Роза песков

Гросс Завоеватель был первым, кто, взяв под свою руку три ближайших страны, объединил их, назвав Империей.

Утопленные в крови, они не смогли сопротивляться диким набегам кочевников.

Однако, Гросс был не только великий воин, но и хороший стратег. Его брак с любимой дочерью Владетеля Варкона принес ему слабую надежду на трон, которая и оправдалась сразу после смерти Владетеля, как только на трон взошел его единственный сын. Юный Владетель Варкона правил всего одну весну, а потом мирно скончался в своей спальне от хорошей порции яда в бокале вина под слезливые причитания слуг.

Гросс Завоеватель, передавив всех родственников жены по прямой линии, присоединил к Империи трон Варкона. Его жена послушно рожала ему сыновей, которые не отличались от отца ни умом, ни характером. Вечно голодные, хищные, готовые развязать войну в любой момент, дети следовали по пути отца.

Так зарождалась Империя…

Почти четыреста лет потомки Гросса Завоевателя сменяли друг друга на троне с завидной регулярностью, жадными руками собирая окрестные земли, давя мелкие княжества, вступая в браки, не брезгуя войной и убийствами. Империя прирастала землями соседей, друзей и врагов и, в конце концов, столкнулась с равной силой.

Мархарат под управлением Шахир-тар-Корреша вовсе не был сообществом дружественных стран как гласила официальная точка зрения. Последние сто двадцать лет семья тар Корреша крепко держала власть в своих руках.

Война была неизбежна и неотвратима, а вот результат ее был более, чем печален для обеих великанов.

Семнадцать лет кровопролитных боев окончились крахом как для Империи, так и для стареющего тар Корреша и, если с помощью взрослых сыновей тар Корреш хотя бы сохранил ядро Мархарата, то Империя рухнула, как Колосс на глиняных ногах, разорванная на части жадными, ненасытными потомками великого Гросса Завоевателя.

Кое-где еще происходили кровавые приграничные стычки, но в целом мир Империи был настолько раздроблен и обессилен войной, то даже они сходили на нет. Люди жили обычной жизнью, где-то возвращаясь к законам предков, где-то блюдя правила и законы бывшей Империи.

Шесть вспышек в ночном небе над территорией бывшей столицы, средоточием роскоши и науки, прекрасным Гордеро, были столь яркими, что заметили их не только парочка ведущих наблюдение астрономов, но и еще несколько сотен человек.

По странам медленно поползли сплетни и предсказания ведуний, астрологов, жрецов, досужих болтунов-торговцев и странствующих монахов, предвещающие различные бедствия в этом году. Это знамение называли "напоминанием богов", "ложью Хирга", "милостью Эрины" и еще десятком других, в зависимости от личных предпочтений рассказчика.

Однако для большинства людей вспышки не имели последствия. Только шесть человек, погибших одновременно в разных концах бывшей Империи, могли бы дать объяснение этому чуду. Однако души их ушли на перерождение, а вот тела…

Тела их обрели новую суть. О жизни одной из шести новых душ и будет эта книга.

***

«Рекламная акция Смерти», «Путешествие на тот свет», «Они выиграли свою гибель» -- такими заголовками пестрели все желтые газеты одного из крупнейших городов Алтайского края. Официальная пресса была значительно более сдержана и сообщала о гибели пяти человек из двенадцати пассажиров маршрутки и гида, их сопровождавшую.

Итоги аварии были плачевны -- шесть человек погибли на месте, а водитель до сих пор находился в коме и вывести его пока не удавалось.

Начало истории этого происшествия не выглядело столь трагично -- небезызвестная сеть магазинов, в союзе с несколькими курортными заведениями, объявила о проведении розыгрыша. Шумиху устроили большую! Банеры и реклама в газетах, бесконечные листовки и яркие буклеты, ласково-манящие голоса дикторов в самих магазинах.

Волею судьбы в автобус, который должен был везти «победителей» на трехдневный бесплатный отдых в лучшие санатории набилось четырнадцать человек. Двенадцать счастливчиков-пассажиров, водитель и экскурсовод.

Наталья Леонидовна, матерый гид-профессионал, с дежурной улыбкой окинула забившихся в автобус возбужденных и радостных людей, профессионально отметив несколько особо унылых лиц – не создадут ли проблем нытьем?

-- День добрый, дорогие победители. Меня зовут Наталья Леонидовна и я ваш гид. Через три часа каждый из вас попадет в один из лучших домов отдыха. У вас будет время расслабиться с дороги, посетить бассейн, сауну, массажиста, но попрошу вечером всех собраться в ресторане для рекламной фотосессии. А сейчас я сделаю перекличку:

-- Сидоров Павел Петрович…

-- Милованова Ирина Андреевна…

-- Михаилов Петр Семенович…

-- Я…

-- Я…

Пассажиры улыбались, поднимали руки. Пожилой, сухонький мужчина даже встал с кресла и галантно поклонился. Экскурсовод холодно кивнула, и он смущенно уселся на место.

-- Лазарев Илья!

Наталья внимательно оглядела помахавшего рукой парня. Невысокий, русый, взъерошенный, в очках с толстыми линзами, сутулый. Не красавец, но симпатичный. Располагает к себе. Одет небрежно, не сказать, чтобы модно. С большой черной сумкой через плечо. Слегка суетлив и рассеян.
-- Виктория Малинина!

--Я!
Наталья Леонидовна вскинула глаза -- блондинка, волосы затянуты в хвост, голубые глаза, узкое личико, мышиное, без бровей и ресниц. Росточек маленький, угрюмая какая-то. Лет тридцать пять, не меньше, и одета скучно. – Наталья поджала губы, но тут же привычно развернула их в улыбку -- джинсы, кроссовки и белая футболка, кофта голубого цвета, накинутая на плечи, плоская во всех местах, угловатая, локти-колени острые, ключицы выпирают. Голосок тонкий, писклявый. Кому нужна такая пигалица?!

-- Бочкарёва Варвара!
Замерзшую красноватую руку робко, стесняясь, подняла худенькая девушка в круглых очках с толстыми линзами и небрежно заколотыми рыжими волосами. В руках этюдник или папка с рисунками, художница, получается.

Экскурсовод легко улыбнулась, подумав про себя: "В этот раз – одни недотепы. Сидит тут, карандашиком в альбоме чиркает! И где их таких набирают? Хотя, пожалуй, следующая, как ее там? Ах, да -- Косицкая, вот она -- не из клуш"

Отметила Наталья Леонидовна и белозубую улыбку этой самой Косициной. Уж стоимость хорошего стоматолога гид знала прекрасно!

Зазвучали привычные вопросы:

-- А можно мне не двухместный, а одноместный номер?

-- А в номере можно чай пить? Я привыкла перед сном!

-- А массаж платный или бесплатный будет?

Дав стандартные ответы, Наталья Леонидовна кивнула пожилому водителю, добродушному Сан Санычу, получила от него сочувственную улыбку и наконец-то села на свое место, прикрыв уставшие глаза.

«Надо бы к Арсену на курс массажа записаться. Да и в санатории время выбрать и, хотя бы, выспаться… Что-то последнее время устаю сильно...» Мысли текли спокойно и неторопливо.

Все еще гомонили пассажиры, но она знала, что через несколько минут, при выезде из города, они начнут затихать, уткнутся в телефоны, и всем будет глубоко наплевать на красоту горных перевалов и проплывающие за окном пейзажи.

Под затихающий шум Наталья задремала и момент своей смерти просто пропустила.

В тысяча девятьсот семьдесят третьем году, в маленьком заполярном городишке счастливый Леонид Владимирович Шахновский вышел из ЗАГСа и, прежде чем убрать в карман, еще раз раскрыл небольшую кожаную книжечку.

-- Наталья Леонидовна Шахновская – вслух прочитал он, неловко оглянулся, не видит ли кто, и наконец спрятал драгоценный документ – свидетельство о рождении дочери.

Юная Наталья Леонидовна, появившаяся в семье инженера и учительницы, добросовестно посещала ясли, потом детский сад и школу. Никакими особыми дарованиями не отличалась, кроме любви к литературе.

Стойко переносила взбучки мамы-учительницы за тройки и редкие четверки по математике, гоняла с друзьями на велосипедах, и ездила по путевке в пионерлагерь «Орленок», где жгла костры, пекла картошку и пела задорные пионерские песни. Зимой каталась на санках и лыжах, а в свободное время таскала дамские романы из огромной библиотеки одинокой соседки. И обожала смотреть французские комедии.

Советский Союз рухнул, когда ей исполнилось всего семнадцать лет, но на провинции это все отразилось не так быстро. Она спокойно закончила школу, и с благословения родителей уехала покорять Москву.

Хмельной ветер перемен кружил голову. Вечно живой Цой хрипел из магнитофонов: «Перемен… мы ждем перемен…».

В институт Наталья не поступила, но, не желая возвращаться домой «на щите», пошла учиться в ПТУ, которое теперь называли модным импортным словом – колледж, на товароведа. При наборе обещали ускоренную годовую программу и давали почти стопроцентную гарантию поступления в находящийся рядом ВУЗ. Однако главным плюсом в глазах Натальи было то, что у колледжа была своя общага, куда заселяли иногородних.

-- Поймите, дети. Вы не только приобретаете прекрасную, востребованную специальность, но и подкрепите все знания, которые вам понадобятся при поступлении в следующем году! Могу вас заверить, что те из наших выпускников, кто желает продолжать образование, проходят вступительные экзамены с гарантией! – гордо вещала на линейке первого сентября директриса колледжа.

Тогда же, первого сентября Наталья познакомилась и подружилась с Ленкой-сибирячкой -- ухватистой девицей с хорошей фигуркой и тяжелой русой косой толщиной в руку, такой же «не поступившей», как и она сама. Они выручали друг друга конспектами, частенько делили последний рубль от стипендии на двоих. И даже ухитрились устроиться в кафе «Огни Лондона» ночными посудомойками. Смены шли два на два, платили каждый день, а сердобольная повариха даже подкармливала их.

Глядя на выживающих на хлебе и воде одногруппников, обе искренне считали, что им повезло. У них водилась какая-никакая копейка. Они обе смогли себе купить вареные джинсы и яркие турецкие кофты, щедро затканные люрексом, и выглядели в своих глазах весьма круто.

Почта работала скверно -- письма от родителей приходили через раз. И из них Наталья с ужасом узнавала, что зарплату матери не платят уже пол года, отца сократили с работы, что жить становится все тяжелее, что они продали уютную трешку в центре родного городка и теперь покупают однокомнатную хрущобину на окраине соседнего – так ближе к Финской границе, а остальные деньги перевели в марки и собираются ехать в Финку -- за товаром. Все это звучало дико и непривычно, и слова «Финка» и «товар» в письме просто резали глаз.

Это было последнее известие от них и уже через две недели Наталью вызвали телеграммой на похороны – весь автобус с торговцами расстреляли конкуренты. Кто и что там не поделил, она так толком и не узнала. Называли какие-то странные имена, больше похожие на клички, но, как водится, свидетелей не было, а разговоры к делу не пришьешь. Квартира, о которой писали родители, оказалась еще не оформлена на них, но старые хозяева милостиво разрешили ей пожить там несколько дней.

-- А деньги, дорогая, они нам никакие не давали, говорили, мол с товаром вернутся, тогда и расплатятся. Очень сочувствую тебе, милая, горе-то какое – холеная крашеная блондинка произносила эти слова холодным механическим голосом. И как-то сразу Наталья поняла, что бодаться с ними бесполезно.

Никаких денег и сбережений не осталось, и даже сами похороны оплатили бывшие сослуживцы родителей.

Ошалевшая Наталья металась между моргом, похоронной конторой, ездила на свою малую родину собирать деньги по знакомым и, практически в одиночестве, постояла у закрытых гробов отца и матери – на похороны смогла приехать только недавно вышедшая на пенсию завуч Ирина Валерьевна.

Именно она и дала Наталье денег на обратную дорогу:

-- Уезжай, Наташенька, уезжай – говорила Ирина Валерьевна, утирая бегущие по морщинистому лицу слезы – уезжай, детка, как бы хуже не было.

Почти всю дорогу до Москвы Наталья проспала – думать она не могла совершенно. За те десять дней, что ее не было в училище, произошли странные изменения с соседкой по комнате. Когда заледеневшая, как-то погасшая внутри Наталья поблагодарила Лену за то, что прикрыла ее на работе, тогда и получила странный ответ. Несколько презрительно дернув плечом, красотка ответила:

-- Я себя не на помойке нашла, чтобы всю жизнь в таком месте горбатиться.

Только сейчас Наталья заметила на соседке и новые серьги, и новое колечко, и неподъемно дорогой мохеровый свитерок.

-- Ты не расстраивайся сильно, я Витьку сказала – твое место тебя ждет – небрежно добавила Ленка.
-- Витьку? Кто такой Витек?
-- Ну ты совсем уже… Начальство нужно знать в лицо, милочка!

Виктор Анатольевич Бойко оказался тем самым хозяином заведения «Огни Лондона», в котором работала Наталья. Теперь уже с другой напарницей.

Через месяц Наталью перевели в официантки. Выросла зарплата, но нервов стало уходить больше. Покровительство Елены помогло ей, по окончании учебы, не только сохранить место, но и через некоторое время занять в том же кафе должность администратора. Сама Сибирячка учебу не закончила, бросив родное ПТУ за два месяца до получения диплома, и окончательно переехала жить к своему Витьку.

Пару лет Наталья жила просто по инерции. Сняла крошечную облезлую комнатенку на двоих со сменщицей в огромной шумной коммуналке, рядом с работой. Это выходило и дешево, и удобно. Работая два на два, они довольно редко виделись с Татьяной.

Ленка выклянчила для подруги у своего Витька временную регистрацию, которую продлевали каждые полгода. За это Наталья отдавала пятьдесят долларов в месяц – кафе довольно быстро стало валютным.

Ходила на смены, механически улыбалась посетителям, равнодушно била их по наглым рукам, и в случае реального конфликта звала охранника. В кафе все знали, что к этой девке иногда приезжает Елена Антоновна, поболтать и кофейку попить, потому конфликты обычно решались в пользу Натальи. Ленка действительно заезжала примерно раз в месяц, и заказывая капучино, презрительно морщила нос.

-- На Арбате Жорик гораздо лучше делает…

Кроме того, она частенько привозила в подарок пакеты с дорогущими, пару раз одетыми шмотками, так что на одежде Наталья сильно экономила, ухитряясь даже продавать некоторые брендовые вещи по соседям – она копила себе заначку на случай «мало ли чего».

Это «мало ли чего» произошло через год. Татьяна, соседка по комнате и напарница по работе, выскочила замуж за москвича и гордо переехала в его «роскошные апартаменты» -- однокомнатную в Бутово.

Найти новую соседку в своем кафе больше не получилось, остальные девочки были хоть как-то, но пристроены, так что теперь почти четверть зарплаты уходила на оплату этой самой комнаты. Биться приходилось почти за каждый рубль, и заначка практически перестала расти – Наталью это очень тревожило, и она стала брать лишние смены. Благо, новая сменщица – чья-то подруга, устроенная по блату, работать сильно не рвалась.

По-своему Ленка, наверное, жалела неудачливую подругу и не раз предлагала ей найти приличного папика:

-- Да у тебя хоть прикид цивильный будет! – уговаривала она, поправляя на пальце очередной брюлик – ты не думай, там вполне нормальные мужики есть. Не жмоты и не жлобяры. Охота тебе за три копейки ломаться? Жить-то надо здесь и сейчас!

Лезть в окружение папиков Наталья боялась, и пару раз крутила легкие необременительные романы с коллегами по работе. И если первый роман закончился скандалом и бегством кавалера в неизвестном направлении, когда она заподозрила у себя беременность из-за сбоя цикла, то второй кавалер поразил ее тем, что поселившись в ее комнатке ни разу за два месяца проживания не купил к столу даже батона.

Свою скупость он объяснял тем, что «копит на их будущее». Продолжалась эта «семейная идиллия» ровно до восьмого марта. Получив на двадцать третье февраля новомодный Поларойд, «будущий муж» с довольной улыбкой попенял Наталье на расточительность, а на восьмое марта торжественно преподнес ей три красные гвоздики и милые домашние тапочки.

Пожалуй, эти гвоздики и можно считать точкой пробуждения – именно такие цветочки по четыре штуки она положила на могилки родителям.

Вдруг, внезапно, Наталья осознала, что она в этом мире одна и всегда будет одна. Надеяться можно только на себя.

К вечеру, после грандиозного скандала несостоявшийся муж покинул комнату в коммуналке, попытавшись напоследок поужинать на халяву, чем окончательно выбесил Наталью. Немного, просто для порядка поплакав в подушку, она приняла решение любить только себя. Пошли все к черту!

Последний визит Елены Антоновны запомнился Наталье сильнее всего, подруга продолжала уговаривать ее изменить жизнь с какой-то странной агрессией, а потом заявила:

-- Ну, блин, как хочешь! Я, вообще-то, ребенка жду и за Витька замуж выхожу!
-- Додавила?! – усмехнулась Наталья.
-- А ты не завидуй, а то вылетишь отсюда впереди собственного визга! Витек вообще сейчас собирается все точки продавать и жить мы переедем в Майями, как люди, а не как некоторые – Сибирячка с раздражением отпихнула от себя чашку кофе, и по скатерти стало расползаться темное пятно.

Через два дня в новостях промелькнули кадры взорванной машины и глубокий голос диктора с нотками трагизма сообщил: «… в этот момент бизнесмен находился не один. Его сожительница Елена также погибла на месте. Фамилию мы не озвучиваем по просьбе следствия.»

На похоронах Елены Наталья не присутствовала – приехавшие родители подруги увезли закрытый гроб в свою Сибирь.

Страх придавил Наталью липким одеялом. Она бестолково металась по своей комнате, не зная, на что решиться, слабо понимая, что нужно делать и как дальше жить.

Новый владелец кафе вел себя с официантками так, что становилось понятно – мужик считает их своим гаремом и кайфует от власти. Последняя регистрация закончится через три месяца. Конечно, за это время Наталья успела отложить кое-какие деньги. И бесплатная кормежка на работе, и тряпки Ленки, которыми она раньше приторговывала, и лишние смены позволили собрать НЗ.

Однако, и жизнь без прописки, и те же самые лишние смены, и последний неудачный роман, а особенно жуткая смерть Ленки-сибирячки – все это сильно сказалось на ней. Не добавляла радости жизни и вечная московская суматоха. Наталья с ужасом понимала, что в двадцать с небольшим лет она выжата как лимон.

Надо было что-то решать. На данный момент ее заначки хватало на квартиру в каком-нибудь тухлом городишке Подмосковья. В таких городишках, как правило, уже не было работы, а вот цены на продукты и услуги были вполне московские. Именно тут-то ей и подвернулся Андрюша.

Спокойный, добродушный инженер, приехавший в длительную командировку на профильное предприятие из своего алтайского городка, куда он и предложил перебраться Наталье через два месяца знакомства.

-- Тебя ведь ничего тут особо не держит? А там у меня своя квартира – мама с папой бабушку забрали к себе, так что поживем – притремся, а там и в ЗАГС можно.
-- А работа?
-- А что работа? Кафешек и у нас сейчас открыто – гуляй – не хочу! А если подумать, да подсобраться с деньгами, то может и свое что-то замутим. Как думаешь?

Выбора особо и не было, так что сказав «да» Наталья принялась укладывать вещи.

«Мутили» они ровно до знаменитого дефолта. Через две недели после небольшая кафешка, где завтракали и обедали работяги с ближайшего завода, закрылась по причине резкого подъема арендной платы.

По окончании разбора полетов и скандала с «компаньоном», который не преминул напомнить, что все эти годы она жила в его квартире, забыв о том, что бизнес мутили на деньги «москвички», как он ее обзывал в пылу ссоры, Наталья, отпахавшая в кафе несколько лет на всех должностях сразу, начиная от совладельца и директора заведения, кончая экспедитором и курьером, окончательно озверела и залепила будущему, а теперь уже бывшему, мужу по морде. Ночевать пришлось в машине.

С тех пор прошло много лет, и помотало ее, конечно, знатно, но сейчас, к сорока семи своим годам у нее уже была и своя любовно обставленная двушечка, и маленькая однушка под сдачу, и не самая убитая иномарка, и даже завещание, написанное на местный приют для котов – просто из равнодушия к людям.

Завести животину себе она не могла – слишком часто бывала в разъездах, потому дома ее ждали только любимые ею дамские романы. Она отключалась, читая о приключениях очередной героини, о страстной влюбленности красавца-дракона, о роскошных постоялых дворах и шоколадных и кофейных заведениях, которые строили очередные попаданки в средневековье.

После сорока появилось у нее еще одно, относительно невинное хобби – восточная кухня, потому на собственной кухне у Натальи был устроен отдельный шкафчик, где содержалось несколько десятков разнообразных туго закрытых баночек и бутылочек с перцами разных цветов, пряными травами, листьями, корешками и семенами.

Ни разу за всю жизнь ей не попался мужчина, которому она смогла бы поверить, а способностью смотреть на них сквозь розовые очки она, похоже, не обладала с юности.

Однако, все это не делало ее жизнь серой и скучной. Наталья зверски боролась с каждым седым волоском и новой морщинкой, ходила в спортзал, раз, а то и два в год выбирала время и через знакомого туроператора выхватывала горящую путевку – погреться на пляжах Египта или прошвырнуться по магазинчикам Турции.

Первое, что почувствовала Наталья Леонидовна при пробуждении – тяжелый и весьма неприятный запах прогорклого жира и дыма, а последнее, что она помнила – это запредельная боль и треск ломающихся ребер.

Сознание и ощущения тела возвращались рывками. Тепло… Сухо… Странно… Дышалось тяжело, тело болело, и чувствовалась легкая тошнота, но мысли были достаточно ясные. Рядом раздавались какие-то странные звуки. Открыв глаза, она испытала дикую панику, и первая мысль была: «Ослепла!». Потом, слегка привыкнув к темноте, стала смутно различать какие-то пятна. И, наконец, догадалась – ночь! Просто ночь!

Испуг выплеснул в кровь такую дозу адреналина, что она резко села и попыталась осмотреться, однако темнота была так густа, что кроме еле выделенного очень слабым светом снаружи треугольника где-то вдалеке, разглядеть что-либо было невозможно.

Оттуда, от этого треугольника шел слабый сквознячок, доносящий запах травы, влаги и дымок далекого костра. Зато ощущения были более, чем странные. Понятно, что после такой аварии легко было и помереть, однако, даже труп не положат на жесткий мех. Откуда в морге мех? А если это больница, то должны быть простыни!

Пошарив в потемках рукой, Наталья нащупала какие-то непонятные скомканные шкуры, решив все же выяснить, где она находится, позвала: «Эй! Люди! Есть кто живой?!».

Вот только собственный голос вызвал у нее состояние близкое к истерике – он был совсем не ее! Да и черт бы с ним с голосом, но сами слова, которые она произнесла звучали как шаманское заклинание! Вместо привычного и понятного «Эй, люди…» получилось что-то вроде:

-- Хой! Магатор! Ари кагта салма?!

Она вскочила на четвереньки, запутавшись в тряпках, скатилась с какого-то низкого помоста, упала не на пол, а на жесткий вонючий ковер, чувствуя тело чужим и непривычным. Попыталась встать, но голова так закружилась, что, резко выдохнув, она снова упала на колени и поползла к тому самому светящемуся треугольнику. Слегка привыкшие к темноте глаза подсказывали ей, что там – выход.

Доползти Наталья не успела, слева из темноты послышался приглушенный голос, произносящий совершенно неудобоваримые сочетания звуков, которые Наталья, однако, прекрасно поняла.

-- Нариз-роха, ты пить хочешь? Сейчас подам, детка.

Наталья так и замерла, опасаясь шевелиться, опасаясь привлечь к себе внимание, опасаясь вообще всего на свете – ей казалось, она сошла с ума. Она не просто понимала, что ей говорят, но и откуда-то знала, что «роха» означает «любимая дочь». Что Нариз-роха – это она. Это она и есть чья-то любимая дочь! Тело скрутило мощным спазмом, ее вырвало прямо на ковер, и Наталья почти с облегчением скользнула в обморок.

Очнулась она быстро, ощущая под собой те же комковатые шкуры. Теперь помещение освещал слабый свет живого огонька. Решив не делать резких движений, Наталья медленно перекатилась на бок, сощурила заслезившиеся глаза и попыталась осмотреться.

Довольно большое круглое помещение, неровные стены которого больше всего напоминали куски войлока разных оттенков, набитые на массивный деревянный каркас. От центрального столба, подпиравшего всю конструкцию, к ней спешила темная фигура с дредами, слабо позвякивая при ходьбе и заботливо приговаривая:

-- Вот, детка, шаман тебя осмотрел – велел этим поить.

К лицу Натальи была протянута белая пиала с каким-то мутноватым пойлом, резко пахнущим незнакомыми травами и корвалолом.

Фигура повернулась так, что очень слабый свет крошечного огонька осветил ее лицо, и Наталья увидела, что перед ней стоит женщина лет сорока с медно-смуглой кожей, очень узкими глазами непонятного цвета и сросшимися на переносице, густыми бровями.

Под носом было что-то вроде ковидной маски, потому голос звучал чуть приглушенно. Тонкие длинные косички в количестве штук пятнадцати-двадцати рассыпались по какому-то вылинявшему халату. Морщин у глаз почти не было, зато в этих косичках даже в полумраке отчетливо были видны седые пряди.

Думать пока Наталья не могла, от слова совсем, потому поддерживаемая крепкой рукой, послушно села, приняла пиалу и начала пить. Терпковатое питье оказалось не таким уж и противным, а главное -- смыло мерзкий привкус рвоты во рту. Дохлебав до конца, Наталья машинально произнесла на совершенно незнакомом ей языке классическую фразу попаданок всех времен и народов:

-- Я ничего не помню.

Женщина всплеснула руками, опять издав странное тоненькое звяканье, ойкнула и метнулась к выходу. Чувствуя слабость в теле Наталья все же предпочла сесть и осмотреться. В тусклом свете огонька вещи вокруг выглядели одновременно и сказочно, и очень реалистично.

В круглом шатре находилось то самое, довольно большое ложе, на котором она сейчас сидела. Шкуры разных животных, подушки в количестве чуть ли не десятка штук, некоторые поблескивали люрексом, а некоторые, просто окрашенные в довольно безумные цвета, свалены кучей у войлочной стены.

Поперек этой кровати там, где у нормальных людей лежат подушки, тянулся колбасой длинный валик, а с потолочной конструкции свешивались какие-то длинные тряпки. В данный момент собранные толстым витым шнуром, оны были стянуты в пучок и крепились к стене, но, если шнур развязать – получится что-то вроде полога.

По левой от нее стене, прямо на полу, затянутом чем-то вроде грубого килима, валялся бурый тюфяк – там спала, похоже, эта женщина. То, что впотьмах казалось треугольником, сейчас выглядело как выход из шатра с занавеской вместо нормальной двери. Края откинуты и крепятся внутри войлочного жилища.

Наталья не понимала, как обозвать это помещение, но почему-то в голове вертелось слово «юрта». Ни в каких юртах она отродясь не бывала, поэтому не представляла, правильно ли это.

Вдоль правой стены валялись прямоугольные плоские подушки, образуя что-то вроде полукруга. В центре этих подушек, едва приподнимаясь над полом, стоял совсем низкий столик. Ближе к распахнутому выходу, шеренгой – несколько сундуков и тюков.

Слабый свет давала укрепленная на центральном столбе тускло поблескивающая боком лампа Алладина. Вот точно такая, как нарисована в мультфильме – медная соусница с витой ручкой и удлиненным носиком. Это от нее шел сильный запах прогорклого жира.

Наталья прислушалась – в ночной тиши раздавался невнятный, все нарастающий шум, звон бубенчиков и чужие голоса.

Женщина вернулась не одна – с ней вошли в юрту невысокий сухонький старичок с глазами-щелочками, жиденькой седой бородкой, тянущейся почти до пояса, и выбритой налысо головой.

Одет он был в дорогой тяжелый халат, расшитый по подолу и краям рукавов массивными золотыми загогулинами. Мягкая глянцевая ткань была столь пластична, что обтекала тощее тельце.

«Такой бы халат роскошно смотрелся на восточной красавице,» -- подумала Наталья. Сопровождал старика выбритый налысо полноватый подросток в халате, совершенно однотонном и даже на вид более дешевом, нагруженный чем-то вроде плетеного короба. Короб он поставил на пол и стало видно толстощекое смуглое лицо, круглое, как блин и узкоглазое.

Наталья молча смотрела на людей, слабо понимая, кто есть кто. Старикашка сложил руки на поясе и слегка поклонился, подросток согнулся почти пополам.

-- Нариз-роха, – обратился старичек – твоя нянька говорит -- проклятый Хирг лишил тебя памяти?

Наталья тупо молчала, опасаясь оторвать взгляд от собственных коленей. Низкое неудобное ложе, на котором она сидела, заставило ее согнуть ноги и полы халата, в который она была одета, как и все участники этой сцены абсурда, разошлись на тощих подростковых коленях. Подростком она была столько лет назад, что уже и не помнила, как выглядело ее тело.

-- Нариз, ты меня слышишь? – в голосе старичка появились легкие нотки тревоги.

Наталья подняла на него обезумевший взгляд, крепко зажмурилась и яростно потрясла головой. На какой-то миг ей показалось, что сейчас она откроет глаза и вместо этой пугающей галлюцинации увидит нормальные больничные стены.

К сожалению, этот прием не сработал, только еще больше встревожил старичка. Даже не поворачиваясь в сторону подростка, он что-то неразборчиво скомандовал, и мальчишка мгновенно развил бурную деятельность. Подтащил свой плетеный короб к низенькому столику, отвязал крышку и споро начал из него выставлять глиняные флаконы, непонятные маленькие коробочки и мешочки. Затем, по очередной команде старичка, выскочил из шатра.

Наталья тупо пялилась на окружение, не зная, что сказать и сделать. Женщина, стоящая сзади и с боку от козлобородого, совершенно бабьим жестом прикрывала рот рукой прямо поверх темной повязки и поставив густые брови домиком, жалостно качала головой.

-- Нариз, ты меня понимаешь? – старичок требовательно уставился Наталье в глаза.

-- Понимаю, -- ответила она и вяло повторила – я понимаю все слова, но я не знаю, кто вы.

На Наталью навалилась странная слабость, ей казалось, что мир слегка раздваивается и плывет у нее в глазах. Ситуация настолько выпадала за грань привычного, что она все еще не могла сказать себе достаточно четко: «Я - попаданка!».

Подросток вернулся скоро, показав старику какое-то небольшое растение, выдранное с корнем. Старик важно кивнул и, оторвав зеленую часть, мальчишка бросил, прямо с землей, немытый корень в вынутый из коробки стакан. Уселся по-турецки на одну из подушек, достал тяжелую деревянную толкушку и, яростно работая правой рукой, начал растирать содержимое ступки.

Даже до Натальи добрался мерзкий запах, напоминающий аммиачный, а женщина и вообще отошла поближе к выходу. Мальчишка с почтительным поклоном протянул старику ступку. Тот понюхал, важно, но одобрительно посмотрел на помощника и скомандовал:

-- Открой аршуш.

Покивав, мальчик распечатал один из флаконов, стоящих на столике, и подал старику. Дальнейшее произошло так быстро, что потом Наталья не смогла восстановить в памяти последовательность действий.

То ли старик вылил этот самый аршуш в ступку с размятым корнем, то ли он сперва он подошел к ней, а только потом вылил… Результат же его действий был печален – чудовищная волна аммиачной вони с такой силой пахнула Наталье в лицо, что она снова потеряла сознание.

Новое пробуждение радости ей не добавило.

Сквозь распахнутые занавески входа лились яркие солнечные лучи. Устроившимися на подушках вокруг того самого низенького столика она увидела не только старика, и сидящего за его спиной по-турецки, подростка, но и двух женщин в богатых халатах, с унизанными кольцами и браслетами руками, пожилого полного мужчину с масляно блестевшим лицом, в плоской круглой шапочке, прикрывающей макушку головы, расшитой золотом, и хорошенького мальчика лет четырех, который, сидя у толстяка на коленях, задумчиво играл с парой свисающих с халата золотых побрякушек. Остальная компания, солидно и спокойно переговариваясь, прихлебывала что-то из глубоких пиал, куда стоящая рядом та самая нянька все время что-то подливала из красивого кувшина.

Нельзя назвать эту ночь спокойной, но пара пробуждений до этого сделали новый мир реальнее. Во всяком случае, впадать в истерику или валиться в обморок Наталья больше не собиралась. Это состояние нельзя было назвать полным пониманием и приятием, но выхода она пока не видела. Потому, повторив про себя любимое: «Улыбаемся и машем», она дала себе еще минуту «перед боем», а потом, глубоко вдохнув, села на своем дурацком помосте.

-- Нянька, дай мне воды.

Воду кланяющаяся служанка подала ей быстро.

Притихшие было за столом «гости» вставали с подушек, собираясь вокруг сидящей Натальи, глядя на нее кто с жалостью, кто с болезненным любопытством, а кто и с брезгливостью, как женщина помоложе. Дальнейший диалог был построен в лучших традициях попаданских романов – на все вопросы Наталья отвечала:

-- Я не помню… Я не знаю… Я не понимаю… -- и даже ухитрилась выдавить из себя скупую слезу, глядя в лицо полному мужчине.

Ее «отец» утирал потное лицо рукавом богатого халата, жалостливо гладил ее по голове, цепляя перстнями косички и делая больно. Похоже толстяку было действительно жаль больную дочь.

Старшая женщина смотрела строго и недовольно, а вот младшая с трудом сдерживала брезгливую гримассу. Лекарь боялся. Мальчишка источал любопытство.

Считывать эмоции Наталья Леонидовна училась долго, даже брала платные уроки и посещала курсы по психологии – все это помогало ей строить свою жизнь. Сейчас она ясно видела, кто представляет наибольшую опасность -- женщины. Обе жены папаши. Старшая – настороженная, опытная и властная, ищет подвох и не доверяет. Младшая – почему-то ненавидит эту Нариз, теперь, значит, уже Наталью ненавидит. Радуется болезни девочки и строит какие-то планы.

Не взирая на несколько непривычные, совсем не европеоидные лица, все эти эмоции Наталья считывала на раз. Мозг работал с привычной скоростью, раскладывая различные варианты поведения и выбирая лучший.

Поток информации зашкаливал. За те десять-пятнадцать минут беседы, пустое место в памяти Натальи под названием «новый мир», заполнялось с огромной скоростью. События, детали и понятия четко становились на свои места.

Нариз – роза песков. Эта ассоциация выдала почти фотографическую картинку – какой-то странный минерал или камень различных оттенков янтаря. В сундуке, в специальной шкатулке, среди приданого Нариз у нее лежит такая роза – подарок покойной матери.

Нянька – зовут Хуш, преданная до мозга костей, обожающая свою «сунехи»-малютку.

Барджан айнур – «владыка стойбища», отец Нариз, то есть теперь – ее собственный. Владелец этого дурдома, управляющий воинами и людьми, и за одно не только ее отец, но и четверых сыновей от старших жен. Богат, знатен, любит и балует Нариз.

Шаман Сахи – местный лекарь и травник, въедливый, но трусоватый, ближайший советник отца.

Ай-Жама – первая и старшая жена, родившая отцу наследника и гордо добавляющая к имени приставку «Ай», указывающую на ее положение.

Бахмат – вторая жена, родившая отцу малыша Бейдо и сильно подозреваемая самой Нариз в смерти матери.

Пусть весь разговор и занял не слишком много времени, но Наталье казалось, что еще чуть-чуть и она просто захлебнется информацией, потому, взявшись двумя ладонями за виски, она покачала головой и, жалобно глядя в глаза «отцу», сказала:

-- Плохо! Болит сильно.

Разговоры до этого сводились к тому, что младшая жена, почтительно склоняя голову перед отцом, пыталась доказать, что девчонка избалована и притворяется. Старшая же в это время молча, внимательно рассматривала падчерицу, не высказывая никакого мнения. Лекарь был в сомнении – с таким он никогда не сталкивался.

Больше всего Наталью волновало мнение ее так называемого отца. Она чувствовала, что не взирая на простоватый и добродушный вид, человек этот – обладатель огромной власти и далеко не тряпка. Ей очень не понравилось, как он переглянулся с молчавшей первой женой.

Наконец Барджан айнур сказал свое слово:

-- Отдыхай, дитя. Я и шаман Сахи – мы будем думать. Я решу, чем тебе помочь.

Он первым вышел из юрты, за ним на расстоянии шага последовали жены. Младшая несла на руках сына.

Лекарь оставил няньке маленький мешочек, наказав заваривать три раза в день и поить больную.

-- Это питье даст ее духу спокойствие.

Хуш понятливо кивала и кланялась. Ученик подхватил собранный короб и последовал за лекарем.

Наталья с облегчением выдохнула. Время, ей просто нужно время и терпение. Раз уж смерть закинула ее в новый мир и новое тело – уж она-то сумеет этим воспользоваться!

Служанка вышла из шатра и через некоторое время вернулась, неся с собой небольшой закопченный котелок, запах костра и свежезаваренных трав. Прихватив черными от сажи тряпками котелок, щедро плеснула отвар в пустую пиалу, из которой пил лекарь и голосом полным сострадания сказала:

-- Пей, моя сунехи, тебе станет легче.

Вытаращив глаза, Наталья смотрела на приближающуюся к ее лицу грязноватую пиалу и понимала – легче ей станет еще не скоро!

Надо было как-то выкручиваться, потому Наталья протянула руки, бережно взяла пиалу из рук служанки и резко «уронив» ее на пол, схватилась за виски:

-- Ой, болит!

Всполошенная служанка, квохча и причитая, кинулась затирать лужу. Наталья улеглась к ней спиной и сделала вид, что задремала – ей нужно было время и хоть какой-то план действий.

Служанка тихо шебуршала, собирая посуду со стола, двигая какие-то предметы и чуть слышно бормоча речитативом себе под нос нечто, похожее на молитву.

К зениту зрелости, нависающему над ней пятидесятилетнему юбилею, Наталья подходила вооруженная здравым цинизмом и изрядной долей стервозности. Возраст ее пугал, а вот приближающаяся пенсия – нет. Она знала, что с ее финансовой подушкой она точно не пропадет. Получается, что это переселение напрочь лишило ее финансовой самостоятельности. И это было то, что Наталья восприняла крайне болезненно. Ей не нравилось ни эта странная семья с двумя женами и лекарем, ни грязная юрта, где отныне ей предстояло жить, ни неряха-служанка.

Безусловно, в ее нынешнем положении был огромный плюс – она снова молоденькая девочка и сможет построить свою вторую жизнь так, как ей захочется. Похоже, что сейчас она не в России, поэтому надо узнать все, что возможно об этой стране, вытребовать свои документы у «папаши» и рвать на Родину. Как минимум один из ее счетов – номерной и будет ей доступен даже в чужом теле. Так что у нее есть неплохая площадка для взлета.

Немного успокоившись и приняв решение, Наталья Леонидовна поняла, что для начала неплохо бы осмотреться на местности, выяснить, в какую страну ее занесло и наметить пути бегства. И еще -- не плохо бы узнать, как она сейчас выглядит.

Единственный человек, способный дать ей информацию прямо сейчас, была та самая старуха-служанка. Как ее там? Кажется – Хуш, сейчас куда-то вышла. Сев на помосте по-турецки, Наталья еще раз оглядела свои новый дом, встала, плотнее запахнула халат и направилась к выходу.

Войлочный шатер, в котором она провела ночь, стоял на невысоком бугре, почти на верхушке. По кругу были расположены похожие жилища, общей сложностью семь штук. А ниже метров через двадцать-тридцать шло еще одно кольцо шатров поменьше и победнее. Затем следующее, и следующее…

Центр площади, образованной семью шатрами, занимал костер странной, вытянутой формы. Возле него суетились женщины, человек двенадцать-пятнадцать, что-то помешивая в котелках, досыпая и пробуя на вкус. Местный аналог коммунальной кухни -- сообразила Наталья. Под ногами теток суетились довольно крупные псы, трусливо отбегая при каждом окрике. Там же, в этом женском муравейнике, она увидела и свою служанку, но сунуться в толпу не решилась.

Пройдя снаружи вдоль стенок шатра, Наталья пыталась разглядеть, с какой стороны находится город или хоть какой-нибудь поселок с нормальными домами. Однако, ничего похожего так и не увидела.

Холмистая местность вдалеке поблескивала узкой лентой реки, местами стояли рощицы каких-то деревьев, в ложбинке между двумя холмами Наталья увидела довольно большой табун коней, который объезжали кругом несколько всадников, не давая животным разбежаться.

В долине слева выжирал траву огромный гурт овец, еще дальше виднелись горы. Огромные, великолепные, величественные! Их заснеженные вершины, казалось, подпирали облака. Горы шли полукольцом, но, если встать к ним спиной – открывался вид на бескрайнюю степь. Яркая зелень была расцвечена алыми, белыми, желтыми искрами цветов. Цивилизацией даже и не пахло.

Служанка – та самая Хуш, спешила к своему шатру с котелком в руках, и Наталья решила, что сперва стоит наладить отношения с ней, кажется, тетка искренне была привязана к бывшей владелице тела и, возможно, сумеет помочь.

-- Нариз, деточка, зря ты встала! Шаман велел лежать.

Одной рукой держа котелок с непонятным варевом, другой Хуш подхватила её под локоть и потащила ко входу в шатер.

Только сейчас Наталья обратила внимание, что вся посуда со стола исчезла, подушки аккуратно разложены по местам, и даже ковер не только замыт, но и, кажется, подметен полностью. «Работящая тетка» -- хмыкнула про себя Наталья Леонидовна.

Служанка, тем временем, поставила котелок на какой-то плоский камень, открыла сундук и вынула пиалу побольше чайной. В нее она и плеснула жидкую кашу из котелка, приговаривая:

-- Сейчас-сейчас, моя деточка. Хуш тебе все нарежет, все подаст! Надо хорошо кушать, много кушать, и будешь снова здоровенькая!

Под эту воркотню она споро достала из того же сундука завернутый в серую портянку непонятный кусок буроватого цвета. Встала на колени к столику и, выдернув из ножен на поясе хищно блеснувший сталью нож, тонко нарезала плотную массу.

-- Садись, деточка! Харпаш пей, мясо ешь – быстро поправишься!

Сама она вышла из шатра, оставив свою госпожу наслаждаться завтраком в одиночестве.

Раздумывала Наталья не долго, желудок был пуст и жалобно постанывал, а размышлять на тему чистоты и гигиены здесь, в этом странном месте, было как минимум нелепо.

Отхлебнула из пиалы кашу – больше всего по вкусу напоминает соленую овсянку. Брезгливо понюхала непонятную темную пластинку – пахнет пряностями. Откусила крошечный кусочек от ломтика и с удивлением поняла – мясо, вяленое мясо с солью и пряностями, и очень-очень вкусное.

Минут через десять в юрту снова заглянула служанка с другим котелком. Из него в очередную пиалу плеснула какой-то бурой жидкости и со словами: «Пей, госпожа!», поставила на стол перед Натальей, а заметив ее колебания, добавила: «Хороший чай, моя сунехи, очень хороший. Отец из самого Асанбада привез!».

Руки служанки, которые Наталья смогла рассмотреть в это время, заставили ее внутренне передернуться – смуглая морщинистая кожа, множество мелких шрамиков, заживших царапин и жирные черные полоски под ногтями.

Питье в пиале больше всего напоминало отвратительный на вкус чай. Пожалуй, такого эффекта можно было добиться, если заваривая чай, забыть его на плите. Однако, организм требовал жидкости, а это пойло – как минимум, прокипятили.

«Может быть я еще и выживу» -- мрачно подумала Наталья Леонидовна, прихлебывая обжигающий напиток.

После еды пришлось посетить туалет, который добил ее окончательно. Вниз по склону, между двумя кругами юрт виднелись несколько легких сооружений из жердей, завешенных шкурами. Яма. Обычная земляная яма, вонючая и как бы шевелящаяся от изобилия живности.

Служанка терпеливо дожидалась ее за ветхой тряпкой, изображающей дверь. Мягкие листья какого-то неизвестного ей растения, предложенные вместо туалетной бумаги, окончательно разбили искусственную бодрость Натальи:

-- Бежать, бежать отсюда к чертовой матери, и как можно скорее! Ладно вши заведутся, вывести можно легко, но я так глистов нахватаюсь!

По пути к юрте Наталья спросила у служанки:

-- Хуш, мне кажется, я давно не мылась?

-- Давно, моя сунехи, давно! – кажется даже обрадовалась вопросу служанка, – Если хочешь – сегодня же вечером все устроим!

Вернулись в юрту. Наталья, не слишком понимая, что делать, забралась на свой помост, скинув смешные кожаные тапки с чуть задранными вверх острыми носами. Тело привычно, как-то само-собой, выбрало позу для сидения – по-турецки. Служанка хлопотала, и Наталья, вытаращив глаза, поняла – это она моет посуду!

У тетки было две тряпки – влажная и сухая. Выплеснув остатки каши недалеко от входа в юрту, она по очереди протерла чайную и «кашную» пиалу сперва влажной, а потом сухой, и после этого привычно убрала в сундук. За стенами юрты сцепились две собаки, шумели, рычали, наконец, одна взвизгнула и все стихло – остатки каши поделили.

Пожалуй, внутреннее состояние Натальи больше всего сейчас напоминало истерику, которую она старательно сдерживала: «Сдохну же! Не от глистов, так от дизентерии сдохну! Господи, назад хочу…Пусть сорок семь, пусть даже пятьдесят лет, но только назад!».

Глубоко дыша и часто смаргивая набегающие слезы, Наталья давила в себе подступающий припадок, и сама же себя уговаривала: «Наталья, держись! Однажды этот кошмар кончится. Он обязательно кончится! А сейчас нужны сведения! Так что – улыбаемся и машем!».

-- Хуш, ты уже поела?
-- Да, сунехи, -- служанка смотрела на нее с удивлением.
-- Сядь, поговори со мной.

Неуверенно потоптавшись, служанка пошла к своему тюфяку, но Наталья остановила ее:

-- Куда ты? – ей вовсе не улыбалось выворачивать шею на место дислокации служанки, -- Вот сюда сядь! – Наталья ткнула на подушки возле того самого столика, где ела.
-- Сунехи, это для гостей места, -- неуверенно сказала Хуш, застывшая посередь юрты.
-- Я велела – значит сядь!

То, что приходится командовать пожилой женщиной Наталью Леонидовну не смущало – ну, не считать же ровней себе эту… Она брезгливо поморщилась, подбирая эпитет: «Колхозницу? Селянку? Да какая разница?! Всего лишь тупая тетка, ни на что не гожая, только и может, что прислугой быть!»

Женщина неловко, будто боясь сломать дорогую мебель, подтащила одну подушку и уселась по-турецки, преданно глядя в глаза хозяйке.

-- Хуш, у меня проблемы с памятью, я хочу, чтобы ты рассказала мне, как я жила раньше. Что это за город из шатров, есть ли здесь другие города. – Потом подумала и добавила: -- И все другое, что ты сама знаешь.

Повествование служанки было несколько рваным, Наталье приходилось перебивать и задавать наводящие вопросы, но саму Хуш эта беседа не смущала – она искренне хотела помочь своей обожаемой сунехи.

В рабство Хуш попала еще ребенком, родителей своих не помнит, помнит только черноглазого мальчика старше года на три, который часто обижал ее – возможно брат. Росла она в стойбище бедном, где хозяева были злые, кормили плохо, и выжила она только чудом. У хозяйки таких девочек было пятеро, она всех учила шить, вышивать и делать другую работу.

Когда у маленьких рабынь начала набухать грудь, их стали кормить значительно лучше, целых два месяца девочки наслаждались огромными порциями каши с мясом, пили молоко с медом столько, сколько хотели. Им даже давали пироги из привозной муки!

Зато категорически запрещали выходить на улицу, на солнце, делать любую грязную работу, и вообще, бегать и двигаться. Лица, руки и ступни хозяйка ежедневно смазывала им какой-то мазью на травах. Сопротивляться ей никто не смел – рука у нее была тяжелая.

Через пару месяцев слегка ослабевших, пухловатых и белокожих девочек вывезли на рынок. И Хуш купил Хараз айнур для своей второй жены. Она подарила ему близнецов, и ей нужна была нянька.

-- Вот так, Нариз, я твою матушку и вынянчила – с рук не спускала до пяти весен, ходить не позволяла, чтобы ножки кривыми не были, солнышку на нее взглянуть не давала, чтобы белокожая осталась!

-- А потом?

-- А потом Хараз айнур трех овец пригнал. Белых-белых, как снег на вершине! Только заразили они все стадо, падеж большой был. Разорился старый Хараз. Приданое за дочерью не мог хорошее дать, -- старуха печально покачала головой, -- так и попала моя ясноглазая девочка третьей женой к Барджан айнуру.

Хуш тяжело вздохнула, воспоминания ей давались не слишком легко, и продолжила:

-- Родами умерла. Прибрала ее в свои чертоги милосердная Эрина…

На глазах служанки показались слезы. Вытерев их коричневым крючковатым пальцем, она снова протяжно вздохнула и договорила:

-- Одно утешение – тебя родила!

Наталья обдумывала услышанное, значит она, Нариз – единственная дочь толстяка, но от третьей жены. И есть еще сыновья. Вряд ли что-то при местном укладе светит ей в будущем хорошего. И не слишком понятно, что это за страна, если в открытую торгуют рабами?! Понятно дело, что во всяких там Азиях, местами такое и может быть, только вот где конкретно она находится? Чтобы бежать, нужно хотя бы понимать -- куда именно. Потому она продолжила расспросы:

-- Хуш, а как страна называется?

-- Раньше, при императоре, называлось Син-це-рия, -- название она произнесла по слогам, как говорят непривычное слово малограмотные люди, -- а как император помер, стали называть Великий Раханжар. Как наши предки называли.

Наталья чуть растерялась – о такой стране она даже и не слышала. Хотя, возможно, это просто местное название? Но что за Империя рассыпалась? Какой-нибудь южный диктатор ухитрился сбить вместе три враждующих племени и назвать это Империей? Надо было продолжать расспросы и собирать информацию.

-- Хуш, а другие города вокруг есть? Не такие, как наш, а нормальные, обычные? Ну, чтобы дома из камня или из дерева?
-- Есть, моя сунехи, как не быть, -- Хуш даже всплеснула руками, поражаясь, что воспитанница могла не помнить такого. -- Прошлую осень отец тебя возил в Джандар. Неужели не помнишь?! Украшения покупал, ткани покупал, пряности покупал… Много покупал, все тебе в приданое складывал, моя сунехи!

Слово «приданое» Наталье не понравилось, но она решила не отвлекаться на мелочи:

-- А ты ездила со мною в Джандар? Расскажи мне.

По словам служанки, Джандар был великолепен! Некоторые дома были аж в три этажа! Дворец правителя – из белого мрамора и золота!

-- А стекла, госпожа, какие там стекла! Такие огромные, что должно быть светло и днем, и ночью!

Наталья хотела спросить про аэропорт, но с ужасом поняла, что даже аналогов слову просто нет. Тоже самое произошло, когда она попыталась подумать про поезда. В панике схватившись за горло, из которого доносилось какое-то тихое сипение, она попыталась успокоиться. Что ж за задворки мира это племя, если даже нет таких слов?! Как бы попасть в эту столицу и разведать, что к чему?

-- Хуш, я бы хотела посмотреть столицу. Может тогда я что-то вспомню?
-- Моя сунехи, боги милостивы к тебе, осенью у тебя будет свадьба, и жить ты будешь в столице!

Новость была не из приятных, но до осени, судя по всему, времени еще навалом. Весь вопрос упирается в то, найдет ли она возможность сбежать раньше? Жить здесь почти полгода Наталье не хотелось.

Вечером служанка позвала ее мыться. И местная баня стала очередным шоком.

На берегу реки стояло что-то вроде трехгранного шатра с дыркой по центру, под дырой горело открытое пламя, над которым в большом котле кипела вода. Мыла не было. Зато был эффект парилки – влажная жара, от которой кожа Нариз немедленно покрылась липкой пленкой пота.

Хуш усадила ее на горячий плоский камень и, намочив жесткую тряпку в горячей воде, принялась тереть тело. Через десять минут кожа Натальи полыхала огнем, тогда старуха, щедро плеснув себе на ладонь какое-то жидкое масло, быстрыми движениями растерла его по телу и велела сидеть. А сама той же тряпкой начала мыть себя.

К счастью, масло имело слабый травянистый запах и не вызывало отвращения. Оно же сняло жжение кожи, но Наталья все еще не понимала – а мыться-то как? Кроме того, распущенные косички, сколотые на макушке, увлажнились от пара, и от них отчетливо шел запах псины.

Хуш достала какую-то странную, грязно-белую штуку и, подступившись к Наталье, начала быстро и жестко водить по телу, равномерно снимая масло, омертвевшую кожу и грязь. Присмотревшись, Наталья поняла, что этот скребок сделан из кости животного. «Просто трындец!» -- подумала она, но сопротивляться у нее не было моральных сил.

Ее волосы старуха пролила каким-то травяным отваром, потом смазала маслом уже из другой бутылочки и прочесала частым гребнем, приговаривая:

-- Какая ты красавица, сунехи! Даст же милосердная Эрина такое счастье кому-то в жены!
Потом Хуш в волосы втерла грубого помола отруби, ну, или что-то похожее и снова начала вычесывать пряди – теперь они считались чистыми.

Волосы вытирали тщательно, несколькими тряпками, стараясь чтобы излишки жира впитались в ткань. Затем служанка выдала хозяйке чистую беленую рубаху с вышивкой и халат. Накинула на нее огромный теплый платок и усадила у входа в шатер, сама же, закончив мытье, оделась и все тряпки, пропитанные маслом и грязью, кинула в остатки кипящей воды, предварительно плеснув туда пару литров какой-то желтой жижи.

В воздухе отчетливо запало хозяйственным мылом. Наталья поморщилась, а Хуш, обернувшись от воняющего котла, в котором мешала длинной палкой варево из тряпок, заметила:

-- Моя сунехи, может ты пойдешь в юрту? Ты всегда не любила этот запах.
-- Хуш, у нас есть зеркало?
-- Конечно есть, моя сунехи, -- Хуш удивленно вскинула густые брови – где всегда лежит, в сундуке с медными клепками. Ступай, красавица моя, ступай. Мне еще полоскать нужно.

Зеркало Наталья Леонидовна так и не нашла, зато в этом сундуке обнаружилась обтянутая кожей здоровая шкатулка, в которой лежали вперемешку массивные золотые серьги, браслеты, полтора-два десятка разноцветных бус, монеты, прикрепленные рядами к цепочке, -- «Монисто», - вспомнила Наталья, с десяток достаточно массивных перстней и еще какая-то мелочевка.

«Ни фига себе!» -- Наталья небрежно подняла комок сплетенных бус и цепочек и бросила назад: – «Тут килограмма полтора только золота! Ну, по крайней мере, свои проезд я точно смогу оплатить.» Никакие сомнения ее не мучали. Воровство это или нет, ей было совсем не важно. Зато тут же, среди свертков и жестких рулонов парчи, она нашла довольно большой медный поднос, отполированный с большой тщательностью.

Лицо в этом подносе отражалось странное. Настолько странное, что Наталья протянула руку и потрогала себя за щеку, внимательно пронаблюдав, как то же самое делает отражение.

То, что до мытья у нее была куча смоляных косичек – она уже знала, но вот то, что к косичкам добавлены широкие черные брови, взлетающие к вискам – нет. Лицо не уродливое, но совершенно чуждое, непривычно узкое и даже чуть заостренное к подбородку, с раскосыми карими глазами и высокими скулами. Губы изогнуты луком, и на щеке, немного ниже левого глаза – две бархатные родинки одна под другой. Она потрогала точеный нос, нащупав легкий намек на горбинку.

-- Господи, боже мой! Дома меня будут принимать за гастрабайтера!

На глаза навернулись слезы, она отбросила поднос и повалилась ничком на кровать, но порыдать всласть не получилось.

-- Нариз, твой отец, Барджан айнур, желает видеть тебя, – в дверях юрты стояла и кланялась совершенно незнакомая женщина.

Резко и раздраженно вытерев слезы, Наталья встала и вышла в густые сумерки. Огромная желтовато-розовая луна только всходила над заснеженными верхушками гор. Яркий и резкий свет заливал вершину холма, где стояли шатры.

Женщина почтительно держалась за спиной Натальи Леонидовны, и та, с сомнением, выбирала – к какому же шатру стоит пойти? Ей не хотелось показывать чужому человеку свою беспомощность. Только сейчас Наталья заметила, что над одним из шатров, который снаружи ничем не отличался от других, вьется на невысоком флагштоке узкая полоска ткани. Или даже не ткани, а кусок обычной атласной ленты, которую мягкий ветерок то приподнимал слегка, то бросал безжизненно висеть. Туда она и двинулась.

В лунном свете всё казалось немного нереальным, как нарисованным. Наталья Леонидовна остановилась и с полминуты тупо смотрела себе под ноги – от ее забавных тапок отходили две тени. Одну тень давала та самая восходящая луна, лучи которой били в щеку справа и чуть сзади. Правильная тень, густая, черная представляла собой ее вытянутый силуэт, в общем даже узнаваемый. А вот вторая тень лежала прямо перед ней и была гораздо прозрачнее и длиннее.

Чувствуя какой-то запредельный ужас и уже в общем-то понимая, что она увидит сейчас, Наталья медленно-медленно повернулась на сто восемьдесят градусов. Теперь с левой стороны от нее была та самая, обычная и привычная луна, а прямо перед ней, несколько выше этой, висела еще одна – меньше, какой-то неправильной, будто обгрызенной формы, дающая жутковатый бледно-зеленый свет.

Перед тем, как грохнуться в обморок, Наталья успела еще раз подумать: -- Полный трындец.

Очнувшись, она увидела в своем шатре отца, старшую жену и шамана. Все напряженно молчали, пока старик пихал ей под нос какое-то очередное вонючее зелье.

Слабо оттолкнув глиняную плошку, Наталья медленно села на кровати и оглядела всех внимательным взглядом. Сознание еще чуть мутилось, но принятие ситуации было практически мгновенным. В голове с четкостью метронома защелкали мысли: «Это другой мир. Мне нужно выжить. Жирный мужик здесь главный. Он меня любит. Этим нужно пользоваться.» После этого она глубоко вздохнула несколько раз, приводя себя в чувство, и даже слегка встряхнула головой, прогоняя туман, а затем глядя в глаза своему «отцу», четко произнесла:

-- Если шаман не может вылечить меня, может быть поискать другого?

Расчет был на то, что любой посторонний человек в этом стойбище может дать новые сведения о мире. То, что говорить этого не следовало, она поняла мгновенно, но было уже поздно. Отец разозлился, это было заметно, нахмурился и холодно ответил:

-- Тебя пора отдавать замуж. И Сахи, и Ай-Жама считают, что ты вошла в возраст и в тебе просто кипит кровь. Хороший муж успокоит твою дурь.

За спиной Барджана айнура шаман мелко и часто кивал, соглашаясь с таким диагнозом, а Ай-Жама еле заметно улыбнулась, не отрывая взор от килима – очевидно видела на этом потертом ковре что-то очень интересное.

-- Отец мой, могу ли я спросить, кого ты выбрал мне в мужья?

-- Твой муж – советник самого Верховного рингана, Бангыз айнур. Породниться с ним – большая честь. Его жена стара и не может больше рожать ему сыновей.

Барджан айнур помолчал, обдумывая какие-то детали, потом чуть сварливо продолжил обращаясь к своей жене:

-- Она должна родить ему сыновей. Но она выглядит не как дочь айнура, а как пастушка. Займись этим, Жама.

Старшая жена часто закивала головой, уподобляясь шаману, и зачастила:

-- Мой айнур, ты же сам разбаловал дочь! Она не будет меня слушаться, и ты будешь недоволен! Как я слажу с ней, если она с утра до вечера скачет на своем Джайне, а потом, потеряв стыд, лезет в воду купать его!

В дверях шатра показалась Хуш, но завидев людей, стоящих в юрте, незаметно выскользнула наружу. Барджан айнур, все больше хмурясь, слушал свою жену, а Наталья Леонидовна почти физически ощущала, как сжимаются тиски. Глядя в глаза дочери, Барджан айнур продиктовал:

-- До осени ты будешь делать все, что скажет Ай-Жама. Больше ты не подойдешь ни к одному коню – охранять твой шатер я поставлю двух рабов – тебе разрешено выходить только рано утром и поздно вечером.

Глядя на дочь, он неодобрительно покачал головой и обратился к Ай-Жаме:

-- Посмотри, у нее кожа загорелая, как у нищенки, что целыми днями сидит у дверей храма на солнце.

Жена послушно закивала головой:

-- Так и есть, мой айнур, так и есть!

Отец продолжал:

-- Если к осени ты не будешь готова, я отдам тебя за самого нищего пастуха.

И после паузы добавил:

-- Я сказал свое слово.

Он развернулся и, чуть переваливаясь с боку на бок, вышел из юрты, а следом заспешили шаман и очень довольная Ай-Жама.

В жилище вернулась Хуш, но Наталья Леонидовна почти не обратила на нее внимания. Она холодно размышляла: «Похоже, это домашний арест. Но это не самое страшное. У меня будет время собрать нужные вещи, тщательно подготовить побег, а главное – выбрать куда бежать. Конечно, теоретически сбежать от этих тупых дикарей можно и сейчас, но пока не пойму, куда именно бежать, лучше остаться на месте. Тут, как минимум, безопасно».

-- Хуш, расскажи, что ты знаешь о моем женихе.

Хуш вздрогнула от неожиданности и резкого вопроса, но послушно подошла к Наталье и несколько недоуменно пожав плечами, сказала:

-- Сунехе, что я могу знать о таком большом человеке? Только то, о чем болтают женщины у костра.

-- Говори!

-- Он из очень богатой семьи, его отец тоже служил рингану. Потом он умер, а место передал сыну. У него четыре дочери от первой жены – он уже выдал их замуж. Его вторая жена умерла родами.

Хуш задумалась, недоуменно развела руками:

-- Больше ничего, сунехи. Говорят, он очень богат, -- поспешно добавила она, -- ты будешь жить в столице, в настоящем дворце с большими стеклами, и ни в чем не будешь знать нужды, моя сунехи. Ты никогда не будешь голодать и твои ручки не будут знать грязной работы.

-- Потуши огонь, Хуш. Я хочу спать.

Благодарить служанку Наталье Леонидовне даже не пришло в голову. Предистерическое состояние, которое накрыло ее при виде двух лун, перешло в резкую злость на этот нелепый, дурацкий мир, на эту уродскую вонючую юрту и почти всех окружающих людей, которым совершенно невозможно было объяснить, что ей, Наталье Леонидовне Шахновской нафиг не сдались брак с богатым стариком, сытная еда и смерть от ранних родов.

Повернувшись спиной к Хуш и всему миру, Наталья хладнокровно обдумывала, что именно из золота нужно взять с собой при побеге, у кого из местных можно выяснить хоть какие-то географические подробности этого мира. Не стоит ли прикупить раба для охраны.

То, что она сбежит от мужа не вызывало у Натальи даже тени сомнения.

Дни тянулись чудовищно долго. Заняться было нечем. Наталья бесилась.

Еду теперь приносили совершенно другую – очень жирное, слабо прожаренное мясо, безвкусный творог и кисловатый жирный сыр, и странное на вкус молоко, к которому она постепенно привыкала. Больше не давали воды и травяных отваров, зато каждый день приносили истошно-сладкое медовое питье.

С утра приходила служанка Ай-Жамы, приносила в глиняной плошке скисшее молоко, смачивала тряпку, и слегка отжав, накладывала на лицо Натальи Леонидовны своеобразную маску, а на обе руки до локтя делала такое же обертывание.

Лежать приходилось смирно. Однажды, еще в самом начале Наталья Леонидовна нахамила служанке и пообещала пожаловаться отцу, но та, часто и вроде бы испуганно кланяясь, уговорила ее лечь, пригрозив пригласить в шатер старшую жену. А потом ляпнула ей на лицо плохо отжатую тряпку, и, бесясь и психуя, Наталья вынуждена была вскочить, потому что ручейки вонючего, прокисшего молока побежали по шее, затекли в уши и в волосы.

На крики в шатер зашла Ай-Жама и холодно пригрозила позвать отца – пришлось смириться. Однако, лежать с мерзко пахнущей тряпкой на лице было не самым сложным. Гораздо сложнее было целый день сидеть и ничего не делать – это совершенно высасывало из Натальи силы и сушило ей мозги. Лучшим временем за весь день были походы в туалет. Но даже в это время Хуш несла над ней что-то вроде плетеного балдахина, не давая коснуться ее лица ни одному солнечному лучу.

Кроме Хуш, её в туалет сопровождали еще и рабы – два молчаливых мужика, целыми днями сидящие у входа в юрту.

Первое время Наталья Леонидовна думала, что молчаливость – это врожденное свойство их характера, пока однажды, вовремя выслав Хуш за едой, не попыталась задать тому, что постарше, какой-то незначительный вопрос. Он долго тряс головой, что-то невразумительно мычал, а когда Наталья Леонидовна повысила голос, требуя ответа, просто открыл рот и показал чудовищный обрубок языка.

После этого Наталья притихла – поняла, что в этом новом мире нужно быть очень аккуратной. Не дерзить, прикидываться овечкой, выглядеть покорной.

Дошло до того, что просто, чтобы занять руки она взялась перебирать, чинить и ремонтировать свою одежду. Особых огрехов не было – Хуш следила за добром своей хозяйки, но в сундуке с вещами нашелся мешочек ниток, несколько довольно толстых игл, и Наталья Леонидовна взялась расшивать ворот одного из халатов – хоть какое-то занятие.

Надо сказать, что приноровилась она не сразу – и нитки были грубоваты и иглы не слишком ровные. Первую вышитую ветку пришлось просто спороть – такой кривой она получилась.

Отец заходил редко, и почти всегда в сопровождении Ай-Жамы. Внимательно осматривал дочь, одобрительно кивал головой, задавал пару вопросов жене, так и не перемолвившись с «любимой дочерью» ни словом.

Однако, когда, заявившись в очередной раз, застал Нариз сидящей в распахнутых дверях шатра и что-то шьющей, он слегка нахмурился и выговорил Ай-Жаме:

-- Почему моя дочь штопает одежду? У меня что, нет золотых ниток, нет шелковых ниток для вышивки? Она не пастушка, она дочь айнура!

-- Мой муж, дочь твоя никогда не проявляла интереса к вышивкам. Конечно, у тебя всего в достатке, мой повелитель! Если ты прикажешь, ей сегодня же все принесут, но, дорогой, я давно хотела тебе напомнить, не худо бы и пополнить твои запасы…

Барджан айнур немного посопел, глянул на покорно молчащую Нариз, на кивающую головой и согласную с любым его действием жену, и вынес решение:

-- Скоро приедут купцы, пусть она выберет все, что ей захочется.

Ай-Жама покорно закивала головой. Она раздражала Наталью Леонидовну -- не баба, а китайский болванчик.

Визит купцов оказался целым событием для жителей стойбища.

В один из дней после обеда, когда Наталья почти привычно дремала на своем ложе, понимая, что раз солнце светит в дверь, то больше ее вышивать не пустят, снаружи раздался дикий визг, перепугавший ее чуть не до смерти, тем более, что Хуш, которая до этого мирно сидела на своем тюфячке, штопая какое-то тряпье, всплеснула руками и стрелой вылетела из юрты. Вернулась она буквально через минуту, непривычно радостная, говорливая:

-- Купцы приехали, моя сунехи! Целых восемь телег добра! Завтра торги откроют, все-все себе купишь – отец разрешил!

Нос из юрты Наталье удалось высунуть буквально на мгновение – оба раба вскочили и с поклоном стали задергивать плотные шторы. Она только и успела заметить, что прибыло не только восемь телег, но и довольно большое количество людей, их сопровождающих.

Вечером на стойбище был большой пир. Наталья с любопытством поглядывала из юрты -- к гуляющим ее не выпустили. Забежавшая после приезда купцов радостно-возбужденная Ай-Жама на робкую просьбу резко ответила:

-- Не позорь отца, Нариз! Не пристало невесте показываться на пиру, если нет жениха!

Потом сжалилась и добавила:

-- От юрты посмотришь. Только аккуратнее, внимание не привлекай.

Смотреть, надо сказать, было особо не на что. Вначале пира к торжественно восседающему на подушках Барджану айнуру подходили мужчины, кланялись и протягивали ему дары. Далеко не все Наталья успела рассмотреть, но кажется, там были куски тканей, меха и какая-то сабля.

Отец важно кивал головой и приглашал гостя садиться рядом, рабы тут же кидали на землю очередную подушку. Таким образом появилось что-то вроде полукольца из мужчин.

Туда, в это полукольцо слуги притащили низенькие столики и женщины под руководством Ай-Жамы начали выставлять блюда с вареной бараниной, мисочками чищеного чеснока, нарезанного крупными кусками сыра. Отдельно, на большом блюде внесли стопку огромных лепешек, и отец сам, лично разорвав несколько из них на четыре части, послал каждому гостю по куску.

Потом все долго и нудно ели, о чем-то разговаривая. Наталье было не слышно. Доносился только гул голосов и периодически всплески смеха. Когда взошла первая луна, взрывы смеха стали чаще и громче, зазвучала странная, визгливо-нудная музыка Инструмент напоминал волынку. Перед гостями начали танцевать две молодые женщины, двигающиеся на удивление плавно и красиво. Айнур и гости отбивали ритм ладонями.

Когда танец закончился, один из гостей, что-то спросив у отца, с поклоном подал танцовщицам по какой-то непонятной тряпочке. Смущающаяся девица сперва отказывалась, мотала головой, но под строгий окрик Барджан айнура, потупившись, взяла подарок и, слегка встряхнув, показала всем огромный, тонкий шелковый платок. Вторая чинилась меньше и сразу накинула подарок себе на плечи.

В свете горящего костра лица мужчин масляно блестели, взрывы пьяного смеха становились чаще, и Наталья заметила, как Ай-Жама, незаметно, отправляет девиц помоложе по домам, оставляя обслуживать богатых гостей только женщин в возрасте. Поняв, что ничего интересного больше не будет, Наталья Леонидовна пошла спать.

Утром, после завтрака и процедур с кислым молоком, Наталья, в сопровождении Хуш, несущей над ее головой плетеную раму с выцветшей тканью – защиту от солнца, шла следом за Ай-Жамой за покупками.

Все телеги были выстроены в ряд, перед каждой расстелен на земле холст, а на нем выложен товар. Самым странным было то, что кроме Ай-Жамы, Натальи Леонидовны и сопровождавшей их Хуш, товар рассматривала только вторая жена отца, та самая, что родила ему младшего сына. За ней тоже следовала служанка, а вот все остальные женщины сгрудились у одной из юрт довольно пестрой и нарядной кучкой и что-то возбужденно обсуждали.

-- Барджан айнур дал позволение закупить тебе ткани еще на четыре праздничных одежды и шесть – просто для дома. Посмотри – вот богатая парча – Ай-Жама была радостно возбуждена, нагибалась, трогала свертки, отмахивалась от кланяющегося торговца, пытающегося подать ей приглянувшиеся.

Видно было, что ей хотелось все потрогать самой. Гибкие женские пальцы почти ласкали широкий кусок алого атласа…

Наталья разглядывала кипы и рулоны тканей, тонкие шелковые и шерстяные платки, тоскливо помяла кусок синего бархата. Многоцветье резало глаза, а выбирать что-то не слишком хотелось – все равно при побеге придется бросить.

– Чем ты недовольна, Нариз? – Ай-Жама слегка нахмурилась. – Не хочешь смотреть ткани – я сама куплю. Выбери себе нитки.

Она неопределенно махнула рукой в конец торгового ряда и Наталья двинулась туда, в сопровождении одной Хуш. Нитки продавали двое торговцев и качество товара было разное. У одного – несколько огромных лотков шерсти разных цветов, тускловатой и не слишком тонкой. У второго – всего два лотка, зато окраска гораздо лучше и ярче, да и сами нити – тонкий шелк и что-то похожее на привычное мулине.

Наталья Леонидовна лениво перебирала товар, откладывая понравившиеся пасмы и ожидала, пока подойдет старшая жена и расплатится, как вдруг сердце у нее зачастило, а во рту пересохло в одно мгновение – ей в руки попала катушка, самая обыкновенная деревянная катушка с изумрудной хлопковой нитью.

Почти точно такая, какие продавали в магазинах там, в том мире, где она родилась – выточенная на станке, совершенно безликая и стандартная.
Дорогие мои читатели, спасибо вам всем за комментарии и лайки. Ваша поддержка сейчас очень важна для нас.

Наталья чуть не выдала себя, спросив торговца:

-- В какой стране делают такие?

Пожилой крепкий мужчина с красным, каким-то прокопченным, обветренным лицом, удивленно вскинул косматые брови, низко поклонился и сказал:

-- Фаранда Нариз, я же в прошлый раз рассказывал вам.

-- Расскажи еще раз! Я не запомнила.

-- Как угодно юной фаранде, -- купец вежливо кивнул, соглашаясь с ней, и заговорил.

– Нитки эти мне привезли из-под Гордеро. Там есть город Карт, где большая часть жителей работает на больших фабриках и зарабатывает на жизнь именно такими нитками. Поверьте, фаранда Нариз, лучше товара нет во всей Империи!

Наталья опасливо покосилась в сторону Ай-Жамы и заметила, что та прошла уже трех торговцев. Слова купца ни о чем не говорили ей, но это был первый более-менее достоверный источник информации, и выспросить его было жизненно необходимо. Ласковым голосом Наталья Леонидовна продолжила беседу:

-- Расскажи, любезный, где находится этот удивительный город. И я с удовольствием куплю у тебя эти нитки. И вот эти тоже и вон те!

Она, почти не глядя, схватила еще несколько мотушек.

Может купца и удивили расспросы девушки, но глядя на растущую кучку отобранного товара, возмущаться опросом он и не подумал.

-- Много лет назад, фаранда Нариз, страны были едины и назывались Империей. Однако, еще при жизни моего деда была большая война! Все воевали со всеми! Тогда ваша страна отделилась от нашей страны.

И тут же торопливо добавил:

-- Это совсем не мешает нам уважать своих соседей и торговать с ними! Тогда, в те давние времена, город Гордеро был столицей всей Империи! Туда стекалась роскошь со всех стран! Лучшие товары, лучшие мастера, все – самое-самое лучшее! Мой отец, когда был молод, лично возил товары в Гордеро.

Он жалостливо вздохнул и гораздо тише добавил:

-- Целых три раза возил. А потом началась война, и нам, бедным торговцам пришлось очень тяжело - многие разорились, многие погибли…

Нельзя сказать, что этот разговор принес много пользы, но теперь хотя бы у Натальи обозначилась цель – Гордеро.

Раз туда годами стекались лучшие мастера, раз там сейчас уже есть токарные станки, это всяко ближе к цивилизации, чем жизнь кочевников. В конце концов, золота в ее сундуке достаточно, чтобы купить себе если не роскошную, то как минимум удобную жизнь.

Однако, был еще один очень важный вопрос, который Наталья сочла необходимым выяснить:

-- Скажи, почтенный, а язык, на котором говорят в Гордеро, он такой же как наш с тобой?

Купец замялся, а потом аккуратно выбирая слова, ответил:

-- Он похож, пресветлая фаранда Нариз, но не совсем такой. Сам-то я в Гордеро не был ни разу, но жителей столицы встречал. Доводилось не раз даже в одном обозе идти с ними.

Он, как бы вспоминая, качнул головой и, с некоторой натугой, медленно произнес:

-- Да будет милостива к вам Эрина, да прольет она благоденствие на ваш дом!

Фразу Наталья поняла с трудом. То, что Эрина местное божество, она прекрасно знала. Имя этой богини бесконечно употребляли в разговорах женщины, но само произношение слов сильно отличалось от привычного ей. Это, как если заставить одно и то же предложение прочитать «акающего» жителя Москвы и «окающего» жителя Вологды – небо и земля.

По другому звучали не только гласные, но часть окончаний слов показались Наталье искаженными.

«Мама дорогая, это ведь если быстро говорить будут, я, пожалуй, и не пойму! Впрочем, выбора все равно нет. А язык… Ну что язык? Выучила же я английский. А тут даже не нужно учить полностью – только поработать над произношением.»

Потом она одернула себя: «Господи, я думаю о всякой фигне! Нужно хоть примерно представлять, куда бежать, какие города находятся на пути, придется ли плыть морем и прочее. А я, дурында, отвлекаюсь на такую мелочь, как произношение!».

Не слишком довольная собой, она продолжила разговор:

-- Скажи, почтенный, а долог ли путь от Джандара до Гордеро?

Она улыбнулась купцу и нарочито глупо захихикала:

-- Скоро я выйду замуж, буду жить в Джандаре, муж будет покупать мне подарки из Гордеро! Самые лучшие подарки!

Купец приосанился и завел речь:

-- Прекрасная фаранда Нариз, путь до Гордеро очень-очень долог, труден и опасен. На караваны часто нападают. Нам, бедным купцам, даже чтобы доехать до Карта уходит пять, а то и шесть рундин.

Наталья растерялась, она понятия не имела, сколько это – рундина и как посчитать, а купец все продолжал жаловаться.

-- Все эти шесть рундин коней корми, запасных коней корми, ученика корми, охрану корми! Самим, опять же, что-то есть надо? – Почти сердито вопросил он. -- В убыток себе ездим! Клянусь покровителем Герстэром, почти всегда – в убыток! Только от почтения к Барджан айнуру цену ставим самую низкую, а ведь у меня семья, прекрасная фаранда Нариз, мне жену и детей кормить надо.

Голос его стал почти жалобным, и Наталья, с некоторым сомнением, глянула – а не стоит ли обратиться к нему и просто проплатить свой побег золотыми украшениями? Однако, рассмотрев попристальнее хитроватое лицо купца, она почти мгновенно отказалась от этой идеи – ничто не помешает ему отобрать у нее все золото, да и прикопать в лесочке.

До мысли о том, что даже прикапывать не обязательно – гораздо выгоднее продать на невольничьем рынке, Наталья Леонидовна просто не додумалась.

Зато она внимательно изучала одежду и этого купца, и его соседа. Надо сказать, что костюмы отличались очень мало -- не взирая на жару, на обоих были плотные льняные рубахи с длинным рукавом. Рукав к кистям сильно сужался, ворот завязывался на алый шнурок.

Штаны из очень плотной коричневой ткани, на коленях и на пятой точке – кожаные нашлепки. Не для красоты – для сохранности одежды. Заправлены штаны в довольно короткие грубые сапоги. Одежда простая, даже примитивная. Да и помощники у купцов одеты почти так же.

Отличительной особенностью одежды торговцев были длинные пояса поверх рубах – некоторые шиты шелком, некоторые шерстью, поуже, пошире, но есть и кое-что общее – в вышивке использовано только два цвета – желтый и коричневый.

Наталья метнула взгляд в сторону развалившихся у одной из юрт охранников – пояса черные с красным. Похоже, эти пояса – некий цеховой знак. И прежде чем добывать себе подобное одеяние, стоит очень хорошо подумать, под видом кого она рванет в побег.

-- Скажи, почтенный, а почему твой помощник, -- Наталья кивнула на стоящего за спиной купца подростка, -- не носит такой пояс, как у тебя? Он же тоже торговец.

Пояс-то на мальчишке был – сложенная в несколько раз и прошитая неровными стежками льняная ткань. Только на концах было вышито две узких полоски – желтая и коричневая.

-- Потому, прекрасная фаранда Нариз, что он не купец, а просто подмастерье. Такая вышивка, -- он любовно пропустил между пальцами свисающий конец пояса, даже чуть развернув его яркой стороной, демонстрируя ей блеснувший на солнце шелк. – Вот когда научится всему, решат гильдейские старшины, что годится он в купцы, тогда и ему такой позволят носить.

-- Ты выбрала, что хотела, Нариз?

От неожиданности Наталья Леонидовна вздрогнула, но тут же заметила про себя, что Ай-Жама, кажется, специально подошла неслышно.

-- О чем вы говорили, почтенный? -- строго спросила старшая жена кланяющегося купца.

Сердце Натальи Леонидовны бухнулось куда-то в пятки, но купец, похоже, оказался значительно умнее, чем она думала.

-- Прекрасная фаранга Нариз говорила, что выходит замуж, что будет жить в самом Джандаре и спрашивала только самый лучший товар! А вам, почтенная Ай-Жама, по случаю свадьбы единственной дочери вашего мужа, я хочу преподнести подарок!

По случаю ли свадьбы хотел преподнести он подарок или хитрован давным-давно заготовил его, желая задобрить жену местного царька, но торговец просто кивнул своему помощнику. Тот метнулся к телеге и подал купцу небольшой сверток холстины.

Ай-Жама насторожилась, но купец ловко тряхнул ткань, подхватив выпавший шелковый платок – легкий, полупрозрачный, блистающий алыми и желтыми оттенками. Раскинув руки, он держал платок перед собой, демонстрируя все великолепие ткани и расцветки.

Помягчавшая на глазах Ай-Жаме благосклонно кивнула, принимая дар и сложив его по косой, накинула на плечи. От тех платков, что вчера дарили танцующим девушкам, этот существенно отличался и большими размерами, и шелковой с золотом бахромой по краям, и сложностью рисунка на ткани – воистину, дорогой подарок.

Хуш, все это время молча стоявшая за спиной госпожи, с трудом удерживала плетеную конструкцию – пусть и не была та тяжела, но держать так долго руки на весу кто хочешь устанет.

Наталья Леонидовна заметила это, но все люди, которые ее окружали, включая и ласковую служанку, настолько не воспринимались ею равными, что она тут же отвернулась и думать забыла. Какая ей разница, что чувствуют и думают статисты этой пьесы абсурда?

Довольная Ай-Жама без звука, не торгуясь, оплатила все выбранные Натальей нитки, не забыв отобрать еще и некоторое количество для собственных нужд. Покопавшись в тканях, добавила к своим покупкам еще и большой отрез ядовито-желтого атласа.

-- Смотри, Нариз, зеленый тебе купила, красный купила, а этот – погляди – чистое золото! На свадебный наряд самое то будет!

Накинув на плечи послушно стоящей Нариз кусок ткани, она покивала головой, довольная собственным выбором. Наталья Леонидовна только вздохнула – ей жаль было, что разговор с купцом прервался, однако еще кое-что полезное для себя она все же решила прихватить с его прилавка.

-- Ай-Жама, -- Наталья Леонидовна даже поклонилась, подчеркивая свою нижайшую просьбу, -- моя служанка, Хуш, она совсем обносилась. Стыдно будет везти ее в таких лохмотьях в столичный дворец. Позволь, почтенная, вместо пары домашних нарядов для себя, я возьму дешевой ткани для нее? Мой отец всегда был щедр ко мне. Я не хочу позорить его имя, когда перееду к своему жениху.

После паузы, глядя на удивленное лицо Ай-Жамы, Наталья поспешно добавила:

-- Конечно, почтенная, ты намного опытнее меня. Как ты решишь, так все и будет.

Медовые речи сделали свое дело. Чуть усмехнувшись уголками губ, Ай-Жама торжественно повернулась к торговцу и велела:

-- Добавь то, что выберет Нариз, я скоро вернусь.

И она отошла на пару телег назад, о чем-то заговорив там со второй женой – женщины спорили, хоть и без энтузиазма, что было весьма на руку Наталье Леонидовне. За эти несколько минут она успела еще узнать, что часть пути можно сократить, если плыть морем.

Кроме большого куска льняного полотна Нариз выбрала столь же немаркой, скучной серой шерсти, кусок самокрашеного коричневатого льна и большой отрез чистой белой ткани. Сейчас и купцы, и подручные, и солдаты были без головных уборов, но, когда они входили в деревню, на всех было некое подобие бедуинских платков – похоже, так они защищались в дороге от палящего солнца. А что лучше такого платка может скрыть длинные волосы?

После того, как Нариз в сопровождении Хуш и несущих ткани, нитки и ленты рабов покинула торги, прошло минут десять-пятнадцать, служанка еще даже не успела разложить новоприобретенное барахло, как снаружи послышался дикий шум – крики и вопли.

Наталья Леонидовна испуганно вскочила, кинулась к открытому входу и увидела совершенно потрясающую картину. Чинный ряд торговцев скрылся за волной кишащих как муравьи, гомонящих женщин. Мужчины старались не соваться в эту машущую руками и визжащую толпу. Где-то с краю уже вспыхнула ссора, и две тетки вырывали друг у друга непонятный сверток.

«Тьфу ты, идиоты какие! Совсем тупые, что ли? Не понимают, дикари, что сами же этим криком и ажиотажем поднимают цены на товары?». Плюнув, Наталья Леонидовна вернулась на свое ложе и принялась обдумывать насущные проблемы.

Гомон стих, а утром следующего дня торговцы уехали в другие стойбища.

Еще несколько дней Наталья мучилась от того, что не может приступить к шитью. Конечно, сейчас только конец весны, но время летит быстро, а сшить ей нужно очень много. Однако, шить мужскую одежду на себя в присутствии вечно торчащей рядом Хуш было решительно невозможно.

Наталья злилась, срывала свое раздражение на служанке, без конца гоняя ее с дурацкими поручениями.

-- Не такого цвета хочу! Желтые хочу!
-- Моя сунехи, талпаны уже все отцвели, и желтые отцвели и красные отцвели. Только аргисы еще цветут, но они не бывают желтыми, сунехи. Чем же тебе этот букет не хорош?!
-- А мне все равно! Иди и где хочешь найди!

Но больше, чем на двадцать-тридцать минут служанка не уходила, плакала и клялась святой Эриной, что хоть всю степь обойди, а желтых талпанов не найти.

Помощь пришла откуда не ждали. Наталья шла в туалет в сопровождении несущей «зонтик» от солнца Хуш и молчащих рабов, когда от одной из юрт ее окликнул звонкий детский голос.

-- Эй, Нариз! А ведь я тогда выиграл.

Наталья резко обернулась и увидела худенького подростка, узкоглазого, смуглого, бритого налысо и ростом всего на пару сантиметров ниже нее. На левом виске оставлена длинная прядь черных волос, сплетенная в тонкую косичку. Кончик косички оттягивала какая-то золотая бляшка, похожая на те, что украшали бороду отца Нариз.

Она смотрела на приближающегося мальчика, который остановился шагах в трех, и совершенно не понимала, что ему ответить.

Хуш и сейчас кинулась выручать свою ненаглядную сунехи. Вплотную подойдя со спины и жарко дыша ей в ухо резким запахом чеснока, он зашептала:

-- Это твой младший брат, сунехи, второй сын Ай-Жамы. Айнур сыновей любит, не дерзи ему, сунехи. Поклонись, почтение окажи.

И после крошечной паузы дошептала:

-- Гуруз зовут, значит «долгожданный».

Странно все-таки устроена человеческая память, то что имя Гуруз значит «долгожданный», Наталья Леонидовна вспомнила при произнесении слова, а вот факт наличия брата, его лицо, привычки, отношение к сестре в голове не сохранились. Но это был шанс! Это был именно тот шанс, в который Наталья собиралась вцепиться зубами.

Немного помолчав, Наталья ответила:

-- Когда выиграл? Когда я с коня упала и чуть не убилась? Тоже мне, выиграл он!

Мальчишка растерялся и начал оправдываться:

-- Но я же не виноват, я впереди был. Это ты сама с конем не совладала!

Однако, Наталье нужна была ссора – прилюдная ссора, о которой знали бы люди, при этом – не слишком сильная. Поэтому она продолжала подначивать подростка.

-- Я бы и сейчас тебя обогнала! Пользуешься тем, что отец запретил мне к коням подходить. Да и не верю я, что ты тогда впереди был. Не мог такой малыш меня обогнать!

При слове «малыш» мальчишка вспыхнул, отскочил от нее подальше.

-- Ай-йя! Говорил мне Сарджан – с девчонками не связывайся! Ты вообще позор семьи! Все говорят, что как упала с лошади – дурочкой стала!

Ласковая рука Барджан айнура прихватила мальчишку за ухо. Наталья даже не заметила, как он показался из юрты своей старшей жены и теперь, тряся сына, тихо выговаривал ему:

-- Если ты, щенок бестолковый еще раз такую глупость скажешь, на все лето в пастухи сошлю.
-- Отец, она сама дразнится! Она первая начала!
-- Ступай в юрту, недоумок!

Отец отпустил покрасневшее ухо, и Гуруз, всхлипнув и потирая больное место, исчез за круглым боком юрты. Барджан айнур, хмурясь, смотрел на дочь.

Наталья Леонидовна испуганно молчала, потупив глаза, и дышала через раз. Кто его знает, самодура? Как он решит наказать ее?

Однако, наказывать отец не стал никак. Недовольно посопев, он буркнул:

-- Дочери Хирга! Поганые языки! А ты куда смотришь? – накинулся он на Хуш.

Побелевшая служанка, в руках которой мелко дрожал плетеный балдахин, ответить не осмелилась. Посопев еще не много, Барджан айнур приказал:

-- Идите уже быстрее, да на люди пореже выходите.

Когда сердце перестало испуганно частить, сидя в тишине собственной юрты, Наталья обдумала всю эту сцену и решила, что все получилось именно так, как требуется.

Весь день она была весела, даже не ругалась на Хуш. А на следующий день с утра, безропотно вытерпев молочные процедуры, прямо при служанке Ай-Жамы, она велела Хуш:

-- Доставай ткани, что у торговца купили. Худая примета, уходить из семьи, оставляя за спиной обиженных. Гуруз погорячился, я погорячилась – будет обида. Сошью ему дорогой костюм, подарю, будет в семье мир.

То, что служанка донесет Ай-Жаме все, что слышала, Наталья даже не сомневалась. Теперь она спокойно и не торопясь могла шить все, что хотела. Ей было, что ответить на любые вопросы.

Начала она с дорогой златотканой парчи, кусок которой спокойно лежал в сундуке Нариз. Привлекая служанку Ай-Жамы, которую звали Бирт, она обсудила с Хуш покрой и размеры, и принялась шить местный парадно-выходной «камзол».

Больше всего он напоминал собой удлиненное до колена японское кимоно – прямой крой, запах и нарядный пояс. Под него полагалась тонкая рубашка из отбеленного полотна. Штаны из дорогой ткани и короткие сапоги, голенище которых покрывали вышивкой шерстяными нитками.

Конечно, каждый день такое не носили, шили из дешевых тканей, но на пир – самое то. И сидеть удобно, и пояс можно ослабить, если объешься.

Была еще одна неприятная деталь – Наталья Леонидовна заметила, что от непрерывного сидения и лежания мышцы атрофировались очень быстро и, даже сходив до туалета и обратно жалкие семьдесят-восемьдесят метров, она ощущала в икрах ног некоторое онемение.

Выход нашелся и тут. Шить костюм для Гуруза Наталья не дозволяла, объясняя это Хуш тем, что хочет все сделать своими руками. Но и гонять ее с мелкими поручениями, типа – «принеси воды», «набери цветов», «унеси мусор», «вода невкусная, принеси другую» -- она не перестала. И каждый раз, когда удивленная служанка выходила из юрты, Наталья бросала шитье и принималась за активную разминку, яростно напрягая мышцы икр, делая резкие короткие прыжки, приседания и нагибы.

Сильно старалась не шуметь - рабы, которые сидят у входа, конечно, немые, но они ведь не глухие. Кроме того, появилась у нее и еще одна мысль.

Выйдет или нет – кто его знает. Но часть той горы мяса, которую ей ежедневно ставили на стол, она стала втихоря пихать рабам. Первое время они пугались этой милости, особенно тот, что постарше. Кланялись, мотали отрицательно головами, боялись есть. Однако, поняв, что никаких последствий за съеденный кусок, подаренный хозяйкой, у них не будет, ели с жадностью.

Рабов, конечно, кормили, но не так, чтобы уж сильно сытно. А таких вещей, как мясо или сыр, им и вообще не давали.

Ай-Жама раз в пять-семь дней заходила в юрту, проверить пленницу. При ее появлении, Наталья, якобы стесняясь и пытаясь сохранить в тайне свое швейное изделие, неуклюже прятала его. Ай-Жама самодовольно улыбалась и ни о чем не спрашивала.

Ласково глядя ей в глаза, изображая робкую, стеснительную девочку, Наталья думала: « Надеюсь, когда я сбегу, папаша огневается и выпорет тебя».

Остро стоял вопрос обуви. Но Хуш подсуетилась и в юрту дочери Барджана айнура пригласили жителя одного из нижних кругов. Чуть прихрамывающий мужчина, сухой, жилистый, с узловатыми пальцами внимательно выслушал требования Нариз:

-- Одни – самые красивые, с самой богатой вышивкой! Вторые простые, на каждый день. Ты размер Гуруза знаешь?
-- Знаю, фаранда, знаю, -- закивал головой мужчина.

Как ни странно, особого подобострастия Наталья не заметила. Напротив, мастер производил впечатление уверенного в себе человека, знающего цену своей работе.

-- Вот на него и сшей. Да не на вырост, а на сейчас. Хочу подарок брату сделать, но ты об этом молчи.
-- Понял, фаранда. Буду молчать. Вот столько дней надо – будет готово, -- он вытянул перед ней две руки с растопыренными пальцами. – Платить чем будешь, фаранда?

Наталья призадумалась. Денег у нее не было. Цен она не знала. Однако, похоже было, что бесплатно мастер ничего не сделает.

-- А чем лучше заплатить тебе?

Мастер неуверенно хмыкнул и как-то робко сказал:

-- Дочка выросла, замуж отдавать осенью буду, -- и замолчал.

Наталья тоже молчала, она не понимала, что именно нужно этому человеку. Однако, Хуш, внимательно следившая за переговорами, кивнула головой и важно ответила:

-- Ты, мастер Райзан, не волнуйся. Дочь твою я видела – она госпожи ростом поменьше, будет ей нарядное платье. Не обидим.

Когда мастер, степенно кивнув, удалился из юрты, Наталья Леонидовна, с удивлением глянув на довольную Хуш, спросила:

-- Он что, хороший мастер, но не может дочери нарядное платье купить? -- Госпожа, шерсть у всех есть, зимой все женщины прясть будут, ткать будут. Дети голыми не останутся. А свадьба – особый случай, чем наряднее невеста, тем счастливее жизнь будет – все знают!

Она помолчала, а потом, глядя во все еще недоумевающее лицо своей любимицы, продолжила: – А купить шелк или парчу – это дорого, сунехи, очень-очень дорого. За одну мерку парчи купцы восемь, а то девять мерок нашей шерстяной ткани берут. А ведь на платье нужно самое малое – две мерки.

Неожиданно наткнувшись на интересную для себя тему, Наталя продолжила выспрашивать служанку:

-- Скажи, Хуш, а мерка это сколько?

Женщина чуть удивленно пояснила:

-- У каждого своя мерка, моя сунехи.
-- Как это – своя мерка?!

Хуш поднялась со своего тюфячка, встала в полный рост, и поставив ладонь ребром себе под горло, пояснила:

-- Это – моя мерка, сунехи. Твоя мерка будет чуть поменьше. Ай-Жаме мерка будет побольше. Понимаешь, моя сунехи?

«Охренеть! Это получается, что никакой единой меры в мире не существует? Интересно, у них хотя бы календарь есть?! Как же надоели эти чертовы дикари! Помоги мне, боже, оказаться поближе к цивилизации, иначе я в этом стойбище просто с ума сойду».

Лето перевалило на вторую половину. Мальчишеский костюм на каждый день был готов, а вот парадный Наталья дошивать не торопилась – не спеша добавляла вышивку, поясняя Хуш:

-- В город поедем всей семьей. Там, после свадьбы и подарю Гурузу. Ему приятно будет, что на людях почет оказали. Пусть все видят, в семье Барджан айнура -- мир и процветание!

Успела Наталья сшить и некоторые вещи, которые ускользнули от бдительного ока Хуш, -- небольшой рюкзак, на широких мягких лямках, без карманов, без молнии, без всяких излишеств – просто мешок с лямками, но строго определенной формы. Его она, свернув, прятала в шкатулке с драгоценностями, -- туда служанка никогда не лазила. Добавила пару мелочей и вздохнула свободно – почти все готово, нужно только немного удачи.

Очевидно, из-за предстоящего отъезда Нариз в дом мужа отношения с Ай-Жамой чуть потеплели. Старшая жена оценила отсутствие капризов девушки, отсутствие споров и скандалов – ей хватало проблем и со второй женой.

По слухам, которые стабильно и регулярно поставляла Хуш, Бахмат не хотела оставаться в стойбище во время свадьбы Нариз. А самой Ай-Жаме вовсе не улыбалось тянуть к городским соблазнам молодую соперницу, которая с легкостью вытянет из мужа не только дорогие ткани, но и кучу новых золотых украшений. Возможно, были у старшей жены и другие резоны.

Ай-Жама прекрасно понимала, что она старше Бахмат аж на девять зим и ее молодость и красота уже отцвели. Однако, уступать место хозяйки дома наглой красотке она вовсе не собиралась. Её защитой были два старших сына Барджан айнура – Сарджан и Гуруз.

Занятые руки вовсе не мешали Наталье Леонидовне обдумывать все эти бабские дрязги – кто знает, какая мелочь из известного ей, может сыграть решающую роль. Однако, перед серьезным разговором с Ай-Жамой, Наталья проворочалась целую ночь, боясь принять неправильное решение. Стоит или не стоит? Вмешаться или пусть сами решают?

Определиться с выбором ей случайно помогла Хуш. Однажды вечером, когда заниматься шитьем было уже невозможно из-за темноты, сходящая с ума от безделья Нариз велела:

-- Хуш, расскажи мне о свадьбе родителей.

-- О свадьбе? Что тебе рассказать, моя сунехи? – удивилась Хуш, -- я же тебе уже рассказывала, как это было красиво! Как было богато!

-- Хуш, ты прекрасно знаешь, что я забыла все! Так что расскажи снова и во всех подробностях.

С жалостью посмотрев на свою ненаглядную сунехи, Хуш медленно и неторопливо начала:

-- Сперва было сватовство. Барджан айнур к деду твоему приехал, Хараз айнуру. Мужчины пили, ели, веселились. Твой дед и твой отец три дня пировали, спорили, торговались, договаривались. Потом до осени Барждан айнур уехал, а Юлуз, мою девочку ненаглядную, готовить начали…

Хуш помолчала, вспоминая те времена и, с сожалением покачав головой, продолжила:

-- Первый день, когда Барджан айнур за невестой приехал, он стадо овец пригнал и маленький табун коней. Два раза ему невесту показывали в разных нарядах, даже на третье платье у деда твоего денег не хватило, -- осуждающе покачала она головой. -- А в приданое за моей Юлуз дед твой кусок земли дал. Не очень большой. Но там ручей есть, который даже летом не пересыхает, скот поить можно.

Про скот и прочие прелести полукочевой жизни Наталье слушать было не интересно, потому она перебила служанку:

-- Ты про свадьбу, про свадьбу рассказывай…

Хуш покорно закивала головой и вновь ударилась в воспоминания.

-- Барджан айнур шамана Сахи привез, тот обряд провел, благословение богов получил, барашка зарезал…

На глаза Хуш набежали слезы. Вытирая их скрюченными смуглыми пальцами, она начала всхлипывать – так ее трогали эти воспоминания. Однако, заметив, что ненаглядная сунехи хмурится, она торопливо утерлась жестким рукавом халата и зачастила:

-- Первый день в родном доме пировали. Еще барашков резали, много резали. Даже жены с мужьями рядом сидели за столом! Богатый пир Барджан айнур устроил -- все пили, все веселились! Женщины невесту переодевали…

-- Что, все женщины переодевали?

-- Что ты, сунехи? Как можно! Даже меня не пустили. Только жены Хараз айнура были. Только близкие родственники допускаются!

Судя по всему, вопрос Нариз шокировал служанку. «Это хорошо, это просто замечательно! Чем меньше народу, тем мне легче будет!» – подумала Наталья.

-- На второй день Барджан айнур Юлуз на коня посадил, вещи в телегу побросал, к себе повез. Вот сюда, -- она широко обвела рукой помещение юрты. – Снова пир был. И лучники состязались. Барджан айнур приданым доволен был – давно эту землю хотел. Приз хороший назначил. Так все и было…

-- А потом?

-- А потом ты родилась, моя сунехи.

-- А жены отца? Как они отнеслись Юлуз?

-- Ай-Жама, конечно, не очень довольна была – служанка поджала губы, не одобряя пренебрежение старшей жены к «своей Юлуз».

-- А Бахмат?

Служанка покачала головой.

-- Бахмат совсем мала тогда была. В ее шатер твой отец даже и не входил.

-- Как это? Она что была моложе моей матери?

-- Моложе, моя сунехи. Сильно моложе. Ей тогда всего семь или восемь зим было.

Информация Наталью несколько позабавила, она отложила ее в памяти, но не это было главным для нее в разговоре. Наталья подумала, перебирая детали дикарской свадьбы, и спросила:

-- Скажи Хуш, а с моим женихом также будет?

Хуш удивленно вскинула глаза на Нариз, всплеснула руками и воскликнула:

-- Что ты, моя сунехи! Твой отец за тебя десять белых, как снег, кобылиц дает, десять черных, как ночь, кобылиц дает и одежды два сундука, и тканей простых, и тканей дорогих, и украшений золотых ларец, а главное – Джурбана отдает и Коргуша отдает!

Наталья впала в ступор – всех рабов в стойбище звали одним именем – Луш, что значило «грязный». К этому имени обычно прилагалась кличка. Например, у ее дверей сидели Луш-старый пастух и Луш-охранник. Кто такие Джурбан и Коргуш, она даже представить себе не могла. Может, какие-то особо выдающиеся рабы?

Однако, Хуш, глядя на задумавшуюся хозяйку, неторопливо проговорила:

-- Джурбана отец твой за большие деньги покупал. Трех жеребят от него кобылы принесли – лучшие жеребята твоего отца! Не даром у него имя – «Джурбан».

Про себя Наталья перевела – «Черный Ветер». Надо же, какие поэтические имена дикари умеют придумывать. Значит и Черный Ветер и тот, второй Коргуш – просто породистые жеребцы-производители. Наверно, по местным меркам это и немало.

-- Ты так и не ответила Хуш, моя-то свадьба, как будет проходить?

-- Много болтают про твою свадьбу, моя сунехи. Но говорят, по заветам предков. Твой жених приедет сюда, привезет дары.

-- А потом шаман проведет обряды?

-- Нет, сунехи. Твой жених богатый, большой человек в городе. Отец твой дары осмотрит, если доволен будет, поедете в город. Там в храме Эрины свой шаман имеется, самый большой шаман, самый главный. Он обряд будет проводить, он с предками будет говорить, он и благословлять будет. И свадьба твоя во дворце городском будет, моя сунехи, где большие стекла и богатство большое. И гости все городские будут – важные люди.

Вот после этого разговора Наталья и решилась на беседу с Ай-Жамой. Утром, после привычных уже кисломолочных процедур, которые действительно выбелили ее кожу до цвета жирной сметаны, она обратилась к служанке:

-- Попроси Ай-Жаму навестить меня, когда будет у нее время и желание.

Служанка покорно закивала головой и, торопливо собрав вонючие тряпки и миски, выскочила из юрты. «Докладывать побежала», -- усмехнулась про себя Наталья Леонидовна. В общем-то такая реакция ее и не удивила. До сих пор притихшая Нариз ни разу не просила первую жену отца посетить ее.

Время у хозяйки стойбища нашлось ближе к вечеру, когда вышивать уже было нельзя, а Наталья изгрызла себя внутренними сомнениями: стоило или не стоило ввязываться в отношения папашиных жен. Однако, в распахнутые двери шагнула Ай-Жама со служанкой, положив предел ее сомнениям.

Наталья вскочила со своего ложа и поклонилась старшей жене, одновременно указывая на подушки у низенького столика:

-- Садись, почтенная, сейчас Хуш накроет стол.

Однако, «почтенную», похоже грызло любопытство, поэтому она, небрежно взмахнув рукой, ответила:

-- Не нужно чая, Нариз. Говори, что хотела.

На память Наталье пришло то слово, с которым обращался к ней купец – фаранда. Она уже знала, что это переводится, как благородная или высокородная, потому и решила слегка польстить тетке.

-- Фаранда Ай-Жама, прошу, отошли служанку. Не все семейные разговоры предназначены для их ушей, -- она снова поклонилась, одновременно махнув рукой на Хуш.

Та, поняв свою сунехи без единого слова, подхватилась с тюфячка, где штопала какие-то свои тряпки при тусклом свете, и вышла из юрты. Ай-Жама несколько недоуменно пожевала губами и таким же жестом отправила свою служанку, а затем и сама вышла вслед за ней.

Наталья испугалась было, что эта дикарка не захочет с ней разговаривать. Может она, Нариз, по незнанию нарушила какие-то правила? Но голос Ай-Жамы за порогом юрты всего лишь велел рабам встать и ходить вокруг жилища, следя, чтобы никто не подслушал. Наталья облегченно вздохнула, внутренне собралась и, когда тетка привычно устроилась на подушках, заговорила:

-- Почтенная Ай-Жама, ты старшая жена отца. Скоро я покину этот дом. Не можешь ли ты сделать так, чтобы моя свадьба радовала мне душу?

Ай-Жама молчала, внимательно вглядывалась в лицо Нариз, не говоря да или нет и не давая никаких обещаний. Тогда Наталья аккуратно продолжила свою речь:

-- Ты, почтенная фаранда, -- старшая жена. Главная хозяйка в стойбище. Мать наследника. А Бахмат… -- тут Наталья сделала паузу, глядя на совершенно неподвижное лицо собеседницы.

Пожалуй, ей даже чем-то нравилась эта властная тетка. Однако, Наталье нужно было добиться от нее хоть какой-то реакции, чтобы понять, как строить разговор дальше, поэтому, глубоко вздохнув и печально покачав головой, показывая свое сильное огорчение она продолжила:

-- Бахмат молодая, красивая, если ее богато одеть… -- тут Наталья снова выдержала небольшую паузу, давая Ай-Жаме возможность представить ситуацию. – Если ее красиво одеть, она может даже меня затмить. На свадьбе мужчины будут пить, веселиться, сравнивать своих женщин. Мне, почтенная фаранда, совсем не хочется выглядеть хуже второй жены моего отца.

Наталья жалобно вздохнула, потупилась, и чтобы подтолкнуть собеседницу хоть к каким-то эмоциям, тихонько добавила:

-- Говорят, мой будущий муж -- очень большой человек. Поверь, почтенная фаранда, я умею быть благодарной. У тебя двое сыновей, Ай-Жама. Хватит ли им отцовского наследства на двоих? Не будет ли у моих братьев ссор и споров? А вот если Гуруз по моему приглашению будет часто бывать во дворце моего мужа…

Тут Наталья окончательно замолчала, давая возможность тетке додумать все, что не было произнесено в этом разговоре.

Ай-Жама так же молча встала и, уже выходя из юрты, обернулась на пороге и сказав:

-- Завтра я навещу тебя после обеда, Нариз. Пусть Хуш позаботится приготовить чай.

Сидя в полумраке юрты на своей постели, Наталья довольно улыбалась – червяка она закинула большого и жирного. И, похоже, тетка заглотила его, не глядя. Пусть думает до завтра – уже одно то, что она не сказала «нет» сразу же, говорило Наталье о многом.

Отхлебнув чая, Ай-Жама прикусила вываренный в меду кусочек теста, с удовольствием прожевала и снова отхлебнула чай. Наталья молчала и улыбалась, лично прислуживая гостье, подвигая то блюдце с неким подобием местной халвы, то крошечные пирожки с острой начинкой, со словами:

-- Угощайся, угощайся, почтенная фаранда.

О деле обе молчали. Наталья здраво рассудила, что раз Ай-Жама пришла – значит заинтересовалась. Поэтому очень важно, кто первый заговорит об общей проблеме. Если это сделает Нариз, получается, что просительница именно она и условия сделки будет ставить старшая жена, а вот если первой заговорит Ай-Жама, то тогда Наталья из роли просительницы автоматически перемещается в компаньона по сделке, а это совершенно разные статусы.

Поэтому Наталья улыбалась, кланялась, сама подливала чай и ласково уговаривала:

-- Ты, Ай-Жама, ни одного пирожка не съела, окажи честь хозяйке стола – отведай, не обижай меня отказом.

На третьей чашке чая Ай-Жама сдалась. То ли в нее больше не лезло, то ли она поняла, что не переупрямит девчонку, но резко отставив пиалу, она заявила:

-- Как я могу тебе поверить? Ты меня всегда ненавидела, отцу жаловалась, служанкам жаловалась. Врать не стеснялась, да простит тебя пресветлая Эрина.
-- Я выросла, Ай-Жама. Скоро у меня будет свой дом, другая семья. Кто знает, как сложится моя жизнь там. Но я после болезни долго думала, почтенная фаранда. Не всегда я права была. Не всегда ты права была. Но сейчас у нас общее затруднение, и решать его надо вместе.

Так Нариз тонко намекнула хозяйке стойбища, что она прекрасно знает о нежелании старшей жены брать в город младшую. Ай-Жама чуть нахмурилась – намек она прекрасно уловила. Но потом, очевидно, махнув рукой на собственные сомнения, спросила:

-- Что ты предлагаешь?

Наталья заговорила, «честно» и подробно объяснив, почему она не хочет на своей свадьбе вторую жену:

-- … а еще служанки Бахмат хвастались, что таких ожерелий, как у нее, ни у меня, ни у тебя, Ай-Жама, нет. А если она в городе у отца еще что-то выпросит – мы как с тобой выглядеть будем?! Я – нищенка на собственной свадьбе! Ты – старая брошенная жена! Понимаешь меня, почтенная?
-- А как ты пригласишь Гуруза?

Наталья пристально посмотрела Ай-Жаме в глаза, демонстративно ухмыльнулась несколько вульгарной улыбкой и ответила:

-- А как, почтенная фаранда, молодые жены получают от старых мужей то, что им хочется?!

В ответ она получила понимающий взгляд Ай-Жамы, которая молча, с легкой улыбкой, согласно покивала головой, подтверждая, да, так все и есть, именно так и получают.

-- Когда вы соберетесь возвращаться, я попрощаюсь с отцом и поблагодарю его за любовь, попрощаюсь с Сарджаном, и скажу, что понимаю, как много дел теперь у главного помощника отца, а Гурузу подарю костюм и скажу, что пока он молод и не обременен женой и детьми, пусть почаще привозит мне новости из дома – я буду тосковать без родных и близких.

Обговорили еще несколько деталей, АЙ-Жама подсказала, что лучше сделать подарки всем троим. И отцу, и Сарджану – расшитые пояса. Самое то, что нужно.

-- И не забудь в конце поклониться семье и сказать: «Вы все желанные гости в доме моего мужа». Иначе отец может обидеться, разгневаться и не отпустить Гуруза.

Наталья покорно кивала головой, выслушивая советы старшей жены. Пояса? Разошьем! Лучшими шелками разошьем! Поклониться семье? Поклонимся! Чай спина не сломается!

Разумеется, ничего подобного делать она не собиралась. Ее просто грела надежда, что или по дороге, или там, в городе, она найдет свой шанс и улучит момент… И сбежит к чертовой матери от этих тупых пастухов! От вонючей баранины и вонючей грязи, от безмозглых ревнивых теток и их чумазых детей.

Весь этот концерт она затеяла исключительно для того, чтобы Барджан действительно осталась дома. Нафига ей, Наталье, там лишний соглядатай? А уж со степенной Ай-Жамой она как-нибудь да справится. Всяко легче оглушить одну тетку, чем двух. То, что Барджан айнур строго спросит со своей жены, ей было безразлично.

Время неумолимо приближалось к осени.

Наталья все больше старалась наладить контакт с рабами, хотя, конечно, возможности было немного. Но за последние пару месяцев оба неплохо поправились. Тащить с собой двоих она не собиралась. Но один раб для сопровождения ей был нужен – слишком страшно в чужом мире пускаться в путь бесправной женщине. Тут вам не просвещенная Европа, а вполне натуральное рабство и прочие прелести.

Однако, сильно мучали ее мысли о том, почему эти здоровые в общем-то мужики просто не сбежали? Что их останавливало? Неужели нравится делать тяжелую, грязную работу, плохо есть и мало спать?! Или они совсем тупые, ну, типа даунов? На шеях у них, конечно, были железные ошейники, такие же как у Хуш но, в конце-то концов, железо можно просто снять.

Нет, почему не сбежала Хуш, Наталья вполне понимала – эта старая курица, обожающая свою сунехи, настолько не имеет мозгов, что способна выжить только в стаде и под присмотром. Конечно, куда ей бежать от места, где кормят?

Наталья презирала таких женщин. Когда-то много-много лет назад, когда она только приехала в Москву – сама была такая же. Это потом ее жизнь пообломала и многому научила.

Вспоминая, покойную Ленку-сибирячку, Наталья не один раз сожалеюще качала головой. Что ж ей самой, дуре малолетней, мешало тогда воспользоваться советом Ленки? Выбрала бы мужика поприличнее, уговорила бы уехать из России, и не было бы бесконечной работы, череды недомужчин, на которых она наталкивалась всю жизнь. Слизняков без мозгов и стыда, мечтающих только пожить за ее счет. Не было бы к концу жизни этой холодной усталости, когда не радует уже ничто.

Сейчас судьба дала ей второй шанс. И уж совершенно точно -- его Наталья Леонидовна не профукает!

Люди – это всего лишь расходный материал. Слава богу, сейчас у нее есть и жизненный опыт, и здоровое молодое тело, и даже экзотическая, но привлекательная внешность. Так что, пользоваться ресурсами она будет без зазрения совести, и не важно, какой именно это ресурс – чужое золото или чужие желания.

«Что-то растеклась я… А надо бы конкретно решить, кого из них взять в качестве раба. Луш-старый пастух – он, конечно, помассивнее и выглядит солиднее, но прихрамывает. А вот Охранник… Моложе, активнее, общительнее…»

Наталья нервничала, не решаясь сделать окончательный выбор – знала она про рабов слишком мало. Не так и много возможностей у нее было на изучение. За эти месяцы она только выяснила, что у рабов и не только тех, которые ее охраняли, а у всех есть некое подобие языка немых. Этот жестовый язык был не так и сложен, многие вещи понимались чисто интуитивно, но из-за вечного присутствия Хуш у нее не было возможности поговорить с ними по отдельности.

Иногда Наталья одергивала себя, напоминая о том, что пусть в стойбище живут и дикари, и похожие на тупых куриц женщины, но живут в этой местности они уже очень давно. Они адаптированы к местным условиям гораздо лучше, чем она. Они значительно больше знают про окружающий мир.

Наталья Леонидовна напоминала себе, что надо быть осторожнее и внимательнее. Но потом, глядя на очередную свару служанок и рабынь возле костра для приготовления пищи, слушая их квохтанье, опять начинала испытывать раздражение: «Чертовы дикари, как же вы мне надоели! Свой шанс я все равно не упущу – только довезите меня до города. Людей там значительно больше, так что затеряться будет не так и сложно. А под охраной раба мне и вообще ничего не стоит бояться».

Шанс поговорить с одним из рабов Наталье выпал всего за три недели до приезда жениха. Она потребовала себе баню, а страдающая последние дни от боли в пояснице Хуш, начала жалобно причитать:

-- Моя сунехи, так спину ломит – не передать! Я бы и рада тебе услужить, только воды натаскать не смогу.
-- Хуш, не зли меня! У входа в шатер два раба здоровых сидят. Едят, пьют, ничего не делают! Все лето только сидят и ходят вокруг шатра. Совсем от безделья разъелись! Возьми любого – пусть натаскает воды, а ты присмотришь.
-- Моя сунехи…

Договорить Хуш не успела, обозленная возражениями Наталья смахнула оставшуюся после завтрака посуду со стола и заверещала:

-- Я дочь Барджан айнура! Я в своем доме служанку и раба упрашивать должна?! Уговаривать должна?! Скоро жених приедет – у меня нательной рубашки чистой нет! Ты отца моего опозорить хочешь?!

Перепуганная Хуш вскочила, кряхтя и придерживаясь рукой за поясницу, неловко выгребла из угла кучу сваленных там нательных рубашек, и с этим тюком почти выбежала из юрты. Такой она свою сунехи почти не узнавала!

Наталья слышала, как она жалобным голосом уговаривает Луша-старого пастуха:

-- Пойдем-пойдем, раз сунехи велела – спорить не надо!

Раб что-то мычал в ответ, потом, наверное, показывал на пальцах. Голос Хуш исчез ненадолго, а потом Наталья услышала, как Ай-Жама распоряжается. Наверное, Хуш позвала ее на помощь, пожаловавшись на непокорного раба.

-- Луш, иди сделай, что велено. Когда Нариз-роха приказывает – надо выполнять.

Затем голос Ай-Жамы послышался с другой стороны от входа, она говорила со вторым рабом:

-- Перейди к дверям и никого не впускай, не выпускай.

Перед уходом Ай-Жама со служанкой заглянули внутрь и увидели спокойно сидящую у входа Нариз, вышивающую мужской пояс. Кивнув головой и приказав никуда не выходить, старшая жена удалилась. Покорность девушки ее успокаивала.

Хуш шла за рабом, несущим тюк с одеждой госпожи, на ходу утирая слезу от обиды и уговаривая себя не сердится на сунехи. Больше-то у нее в этом мире никого и не было. Конечно, Хуш не сможет долго сердиться на госпожу – она молодая, горячая… Только вот последнее время – будто не в себе! Злая стала, придирчивая…

Наконец, все стихло, и с той стороны порога, прямо на землю, по-турецки сел Луш. Луш-охранник.

Наталья Леонидовна получила свой шанс.

Наталья села на широкую подушку напротив Луша-охранника, удобно и привычно подвернув ноги – тело как будто само складывалось в эту позу.

Расстояние между ними было невелико, всего метра полтора. Она не торопилась, рассматривала раба внимательно – ошибиться было нельзя. Под ее пристальным взглядом раб сперва смутился и опустил глаза, но потом, будто почувствовав что-то, поднял голову и вопросительно уставился в лицо девушки.

Лет тридцать. Сухощав, жилист, темноволос. Лицо не блещет интеллектом, но тут можно и ошибиться. Кисти рук короткопалые и крепкие – вряд ли он умеет писать и считать, скорее, привык к черной тяжелой работе.

-- Тебе нравится твоя жизнь, Луш?

Пауза… Раб был насторожен и осторожен, боялся подвоха, но чувство, что происходит что-то необычное не покидало его…

-- Ты хотел бы уехать из стойбища? Вести другую жизнь? Стать свободным и богатым?

Кивок… Аккуратный, еле заметный только внимательному взгляду.

-- Мне нужна помощь. И я буду щедра к тебе.

Кивок. Непонятно, согласие или просто знак, что он слышит и понял Нариз? Наталья помолчала, тщательно выбирая слова.

-- Расскажи, кем ты был раньше и как попал сюда, – Слова прозвучали как приказ.

Раб неопределенно пожал плечами, потом сделал несколько резких движений руками, как будто взмахнул мечом.

-- Ты воин? Бывший воин?

Утвердительный кивок, потом странный жест, который Наталья не сразу поняла – поднял руку и свел большой и указательный пальцы, оставив между ними расстояние в пару сантиметров. Чуть-чуть? Чуть-чуть воин – это как? Наконец сообразила:

-- Ты мало воевал?

Утвердительный кивок. Наталья выдохнула, для ее целей неопытный воин – не самое худое.

-- Скажи, Луш, почему ты не ушел раньше? Ты достаточно силен, мог бы давно сбежать.

Раб пожал плечами и с каким-то удивлением на лице ткнул пальцем себе в рот.

-- Язык? Ты не сбежал из-за того, что тебе отрезали язык? – Наталья искренне удивилась. Чем это немота могла помешать побегу?!

Однако раб сморщился, отрицательно затряс головой, показывая, что совсем не это хотел сказать, даже замычал что-то совсем невнятное, хотя и тихо. Потом пошарил рукой возле стенки юрты и подобрав крошечный камушек начал чертить прямо на утоптанной у входа земле. Схематичное изображение юрты, еще такое же… Наконец, он даже подвинулся в сторону, заканчивая рисунок.

Наталья смотрела очень внимательно. От стойбища шла дорога в конце которой был, очевидно, город. А вот между ними раб расположил какое-то почти овальное пятно и яростно тыкал сейчас в него.

-- Что это, Луш?

Он снова тихо и бессильно замычал, указывая пальцем в рот. Потом суетливо схватил себя руками за шею и показал, как душат, а после опять указал на пятно. Наталья принялась гадать:

-- Там разбойники и тебя задушат?!

Его мимику она не поняла. Явно сказала не то, что он ожидал. Или – не совсем то?

-- Там – смерть?

Частые кивки подтвердили ее предположение. Наталья Леонидовна вздохнула. Значит там, на этом участке пути, опасность. Но вот какая?

Разговор продолжался еще долго, но понимание приходило очень медленно. Наталье пришлось достать из ларца пару браслетов и показать ему.

-- Сразу отдам. Еще перед побегом. Наденешь на руку себе. Но если доставишь меня в безопасное место – еще золота дам. Хорошо жить будешь, богато, рабов себе купишь, дом купишь, есть сытно будешь…

Она так и не смогла добиться полного понимания. Зато добилась главного – его согласия сбежать и стать богатым. Приказав затереть рисунок, она внимательно проследила, как Луш широкими крепкими ладонями елозит по земле, а потом просто вытирает их об себя.

Да уж, похоже, не только интеллектом, но и хорошими манерами ее будущий спутник не блистал. Ну, это не страшно. Ей с ним детей не крестить. Главное-то она все равно не знает – как именно сбежать. Как ее будут охранять? Будет ли возможность сбежать в дороге или в городе, до первой брачной ночи? Не то, чтобы она так уж боялась будущего мужа – чай, не девочка невинная. Но и переживать такое ей не хотелось.

Вечером Наталья взялась за Хуш.

-- В город сколько дней ехать?

-- Столько или столько – Хуш вытянула перед собой руки, на одной из которых был поджат палец.

Понятно, значит, четыре или пять дней.

-- Хуш, а дорога туда не опасна?

-- Не бойся, моя сунехи. Мы поедем большим караваном, с охраной, с телегами. Тебе нечего страшиться.

-- Хуш, я хочу знать, как пройдет этот путь. Какие там есть опасности?

Служанка немного подумала, недоуменно пожала плечами и сказала:

-- Нет там опасностей, госпожа. Охраны много, да и последние годы купцы чаще ездят – почти никто не нападает, не было даже разговоров таких. Хотя, конечно, раньше про Язык Хирга многое болтали. Да и гибли там многие – кайги-грабители в шайки сбивались, на путников нападали, людей резали, товар забирали. Только давно это было, сунехи.

-- Язык Хирга? Это еще что такое?

-- Ты совсем не помнишь, моя сунехи?! – Хуш жалостно покачала головой.

Язык Хирга, как поняла после длительных расспросов Наталья Леонидовна, представлял собой огромный песчаный клин, что врезался в дорогу со стороны Фаранской пустыни. К сожалению, был он так широк, что ночевать приходилось как раз в центре этого самого языка.

-- Но всегда берут большой запас воды, сунехи, а дикие звери не приходят к костру! Они трусливы и боятся огня, это все знают. А твое личико мы скроем сархой, и ты будешь такая же белая и прекрасная, как сейчас.

-- Сархой? Это что еще такое?

Хуш всплеснула руками и вынула из-под своего тюфяка клочок черной ткани и принялась расправлять его -- повязка на лицо, живо напомнившая Наталье Леонидовне ее мир, последнюю эпидемию и вездесущие аптечные маски. Чуть глуховато из-за плотной ткани, прикрывшей лицо, служанка продолжила:

-- У тебя тоже есть такая, сунехи.

-- А зачем она здесь нужна?

-- В конце осени и начале весны бывают песчаные бури. Ты всегда берегла лицо, сунехи.

Теперь Наталья понимала, почему Луш тыкал себе в рот. Но что же он за воин, если побоялся один раз переночевать в пустыне? Она задумалась и махнула рукой на служанку, чтобы та замолчала. А Наталья Леонидовна поняла, что стоит присмотреться к рабу получше, слишком уж противоречивые сведения получаются

Следующий разговор у них состоялся нескоро, всего за три дня до прибытия жениха. Отослав Хуш и Луша-старого пастуха натаскать воды для мытья и стирки, Наталья пыталась выяснить, стоит ли вообще связываться с рабом. По сути, если ей удастся сбежать, раб нужен будет всего несколько дней – отъехать от места побега подальше. А потом она сможет или купить других рабов, или путешествовать в каком-нибудь караване. Там видно будет, что безопаснее.

-- Я не хочу выходить замуж по воле Барджан айнура.

Раб усмехнулся так, что Наталье захотелось вцепится ему в лицо. Удержалась она с трудом, но сведения были важнее:

-- Ты что-то знаешь о нем?!

С их последнего разговора прошло много времени, у раба была возможность обдумать все и сейчас он с некоторой даже насмешкой смотрел на молоденькую дурочку.

Языки в стойбище обрезали не просто так, а по очень древней традиции. Говорят, многие годы не резали, во многих стойбищах и сейчас не режут, но отец Барджана вспомнил обычаи предков. Считалось, что без них и служат лучше, и знают меньше, да и не смогут предать хозяина. Однако отсутствие языка не делало рабов глухими, не делало их глупее, чем они были. Луш не раз и не два слышал разговоры второй жены со своими служанками – одна из них испытывала к нему сердечную склонность, и раньше он вечерами частенько ошивался у шатра Бахмат.

Он знал, что Бахмат видела жениха Нариз в прошлую поездку в город, вдоволь наслушалась сплетен и новостей и веселилась, рассказывая об этой свадьбе Юрге – своей старшей служанке:

-- Ай-я, какой противный! Старый, на коне, правда, еще сидит, но трех жен уморил родами! В доме у него две рабыни любимые и дети от них есть!

-- Говорят, он очень богат, госпожа? – осторожно спросила Юрга.

-- Это правда. – Бахмат даже помолчала немного. – Только он жен бьет, слуг бьет, вино пьет часто. Говорят, и беременных бил, когда не угодили ему. Оттого и померли. Так что, уж лучше второй женой в стойбище, чем в городе. – Она удовлетворенно вздохнула и улыбнулась, подумав о собственной удачливости.

Возможно, сторонний слушатель такой истории заметил бы, что «зелен виноград», а Бахмат не испытывает любви к падчерице, но раб о таких вещах не думал. Зато сейчас он постарался телом и лицом изобразить, какой ужасный, старый урод и злодей достанется в мужья Нариз.

Бежать одному через Язык Хирга ему и в голову не приходило. Там одиночки не выживают – это знают все. Караван – относительно безопасно, а путника сожрут леарды еще до наступления ночи. Луш видел леарда издалека, когда его везли сюда. Видел также разодранные трупы двух рабов, решивших сбежать. Далеко они не ушли, а всех рабов, что по дешевке закупил тогда Барджан, специально сводили к месту гибели беглецов.

Но сейчас, очевидно, Эрина Милостивая благоволит ему, Муту. В городе он поможет девчонке, но когда они сбегут, когда он снимет с себя ошейник…

Да, несомненно – он, Мут, будет очень-очень богат! Ведь не только пара браслетов у нее будет с собой? Да и на рабском рынке за нее дадут хорошие деньги.

Трудно будет убрать след от ошейника. Трудно будет первые дни. Но потом… не зря он тогда украл фирм у пьяного купца, хоть и боялся, что обнаружат и повесят. Дрожал несколько дней, что вспомнит заезжий гость, как он его, в хлам пьяного, обшаривал и достал заветный пергамент из нагрудного мешочка, сунув туда взамен кусок старой кожи. Но нет, гости убрались из стойбища, так ничего и не обнаружив. А к следующему их приезду Мута уже здесь не будет.

Конечно, раб не знал, что написано в этом фирме, но знал, что такие есть у всех купцов. С этим пергаментом он купит хорошую одежду, прибьется к каравану и вернется домой, в родную деревню. А пока…

Он смотрел в лицо девушки, рассказывающей ему, что именно нужно предпринять для совместного побега еще, согласно кивал головой и показывал, что целиком и полностью поддерживает все планы.

Спала Наталья плохо. Ей не нравилось поведение раба, некоторая вольность, которая появилась в его отношении к ней, тревожило то, что нет точных знаний о дворце, понимания ситуации. Будут ли к ней приставлены стражи там, в доме жениха? Если, черт бы с ней, пусть первая ночь состоится – сможет ли она сбежать потом? Как вообще живут в городе замужние женщины? Здесь, в стойбище они перемещались свободно. Но так ли будет в городе? Она не знала и спросить было не у кого.