Рыцарь и Смерть

По мнению окружающих, он был счастливчиком, которому природа отсыпала всего полной горстью: силы, ума, красоты, богатства и знатности. Судите сами! Старший сын весьма небедной дворянской семьи, который унаследовал содержащееся в идеальном порядке поместье, три деревни, несколько квадратных лан леса и живописный замок на горе и возглавил ветвь старинного аристократического рода, герб которого не был запятнан ни ересью, ни преступлениями. Стройный плечистый красавец шести футов ростом, блестяще образованный, великолепно владеющий всеми видами оружия и сведущий во многих науках. Обладатель буйных русых кудрей, бархатного баритона, идеального музыкального слуха и сильных прекрасных рук, которые так чудесно могли извлекать дивные звуки как из музыкальных инструментов, так и из сердец прекрасных дам. Наконец, – весьма благонравный молодой человек, настоящий рыцарь из легенды: добрый, скромный, смелый, честный, щедрый, твердо следующий законам чести и правилам религии.

Всем казалось, что он рожден с золотой ложечкой во рту, что ему заранее уготовано блестящее будущее, и путь его будет усыпан одними лишь розами, но случилось так, как случилось. В самую золотую пору своей юности граф Христиан фон Рудольштадт перешел дорогу той, кому боялись заступать путь даже самые отважные герои, и вступил в спор с той, на кого другие боялись поднять глаза. С самой Смертью.

***

Армия отступала по дорогам среди полей – сначала твердым и проходимым, а потом из-за оттепели превратившимся в непонятное снежно-глиняное месиво, в котором вязли колеса телег и пушек. Не сказать, чтоб их серьезно преследовали, но конные отряды французов налетали, как саранча, в каждый из налетов успевая проредить ряды союзной армии или отбить часть обоза.

Потому задачей их, конного арьергарда, было отбивать подобные атаки, а чаще – работать на опережение: двигаться далеко позади основной массы отступающих, следить, устраивать засады и вступать в бои с вражеской кавалерией.

Поначалу их в роте была почти сотня – молодых, наглых и дерзких, потом осталось чуть меньше восьмидесяти. Тем не менее, им везло: чего стоили две успешные засады, одна в лесу меж двумя холмами, вторая возле моста, по которому только что ушли на ту сторону их обозы. Попавшиеся на этакую замануху французы оба раза были частью перебиты, а частью рассеяны, а потому они какое-то время верили в свою удачу, – ровно до тех пор, пока их ротмистру не пришла мысль организовать засаду в деревне.

***

– Когда вернешься ты домой –

Я буду спать в земле сырой…

Супруга смотрела мимо него, тонкие пальцы перебирали струны гитары.

– Ну не начинай, Кларет! – вздохнул Христиан. – Я вернусь живой, ты дождешься… тоже живая.

Она молча продолжала наигрывать, вовсе не глядя на него, в уголках ее красивых глаз подозрительно скапливалась влага.

«Черт побери, девочку можно понять! – думал Христиан. – Я ухожу на войну, а ведь после свадьбы прошло всего-то чуть больше месяца».

Этот месяц, не зря названный медовым, пришелся у них на конец осени – начало зимы и прошел в таком диком любовном угаре, что казалось: еще немного, и вместо морозных узоров на стеклах распустятся майские розы, а весна наступит сразу после Рождества. Оба они были совсем молоды – девятнадцать и семнадцать, красивы, богаты и знатны, а любовь накрыла их сумасшедшей лавиной, вовсе не заботясь о том, что брак был по сговору родителей.

– Ты – Кларет, не Клара, – сказал ей Христиан сразу после помолвки. – Целый кубок доброго английского кларета. А потому не удивляйся, что у тебя будет муж-пьяница, – только пьян я буду тобой.

Прозвище оказалось настолько подходящим, что прилипло к ней моментально. Рыжеволосая и острая на язык, она предпочитала одеваться в теплых тонах и пудрила волосы какой-то немыслимо модной розоватой пудрой, отчего ее прическа начинала отливать невероятным оттенком рассветного неба – или того самого красно-розового легкого вина. По аналогии с Кларой-Кларет, ее сестре Элеоноре быстро присвоили прозвание Эль, и теперь Христиан вместе со своим таким же молодым свояком, заполучившим в жены Элеонору, могли на семейном сборище удалиться в сторонку, прихватив бутылку вина, и, попивая и перемигиваясь, на полном законном основании обсуждать, какими же, в сущности, пьянящими штучками являются их юные женушки.

Казалось бы, живи да радуйся, да только война слегка подкорректировала их планы.

Наверно, Христиан мог бы как-то избежать этого призыва. Ну, или хотя бы не таскать с собой Фридриха, которому еле стукнуло пятнадцать. Впрочем, младший братец, тихий и диковатый парень, привык смотреть старшему в рот и, не особо думая, повторять за ним все действия: думать этот молчун умел только в лесу.

Война началась где-то там, в Голландии, далеко. Хотя, с другой стороны, – это сегодня она далеко, а завтра – глядишь, и у тебя на пороге. Это ж французы, а от них можно ждать любой подлости. Кроме того, внеочередной набор солдат объявили в их землях честь по чести, – из его трех сел набрали отряд в пятнадцать человек. Отец, пока не умер, говорил ему: кто добрый хозяин своей земле, тот прежде всего бережет орудия, лошадей и людей. Вот он и решил беречь людей: не отдавать их как пушечное мясо для пехоты, а на полученные в наследство денежки вооружить и посадить на лошадей, явившись в армию во главе своего небольшого кавалерийского отряда. Да к тому же среди набранных рекрутов были Иржик и Блажек, дружки детства, вместе с которыми он еще мальчишкой ловил рыбу и ставил силки на куропаток.

Словом, на одной чаше весов была только Кларет, а на другой множество разных вещей: потенциальная опасность для страны, желание надрать задницы французам, а также красивый, достойный рыцаря жест в сторону своих призванных в армию друзей и подданных. Понятно, что он, как подобает мужчине, выбрал вторую.

***

Деревня стояла прямо в узле, связывающем три дороги: не шибко большая, но богатая, мастеровая и торговая, с двумя трактирами, тремя шинками и почтовой станцией чуть поодаль. Вот в ней и решили закрепиться и подождать французов, – все равно мимо не проедут.

В этот день они впервые за много дней оказались в тепле и под крышей. На окраинах выставили часовых, отправили с десяток солдат патрулировать округу, но остальные грелись в теплых хатах: вроде и наготове, но можно ненадолго отставить ружье к стене и вытянуть ноги.

Они, трое молодых офицеров, заняли избушку почти у дороги: сидели у стола, хозяева косились на них, но слова поперек сказать не могли. За остатки грошей разжились у хозяйки домашним пивом, краюхой хлеба, салом и луковицей, – чем не жизнь?

Франц, весельчак и бонвиван, вытащил из своего мешка итальянскую мандолину, слегка настроил, и вскоре крестьянскую хату наполнили переборы струн. Сыграв несколько бодрых мелодий, Франц затянул ту песенку, которую часто вполголоса напевал, сидя в седле, – там ее, видимо, и сочиняя. Она и звучала словно специально задуманная под ритм марша, – да только сил в пути она вряд ли кому прибавила бы:

– Для дичи острый вертел,

Для рыбы плен в сетях,

Вся жизнь – побег от смерти,

Гаданье на костях:

Где выгадал, где предан,

Где меньшее из зол,

А смерть идет по следу,

Куда бы ты ни шел.

Когда ж замрешь недвижно

За каменной стеной, –

Ее дыханье слышно

Все ближе за спиной,

И путь твой – как в тумане,

И грезишь наяву:

Коса минует камень,

Коса найдет траву.

– А повеселее у тебя ничего нет, а? – проворчал Христиан. – Она и так постоянно за нами идет, зачем еще вспоминать?

– А веселее дальше будет, – не прекращая играть, пообещал Франц. – Ты дослушал бы, а потом уже лез.

Он снова ударил по струнам и продолжил:

– А дальше – Бог рассудит,

И нечего скрывать,

Пусть двух смертей не будет, –

Одной не миновать,

На солнце сгусток мрака, –

Ты знаешь: это знак,

И ты – вперед, в атаку,

В руках сжимая флаг,

Она – неотвратима,

Она – со всех сторон,

Но пули свищут мимо,

Ты как заговорен,

И путь твой – сталь и пламя

И труб литая медь –

Сломав косу о камень,

Угомонилась смерть.

– Ладно, сойдет, – буркнул Христиан, наливая в кружку пиво из жбанчика. – А все равно бы лучше петь о чем-то другом.

Франц усмехнулся и продолжил:

– И снова мир завертит,

А жизнь забьет ключом,

Ты знаешь, что бессмертен, –

Тебе все нипочем,

Но ясным утром ранним

Когда-нибудь весной

Знакомое дыханье

Услышишь за спиной.

И, пережив все битвы,

Затихшие вдали,

Без мысли, без молитвы

Падешь на грудь земли,

Холодными руками

Печать судьбы скрепя:

Нашла коса на камень, –

А смерть нашла тебя!

Франц напоследок провел по струнам и наконец отложил мандолину, также придвинув к себе кружку.

– Совсем дурак, – вынес суждение Христиан.

Сидевший чуть поодаль юный Фридрих просто молча кивнул, как всегда, соглашаясь со старшим братом.

О приближении французов по одной из трех дорог доложил вскоре один из патрулей. Что ж, мимо деревни они точно не проедут, захотят разместиться на ночевку, – тут-то им и будет приготовлена веселая встреча залпом из длинных пехотных ружей, а затем задушевный разговор с саблями и пистолями. Между хатами в нескольких местах были заранее свалены охапки сена и хвороста: поджечь – минутное дело, а там уж пойдет потеха при свете костров. С полей наплывал туман, – оттепель, похоже, достигла своего пика.

Впрочем, встреча с врагом вышла еще более горячей и неожиданной, чем они ожидали: судя по всему, о готовящейся засаде было известно, а потому французы вовсе не планировали размещаться на постой в деревне. Засада обернулась ловушкой для тех, кто ее организовал: помимо отряда, замеченного патрулем, по другим дорогам подтянулись еще три таких же. Затем они взяли деревню в кольцо, подожгли с разных сторон и только потом влетели в промежутки между хатами, стреляя на скаку и пластая саблями любого, кто подвернется. Ружейный залп немного проредил ряды нападавщих, но их было много, слишком много: судя по всему, эту операцию, призванную покончить с теми, кто прикрывал отступление войск союзников, спланировали заранее.

***

Ротмистр, застреленный вместе с конем, лежал возле чьей-то бани или сарая, уткнувшись лицом в полурастаявший сугроб. Деревня горела, на ее улицах царила полная неразбериха: и о том, чтобы успешно обороняться, уже не шло и речи, – их попросту добивали.

«Надо прорываться, – думал Христиан. – Уходить как угодно, причем не по дороге, а в поля».

Вся беда была в том, что Христиан смотрел и не видел мест для прорыва: их окружали либо горящие постройки, либо конные враги. Мышеловка.

«Тем не менее, надо пытаться, иначе вовсе без шансов. Тут уж или пан – или пропал. Вот хотя бы туда, между двумя горящими хатами – практически через огонь, но туда хотя бы не стреляют».

– За мной! – проорал он, насколько хватило голоса. – За мнооой! Вперед, Империя!

Испуганный конь не хотел идти между двумя сталкивающимися стенами огня, но ему пришлось.

Их ушло совсем мало – буквально горстка из сотни. Христиан потом пересчитал уцелевших, и вышел двадцать один человек – три семерки, запомни, счастливчик! Уцелел Фридрих, старавшийся держаться рядом с братом, удалось выбраться и Францу. Среди солдат живыми нашлись шестеро из пятнадцати пришедших с ним рекрутов, в том числе Иржик и Блажек.

Туман был им на руку, – густой и плотный, как кисель, он скрывал их продвижение, – а точнее, бегство. Жирная плодородная земля, перемешанная с талым снегом, противно чавкала под копытами.

Они остановились только тогда, когда пожар горящей деревни, далеко видимый даже за туманом, полностью пропал из вида. Идти дальше до рассвета было, как ни крути, опасно. Христиан понял это, когда они наткнулись на брошенную пустую телегу, – те, что грабили, сволокли ее с дороги, но дорога была все равно рядом, а в тумане они этого не заметили. Где дорога, – там и французы, а в поле поди поищи, – потому они оторвали от телеги оглобли и побольше досок и ушли дальше в поля, где остановились дождаться рассвета и даже развели из тех досок небольшой, плохо видимый в тумане костерок. Туман здесь был особенно густым: где-то неподалеку в тишине раздавалось журчание ручья.

Тем не менее, ухо приходилось держать востро, а потому Христиан отправился патрулировать ближние окрестности самым первым – пешком, прихватив с собой только заряженное ружье. К счастью, кругом было тихо и безлюдно.

Когда Христиан развернулся, чтобы идти обратно в их импровизированный лагерь, он понял, что не видит ни ручья, ни костра: туман, один лишь туман царил над миром – плыл клочьями, менял прозрачность, складывался в странные фигуры. А потом из тумана на него выехал черный конь, везущий тощую всадницу с косой в руке.

Он, не раздумывая, вскинул ружье.

– Ха-ха-хах! – ее смех разрезал тишину надвое, заодно располовинив весь мир.

С одной стороны осталось то, во что Христиан верил раньше: привычная понятная жизнь, прямой путь, отвага, удача, любовь, и где-то там, в небе, недоступном человечьим глазам и пониманию, Господь Бог, Иисус и святые. С другой, на которой он сам находился сейчас, была она, бледная всадница – та, чье существование казалось настолько невозможным, что даже зрение с трудом принимало ее образ, пытаясь раздробить эту картинку на части или свернуть в тугой комок.

– Аха-ха-ха! – продолжала смеяться она, подъезжая ближе. – Ты всерьез решил убить меня, счастливчик? Что ж, ты можешь попробовать. Заранее говорю: толку не будет, но выстрел в тишине привлечет внимание, – ведь те, кто решил довести до конца охоту за вами, находятся настолько рядом, что ты удивишься.

Она поравнялась с ним, объехала вокруг. Христиан продолжал держать ее на прицеле, понимая, что это не имеет смысла: просто тело должно было что-то делать. Что-то иное, чем бежать или падать на месте, превращаясь в дрожащий и скулящий от страха кусок неразумной плоти.

На ней был широкий черный плащ, плотно окутывающий всю ее фигуру и свисающий на круп коня; спереди он был распахнут, и из-под него выглядывал край грязно-белой, испачканной глиной ткани – погребального савана? Ее нога в стремени была босой и тонкой, с длинными бледными ногтями на пальцах и синими жилами на лодыжке. Ее лицо было частично закрыто капюшоном плаща, – и Христиан был рад, что может в него не смотреть.

– Не бойся, мой храбрец: я уйду совсем скоро, и ты позабудешь, что я вообще была, – ее голос не был лишен мелодичности, но в целом был похож на этот туман кругом, неверный и расплывающийся. – Просто отойди в сторону и отдай мне то, что мое по праву. Так и быть, можешь забрать своего брата, – тогда их будет двадцать, для ровного счета. Возвращайся в лагерь, бери его, – и уходите быстрее, остальную работу я сделаю сама.

– Кто ты такая, чтоб мне приказывать?! – пытаясь храбриться, прокричал он.

– Кто я? – она рассмеялась. – Я вечная дама в четырех ипостасях, которая в одиночку явилась посмотреть на закат вашего мира. Я – королева: я правлю хаосом. Я – воительница: я сражаю оружием. Я – торговка, и ты скоро узнаешь каково со мной торговаться. И наконец, я – Смерть, и это не нуждается в объяснении.

Она кружила вокруг него, и шкура ее черного коня была непроницаемой тьмой, лишенной теней и переходов, одновременно плоской и глубокой, – словно провал из нашего мира в другой, где никогда не было такой вещи, как свет.

– Убирайся! – ответил Христиан. – Ступай обратно в свой ад. Ты ничего не получишь!

– Как знаешь, – донеслось из тумана. – Но тогда запомни, счастливчик: твой счет уже открыт. Двадцать людей по двадцать лет, и на первый платеж не будет отсрочки. Запомни: двадцать по двадцать, и это еще дешево по нынешним временам!

Когда туман, скрывший всадницу, чуть рассеялся, он снова увидел лагерь, лошадей, людей, спящих вповалку или пытающихся согреться у костерка. Его людей. Фридриха, которого дама на черном коне решила не брать в расчет, и еще двадцать живых христианских душ, которые он ей задолжал.

***

Им удалось отсидеться в тишине и тумане: французы прошли мимо и двинулись, видимо, дальше, преследуя тянущиеся по дорогам обозы и артиллерию. Утром они выступили в путь и вскоре повстречали кирасирскую роту – менее потрепанную и более удачливую, вместе с которой и дошли до Страсбурга, влившись в ряды отступившей союзной армии.

Уже в Страсбурге он получил письма от Кларет – сразу все три, почта, как обычно, не могла угнаться за перемещающимися войсками.

«Христиан, прости, – писала она. – Теперь я так жалею, что не обняла тебя на прощание, не стала поддержкой твоему боевому духу. Но пойми и ты: меня выматывала ломота в теле и грусть в сердце, я сердилась и отчаянно надеялась, что ты обо всем догадаешься сам. Моя мама сказала, что весь этот мрак с постоянной тошнотой, головными болями и тоской на душе совершенно обыкновенен и быстро заканчивается, – так оно теперь и вышло. Ты, наконец, догадался по моим намекам, муженек? Понял, от чего может недомогать молодая дама через месяц после свадьбы? На всякий случай, если до тебя так и не дошло, сообщаю прямо: твой наследник родится примерно в августе. Ты рад, правда? Надеюсь, на ту пору ты все же вернешься домой.»

***

Когда они с Фридрихом смогли выдвинуться по направлению к дому, лето повернуло к осени. Война как-то потихоньку угасала, хотя мир еще не был объявлен, – впрочем, свой законный короткий отпуск двое молодых офицеров смогли получить без труда.

На ту пору их отряд, сумевший вырваться ночью из горящей деревни, сократился чуть ли не на треть, – большое сражение при Засбахе, в котором был наконец убит французский маршал, изрядно проредило ряды обеих столкнувшихся армий. Теперь их, выживших в той деревне, было не двадцать, а четырнадцать, не считая Фридриха, – уже не под началом Христиана, но все же его людей. Франц уцелел и не был ранен, Иржик и Блажек тоже.

«Месяц август, – повторял он, как заклинание, всю дорогу. – Август, Кларет и наш ребенок». Писем от нее с тех пор так и не было, но чего еще ждать от военной неразберихи? В пути он видел разрушения, оставленные войной. Затем потянулась более мирная местность: как знать, дошла бы война сюда, почти до родного порога, если бы он сам и другие такие же землевладельцы не ушли в армию?

«Кларет, – продолжал повторять Христиан под стук копыт. – Кларет, Кларет, Кларет». Ее рыжие волосы в розоватой пудре, ее улыбка, ее насмешки. Надо будет сразу озаботиться тем, чтобы у нее была лучшая акушерка.

Когда они наконец добрались до замка, он узнал, что Кларет не родила и ждет его. Ждет под каменной плитой в родовом склепе.

***

– Я тебя предупреждала, – раздалось за спиной, когда он, пьяный в дымину, рыдал в саду на берегу рва.

Ее конь, заметный даже на фоне августовской ночи, выступил из тьмы пятном абсолютной черноты. Как и тогда, Христиана скрутил ужас: зрение отказывалось воспринимать ту, что ехала к нему с косой в бледной руке, внутренности свернулись в липкий мутный комок, – его бы обязательно вырвало, если бы четверть часа тому он уже не блевал под кустом.

– Я говорила тебе, – продолжила всадница. – Счет открыт, первый платеж отложить невозможно. Шестеро из двадцати сами пришли ко мне, еще двое будут жить, выкупленные твоей женой и нерожденным ребенком, – я уже забыла о них. Итого на твоем счету двенадцать по двадцать, мой юный рыцарь: двенадцать человек, и у каждого минимум по двадцать лет впереди. Молись, Христиан, чтобы эта война продолжилась и еще немного скостила твой счет, иначе платить придется снова тебе.

Она сделала круг и снова скрылась в темноте. Светящееся лезвие косы еще с минуту было видно на фоне застывших деревьев, – или это зрение обманывало его, сохраняя на глазах его отпечаток.

***

Через месяц они с братом вернулись на войну и только спустя три года, после подписания мирного договора, воротились домой. За эти годы Христиан приобрел немалый боевой опыт и изрядную толику цинизма: война, подарившая ему встречу со Смертью и вечную разлуку с Кларет, больше не казалась ему ни героическим, ни вообще сколь-нибудь нужным делом.

По счастливой случайности, все двенадцать выживших в той деревне дошли до конца войны, а потому, вернувшись домой, Христиан снова начал ждать, когда Смерть явится к нему за расплатой. И она, разумеется, явилась.

Сказать честно, он ждал удара именно с этой стороны, – и дама в саване оказалась на удивление предсказуема.

Венцеслава, старшая сестра Христиана, была увечной с рождения, и быструю смерть ей пророчили столько, сколько он себя помнил. Однако, все эти годы Всевышний миловал ее: даже перекошенная на один бок, с огромным, возвышающимся из-за левого плеча, горбом, эта девушка ходила, бегала, скакала на лошади, плясала, пекла пироги, вышивала и ссорилась с братьями ничуть не хуже всех прочих дворянских девиц ее возраста.

Но любому везению приходит конец: однажды утром Венцеслава поняла, что не чувствует ног, и не смогла встать с постели, а к середине дня начала задыхаться. Христиан послал в город за врачом.

Доктор прислушался к тяжелому дыханию больной, пощупал ее пульс, потрогал пальцы ног, проверяя чувствительность. Покачал головой.

– Паралич, paresis media. И сердечная недостаточность. Вам остается только молиться за нее.

Как только карета доктора скрылась за воротами, дама в черном плаще вышла из-за одной из четырех колонн, подпирающих козырек парадного крыльца.

– Ну что, счастливчик? Как ты догадываешься, я пришла за своей платой

– Похоже, мне нечем тебе платить, – Христиан сел на ступеньку и устало прикрыл глаза.

– Жаль, жаль… – разочарованно произнесла Смерть. – Особенно мне жалко слышать твой отказ в то время, когда мой займ начал приносить проценты. С нашей встречи прошло пять лет, мой милый граф, война осталась позади, – и твои спасенные почувствовали вкус к жизни. У многих родились дети, которых могло не быть при ином раскладе… Если бы в мои планы не вмешался ты. Поэтому если ты по доброй воле отдашь кого-то из них, – я заберу и его самого, и его будущее: он умрет там, на белом поле, его дети не родятся, и их невостребованные души тоже возьму я. Поэтому, мой храбрец, если ты хочешь купить не только жизнь и здоровье сестры, но и мою благосклонность на будущее, предложи мне любого из тех, кто…

– Купить твою благосклонность? – Христиан сжал кулаки. – Ты назвала себя торговкой, но не говорила, что ты еще и блудница! Знаешь, я не привык считать благосклонность дамы предметом торговли; мне хватит и здоровья сестры. Если существует другая цена, – назови ее. Если что – я тоже живой.

– Браво, красавчик! – бледная дама широко улыбнулась и захлопала в ладоши. – Ты догадлив и умеешь торговаться. Действительно, если человек не имеет за душой других наличных (это не твой случай, ну да ладно), – он может предложить мне немного своего времени. Помнишь, я называла срок в двадцать лет? Ты готов отдать за жизнь сестры двадцать лет своей жизни?

– Почему нет? – Христиан пожал плечами. – Она же моя сестра.

– Ты так легко соглашаешься, – покачала головой Смерть. – Впрочем, у тебя есть на то основания. Уж не знаю, Бог ли тебя любит или родители очень старались, но ты получился весьма удачным парнем: на роду тебе написано больше ста лет, а это редкость. Так что радуйся, Христиан: ты отделался очень легко и совершенно точно не переживешь своих друзей. Ну ничего, мы еще поторгуемся!

Бледная дама подмигнула ему и шагнула за колонну.

Через неделю сестра начала чувствовать пальцы ног, еще через неделю смогла сесть, а через месяц начала ходить. Болезнь изменила ее нрав: боевая и резкая ранее, за время, проведенное в вынужденной неподвижности, она стала гораздо более задумчивой.

Свою долю отцовского наследства Венцеслава употребила на вступительный взнос в Дубравницкий монастырь.

– Я молилась день и ночь, – и чудо исцеления было явлено мне! – с жаром говорила она. – Это означает, что Господь призывает меня на путь веры.

Христиан не стал ее разочаровывать. Теперь он, сумевший выторговать у Смерти жизнь сестры, а ранее – жизнь брата, мог быть спокоен: «даме в четырех ипостасях» было некуда бить, ведь никаких иных привязанностей на земле у него больше не осталось.