас и сбрасывает туфли.

— Я была у ректора…

— Я уже знаю. Все только и говорят, что тебя туда увели. Тебя сейчас обсуждают в каждом коридоре. Ты навела шума, — начинает расстёгивать пуговицы формы.

 — Ну что, собираемся? — Хлоя с горячим предвкушением нетерпеливо сдёргивает с себя академический жилет, развязывает галстук и снова бросает взгляд на недвижимую меня. — Ты долго будешь стоять? Мы и так уже опаздываем. Все уедут без нас.

Её взгляд скользит по мне быстрым, оценивающим движением. И на этом — всё. Ни тени прежнего беспокойства, ни вопроса «как ты?», ни попытки понять, что творится у меня внутри после всего, что произошло.

Лишь холодное — мы задерживаемся.

В горле встаёт ком. Я отступаю на шаг, потом на другой, возвращаясь из нейтральной территории комнаты к своему углу.

— Я не поеду, — говорю я тихо, но чётко.

Как мы теперь будем жить в этих четырёх стенах? Делить не только пространство, но и воздух? Как можно делать вид, что ничего не случилось, после всех тех слов, что она швырнула мне в лицо?

За спиной наступает тишина.

Хлоя замирает, а потом медленно поднимается с кровати.

— Почему? — спрашивает она ровнее, чем пытается казаться. — Ты же сама хотела, — нервно смеется.

Горечь растекается под языком.

— Сегодня был сложный день, — говорю я коротко. — Я хочу побыть в тишине.

— Я понимаю… — она делает шаг ко мне, но неуверенный. — Но я же… всё для нас устроила. Договорилась. Это не простая поездка, Алиссия, ты же знаешь. Это… шанс.

— Я устала, — повторяю я.

Она смотрит на меня долго. Слишком долго.

— Ты не устала, — тихо произносит, и голос дрожит. — Что за глупости?

Я не отвечаю, хотя всё внутри кричало. Сказать ей всё в лицо, бросить, как она бросила меня.

Я всё-таки не выдерживаю, поступаю, равняясь с ней. Воздух между нами тяжелеет, плотнеет и накаляется. Напряжение что давит на меня все эти часы лопается, пуская трещины от давления. Сердце гулко стучит.

— Что…, — сглатываю, — что они тебе обещали за меня?

Хлоя замирает.

— За тебя? Ты о чём вообще? — морщится.

Я смотрю на неё в упор.

Смотрю и не понимаю. Хлоя вроде и та же, и одновременно уже и нет.

— Если ты не поедешь, они посчитают тебя трусихой, сложно представить что будет. Они… хотят устроить проверку. Лёгкое испытание. На мысе. Ничего сложного. Если тебя не будет — тебе будет только хуже. Не только тебе, но и мне всё испортишь, — в глазах подруги столько всего боль, страх, желание которое горит странным огнём.

— Это возможность Алиссия, стать равными, быть как они, — хрипло говорит она.

— И…, —  опускает взгляд, — ввиду сегодняшнего поступка тебя уже обсуждают. Ты не сможешь спрятаться. А я… я не хочу сидеть в этих четырёх стенах и быть никем. Не хочу. 

Сказав это, Хлоя разворачивается и возвращается в свою зону.

А меня будто ледяной водой окатило осознание.

В прошлый раз Майза… погибла. И никаких испытаний не было.

А сейчас — я вмешалась. И это изменило ход событий.

Мы расходимся по своим зонам.

Хлоя начинает торопливо собирать вещи, её движения резкие, раздражённые.

Я стараюсь не обращать на неё внимания, опускаюсь за стол и раскрываю учебник.

Но не могу сосредоточится. Мысли ходят по замкнутому кругу: бледное лицо Майзы на краю крыши, позорная простыня с надписью, ледяной взгляд Роуэна.

Мне становится нехорошо.

“...Льготница…”

Та, что с детства знала своё место — в самом конце любой очереди.

Мне с пелёнок внушали: мой удел — быть прислугой.

Даже поступив в Академию, я не смела мечтать о высших рангах, о службе в элитных драконьих легионах. Самое большее, на что я надеялась — место среди рядовых магов Империи. И то это казалось несбыточной мечтой.

И что теперь выходит? Всё это — заблуждение?

У меня есть дар.

Нет. Не нужно спешить с выводами. Нужно убедиться, что это действительно моя сила, а не случайность.

Осознание что моя кровь может чего-то стоить, пугает.

Что во мне скрыто нечто, что все предпочитали не замечать, а я сама в себе подавляла. И этот прорыв магии меняет всё в корне.

А я к этому совершенно не готова.

И что это за дар способный возвращать в прошлое?..

Я с усилием разворачиваю учебник по классификации магических кровей. Тот самый, по которому мы сегодня писали тест.

Страницы шелестят под моими неспокойными пальцами.

Внутри сухие академические формулировки, строгие таблицы, безличные схемы — всё это я видела сотни раз, но сейчас каждое слово воспринимается иначе, становится болезненно личным.

Ищу взглядом и натыкаюсь на заголовок:

“Серокровные. Или серебряная кровь.”

Обычная, самая массовая категория.

“Серокровные способны к базовой магии стихий в пределах бытовой и тренировочной нормы. Боевые всплески редки, нестабильны и ограничены физическими возможностями.”

Я задерживаюсь на этом описании.

Это — точно не про то, что случилось со мной на крыше и в коридоре. Ничего общего.

Перелистываю страницу.

“Медная кровь. Элитная, сильная.”

“Представители способны усиливать элементы, формировать боевые конструкции, создавать защитные купола, частично трансформировать тело: когти, кожная броня, крылья.”

Тоже не то.

“Изумрудная кровь. Целительская.”

Нет. Перелистываю.

“Белая кровь. Высшая социальная власть.”

Я замираю.

“Полное драконье преображение. Ментальная магия. Первостихии. Регенерация.”

Про белокровных сказано много. Несколько десятков страниц. Чем ниже я опускаюсь по списку, тем чаще и прерывистей становится дыхание. Я уже почти не вижу букв, они плывут перед глазами.

И в самом конце, отдельной строкой, будто вписанной как предупреждение:

“Особая подкатегория: Кристаллическая кровь”.

И ниже:

“Встречается крайне редко.”

Я замираю. В ушах — оглушительный звон.

Перечитываю.

Заново.

И ещё раз, впитывая каждое слово.

Как я могла не заметить этого раньше?! Будто я читала это слепыми глазами, не видя сути.

Я судорожно листаю дальше. Но дальше — ничего, никаких подробностей об этой редкой категории.

Я с силой захлопываю учебник.

То, что было со мной это не та магия, что описывают в стандартных учебниках. Это... что-то из разряда легенд. Что-то, чего я не должна была иметь по определению.

И уж точно не из категории белокровных.

Сердце колотится где-то в горле.

Это какая-то ошибка. Этого не может быть.

У меня синяя кровь, не белая, не серая, не медная.

Может ли моя кровь оказаться кристаллической?

На фоне леденящего ужаса, где-то глубоко внутри загорается крошечный, но упрямый огонёк.

То, что мне вбивали в голову всю жизнь...

Что я — никчёмная, дефектная, лишняя...

Всё это неправда.

Я поднимаюсь и смотрю на учебники на полке. Лихорадочно нахожу толстую общую энциклопедию по магическим феноменам, листаю, пока пальцы не натыкаются на нужный раздел.

“Кристаллическая кровь.

Данных о существовании современных носителей нет. Относится к редким историческим случаям. Свойства непредсказуемы.”

— Алиссия, ты не собралась ещё? — хмурый голос Хлои одёргивает меня, заставляя прерваться. — Я жду?

Я быстро захлопываю энциклопедию и поворачиваюсь.

Хлоя уже полностью готова. Вызывающий макияж, короткая юбка, свитер с оголённым плечом, волосы уложены в модные небрежные волны.

— Я не еду, — повторяю, часто моргая, пытаясь собрать разбегающиеся мысли воедино.

Хлоя застывает на месте, её лицо искажается от злости.

— Ну как знаешь, — цедит сквозь зубы. — Знаешь, надоело тащить тебя всё время за собой. Сиди одна.

Разворачивается и, громко отстукивая каблуками, выходит, хлопнув дверью так, что дрогнула стена.

Она уходит, а я остаюсь одна в наступившей тишине.

Несколько секунд я просто сижу, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Смотрю на энциклопедию.

Кристаллическая кровь… категория считалась вымершей. Легендой.

Никто в Империи не видел настоящего носителя.

А синяя кровь у меня… всегда считали дефектом, отклонением, магической мутацией.

Смешно. Столько лет меня называли “синюшной”.

Что же делать?

Может, кто-то из драконов что-то заподозрил?

Но как?

— Вот что, — поднимаюсь со стула. — Если я не пойду, высокородные всё равно меня не оставят. И загонят в угол тогда, когда я буду совсем не готова.

А сегодня... сегодня я хотя бы знаю, куда иду.

Завтра они сами выберут место и время.

Прятаться и ждать удара — не выход. Белокровные что-то от меня хотят, и нужно узнать — что.

Ставлю книгу на полку и решительными шагами подхожу к своему шкафу, распахивая его створки.