Рябина и можжевельник

Он не соглашался на это. Перед внутренним взором даже сейчас стояла его невеста. Но своды чёрного храма источали холод, пронзающий само его сознание. И в глазах плыло. 

Попытаться бы уйти, или сказать «нет» на вопрос, задаваемый Жрецом в балахоне, из-под которого видны лишь иссохшие руки да блеск призрачных глаз. Но сил нет, и тело не слушается его, как и собственный язык, и даже течение мыслей становится неподвластно ему. 

И образ невесты тает в воспоминаниях, как солнечные блики исчезают в тени. 

– Возьмёшь ли ты в жёны… 

Голос Жреца эхом дробится в разбитых стенах заброшенного храма. 

– Да, – слышит он собственный голос будто со стороны, и видит, как надевает тонкое, белое кольцо на девичий бледный палец. 

И распахивает глаза, обнаруживая себя на пружинистой ото мха и сосновых игл земле. 

Всё было лишь видением? 

Арий судорожно выдыхает холодный воздух, и изо рта его вырывается облачко пара. Над головой плотное сплетение развесистых сосновых ветвей, сквозь которые просачивается вязкая и плотная тьма с редким, режущим глаз, отблеском звёзд. 

Арий прикрывает веки, пытаясь вспомнить, как очутился здесь, под увитыми засохшей виноградной лозой, каменными стенами храма. 

Он помнит охоту. Смех друзей. Трубный вой. Лай собак. Ветер, бьющий наотмашь. Как захватывало дух от азарта и погони. 

А дальше? 

Там была тропа… Странная такая, не звериная, но и не вытоптанная людьми. Арий сразу понял это, как только бросил на неё взгляд. 

Лошади стали вести себя неспокойно, псы столпились вокруг, словно страшась пересечь некую черту. Или кого-то заметив за ней… 

Но молодая лань, которую гнали они, всё бежала прочь. И Арий не успел ни присмотреться к тропе, ни обдумать всё, он пришпорил свою лошадь, и тропа осталась позади. 

И друзья. 

И лай собак, что всё отдалялся… А точнее, Ария уносило всё дальше, прочь, в лесную чащу, что казалась ему уже и незнакомой. А остановиться, присмирить лошадь никак не получалось. 

А дальше? 

Образ невесты вновь всплывает в его мыслях. Так ярко и явно, что Арий вздрагивает и рывком поднимается с земли. 

Она стоит на балконе своей башни. Ветер раздувает её волосы, что цветом, словно налитые золотом пшеничные колосья. Глаза светлые и зелёные, как молодая листва, смотрят печально вдаль. И дождевые капли, будто вторя её крупным блестящим слезам, срываются вниз на выложенную серым камнем площадь. 

– Отчего ты так печальна? – шепчет Арий, забыв, что она лишь кажется ему. 

А со стороны самой тёмной стены храма к нему выходит… Зло. Хрупкое на вид, в девичьем теле, вместо одежды увитое белыми, будто бы седыми волосами. 

Арий переводит на неё затуманенный светлый взгляд и забывает обо всём. 

А Зло тянет к нему тонкую ручку, на пальце которой сверкает, точно отблеск колючих звёзд, обручальное колечко. 

– Идём со мной… – шепчет она. 

Если смотреть в зеркальную холодную гладь, Анхель видел лишь свои прозрачно-голубые глаза. Всё остальное, и тёмные растрёпанные волосы, и острые черты худого загорелого лица, и тонкие губы, что вечно будто изогнуты в недовольной ухмылке, если, конечно, он не улыбался, всё это было размытым. 

Анхель никогда не видел себя так, как видят своё отражение другие люди. Но узнал он об этом совсем недавно, когда Ассая примеряя бусы, глядясь в озёрную воду, заметила пару веснушек у себя на виске. 

Анхель смотрел настолько удивлённо, что девчонка разозлилась и приблизилась так близко, что его глаза отразились в её – чёрных и бездонных. 

– Не веришь? – поняла она по-своему его молчание. – Вот же! – двумя пальцами коснулась своего виска, растягивая там кожу, будто благодаря этому Анхелю проще было разглядеть три рыжих мелких веснушки. 

Отродясь у неё не наблюдалось ни одного признака отмеченных солнцем. Видимо, сегодня семья её устроит праздник. Все посчитают это добрым знаком. А этого сейчас многим недостаёт. 

С тех пор, как пропал сын повелителя, в городе льют дожди, лес шумит, будто сошёл с ума и среди деревьев его мечется рой хаотичных мыслей-ветров, а по дорогам гадюками да полозами расползается холод. Ночами из каждого озера, пруда, лужи или колодца поднимается белый непроглядный туман. И поговаривают, что если попасть в его липкие объятия, то Зло, которое ходит по устланным туманом тропам, тут же увидит тебя и, скорее всего, утащит за собой. 

Сто лет назад именно солнечные люди, сыновья и дочери света, смогли прогнать из города Зло. Отмеченные золотом и медью… 

Эту сказку Анхель знал с самого детства. И верил в неё до сих пор даже без подтверждений от Зла. 

Давным-давно, как говорят люди, жила здесь семья из семерых детей да их отца. Пекли они хлеб, работали в кузнице, продавали изделия свои на Великой реке. 

Зло жило в то время тихо, за лесом, в высоких холодных горах, от которых долгими зимами тени ползли так далеко, что падали на город, отчего и назван он был Тёмным. 

Но однажды горы сотрясло от некого удара, и то ли потревожило это Зло, что жило там, то ли само оно раскололо гору, будучи на самом деле заключённым в ней, а переселилось оно поближе к людям. 

Конечно же, сразу нашлись те, кто вызвался ему служить. Задобрить то, что сильнее тебя, им хотелось, как и заручиться поддержкой и силой Зла. 

Чёрный храм был возведён в центре леса. Жрецы приносили Злу украшения, еду, меха и кровавые жертвы. 

И Зло действительно не трогало жителей Тёмного. И не ступало за врата города, ни за первые, ни за вторые, ни за третьи. Ещё в те времена город был окружён кольцами каменных стен. 

И окружён, видимо, неспроста… Так как ночами по дорогам стелился туман, и Зло, любопытства ради или имея некий умысел, начало бродить под окнами домов. 

И там, где оставались его следы, случались разные страшные чудеса… 

Жрецы успокаивали народ, давали лекарства тем, кто заболел, отводили зло от тех, под чьими окнами оставались страшные следы, возвращали сон тем, кто от ужаса его терял. И всячески людям помогали. 

Только вот однажды единственная дочь кузнеца, рождённая седьмой и последней, заблудилась в лесу. 

Искали её многие. Безрезультатно. Тринадцать дней прошло, прежде чем решился убитый горем отец тоже обратиться к культу, который, несмотря ни на что, страшить стал людей почти так же, как и Зло, которому он служил. И в чёрном храме был проведён обряд. 

В жертву отдал отец девочки золото и медные украшения, что у него были. И луч солнца, говорят, прорезал ночную тьму, да погас где-то в центре леса. 

И девочка вышла на утро к людям, с волосами, что стали яркими и огненными, как тёмные лучи солнца или раскалённая медь. 

Зло, поговаривают, выло в лесу от гнева. И днём в городе наступила тьма такая, что рассмотреть можно было в небе звёзды. И люди прятались по домам, а животные затихали, переставая дышать от страха. 

Разгневалось Зло на свой культ, и чёрный храм вспыхнул синим цветком пламени. А город, окутанный тенями, оплёл туман да дым. 

Никто не знал, что делать. И только девочка, отмеченная солнцем, решилась выйти из отчего дома… 

А там и за врата. 

А когда скрылась она в лесу, желая увести Зло от города, тьма отступила. 

Зло, получив обратно своё, успокоилась на целых сто лет… А если и случались тёмные и страшные чудеса, то люди, отмеченные солнцем, легко справлялись с ними. 

В основном все темноволосые и светлокожие; жители города ценили и почитали отныне людей света. 

И Ассая уж точно не являлась таковой! К ней и загар не лип, и волосы чёрные, как вороновое крыло, и кожа чистая и белая, как снег, даже летом. Это Анхель, пусть жаркая пора здесь и недолгая, за пару дней умудрялся кожей стать медным и золотым. Но даже это не давало ему желанных отметин. А тут… 

Он якобы шутливо оттолкнул от себя подругу, едва не сбросив её с поваленного дерева прямо в воду, за небрежностью своей скрывая зависть. 

– Ты чего? – спешно подобрала она повыше свои две косы, настолько длинные, что кончики их успели коснуться воды. 

– Ничего. Это не считается, – успел он даже забыть о своём открытии насчёт отражений. 

– Считается, – с важным видом поднялась она, расправила складки тёмного, с белым фартуком, платья, и прошла мимо Анхеля. – Мог бы и порадоваться, безродный. 

– Добавила прозвище моё, чтобы сильнее задеть? – он смотрел на неё сквозь отражение в воде. 

И как только раньше не замечал, как мог не задумываться, почему других людей может видеть таким образом, а своё лицо – нет? 

– Ага, – улыбнулась она весело и совсем не злобно. – В отместку тебе. 

– Глупая, – голос его сочился ядом, но отравить он хотел вовсе не её настроение. – Теперь твой отец и вовсе запретит нам видеться. 

Анхель не нравился её семье… 

Девчонка же рассмеялась в ответ и вдруг обняла его со спины. 

– Мне пятнадцать скоро. 

– Да, и что? 

– Я буду взрослой. Просто сбежим. Это сейчас бы тебя обвинили в похищении, а так я всем скажу, что сама ушла. 

Анхель усмехнулся криво и горько, прикрывая веки с пушистыми, на зависть всем девушкам, выгоревшими на солнце ресницами. 

– Значит и шанса нам не даёшь, что не найдут? 

Она хмыкнула и отстранилась. 

– Конечно. Куда бы ты меня увёл? Не из города же. Великую реку переплыть невозможно. Через лес пройти, тоже. 

– Ты такой ещё ребёнок, – отозвался он как-то невпопад, за что и поплатился. 

Ассая толкнула его в спину и оставила одного. 

Отплёвываясь и отряхиваясь от тины, он брёл к берегу, по пути стягивая с себя прозрачную от воды широкую рубаху. 

– Мать убьёт меня… – пробормотал он, заметив, что падая с дерева, порвал её по швам. 

*** 

Недавний разговор с матерью Анхель обдумывал в полудрёме, лёжа у себя в комнате под самой крышей их деревянного домика. 

«– Я не вижу своего лица… 

Сказал он, и его мать, невысокая, худая женщина, на мгновение замерла у плиты. Но затем, не разгибаясь, не глядя на него, как ни в чём не бывало вытащила горшочек с кашей и поставила на стол. 

– Никто не видит, – ответила она, пряча от него взгляд. 

– Ассая видит… И я вижу её. В отражении. 

– Ты просто… – она быстро закончила разговор, заметив в дверях мужа, и отступила на шаг, будто желая спрятаться за спиной сына. – Не думай об этом, – и попыталась выпроводить Анхеля, который до этого виновато мял в руках порванную рубаху, из кухни. 

Однако отец остановил его. 

– Что это? – взгляд его синих холодных глаз прошёлся по обгорелым плечам сына и мокрой ткани. 

Но Анхель промолчал, только вот виноватый и робкий вид его как рукой сняло. 

Отец всё ещё стоял у двери, заслоняя собой свет, проникающий сквозь неё в комнату. И тень его, длинная и тёмная, как от горы, всё ползла и ползла к Ахелю по дощатому рассохшемуся полу... 

– Всего лишь тряпка, – ответила за него мать, и всё-таки вытолкала Анхеля прочь». 

Он ворочался на своей лежанке, отчего-то не зная, как заснуть, когда услышал приглушённые голоса внизу, да сквозь щели в полу заметил отблеск света от зажжённой свечи. 

– ... он всего лишь ребёнок, – шептала мать. 

– Ему шестнадцать. И он никогда не был просто ребёнком. Теперь ещё и это! 

– Его слова не подтверждают то, что он… 

Слова? Анхель хмурится. Она обсудила с отцом их недавний разговор? Зачем? 

А тот прерывает её на полуслове: 

– Тебе просто нравится себя обманывать! Он ходит во сне, говорит странные вещи, потом не помня об этом. Ты принесла его к нам в ночь красной луны! Он не… 

– Тише, – в голосе её звучал страх. – Давай выйдем на улицу! Он услышит. 

– Пусть. Я больше не хочу терпеть зверёныша в своём доме. Он не наш сын, Лизи. Тебе пора признать это самой, и рассказать ему. 

– Не правда! – в голосе её зазвучали слёзы. – В ту ночь я нашла его. Его, – повторила она с напором, – и вернула домой! Понимаешь? 

Анхель, стиснув зубы, крепко зажмурился. Больше он ничего не слышал, всё заглушали тревожные и быстрые удары сердца. 

С него хватает и слухов в городе, что ходят о нём. Он и подумать не мог, что отец, пусть даже строгий и холодный с ним, не верит, будто Анхель кровь от крови его. 

Но в узкое окошко чердака вдруг ударился камушек. И тихий звон его разбил на части гудящую тишину и перебил очередной удар сердца. 

Анхель рывком поднялся с лежанки, понимая, что успел задремать, и принялся озираться по сторонам, пытаясь понять, что произошло. 

И услышал очередной удар в окно. 

Снег. 

Среди лета… снег? Такой колкий, хрустящий под босыми ногами. Боги, как странно, он кажется тёплым… 

Глаза, в которых даже темнота ночи не сумела погасить светло-зелёный свет, с печалью и задумчивостью смотрят на землю, которая всё больше и больше становится белой. 

Ветер легонько, ласково даже, колышет края широких рукавов и подол белого платья. Волосы заплетены в косу и тяжестью лежат на плече. 

А за тёмной пеленой, что мешается с белизной холода, смеются дети. 

– Так странно, – шепчет Отта бледными губами, склоняя голову набок. 

Неужели закончились тревожные дни, и даже ночи стали безопасны? Иначе почему? 

Ей всякий раз как-то неловко рядом с детьми. И сейчас, когда надо бы им сказать со строгостью, что опасно бродить ночами по улицам, и тем более шуметь! – ведь каждый знает, что Зло не любит шум,  – Отта робеет. Будто сама пред ними предстаёт в виде ребёнка. 

Странное чувство. Казалось бы, это дети только-только ступили в этот мир, и смотреть бы на взрослых им, как на тех, в чей мир пришли… Но нет, Отта неизменно чувствует, будто этот мир их, для них, а они, взрослые, должны посторониться… 

И она отступает на шаг. И дети пробегают мимо. Девочка и мальчишка. Оба с белыми кудрями волос и розовыми смешными носиками. Кожа светлая, будто просвечивается на солнце, что сияет изнутри. И у каждого яркие рыжие отметины на плечах, висках и щеках. Точно такие же, как и у неё. 

Дети смеются. 

И оборачиваются вдруг к Отте. 

– Мама? – отчего-то удивляется девочка. 

– Мама! – мальчик почти что её копия. – Мама! А что ты здесь? 

Отта понимает вдруг, что обращаются к ней, и глаза начинает щипать от слёз. Только сейчас она узнаёт своего сына и дочь. Близнецов. 

– За вами пришла. Разве не знаете, что туман опасен? 

Вот оно что, эта пелена – туман! 

Сердце охватывает тревога… Дыхание срывается, будто от быстрого бега, и Отта спешит опуститься на корточки, чтобы развести руки для объятий. 

– Идите же сюда, скорее! 

И дети со смехом бросаются к ней, не понимая, не замечая по наивности своей и беспечности испуга матери. 

Но обнимает она две холодные и тёмные фигуры. 

И тишина укрывает их образ. И лишь что-то продолжает хрустеть под босыми ногами, словно тонкие чьи-то кости… 

*** 

Анхель спешил спуститься. И вот он подбежал к входной двери, но на пороге сильная и тяжёлая отцовская рука схватила его за локоть и едва не швырнула в сторону, освобождая путь. 

Отец вышел первым и бережно, но крепко, придержал ночную гостью за плечи. 

Отта стояла ни живая, ни мёртвая, и взгляд её направлен был себе под ноги. А за спиной у неё туман. А с неба при этом с грохотом и треском валился град. 

Анхель замер на пороге. Знал что госпожа Отта всего лишь спит. 

В отличии от его особенности, её ходьба во сне считалась едва ли не священным даром. А потому Риан смотрел с почтением и осторожно проводил её в дом. 

Анхель запер дверь и поспешил убрать с кресла покрывало, которым в следующее мгновение укрыли замёрзшую госпожу. Платье её больше походило на ночную сорочку, странную такую, почти прозрачную, с рукавами длинее самой юбки. 

– Что ты спустился, щенок? – бросил Риан на сына холодный взгляд, но слова его прозвучали вовсе не зло. Обыденно. 

– Меня разбудил град, показалось, кто-то бросает камни в окно. Она… 

– Это от горя, – заключил Риан, и как-то по отцовски поправил упавшую на лоб госпожы прядь пшеничных волос. – Кто знает, может она видит во сне своего суженого… Или будущее, что ждёт её с ним… Не буди девочку, – отступил он и приготовился уже указать Анхелю на лестницу наверх, но Отта приподнялась, очнувшись. 

– Не будущее, а будущее, которому не сбыться. Я видела своих детей, что не родятся, ведь Ария… – она судорожно втянула воздух, готовая разрыдаться от горя и тревожного сна, но спрятала лицо в узких ладонях и замерла. 

Риан выглядел растерянным, что редкость для него. Анхель больше наблюдал за ним, чем за неожиданной гостьей. 

– Любое видение, говорят, даётся не как проклятие, которому точно сбыться. А как нечто, что может быть. И что возможно исправить. 

Отта медленно отняла руки от лица и подняла на него взгляд своих больших, блестящих глаз. 

Она молчала. Слова благодарности за участие его подходили к горлу, но дальше никак не шли. А Риан решился подойти ближе, чтобы опуститься перед ней на колени и заключить её босые ноги в свои горячие ладони. 

Лизи застыла в дверях встревоженная и бледная не слабее самой Отты, что замёрзла и натерпелась за эту ночь. 

Отта со смущением отвела взгляд. Хотя другая могла бы привыкнуть, что к ней относятся, как к принцессе или даже больше, как к некому божеству. 

Рождённая седьмой и единственной дочерью в уважаемой доброй семье, три года назад она вошла в замок Ария. Она служила там, жила, влюблялась… И стала невестой. Не пропади Арий, то два дня назад Отта стала бы уже женой. А пока же она всем сестра, всем дочь. Их будущая королева, отмеченная солнцем. С даром страшным и неумолимым видеть миражи будущего. 

Отта, наконец, придя в себя, обвела взглядом тёмную, заваленную старыми и ветхими вещами комнатку с низким потолком и окном с мутными стёклами. Мужчину, греющего её ноги, и женщину с перевязанными платком вместо обруча, тёмными волосами. И парня, своего ровесника, может быть чуть младше, на вид ему лет шестнадцать. Единственного здесь, кто смотрел на неё неприязненно и как-то даже… ревниво? Со слегка изогнутыми губами, будто бы готовыми растянуться в злой усмешке, и глазами прозрачно-голубыми, что могли бы быть ангельскими, если бы не нечто в их глубине, что, казалось бы, готово вот-вот вырваться наружу. 

И его губы разомкнулись, лицо, худое и загорелое, стало спокойнее, Анхель собирался что-то сказать. То ли отцу, то ли ей, чтобы утешить тоже. Но Отта вдруг протянула руку, указывая прямо на него, и слова будто сами собой сорвались с её полных, красивых губ: 

– Вот он. Идти ему к теням, по хрустящим костям, что белы, как снег. Под солнцем ярким, что не топит льда. Под сводами острых ветвей. По камням, по мхам, по звериным следам. К тем, кто есть он сам. К таким же, как сам. Иначе случиться беде… 

Лизи вскрикнула тихо и сдавленно, схватила Анхеля за плечо, притягивая его к себе, и обняла так, что он почувствовал её колотящееся сердце. 

– Нет… Нет, – начала частить она. – Не смейте! Это мой сын, – и подняла на мужа жалобный взгляд, – наш сын. 

Но Риан, мрачнея, покачал головой. Однако не ответил ничего, а повёл Отту спать в комнату Анхеля, зная, что ночью вряд ли кто-то пойдёт за ней. 

Даже за ней… 

Ночью здесь никто не выходит на улицу. 

*** 

– Я помогал госпоже заплетать косу. 

Анхель сидел на поваленном дереве и безучастным взглядом наблюдал, как тонкие ветви ивы извиваются под речной водой. 

– А дальше, ну? – теребила его за плечо Ассая. 

– Что дальше? – вздохнул он, однако даже не отстранился. 

– Хоть что-нибудь. 

– Волосы у неё на удивление жёсткие, не то, что твои. И очень густые. Она ведёт себя… – он задумался, кривя губы и, наконец, оторвал взгляд от воды, направляя его в темнеющее из-за туч небо. – Чудаковато, – нашёл нужное слово и на этот раз услышал вздох Ассаи.

– Не понравилась тебе? – её голос прозвучал как-то странно, Анхель ожидал услышать в нём нотки разочарования или раздражения, в требовании попросить больше деталей. А тут нечто настороженное и… затаённое? 

Он обернулся, замер, рассматривая Ассаю, одетую в плотное, строгое синее платье с золотой вышивкой, и еле сдержался от желания выругаться. 

Даже волосы её, собранные в высокий хвост, украшены сегодня лентами. 

Всё таки люди признали в ней отмеченную солнцем… 

– Ну? – вновь принялась она теребить его за плечо. 

Только вот Анхель не отвечал, успев забыть, о чём она его спрашивала. 

– Я бы хотела с ней познакомиться, – она села рядом и носками туфель дотянулась до воды, запустив по ней череду быстрых волн-кругов. – Отта почти божество… Везёт ей. 

– Её жених оказался в лапах Зла, – резонно заметил Анхель. 

– Сочувствую ей, правда. Но… это романтично. И волшебно. Он ведь вернётся. 

В голосе её звучала такая уверенность, что Анхеля стало мутить. 

– Да ну? 

– Их спасёт любовь. Да и зачем Злу наш будущий правитель? 

– Я забываю порой, что ты совсем ребёнок… – он потерял интерес и к ней самой, и к разговору, что Ассая, конечно же, заметила сразу. 

Однако вместо того, чтобы обидеться, она положила на его плечо ладонь и слегка сжала пальцы. 

– Ты слишком мрачен сегодня… 

Анхель зажмурился и опустил голову. 

– Мы не сбежим. А мне, кажется, уйти придётся. 

Её тонкие чёрные брови взметнулись вверх, а пальцы с силой сомкнулись на руке Анхеля. 

– Что? 

– Мне кажется, отец прогонит меня. И вряд ли меня примет хоть кто-то в городе. А побираться и ночевать в подворотнях я не намерен. Уж лучше самому к Злу уйти. Ну, как, – пронзил её злым взглядом, – романтично? 

– Злой ты, – отстранилась она. – И странный. Мне домой пора. 

И Ассая направилась к берегу, спиной чувствуя на себе его жгучий взгляд. 

– Он не рад за меня. Никогда не радуется за меня, – шёпот её стелился по влажной каменной дороге, будто туманом поглощающим иные звуки. 

Ассая слишком погрузилась в свои мысли, чтобы замечать что либо ещё. 

– Он ни за кого обычно не радуется. Но я ведь, не кто-то… 

Думать о словах самого Анхеля ей не хотелось. Он часто говорил что-то странное, будто чужеродное жителям Тёмного, только подтверждая этим всякие слухи о себе. 

Будто специально, будто нравилось ему казаться чужим, а после страдать от этого. 

А Анхель страдает! О да, она замечает это каждый раз. По началу Ассая пыталась говорить с ним, узнать подробнее, чем-то помочь, но всякий раз словно ударялась об стену. Или участие её принимали за детское, раздражающее его, любопытство. 

И чего только водится с ним, с безродным? 

Она пнула камень и тот с глухим стуком покатился с разбитых ступеней, ведущих вниз улицы. 

Спуститься, повернуть в уютную, заросшую вьюнком подворотню с кирпичными покатыми стенами да потолком, и Ассая выйдет на небольшую площадь Двух Врат. 

Одни ведут прочь из третьего круга, где они и проживали с Анхелем, прямиком в лес. Врата эти почти никогда не открываются. А вот другие открывают второй круг, куда Ассая хотела бы сбежать… 

Удивительно всё же, как госпожа сумела дойти в темноте, будучи спящей, из центра в эту глушь… 

Ассая подошла почти к самым вратам, тем, более ненавистным всем жителям, и свернула направо. Затем прошла по тропе и попала на светлую улицу с работающим фонтаном и прекрасными яблоневыми деревьями. За ними находился родной дом. И отец наверняка уже давно ждёт её там. 

Чем ближе подходила к нему Ассая, тем чаще встречались ей разноцветные ленты, повязанные на ветвях деревьев, на частоколе заборов, в волосах девушек и детей… 

Это в честь неё. И от этого все мрачные мысли вскоре рассеялись. 

Людям, как никогда нужен был добрый знак, и им стала она… 

Рука сама собой потянулась к рыжим отметинам на виске, и на губах заиграла улыбка. 

– Где ты была? 

Ассая вздрогнула от голоса за своей спиной и резко обернулась, каким-то чудом умудряясь при этом врезаться в грудь своего отца. 

– Хотела поговорить с Анхелем. 

Ему, такому острому и стройному, с глазами безднами, как у неё самой, врать она не могла. Да и побаивалась. 

– В последний раз, надеюсь? – тут же превратился он в глыбу льда, и взгляд из беспокойных стал отчуждённым и настороженным. 

Вопреки обыкновению Ассая не вспыхнула негодованием, не стала спорить или расстраиваться, а с вызовом взглянула на отца и ускорила шаг, направляясь к дому. 

– Он дал понять, что да! 

– Хорошо… К тому же скоро ты и так потеряла бы возможность видеться с ним. 

– А? – она обернулась, чувствуя, как неприятно переворачивается сердце в груди. – С безродным и правда что-то случилось? 

– Что? – отец выглядел недоумённым, но вот он покачал головой, словно отгоняя ненужные мысли и улыбнулся тепло, радостно. – Твоей руки попросил один мой хороший друг. Я дал согласие. Когда тебе исполнится пятнадцать, ты уедешь к нему на второе кольцо. Это, – видя, как она собирается возразить, поднял он руку в предупреждающем жесте, – не обсуждается. 

– Но как же… безродный? – вырвалось у неё против воли. 

И смех её отца, колкий и холодный, разнёсся над дорогой, путаясь в шумящих яблоневых ветвях, вместе с ветром срывая влажную зелёную листву. 

– Пусть ищет своё среди волков, да иных тварей тьмы! Не думала же ты и правда о нём? 

– Конечно нет, отец, – опустила она пушистые, тёмные ресницы, комкая в пальцах край синего обрядового платья. – Конечно нет… 

*** 

После того, как ночью госпожа произнесла его, Анхеля, приговор, мать сама рассказала ему всё, что было на самом деле. То, с чего люди потом построили десяток сплетен и сказок о его появлении. 

До сих пор ему казалось, что он чувствует её объятия на своих плечах. Только вот вместо тепла, что ощущать бы от материнской любви, Анхель испытывал холодный и колючий дискомфорт. Почти страх, с каким бывало, просыпался он от кошмаров. 

" – С рождения твоего прошло всего три года, а ты так славно разговаривал и всё ходил за нами по пятам! Воображал себя взрослым. Хотел помогать… Я взяла тебя в поле, чтобы возился там со льном, рядышком, работал, – усмехнулась она горько и тепло. – И отвернулась всего на мгновение… Смотрю, а тебя нет на месте. Зову, не откликаешься. А затем слышу крик. Сердце заледенело, да разбилось, так ты кричал… А потом тишина. Я бросилась бежать, но тебя нигде не было. Отец твой потом поднял людей. Искали тебя три дня и три ночи. Нашли окровавленную кофточку и пару прядей волос… А ещё волчьи следы вокруг. А вскоре охотники наткнулись и на саму стаю. Перебили часть тварей и ещё больше удостоверились все, что волки тебя утащили к лесу. Врата тогда ещё открывались, можно было выходить на ближайшие поля, но не дальше… Так вот… Я никогда не верила, что ты умер. И продолжала искать. Люди сочли меня сумасшедшей. Но в итоге я ведь тебя, – погладила его по непослушным волосам, – нашла». 

Он лёг в высокие травы, закинув руки за голову, глядя в небо внимательно, до рези в глазах, словно надеясь разглядеть в нём что-то важное. 

С тех пор, с самого его детства, выходит, называют его безродным. Не из-за бедности и простого происхождения, как ему думалось. А просто потому, что поверили, будто не сын он своей матери и отцу… Что чужак им всем. 

Да только откуда взяться чужому ребёнку в месте, в которое никто не приезжает из других земель? 

Местные же никого не теряли… 

Вот и побаиваются его многие, особенно теперь, когда Зло пробудилось. Будто сам он, Анхель, какая-то нечесть, зверёныш, возможно, волчий сын… 

В красные луны даже Ассая предпочитала не видеться с ним. А ведь порой она пробиралась к нему по вечерам и тайком оставалась с ночёвкой... В дни же, накануне красной луны, её было не увидеть. Анхель думал, это отец запрещает ей замечая, как она уходит. А теперь стал сомневаться. Как знать, быть может и она подозревает, что он не человеческий сын… 

Решившись, наконец уняв обиду и гордость, он поднялся, закатал на худых запястьях широкие рукава и медленно, словно давая себе время передумать, направился к дому подруги. 

Он осторожно, просто подсмотрит за праздником одним глазком, она сама его не заметит. Зато потом не сможет обвинить, что Анхель не пришёл в столь значимый день и предал их дружбу! 

Какой же она всё-таки ребёнок... 

Думая о ней, Анхель ухмылялся. При этом недобрым, колючим взглядом одаривая ленты на деревьях, что с каждым шагом встречались ему всё чаще, даже там, за высоким каменным ограждением, к которому ведёт почти не заметная глазу тропа. 

Обычно Анхель пробирался сюда, обходя двор Ассаи так, чтобы они могли увидеться втайне ото всех. Здесь никто не пройдёт мимо, просто незачем. Да и реденькая полоса лиственного леса, которая пусть и находилась в пределах городского кольца, людей отныне отталкивала. А по ту сторону ограды сад, за которым находится дом. Сразу и не разглядишь с окон и крыльца, есть ли кто за деревьями. 

Но сейчас именно недалеко от белой стены, на которую взобрался Анхель, происходил разгар обряда. 

Ассае уже расплели волосы, отрезали и сожгли в ритуальном огне пару прядей, нагрели на нём же воды и набрали медную, большую ванну. 

Когда то же происходило и с Оттой, масштаб, конечно, был иным. Целая площадь мерцала от огней, не ванна, настоящий бассейн был наполнен молоком. Двое мужчин – отец её и старший брат, подводили госпожу к нему, стоя по обе стороны от неё, держа за концы белой ленты, что овивала её талию. И когда Отта вошла в молоко, сам правитель обрезал ленту сначала со стороны отца её, затем со стороны брата. И Отта вышла с другой стороны бассейна и была одета в расшитую золотом белую ткань. И отдана своему жениху уже не как простая девушка, а как отмеченная солнцем, не относящаяся больше ни к обычным людям, ни даже к своей родной семье. 

Конечно, для Ассаи не нашлось столько молока. И свечей на празднике куда меньше. Реденькое пламя их едва ли было слишком заметно в дневном свете. Но вода бела от нескольких кружек молока, а ванна глубока. 

Платье спало с её хрупких плеч, белых настолько, что волосы её показались Анхелю ещё чернее, и Ассая шагнула в воду. 

Лента её была перерезана младшим братом. Мать ждала её с расшитой белой мантией. А там… вложила ладонь дочери в руку светловолосого незнакомца. 

Анхель подтянулся повыше, чтобы рассмотреть его лучше, не понимая, кто он и что делает здесь. Ассая казалась ему смущённой и печальной. Она совсем не смотрела на взрослого, явно старше её отца, мужчину, хотя именно он вёл её к веселившейся толпе, что-то говоря ей, чуть склонив голову. 

Под пальцами Анхеля будто раскалились камни, ограда давно уже начала крошиться, держаться вот так становилось всё сложнее. Анхель постарался удержаться на локтях, приподняться чуть выше, так как Ассая скрывалась за растениями и спинами людей. Но мелкие камни лишь больнее врезались в руку, и Анхель сорвался вниз. 

За мгновение до падения ему показалось, будто Ассая, обернувшись, всё-таки заметила его… 

*** 

– Не вздумай тревожить мать, – окинув Анхеля ледяным взглядом, отрезал отец. 

И не впустил его в дом. 

– Папа… – отчего-то прозвучало это жалко. 

Однако Риан остановился на пороге. 

Анхель продолжил: 

– Всё в порядке? Я… сделал во дворе всё, о чём ты просил. Мама… не заболела? 

– Да, ей нездоровиться. Она заснула. Я не хочу, чтобы ты даже мимо проходил. Укладывайся в хлеву. 

И за ним захлопнулась дверь. 

Анхель, постояв так некоторое время, последовал его совету и вскоре уже устраивался в стоге сена под дырявой крышей сарая. 

Правда заснуть ему не дали, хотя хорошо бы это сделать до того, как погаснет последний луч солнца. Как-то смелее оно тогда, лучше спиться. Особенно если ты за пределами стен дома... 

Но гостье на это, видимо, всё равно. 

– Анхель? 

Он тут же свесился вниз. 

Ассая была одета в длинный до пят, коричневый плащ. Бледная и растрёпанная, будто совсем недавно и не делала вид, что теперь и её, наподобие госпожи, будут купать в шелках и золоте. 

– Ты что здесь делаешь?! Скоро стемнеет. 

– Анхель, – проронила она и принялась тереть ладонью глаза. 

Сердце его отбило тревожный удар, и парень спустился к ней по шаткой, рассохшейся лестнице. 

– Ты чего? 

– Я не могу так больше. Я не должна была, – она смотрела на него блестящими от слёз глазами, такими чёрными, что Анхелю стало не по себе, ведь и в без того тёмном помещении они казались двумя бездонными колодцами. – Я не хотела. Боялась точнее, если бы не это, может и хотела бы. Возможно, мне казалось бы тогда, что так будет проще. Для нас. Больше привилегий всё-таки. И репутация одного сгладит репутацию другого. Но я не ожидала, что меня захотят отдать! И что теперь отступать нельзя, ведь тогда падёт на нас позор, если не наказание. Ведь это преступление, – вцепилась она в него своими прохладными, жёсткими пальцами – понимаешь?! 

– Нет! – с раздражением оттолкнул он её, сумев уловить только что-то о своей, явно ведь о своей, репутации. – Что случилось? 

А она лишь молча зажгла свечу в стеклянном сосуде, поднесла её к своему лицу и платком, смоченным чём-то пахучем, стёрла с виска отметины солнца. 

— Я не хотела, — повторила Ассая, даже в сумерках заметно бледнея, и Анхель отшатнулся от неё.

— Зачем? Как, — невольно повысил он голос, — вообще можно было врать о таком, к тому же в такое время?!

— Отец сказал, что именно в такое и…

— Чтобы, узнай кто-нибудь правду, тебя казнили за обман?! — перебил он её. — Да у всех сейчас паника, ни шага в сторону ступить нельзя, люди боятся не то, что богов разгневать, даже мелкую нечисть затронуть! А тут это. О чём ты думала?

— Я не думала, — всхлипнула она, и ей снова не дали договорить:

— Это я уже понял.

— Нет! — она повисла у него на руке, словно её перестают слушаться ноги. — Анхель, пожалуйста, не будь так жесток ко мне, выслушай!

— А зачем тебе участие безродного с плохой репутацией? — он оттолкнул её, и тут же об этом пожалел.

Ассая отступила к выходу, тоненькая, бледная, с дорожками слёз на щеках. С видом таким, словно не толкнули её, а ударили по лицу.

— Будто ты не знаешь моего отца… — прошептала она одними губами. И как только Анхель разобрал? А затем сорвалась с места и выбежала прочь.

Он смотрел ей вслед, про себя твёрдо решив, что не побежит за ней. Да и хорошо, к лучшему, что Ассая ушла, скоро стемнеет, ей бы не оставаться здесь.

Но вдруг он заметил, что животные молчат… Недобрый знак. Даже перепела не шебуршат в своих гнёздах, не ворочаются в клетках кролики, не фыркает сонно лошадь.

Анхель выглянул за скрипучую, грубо сбитую тяжёлую дверь, во двор.

Приземистый дом их утопал в ранних сумерках, скрипели на ветру ветви старой сосны над крышей, забор вокруг едва виден в тумане…

— Ассая… — прошептал он, не решаясь закричать.

В доме загорелись окна тёмным, густым оранжевым светом, который едва ли разбавлял сгустившиеся под ними сумерки.

— Ассая, вернись! — срывающимся голосом позвал Анхель и осмелился выйти на середину двора, вглядываясь вдаль тропы, ведущей за калитку.

Ветер усилился, плотными клубами нагоняя на двор туман. И Анхель зажмурился, предпочитая не видеть, как же похожа эта белая пелена на целое облако, упавшее с вечернего, хмурого неба.

Он вздрогнул, когда кто-то коснулся его спины. Но тут же услышал робкое и испуганное:

— Я здесь…

Анхель развернулся, схватил подругу за руку и вернул под укрытие. Хлев на этот раз встретил их жаркой и душной темнотой.

А дверь дома внезапно отварилась с глухим скрипом, выпуская на белое марево россыпь оранжевых тёплых бликов.

Анхель наблюдал за этим сквозь щели в двери, боком чувствуя, как дрожит затаившаяся рядом подруга.

— Эй, — не выдержав, оставив её одну, выступил он за дверь, — отец, могу я верну…

Его заставили замолчать жестом руки, а затем Риан выбросил с крыльца какую-то сумку.

— Отец? — Анхель подошёл ближе, даже в темноте и тумане рассмотрев свои вещи, что вывалились из неё на землю.

— Случилось чудо, — в голосе отца радость и тепло, которого Анхель не слышал так давно… — Настоящее чудо, представляешь? Лизи снова ждёт ребёнка. У меня будет сын! Я уверен, это будет сын… Уходи. Не хочу, чтобы ты принёс беду. Не хочу, чтобы хоть что-то напоминало ей о прошлом.

Анхель замер на месте, забывая и про надвигающуюся ночь, и про туман, что делает эту самую ночь ещё тревожнее. И про Ассаю, которая ждет его и дрожит от страха.

— Но… — начал он шёпотом, сам едва слыша себя. — Ты ведь не веришь в те слухи, ты то ведь знаешь, кто я на самом деле?

Риан спустился со ступеней, неожиданно обнял Анхеля, на пару мгновений прижимая его к своей груди так, что он успел услышать его гулкие и быстрые удары сердца, и резко отстранился.

— Ты не мой сын. Я терпел тебя лишь потому, что Лизи стало лучше. Она помешалась после потери ребёнка… Я открыл ей дверь в ту ночь и увидел тебя на её руках. Она плакала и смеялась, говоря, что нашла нашего Анхеля. Будто не видела, что глаза у тебя совсем другие… Не карие, как у неё, а словно вода, прозрачные. Ты не он. Я… не знаю, кто ты, — голос его стал холоден, а сам Риан отступил к крыльцу. — И знать не хочу, — захлопнулась за ним дверь.

— Анхель? — спустя какое-то время вышла к нему встревоженная Ассая.

Он, не оборачиваясь к ней, коротко и небрежно, рукавом стёр слёзы с лица и продолжил смотреть на закрытую перед собой дверь.

— Идём, пожалуйста, — попросила она, не решаясь подойти ближе. — Лучше уж в стенах сарая быть, чем вот так. Ночь уже близко.

Он послушался её, пусть и не сразу, однако всё равно не упустил из внимания, как расслабилась девчонка, когда Анхель запер за ними дверь.

Думать о ней пока и правда тяжело, не до того ему, к тому же он всё ещё зол на неё за обман. А оно всё равно думается, из-за чего Анхель пропускает тяжёлый вздох.

— Я ненавижу твоего отца, — прошептал он, конечно же, на самом деле всё понимая.

— И я твоего, — отозвалась она.

***

Ассая проснулась первая. Спросонья не разобравшись где находится, в недоумении вытащила из спутавшихся волос пару прутиков соломы и стала ворочаться… Но резко притихла.

Анхель спал, спрятав в локте заплаканное лицо, и во сне походил на ангела. Странно, но именно сейчас он казался таким хрупким... А под солнечными лучами, что пробивались в щели крыши, волосы его отливали золотом. Будто это он, а не кто либо другой, был человеком света.

Ассая не выдержала и легонько, ласково погладила его по голове, впервые задумавшись, так ли странно на самом деле, что он плакал? Возможно, не такой он и каменный, каким всегда ей казался.

От этих мыслей она сама начала всхлипывать и, чтобы не разбудить его, поспешила спуститься с лестницы.

Не хотелось прощаться. Ассая не знала, что говорить и как себя вести. И была уверена, что с ним произойдет тоже самое, из-за чего она вновь ощутит разочарование, а может быть и обиду.

Животные забеспокоились, заметив её суету и волнение, но шуметь не стали, и Ассае удалось выскользнуть за дверь, так и не простившись с другом.

Они не сбегут вместе. Теперь уже точно нет. На её пальце холодным и белым огнём сверкает кольцо.

Анхель же проснётся бездомным. И ждать, когда Ассая станет старше, не сможет. Да и если бы ждал, что с того? Знакомый отца, которому она обещана, успеет забрать её первым. В любом случае, сделай это кто-то другой, это было бы уже похищением.

Глотая слёзы, по пути пытаясь пригладить волосы так, чтобы они скрывали место, где должны гореть отметины солнца, Ассая резко остановилась по пути к дому.

Врата, ведущие на второе кольцо города, стали казаться ей такими близкими… Ступить за них теперь реальнее, как никогда.

Губы её тронула печальная, лёгкая улыбка.