Рыцарь ночи и Луна

Лет до двадцати семи я считала себя везучей.

Хорошая, дружная семья. Любимые родители, старший брат, который был старше на целых семь лет, а может, всего на семь лет. Но и в моём раннем детстве, и в юности у меня был умный и добрый друг, мой Васька, который не забывал меня баловать, учить и воспитывать. Таскать на отличные концерты, катать на своём байке, объяснять, что если мальчик не слышит моё «нет», то нужно гнать его в шею. Советовать, как проучить задавалу-Веронику, первую красавицу класса, и покупать мороженое даже тогда, когда мне его нельзя из-за ангины. Сам, лично, грел его на плите и преподносил мне:

— Лопай, принцесса!

На мои двадцать два года, ближе к окончанию института, семья поднатужилась и одолела для меня очередного «дракона». Вручая мне ключи от кооперативной однушки, папа торжественно сказал:

— Это – тебе на старт, принцесса!

А Васька подмигнул, обнял за плечи, вложил в карман моих джинсов толстенькую пачку купюр – на ремонт и мебель – и повёз смотреть новые стены. Совершенно голые, но от этого не менее прекрасные! Своё жилье – мечта многих моих ровесников. Я даже чувствовала некое неудобство перед подругами – этакое везение свалилось! Мой «женский клуб по интересам», как называли мы нашу компанию институтских подруг, просто гудел от восторга, мы обсуждали разные варианты дизайна… Ах, как удивительно сладостно звучит слово «дизайн», если речь идёт о своей собственной квартире! Это были безумные девяностые, жить было тяжело, но интересно.

А вскоре я познакомилась с Ильёй. Дальше – всё как у всех. Скромная свадьба, где Васька и его жена, Анна, подарили нам путевку на целых десять дней в ещё работающий санаторий «Сочи», сумасшедшая любовь под пальмами, возвращение домой, беременность и трудовые будни. Те самые, которых Илья напрочь не вынес. А беременность он обозвал «моим решением» и к сыну интереса не испытывал вообще.

— Ты решила рожать сама, чего же ты теперь от меня хочешь? У тебя декрет, он для того и дан, чтобы ты занималась ребёнком.

Он даже по имени сына никогда не называл, обходясь безликим – «ребёнок». Зато щедро тратил свою зарплату на себя любимого. У него на предприятии, как ни странно, платили почти вовремя.

— Ты должна понимать, я работаю с людьми, я не могу себе позволить одеваться в модели прошлого сезона…

Когда он стал таким модником и снобом, я даже не заметила. Одежда нужна была ему, а мне-то зачем? Я же дома сижу с ребёнком…

С Ильёй мы разошлись много лет назад, когда Мишке было только три года. Всё это время папаша не стремился общаться с сыном – ему было скучно слушать о детских победах и поражениях. Сейчас я даже не знаю, где он – как только пришли последние алименты, он исчез из моей жизни полностью.

Мои родители, да будет им земля пухом, разбились на машине вместе с Васькой и беременной Анной за четыре дня до моего развода. Пьяного водителя фуры посадили, но легче мне не стало. Так что даже племянников у меня нет. Наверное, я где-то нагрешила в прошлой жизни, как сказала мне однажды дорогая дама-психолог. Больше я к ней не ходила.

Боль от потери семьи сжирала так, что развод на этом фоне даже не принёс огорчения.

Тогда, поняв, что кроме сына у меня никого нет и уже, скорее всего, не будет, я вложилась в него по полной. И морально, и эмоционально. Ни на что больше я себя не расходовала. Ни на подруг, отношения с которыми медленно, но верно сошли на нет, ни на мужчин – всегда боялась проблемы нового отца в семье.

Правду говорят – друзья познаются в беде. Наверное, я была не самой лучшей подругой в то время, когда судорожно собирала деньги на похороны, одновременно пытаясь разобраться с бумагами, какими-то долгами семьи, наследством, судом над пьяным водителем и всем прочим. Первое время меня ещё звали на посиделки в кафе и дни рождения, но, встречая неизменный вежливый отказ, отстали.

Я и выжила-то тогда только потому, что у меня был Мишка – пухлый, смешной и беспомощный, ещё не осознающий, какая беда свалилась нам на голову. Спрашивающий, когда придёт дядя Вася и где деда с бабой? Они же обещали велосипед? Настоящий велосипед на трёх колёсах и с гудком!

Вот тогда я и растворилась в ребёнке полностью. И за эти годы даже не заметила, как малыш подрос, как привык, что всё лучшее – ему. Да и вообще всё – только ему. И мама – его личная собственность, у которой не может быть посиделок с подругами, свиданий и какой-то там дурацкой личной жизни.

В Мише очень отчётливо прослеживаются гены отца. Ему со мной стало скучно лет в девятнадцать. Оказалось, что все книги, которые мы вместе читали и обсуждали, все наши разговоры – это «просто фигня». Важно то, что о тебе думают другие. Важно выглядеть крутым.

Странным образом, с появлением Стеллы в жизни моего сына у нас с ним окончательно пропали темы для разговоров. В его речи стали часто появляться непривычные слова – «лошара», «нищеброд», «понаехавший». Мой сын и его невеста, ставшая вскоре женой, удивительно подошли друг другу. Они берут кредиты на новые модели айфонов и брендовые шмотки. И ведь я не дура, я всё это вижу и понимаю. Только вот тихое безразличие и подспудный страх одиночества давно владеют мной настолько, что я даже не рискнула заводить кошку или собаку – вдруг они меня тоже бросят? Как родители, как брат, как сын…

Я не осуждаю их, избави Бог! У каждого свой срок на земле и свои задачи... А я давно привыкла быть одна и сейчас даже нахожу в этом некое удовольствие – ни за кого не отвечаю, никому ничего не должна.

В моей трёшке, которая выросла из подаренной родителями однокомнатной, живёт теперь мой сын, его жена и Васятка – внук. Я не смогла жить с ними, но и выгнать на улицу рука не поднялась. Стелла, невестка, как-то очень аккуратно оттёрла меня не только от сына, но и от внука. Хотя, надо сказать, сын не слишком и сопротивлялся. Больше всего моему переезду огорчился как раз Вася.

— Баба Алина, ты пудеф приесфать ф кости? — тогда он ещё плохо выговаривал некоторые буквы.

У них семья и свои радости и проблемы, очень отличные от моих. Всем теперь заправляет её мать, приехавшая на ПМЖ из Челябинска. И, как ни странно, сын мой терпит эту хабалистую даму и прислушивается к её мнению.

Сейчас мне всего пятьдесят пять. То, во что превратилась моя жизнь, способно вызвать скуку даже у старой девы. В последнее время я полюбила вязание. Сижу и медитирую над новым кардиганом для себя или свитером для внука. Мне нравится сочетать цвета, рисунки и фактуры. Я использую в своих моделях не только шерсть и лён, но и мех, и кожу, и шёлк. Я прекрасно осознаю, что внук не может ещё понять всей красоты этой одежды, но кому ещё, если не ему, дарить это?

Именно поэтому я сейчас живу не в городе, а в скромном дачном домике, оставшемся от всего наследства родителей, работаю на удалёнке в инете на тошнотно-скучной работе и больше ничего не хочу. У работы одно преимущество – мне хватает пары часов в день за компом. Я трачу их разумно, собираю нужные мне опросы в отчёты и, отправив на почту, становлюсь совершенно свободной на остаток дня. Да, это нудно, тоскливо, но даёт мне небольшую доплату к пенсии, так что я рада, что в своё время откликнулась на объявление. Платят немного, но и запросы у меня невелики. А пенсия у меня по инвалидности – сахарный диабет.

У меня есть моя дача и мои модели, которые я придумываю и изредка продаю в инете. Я могла бы зарабатывать только на вязании, заказов хватает, но мне почти всегда жалко, что они уходят незнакомым людям и больше я их не вижу. Каждую я придумываю сама, лично, и рассчитываю полностью, до последней петельки. Подбираю нитки, вставки, фурнитуру. Последнее время я увлеклась натуральным окрашиванием нитей. Пожалуй, сейчас вязание для меня – самое большое удовольствие жизни.

Ещё из приятного у меня имеется маленький сад. Дача стоит на стандартном участке в шесть соток. Никаких овощей, никакой картошки – розы, хризантемы, яркие осенние астры, бегонии, два куста смородины и ограда из малины, старая вишня и две груши. И пусть невестка намекает изо всех сил, как полезны моему внуку овощи со своего огорода, я не сдаюсь. Пока, во всяком случае, не сдаюсь. Стараюсь пропускать её требования мимо ушей.

Я умею всё это выращивать. Просто боюсь. Они уже не раз поговаривали, что Васеньке нужен свежий воздух. Вот только отпустить ребёнка со мной они не желают, а я берегу дачу, как последний оплот своей самостоятельности. Мне кажется, что как только я посажу сотку картошки, и Стелла, и её мать начнут регулярно приезжать сюда за урожаем и на отдых. Возможно, я преувеличиваю. Возможно…

Я бы с радостью возилась с внуком, только вот Стелла и сватья, Марианна Петровна, считают, что я всё делаю не так. К внуку меня допускают в редкие визиты в город, когда я привожу скопленные с пенсии и подработки деньги. В остальное время мне прямым текстом говорят, что мой визит не ко времени и сейчас они заняты.

Самое смешное, что квартира-то моя, полностью. Но мысль о том, чтобы выгнать всех и жить дома самой, меня не радует. Я понимаю, что тогда я вообще не увижу ни сына, ни внука. Хотя смотреть на Мишу сейчас мне не слишком приятно. Он совсем ещё молодой, но обрюзг, забросил спорт и все разговоры сводит к тому, кто кого подсидел на работе, почему у него не получилось «урвать» премиальных больше и как получить место начальника отдела. Иногда мне кажется, что его просто перепутали в роддоме, но я гоню эти мысли прочь.

Внук искренне радуется мне. Ему уже пять с половиной лет, и в день получения денег от меня и сватья, и Стелла сваливают на шоппинг. Уродское слово, нужно признаться. Но я очень рада, что они не стоят над душой и не зудят в ухо. Обычно мы с Васькой разговариваем о том, как у него дела в садике, о его друзьях, о новых умениях и ссорах. Варим какую-нибудь кашу, щедро сдабривая её моим вареньем, играем, иногда гуляем, потом обедаем и под бабушкину сказку ложимся спать.

Но он хитрый! И за время тихого часа старается выжать из меня три-четыре истории. Если честно, я не вижу в этом большого греха – подумаешь, раз в месяц пропустить сон-час. Радует то, что в садике с детишками занимаются и Васька уже отлично считает и немного пишет. После сна мы рисуем или гуляем, если погода позволяет, а потом возвращаются с кучей барахла «дамы», как я их называю, и мы с грустью прощаемся на месяц. Он совсем не похож на моего брата внешне, но сейчас он – единственное живое существо, которое меня любит и которому я нужна. Иногда мне кажется, что только это меня ещё и держит.

Мне пятьдесят пять, я далеко ещё не старуха, но порой я думаю, что жизнь была просто сном – так быстро и безотрадно всё промелькнуло. Завещание на квартиру и дачу написала на внука – только ему я и нужна. А этот мир давно перестал интересоваться мной. Возможно, именно потому, что много лет назад я перестала интересоваться им? Растворилась в ребёнке и осталась ни с чем, когда он вырос? Кто знает…

В то утро я встала, как привыкла, около восьми часов. Машинально сделала лёгкую разминку – болезней и беспомощности я боялась с тех пор, как поняла, что я совсем одна. Померила сахар – почти норма. Немного давило сердце, но не критично. Надо будет ещё давление проверить потом. Обычно оно у меня чуть пониженное. Поставила турку на огонь. Ответила на звонок Стеллы, спрашивающей, скоро ли я приеду в гости – Васеньке нужен новый комбинезон, и у них нет денег на отпуск, а ещё ему очень желательно съездить на море – он часто простужается…

После звонка появились первые признаки головной боли. Утешая себя тем, что сейчас всё пройдёт, я распахнула дверь на улицу. Весна в этом году совсем ранняя, почки брызнули нежной зеленью ещё в конце апреля. Вылила кофе через удобное ситечко в чашку и вышла на крыльцо. Села в старую качалку, накинула на колени плед и сделала первый глоток. Пожалуй, это самая приятная минута за день, только вот в голове стоял странный гул после звонка Стеллы. Мне всё казалось, что она продолжает говорить, как обычно – жалобно и многословно. Боль в сердце пришла совсем внезапно, я судорожно пыталась вдохнуть ставший вдруг твёрдым воздух, краем глаза отмечая, как по старым, серовато-серебристым доскам террасы расплывается огромная кофейная лужа…

Первое воспоминание – звуки и запахи…

Они удивительным образом складывались в единую картину, пусть и совершенно не больничную. Сырость дополнял звук капели, а слабый запах скотного двора и свежей древесной стружки сочетался с криками петуха, собачьим лаем и мычанием. На лбу лежала высохшая заскорузлая тряпка, сквозь с трудом раздвинутые ресницы просачивался слабый свет, но открыть глаза полностью я не могла – тряпка, пусть и не слишком плотно, но ощутимо прижимала веки, а рук и тела я не чувствовала.

Сознание возвращалось и уплывало, сколько я была в таком состоянии – сказать сложно. Но не было ни запаха больницы, ни капельницы в венах... Я не могла понять, где нахожусь. Зато тряпка иногда становилась влажной. Это беспокоило, мысли, пусть ещё и неорганизованные, уже слабо пробивались через пелену беспамятства.

Ощущение дня и ночи менялось несколько раз, когда, в один момент, я не очнулась совсем, осознав себя Алиной Михайловной Лунёвой, живой и невредимой. Неловко подняла затёкшую руку и смахнула повязку со лба. Пока слезящиеся глаза привыкали к полумраку, я, повернув голову на жёсткой подушке, с удивлением успела рассмотреть часть странной комнаты. Ту, что могла увидеть, не вставая.

Я находилась не в больничной палате, что уже давно поняла по запахам и звукам. Чердак – первое, что пришло на ум. Огромный чердак, наполовину заваленный сеном или соломой. Слёзы сморгнулись, и видела я всё совершенно отчётливо, как проявившуюся фотографию.

Крепкие балки поддерживали черепичную крышу и странность этих балок свела меня с ума мгновенно – они были цельными! Вся конструкция, весь этот каркас, похожий на скелет неведомого животного, под которым я сейчас лежала, состоял из одного цельного куска дерева. При всём желании я не могла различить в стыках брусьев хоть какой-то трещины, следов клея или топора. Ничего… Эти брёвна просто росли друг из друга, я чётко видела рисунок искривлённых годовых колец на стыках.

Невольно протянув руку к нависшему над кроватью бревну, я хотела дотронуться до одной из балок, провести пальцем и убедиться, что я просто не рассмотрела как следует – ну не растут деревья под таким углом друг из друга! Рука, которую я увидела, напугала меня до полусмерти. Тонкая девичья рука, со следами давнишнего пореза у сгиба, чуть загорелая и чужая. Я ощутила её, как свою, закрыла глаза и вновь провалилась в сон или беспамятство.

Встать со своего ложа я смогла только утром – почувствовала потребность в воде и туалете. Сперва, проснувшись, я убедилась, что вчера мне не показалось – я находилась в чужом теле, молодом, но очень ослабленном. При попытке сесть кружилась голова, пробивающиеся сквозь пыльное небольшое окошечко лучи встающего солнца доставляли сильный дискомфорт – глаза слезились, я часто моргала. Нелепость ситуации была в том, что я чётко знала, кто я такая, но мои знания совершенно не совпадали с реальностью.

Все запахи и звуки были на месте, более того, проморгавшись и сев на кровати, я обнаружила и затихший источник капели – большой медный таз, в котором поблёскивала жидкость. Крыша текла и его просто подставили собирать воду.

Худощавое девичье тело, в котором я находилась, вместо привычной короткой стрижки обладало целой кучей спутанных длинных белых волос. Похоже, пока я болела, никто особо не стремился ухаживать за мной – эта куча неопрятной грудой лежала у меня на плечах, а часть доставала до матраса, на котором я сидела. Держась за деревянную спинку кровати, попыталась встать – вцепилась тонкими пальцами в перекладину, таким же странным образом растущую прямо из рамы изголовья, и попробовала подтянуть ослабшее тело. Дерево начало крошиться прямо в руках, как трухлявый пень, распадаясь на мелкую волглую щепу.

Почему-то сильно испугавшись, я стала прикладывать эту труху назад, к перекладине, и с ужасом наблюдать, как по рукам струится мягкий золотистый свет, а внутри меня что-то слабеет и дрожит еле живым огоньком. Видела, как труха вновь врастает в древесину кровати. Руки я отдёрнуть не смогла до того момента, пока свет не потух. Слабость навалилась с новой силой, сильно закружилась голова, я неловко, боком, свернулась на кровати, но сознания больше не теряла. Просто очень захотелось спать. Однако резкий звук где-то за моей спиной не дал мне провалиться в сон сразу. И шёпот совсем незнакомого, какого-то детского голоса уже почти не испугал:

— Я же говорил тебе, Крейт, она – колдовка! Сам же видел!

Странным образом в голосе сочетались любопытство, раздражение и что-то ещё. Может быть, опасение? Впрочем, мне уже было всё равно.

К вечеру я проснулась значительно бодрее. Во всяком случае, открыв глаза и обнаружив, что лежу на мокрой простыне, встать и вымыться захотела немедленно. Поднялась, чуть пошатываясь, сдёрнула с тела промокшую и вонючую сорочку, липнувшую к телу, и огляделась, не отходя от кровати.

Чердак уже не казался таким огромным. Та часть, что не была набита сеном, кроме моей кровати содержала в себе ещё пару больших ящиков. В одном из них лежало какое-то тряпьё, второй был перевёрнут и использовался как стол. На нём стоял кувшин, и я медленно, не слишком уверенно подойдя к нему, понюхала жидкость. Вроде бы – простая вода. Впрочем, пить хотелось уже так сильно, что я плюнула на непонимание ситуации и начала жадно глотать тепловатую жидкость.

Через пару минут, отдуваясь, поставила кувшин на ящик и полезла в тряпьё – стоять голой посередь незнакомого места было неловко и страшно. Вещи были слежавшиеся, чуть волглые, но длинную хламиду я там нашла. Кроме неё выбрала кусок полотенца или просто тряпку, намочила в остатках воды и обтёрла тело – пахло от меня совсем уж мерзко – застарелым потом, мочой, грязью. Оторвала от какой-то непонятной тряпки узкую полосу и прихватила волосы в хвост.

После воды мне стало лучше, а как обтёрлась и напялила хламиду – намного спокойнее. Мир вокруг был слишком реален, чтобы я могла думать о собственном сумасшествии или сне. Я – попаданка и с этим нужно смириться.

Разумеется, как и многие женщины, несколько раз я читала подобную литературу. Когда ехала к внуку в пригородной электричке, в метро, в маршрутке. Осознавать, что эти нелепые корявые миры из книжек – реальность, было не слишком приятно. Пожалуй, мне ближе был бы подход из фантастики, а не из фэнтези – параллельные миры. Есть только одна деталь, которая не укладывалась в историю о фантастике – золотистый свет на моих руках и чувство усталости, накатившее на меня позднее. Фантастика, всё же, это космос, чудеса технологии и прочее. А свет больше всего был похож на магию. Да и щепки прилипли на место, я это чётко видела.

Осознав, что стою посередь чердака, боясь даже подойти к двери и узнать, где я и кто я, задавила свой страх. Ну, не совсем, но всё же… Надо хоть в окно выглянуть!

Второй этаж не слишком высокого здания. Прямо под окном – скотный двор с курами и довольно ровные грядки, вскопанные под посадки. На них возятся двое подростков лет четырнадцати-пятнадцати. Дальний конец огорода затенён деревьями в цвету. Значит, весна. Жаль, что за ними ничего не видно. А деревья, по виду, обычные яблони.

Села прямо на пол под окном, боясь, что заметят. Это – люди, с ними нужно говорить. И что? Я скажу, что меня зовут Алина Михайловна?! Бред! В дурку ведь сдадут! Ну, если здесь есть дурка. И потом… Вот тот самый свет из моих рук, что отнял у меня столько сил… Вдруг здесь это запрещено?! Чем-то же я подростков удивила. Голоса за моей спиной я помнила отчётливо. Я – колдовка. Это хорошо или плохо?

С интересом рассматривала руки и босые ноги. Странное ощущение, надо сказать. Руки у меня «породистые», так же, впрочем, как и ступни. Тонкая кость, изящные пальчики. Только натруженные очень. Мозоли на ладони, след на запястье – то ли от ожога, то ли просто старый шрам, ногти – вообще ужас. Один даже с трещиной и тёмно-фиолетовый от старого синяка. Прищемила или ударила? Пятки потрогала – грубые, натёртые. Такими ногами можно прямо по камням ходить или по асфальту раскалённому – ничего не почувствуешь. Не представляю, куда делась девочка из этого тела, но меня такой «бонус» не радовал. Похоже, она от болезни умерла, а я вселилась. Знать бы ещё – зачем?

Сидела я, как мне показалось, минут двадцать, всё не могла решиться, но, поняв, что навещать меня здесь никто не собирается, а спать на мокрой и грязной кровати я не смогу, встала и пошла к двери. Узкая скрипучая лестница делала резкий поворот, но там внизу был кто-то живой – слышно шаги и звяканье стекла.

Женщину, что повернулась ко мне от кухонного стола на скрип ступенек, сложно было назвать добродушной. Смотрела она на меня с неприязнью. Высокая, даже статная, волосы скручены в тёмный тяжёлый узел. Её хламида не сильно отличалась от моей, но была из ткани потоньше и помягче. А длина – сантиметров двадцать до пола не достаёт.

— Очухалась?
— Я… Там бельё нужно поменять и матрас сырой…
— Ну, тебе нужно, ты и поменяй! Ты ведь у нас колдовка-то, а не я! — она как-то ехидно усмехнулась и снова повернулась ко мне спиной.

Интересно, эта женщина – она мне кто? И что теперь делать? Я даже имени собственного не знаю. А колдовство – это позорно или что? Боком, стараясь не коснуться её, пробралась мимо стола к открытой двери из дома. Типичный сельский двор, совершенно обычный спорыш застилает всё пустое пространство. У плетня – колода для рубки дров и воткнутый в неё топор, щепой засыпано всё вокруг. Пока газ не провели, у меня на даче так же было. Толчок в спину был не слишком сильный, но я не ожидала и такого. Тело по инерции шагнуло вперёд и, не найдя опоры, я повалилась на траву, сбив ступню о каменную плиту, на которой стояла.

— Чего разлеглась?! Раз уж с тебя толку нет, иди хоть в огороде помоги, братовья надрываются, а ты всё сангу из себя корчишь! Чего вылупилась? Ступай, говорю, не то есть-то сегодня не получишь!

Женщина злилась, хотя я совершенно не догадывалась, на что. От полного непонимания ситуации я и в самом деле пошла за дом, на тот самый огород, глотая слёзы от боли – мизинец на ноге кровоточил...

«Братовья» мне не слишком обрадовались, даже когда я спросила того, что постарше:

— Что нужно делать?
— Ха! Ты колдовка – ты и решай, что нужно!

Немного замявшись, я сказала:

— Я и без колдовства могу. Ну, просто руками. Раз уж тебе так колдовство не нравится…
— Нечего тут подлизываться! Эх, мне бы колдовства хоть каплю, я бы – ух! Я бы всех…!

Он смотрел на меня с неприязнью, этот подросток, такой же темноволосый, как мать и как младший, что спрятался за его спину. В какой-то момент я просто повернулась к нему спиной, прошла в дом мимо женщины, которая, кажется, вовсе не ожидала моего появления, поднялась на чердак и, кинувшись на сено, заплакала. От слабости тела и от полного непонимания, что делать и почему они все меня ненавидят?!

Разбудила меня высокая, даже выше меня, темноволосая девушка. Свет горящего шарика в её руке странно искажал черты лица, но мне показалось, что она очень похожа на ту женщину, что я видела внизу. Её дочь? Сунув мне в руку что-то непонятное, она резко повернулась и пошла к дверям.

— Постой…

Девушка резко повернулась и не слишком дружелюбно буркнула:

— Ну, чего тебе нужно?
— Ты не могла бы поговорить со мной?
— Я?! — удивление её было так велико, что она, как мне показалось, даже растерялась: — Я?! Поговорить с тобой?! О чём?
— Обо всём… Я ничего не помню после болезни, понимаешь? Я даже не знаю, кто ты и почему на меня все злятся!

Она смотрела мне в лицо, возможно, стараясь понять, правду ли я говорю. А возможно, просто размышляя, что и как лучше сказать. Но уходить уже не торопилась. Через минуту подошла к сену, села со мной рядом и сказала:

— Что ж, давай поговорим, сестрица.

Имя моё – Алуна. Я покатала его на языке, чуть нараспев произнесла – Алу-у-уна… Странно, конечно, непривычно.

Сестру звали Лита. Сперва она нервничала и не верила, что я не помню даже таких деталей, как её и своё имя. Потом немного успокоилась и заговорила. Я периодически задавала вопросы. Иногда она раздражалась, многого просто не могла объяснить, но в целом всё обстояло не слишком приятно для меня.

Магия в мире умирала. Шестнадцать лет назад, когда Лита была ещё ребёнком, ну и Алуна тоже, в мире была какая-то магическая война. До этих мест она не дотянулась, хотя нападения нежити бывали и здесь. А потом всё кончилось. Рыцарь Ночи запечатал портал своей магией.

Что за рыцарь Ночи, что за портал, ответить она не смогла – как говорили взрослые, так она и запомнила. Сама Лита оказалась не слишком образованной деревенской девушкой. Давно, ещё в хорошие времена, она два года училась в сельской школе, знала грамоту. Но на школу больше не хватало ресурсов – теперь никого не учат. Школы, говорят, остались только в городах. И доступны они богачам и сангам.

— Санги – это кто? Это – маги?
— Санги? Нет, санги – это высокородные, вот, как твоя мамаша была. Только она замуж вышла и стала такой же, как моя мать, а не санги.

Лута рассказывала охотно, чувствовалось, что ей приятно это превосходство в сведениях надо мной. Хотя по её речи я видела, что многого она не понимает сама, а многое её просто не заботит. В деревне особо не интересуются абстрактными знаниями.

Санга – значит высокородный. Моя мать санги. Забавно. Может быть именно из-за этого такая неприязнь к девочке? Я всё ещё с трудом осознавала, что это не просто о чужом ребёнке разговор, а обо мне самой.

Магия была столь распространённой, что ей владели и купцы, и селяне. Пусть они, допустим, не могли сжечь лес, такое под силу было только боевому магу, которых обучало государство и которые ценились даже во времена изобилия магии, но магия грела и светила, магия двигала ткацкие станки и переносила с места на место людей и вещи.

Речь Литы была неграмотной. Странно, что я это понимала. Если задуматься, язык совсем не похож на русский. Что-то значительно более мелодичное и мягкое, с большим количеством букв «м», «л» и кучей гласных. Если отвлечься от темы беседы, то даже бранные слова кажутся напевными.

Раньше в деревне чуть не каждый пятый был магом. На магии держалось всё, вся жизнь, производство вещей и еды, здоровье людей и развлечения. Мне сложно было представить, как это. Но для себя, внутри, я попыталась вообразить, что в моём мире пропало электричество. Думаю, это стало бы глобальной катастрофой. Так и здесь. Привычный мир рухнул, пищу теперь нужно было добывать не магией, а трудом, одежду – так же, лечились люди теперь травами, а не колдовством, а на развлечения в деревне просто не хватало времени.

И на этом фоне осталось некоторое количество людей, способных пользоваться остатками магии. Их очень-очень мало, их дар – слаб и непостоянен. Каждого из них проверяют и самых лучших забирают на службу государству.

— Но ты и тут оказалась никчёмной! — с каким-то даже удовольствием выговорила она мне.
— Почему никчёмной?
— Ты слишком слабая и ничего не умеешь. Да и не нужна сейчас никому твоя магия.

Я помялась, но всё же задала волнующий меня вопрос:

— Лита, а какая у меня магия? Ну, что я умею?
— А ничего ты толком не умеешь! Ну, можешь сделать, чтобы сорняки меньше росли. Картошка у нас покрупнее, чем у соседей. Ещё ты как-то жука-страшноеда отпугиваешь… А больше – ни-че-го! — это она проговорила с каким-то торжеством в голосе.
— Страшноед?!
— Ну, полосатый такой, жрёт всё подряд. И картошку, и помидорья. Ежели сильно расплодится, так и на деревья может полезть.
— Ясно. Только не понятно, чем же моя магия плоха. Разве это худо – уметь сорняки остановить и этих самых жуков?
— Ха! Так сил-то у тебя нет! Ну, на наш огород ещё так-сяк хватает, да и то – потом в лежку лежишь сколько дней, толку от тебя никакого, а кормить, небось, надо каждый день! Правильно мать говорит – нахлебница ты и есть!

В руке у меня был кусок сероватого хлеба – именно его Лита мне в руки и сунула. Беседа была тяжёлой и неприятной, она, почему-то, была свято уверена, что Алуна, ну, теперь, значит, уже я – бездельница. Если её мать – моя мачеха, то возможно, это с её подачи и идёт такое отношение.

Я отщипнула немного хлеба и начала жевать. Не слишком вкусно, но хоть немного утихомирит слабую ноющую боль в желудке.

— Лита, а если я не буду пользоваться магией? Ну, чтобы не лежать потом. Я ведь и руками могу всё делать, того же жука собирать и полоть, что нужно.

Она как-то странно посмотрела на меня и дёрнула плечом. Смысла я не поняла.

— Лита, ладно, давай оставим этот разговор. Скажи, маму твою я уже видела, а где отец?
— Ну ты и наколдовалась в последний раз! Неужели не помнишь?! — в голосе её звучало не столько изумление, сколько некая брезгливость, что ли…
— Лита, я не шучу, я действительно ничего не помню.
— Добровольцем твой папенька ушёл. Собирали тогда тех, кто может оружие держать, у кого хоть малая толика есть магии. Это уже после войны было. У нас-то, хвала Силе, всё тихо было. А у города банды, говорят, воевали. Страсть, что творили! Ну, мать ему и сказала – иди, что добру-то пропадать, хоть какую копейку в дом принесёшь. Голодно тогда было очень, я-то вот помню. Больше и не вернулся. Весь отряд их так и похоронили где-то под Лейном.
— Что значит – мой папенька? А твой?
— Так не родной он мне. И ты мне не сестра!
— Понятно. А братья твои, они тоже мне чужие? Или...
— Конечно, чужие! Мать вдовой честной была, когда за твоего отца вышла.

Помолчали. Я терялась и не знала, что нужно спрашивать в первую очередь.

— Лейн – это что?
— Город. Там, где замок Чёрного рыцаря. Спит он там, а в городе всё-всё есть! Я в нём давно была, ещё когда порталы работали…
— А сколько тебе лет?
— Двадцать два уж, скоро замуж пойду!
— А вот этот шарик, ну, в руке у тебя… Это что?
— Это со старых времён светляк остался. Их уже мало, раньше-то у всех было сколько надо. Тухнут они.

На мой взгляд замуж ей было рановато – выглядела она, дай бог, лет на шестнадцать, но кто бы меня спросил.

— А мне сколько лет?
— Двадцать, вроде бы…
— А рыцарь этот, он почему спит?
— Так это он портал запечатал! Говорят, герой он.
— Он мёртвый?
— Ну ты и дура! Говорю же, спит! Колдовской такой сон!

Ничего я не поняла, однако переспрашивать не рискнула. Мы говорили не слишком долго, снизу Литу окликнула моя мачеха:

— Ужинать иди, стынет всё.

Меня не пригласили, но я уже и так поняла, что в семье Алуна – изгой. Я сидела на сене, щипала хлеб и думала, что и как нужно сделать, чтобы выжить. Хорошо это или плохо, но зачем-то мне дана эта молодость и здоровое тело. Пусть и слабое от недоедания, но не убиваться же мне второй раз!

Особо-то мыслей не было. Слишком мало я знала про этот мир. Одно поняла точно – магия вызывает неприязнь и зависть окружающих. Думаю, если бы семье было невыгодно использовать магию девочки Алуны для огородных работ, то и не использовали бы. Зато потом, когда она лежала слабая и беспомощная, вполне можно было обзывать её бездельницей. Не знаю, что при этом чувствовала она, а я точно больше не стану делать вот это вот странное руками – это обессиливает меня.

И ещё я поняла – здесь нет никаких магических академий, никто и ничему не будет меня обучать. Нужно самой понять, как это работает. Просто для того, чтобы не было больше вот таких непроизвольных вспышек, как с кроватью. Хорошо уже то, что моё беспамятство никого особо не смутило. Напротив, Лита как будто радовалась, что я ничего не помню. Наводило меня это на дурные мысли – а от колдовства ли обессилила Алуна?

Сидеть просто так было довольно бессмысленно, потому я пошла во двор – хоть осмотрюсь.

Семья уютно устроилась за столом. Ели какую-то густую похлёбку, пахло пряной травкой и мясным бульоном. Старший из братьев, громко сербая с ложки, приговаривал:
— Ох, и хороша сегодня! Прям объедение!

Это было настолько мерзко и унизительно, что у меня опять навернулись слёзы на глаза. Я прошла мимо жрущей семейки и вышла за калитку. Надо подумать, может быть, я смогу найти работу в селе. Или попробовать перебраться в город. А для начала, нужно что-то решить с кроватью. То, что я обмочилась – следствие бессилия после магии. Возможно, если бы меня кормили нормально, я бы и не была такой слабой.

Я сидела за плетёным забором дома на обычной деревенской лавочке, рассматривала сельскую улицу, лежащую у двора напротив меня в тёплой дорожной пыли зевающую собаку, и обдумывала последовательность действий. Первое, в чём я нуждалась – информация. Лита явно не была достаточно хорошо осведомлённой о событиях в мире. Ладно, мир подождёт, есть дела поважнее.

Мой дом был крайним на этой улочке. А пока, я видела вдалеке, за деревьями, проблески воды. Если там река, нужно вытрясти мокрую солому из тюфяка, отнести на реку и постирать то, что я с себя сняла и чехол от матраса. До завтра он высохнет, а у меня будет хоть какая-то одежка на смену.

Кусок мыла, самого обычного, хозяйственного, со специфическим, незабываемым запахом, нашла в глиняном черепке на окошке в своей «спальне». Порадовалась, что не нужно просить. В ящике с бельём отыскался ещё и мешок с хламом – пара сломанных гребней, маленькое зеркальце с ручкой в красивой резной рамке, несколько витых шнурков и нитки-иголки-ножницы.

Зеркало я взяла с собой – в помещении было слишком темно, а давать мне светляка никто не собирался. Тюфяк вонял, так же, как и сорочка. Мокрую солому я вытрясла на кучу навоза – возле курятника увидела. Дотащила всё до берега неширокой речушки, бросила в воду тяжёлый чехол и села рассматривать себя. Пусть в голове клубок из обрывков информации, страха и неуверенности, но на голове-то не обязательно колтуны носить.

Глаза у меня были синие, довольно красивые, чуть раскосые. Узкое, почти треугольное лицо, островатый подбородок, тонкий нос. Волосы, кажется, серебристые, без малейшей желтизны. Такой оттенок получить в моём мире – надо хорошо поискать мастера. Да и заплатить немало. А тут – природа подарила просто так. Тем ярче смотрелись тёмные брови и ресницы. Пожалуй, я – симпатичная. Губы только бледные, да и синева под глазами. Но это, скорее, от недостатка питания.

Я достала обломок гребня и, вздохнув, принялась разбирать колтуны – стричь такую красоту было просто жалко.

Опускались сумерки, провозилась я с волосами долго. Сплела косу, кончик затянула шнуром.

Потом намыливала чехол от матраса и смывала, стоя на коленях на большом плоском валуне. Платье отполоскалось сразу же и лежало выжатое рядом. Речка была не широкая, всего метров десять, но быстрая и холодная, с каменистым дном. Пальцы у меня занемели довольно быстро, я плохо чувствовала тяжёлую ткань и в какой-то момент просто выронила неуклюжий комок.

Течением его подхватило моментально и потащило вдоль берега, иногда замедляя движение на донных камнях. От валуна, на котором я его выполаскивала, уволокло метров на тридцать, я всё это время пробиралась сквозь береговые кусты, стараясь не упустить из виду бурую ткань – входить в воду не хотелось, слишком уж ледяная.

Когда-то в молодости, в студенчестве ещё, я ходила в поход с одногруппниками. Один из привалов с ночёвкой мы устраивали на Ярве – крошечной ледниковой речушке. Вот там и была такая вода – только опускаешь ноги в воду, как их моментально сводит от холода. Весной температура такой воды всего три-пять градусов. Так что зайти в воду я не рискнула, просто шла вдоль края, ждала, пока ткань зацепится за камни.

Прибило её далековато от берега. Как я ни наклонялась, дотянуться не могла. Оглянулась и решила, что, если выломать ветку из куста, вполне есть шанс подтянуть ткань поближе. Мне и не хватало-то до неё меньше метра. Я внимательно осмотрела кустарник, нашла раздвоенную ветку и, обдирая руки, с большим трудом оторвала-выкрутила её из куста. У основания обломала один из прутьев. Усмехнулась – если обломать второй, выйдет приличная рогатка. А так, получился неуклюжий крючок. Легла на каменистый берег животом и потянулась веткой к камням в воде, где вяло шевелилась ткань.

Никак не могла зацепить, всё время самодельный крюк соскальзывал с ткани, появилось даже некое раздражение, что не получается попасть в складку ткани и подтянуть к себе.

Когда рядом с лицом возникли ноги в огромных кожаных сапогах, я даже не заметила. Уловила только краем глаза движение, и, пока поворачивала голову, ноги шагнули прямо в ледяную воду и под нос мне шлёпнулся комок ткани. Неловко извиваясь, стараясь, чтобы платье не задралось, я подтянула ноги и встала на четвереньки. Потом поднялась, захватив ткань рукой – она была слишком близко к воде, я опасалась, что ее смоет, и задрала голову.

Мужчина был не слишком стар, лет сорок пять, высок и жилист. Усталое, узкое, чуть вытянутое лицо с крупными чертами, косматые брови, волосы схвачены в хвостик и перетянуты на лбу кожаным шнурком, лук за спиной и колчан с несколькими стрелами рядом и чуть сбоку. На широком поясе, подвешенные за перепончатые лапы, болтались две птичьи тушки в сизо-чёрном оперении. Одежда целиком кожаная, кроме свободной полотняной рубахи с рукавами до локтей.

— Благодарю… — сорвалось само собой. Я вдруг поняла, что слова «спасибо» просто нет в этом языке.
— Как ты, Лунка?

Я растерялась. Что отвечать?! Но мужчина смотрел как-то заботливо, да и обращение – Лунка – указывало на то, что он знаком с Алуной.

— Не знаю. Похоже, что всё по-прежнему.
— Не похоже, что по-прежнему. Ты похудела ещё больше.

Я помолчала. А что тут скажешь? Но он всё не уходил, стоял рядом и чего-то ждал. Сложно сказать, почему я осмелилась, но он был первым, кто проявил ко мне заботу.

— Я память потеряла.

Он удивлённо вскинул брови:

— Совсем?
— Ну… почти. Вы кто?
— Ангус… Ну, дядька Ангус… Вспомнила?

Врать было неловко, он явно волнуется за меня, но и сказать правду я не могла.

— Смутно очень, только лицо знакомое, а больше не помню ничего.

Он помолчал с минуту, что-то обдумывая, а потом сказал:

— Лунка, перебирайся к нам, пока живая… Доколдуешься – совсем помрёшь. Пропади он пропадом, этот дом…
— Вы лучше расскажите мне…
— Что?!
— Всё, что сможете… А колдовать… Колдовать я больше не буду.

Он как-то неловко потоптался и сел прямо на камни-голыши, вытянув ноги в огромных ботфортах в сторону речки. Я примостилась на небольшом тёплом валуне. Рядом со мной, сочась водой, лежал скомканный чехол от матраса. Дядька Ангус протянул длинную жилистую руку и погладил меня по голове:

— Спрашивай, Лунка…
— Дом, в котором я живу… Он чей?
— Отца твоего это дом. Свой Суна продала, как замуж за Торма вышла.
— Отец погиб, я знаю. А дом сейчас чей?
— Ежели по правилам брать, то половина твоя, половина Суны. Только ведь половину-то дома не продашь, сама понимать должна. А Суна… Куда она с детьми денется? Так вот и живёте, как кошка с собакой. Я тебя давно к нам зову, да ты всё за дом цепляешься.
— Так ведь если не цепляться, у меня же больше ничего не останется? — я вопросительно посмотрела на Ангуса.
— Земли половина – тоже твоя. А вот на неё есть покупатели.
— Дядя Ангус, я правда память потеряла… Только даже такая, я всё равно вижу, что жить с ними не смогу. Я сейчас ровно ребёнок новорождённый. Даже не понимаю, сколько чего стоит…

Он укоризненно покачал головой:

— Колдовать меньше нужно, Лунка. Нельзя же так себя изводить.
— Дядя Ангус, а почему… Ну, и Лита, и братья эти – ненавидят меня так? Что я худого им сделала?
— Эх, чудо ты, чудо… Думаешь, таких как ты – много? В Лесном у нас ты одна и осталась, да ещё Рима моя. Ну, мы-то на выселках, так нам проще. Да и не природник она, а огневик. Им все соседи завидуют, что тебя в город не забрали. Ты один раз рукой махнёшь – и страшноеда как не бывало. А руками его собирать – не один день сгорбившись простоишь всей семьей.
— Это я уже поняла, дядя Ангус. А ненавидят-то за что?
— У Литки да младших отец ведь тоже маг был. Природник, вроде бы. Я его мало знал, так, виделись несколько раз в Лесном. Для села – лучшее, что можно. Очень Суна надеялась, что Лита переймёт. Женщины-то природницы лучше всегда чуйку имели, даже если слабые. А оно – видишь, как… Отец когда уходил, ты совсем маленькая была, а кричала – аж вспомнить страшно: «Не ходи, не ходи, убьют тебя!»… Ну, ушли мы, а вернулся только я один изо всех…

Он помолчал, подтянул ногу и сел поудобнее. Потом продолжил говорить. Не рассказывая, а как будто вспоминая.

— Мы ушли когда, Рима-то моя у вас ночевать тот день оставалась, рассказывала… Ты сознание потеряла и сутки не приходила в себя. Она тебя травкой поила – горячка у тебя стряслась. А потом ты очнулась уже с Силой. А Лита так и осталась пустышкой. Вот Суна себе и вбила в голову, что ты забрала её Силу. До этого-то она к тебе неплохо относилась. А Силу не забрать, мне ли не знать! Только сам можешь отдать, добровольно. Вот как портал-то запечатали, так и приток прекратился. Потому и новых магов не рождается почти – негде нам Силу брать. А зависть… Зависть-то никуда не запечатывали, Лунка.
— А ты маг, дядя Ангус?
— Был… — он отвернулся, наклонив лицо в сторону.

Расспрашивать дальше я не рискнула. В этом «был» прозвучала такая горечь… Но как же всё сложно с этой магией! Мы сидели молча, глядя, как посверкивают нити воды в лучах заходящего солнца. Молчание было тягостным, он, похоже, вспоминал свою магию и потери, а я не могла понять, что делать и как жить дальше.

Воевать за дом с этой тёткой я не стану. Дом мне не родной, проще начать где-то на новом месте, без её зависти и раздражения. Но информации у меня совсем мало. Может быть, стоит послушать дядьку Ангуса и уйти к нему? Ну, хотя бы на несколько дней, просто в гости. Думаю, там хоть покормят нормально.

Чехол от тюфяка дядя Ангус донёс до дома сам и развесил на плетне. Прошёл в дом, неловко повозился на пороге, вытирая о камень сапожищи, положил одну птицу на стол и позвал:
— Суна! Выдь на минутку, разговор есть…

Отворилась дверь и с шариком в руках вышла мачеха, держа руку козырьком над глазами и вглядываясь в сумрак кухни.
— Кто? Ты что ли, Ангус?
— Я. Я тут тебе болотника принёс, снеси в погреб, протухнет ведь до утра.
— Благодарствую. Давно тебя не было…
— Не сезон сейчас, сама знаешь. Только прилетели, тощие ещё больно. Да и с гнёзд поднимать негоже. Вот, за весь день два только и попались. Я чего пришёл-то… Лунку хочу взять погостить к себе. Рима моя давно просит.
— Что, неужели у вас на выселках уже жук появился?!
— Да вроде нет ещё, сорняки только одолели.
— Забирай.

Мачеха взяла в руки тяжёлую птичью тушку, покачала на руке, прикидывая вес, и повторила:

— Забирай. Через три дня вернёшь.
— Иди, Лунка, обутку возьми. Там на дороге-то понадобиться. Да поторапливайся, и так задержался с тобой сколько.

Дядя Ангус отодвинулся в проходе и дал мне возможность пройти.

Больше всего это было похоже на сделку, но вопросов я не задавала. Поднялась наверх, оставила зеркальце и один обломок гребня, развесила на спинке кровати постиранное платье и оглядела чердак. Туфли, больше похожие на галоши, нашлись глубоко под кроватью.

Темп он сразу задал такой, что я еле поспевала.

— Ничего, потерпи. Каменный брод перейдём, дальше легче будет.

Каменный брод был широк и не слишком глубок. Больше всего это походило на огромное опустевшее русло реки, выложенное гигантскими гладкими валунами. Я уже видела такие в своём мире. Многие тысячи лет назад здесь сошёл ледник. Это его тонны спрессованного льда и снега притащили огромные каменные глыбы, выгладив их по дороге до состояния голышей у моря.

Только вот размеры голышей не совпадали с приморской галькой. Некоторые глыбы были выше моего роста. Пожалуй, это было красиво.

От каменного брода, что мы перешли в последних лучах солнца, идти стало легче. Дороги не было, но под ногами пружинил упругий мох и какой-то совсем уж низкорослый кустарник, что-то вроде брусничника, казалось, что идёшь по толстому слою поролона. Только темно очень было. И чуть страшновато.

Ветерок шумел ветками хвойника, запах леса, душистой смолки и терпких трав смешивался с запахом воды. Низко над острыми макушками елей взошла луна. Шли мы молча, чтобы не сбивать дыхание, как мне показалось, уже часа два. Пожалуй, я обратную дорогу и не найду.

— Ну вот, уже меня и ждут.
— Где?
— Да вон же, смотри.

Дядя Ангус махнул рукой. Я присмотрелась. Далеко впереди мерцал за редкими стволами красноватый огонёк.

Тётка Рима, невысокая, сдобная и живая, как шарик ртути, обрадовалась, увидев меня.

— Ой, хвала Силе! Сколь зазывали тебя, а ты всё отнекивалась. Ну, пойдём, пойдём в дом. Есть хотите? Припозднился ты сегодня, Ангус. Я уж волноваться начала!
— Помыться бы, Рима…
— Да уж нагрела я воду, иди, намывайся.

Подхватив меня в одну руку, а снаряжение мужа и тушку птицы во вторую, тётя Рима втянула меня на высокое крыльцо дома, слегка подтолкнула в спину, и я вошла в деревянную рубленую избу, совсем такую, как видела раньше на картинках.

Накрытый стол ожидал хозяина с поздним ужином.

— Не стой, не стой, к столу вон присаживайся. Не ждала я гостей-то сегодня, так надо добавить чего из еды.

Говоря это, она снова ласково подпихнула меня в спину к крепкой лавке, а сама захлопотала у странной плиты. Больше всего плита напоминала высокий прямоугольник из светлых округлых камней, с уложенной сверху чугунной толстой пластиной. У плиты не было отверстия для дров. Просто вот такая странная каменная колонна.

Я с любопытством смотрела, как тётя Рима поднесла к чугунной пластине руку, остановив ладонь сантиметров за пятнадцать от листа, сосредоточилась и пару минут молчала. Угол железки стал на некоторое время тускло-красным. Она раскалилась!

— Ну, вот и ладно теперь, сейчас яишенку добавлю, оно и хорошо будет. А ты совсем отощала, детка, разве ж так можно! Был бы Торм живой, не похвалил бы тебя! Эко издеваться над дитём да голодом морить!

Под эту воркотню она кинула на плиту сковородку приличных размеров, бросила в неё несколько кусочков сала с тарелки, что стояла на столе, накрошила крупную луковицу и залила всё чуть не десятком яиц. Штук семь точно вылила! Я почувствовала, как болезненно сжался желудок и заломило скулы – я очень хотела есть.

Возможно, это был какой-то кризис организма, но все три дня, отпущенные мне мачехой, я ела и спала. В промежутках разговаривала с хлопотливой тёткой Римой, с дядей Ангусом. Задавала вопросы и получала ответы. Много расспрашивала о магии, о мире вокруг. Оба они отвечали охотно, охая над моей потерей памяти.

Очень быстро я уставала и снова шла спать. Почти всё время лил дождь, иногда были сильные порывы ветра, но не часто. И под этот мерный стук я закрывала глаза и думала, прокручивала новые знания и погружалась в сон совершенно незаметно.

Тётя Рима только вздыхала да подкладывала мне еды. Сытной и вкусной, хотя и не блещущей изыском. Толстенные яичницы, хлеб, густая похлёбка с мясом болотника, овощами и крупой, уха из свежей рыбы, пышные, жаренные на сале лепёшки с припёком. Припёк был разный – шкварки, кусочки какого-то фрукта, похожего на сушёный изюм, рубленое яйцо с пряными травками.

Пища вся была тяжёлая, калорийная, но ела я просто непрерывно, хоть и не слишком большими порциями – голод затихал только на время еды, просыпалась я всегда оголодавшей. Она же, тётя Рима, на третий день завела разговор:

— Луночка, ты бы подумала, детка, может – ну его, этот дом? Ведь как себя извела!
— Я просто не знаю, что мне делать.

Она вздохнула, погладила меня по голове маленькой пухлой рукой и сказала:

— Я б тебя забрала хоть сейчас. Чай, не объела бы! Может, перейдёшь к нам? Места хватит, лучше уж здесь, на выселке, чем так-то…

Я уже знала, что они не единожды приглашали девочку перебраться к ним, но Алуна всегда отказывалась, не желая оставлять дом мачехе. Я не испытывала к этому дому привязанности, но ведь и на шее у них сидеть тоже нельзя! Я отрицательно потрясла головой:

— Нет, тётя Рима, не пойду.

Она только вздохнула на мой отказ.

— И то верно. Это мы с Ангусом тут привыкли бирюками, без людей да без разговоров. А тебе, вестимо, скучно станет.
— Не в скуке дело. А только сидеть у вас на шее я не стану. Лучше уж в город подамся.
— И то дело!

Почему-то мои слова её очень обрадовали. Она согласно закивала головой, поддерживая моё решение. Выскочила из дома, и я услышала, как она зовёт Ангуса с огорода. Он вошёл, стряхивая воду с вымытых рук, неторопливо вытер их полотенцем и сел на табуретку напротив. Тётя Рима пристроилась рядышком, на небольшой лавке.

— Надумала, значит? Ну, оно и к лучшему. Надо порешать, как всё по уму сделать, чтобы не вернули тебя. В городе, оно, конечно, тоже не мёд, но там хоть работу найдёшь какую. Сперва – учеником, потом, глядишь, и мастерицей станешь. Сказывают, что швей не хватает всегда, да и вышивальщиц охотно берут. Не все могут руками-то. Это ж сколько терпения нужно – хоть бы вот рубаху сшить! Раньше-то, конечно, с магией проще было. Ну, что уж теперь вспоминать… Не все ведь в войну разорились, кто-то и нажиться успел.

Разумеется, я не могла сказать, что прилично умею вязать. Да и не знала, какая здесь пряжа, какие нитки бывают, но была уверена – на кусок хлеба я себе заработаю. Не потребуется вязание – да хоть на кухню пойду работать. И готовить могу, и посуду мыть. Главное, не жить в этой давящей атмосфере зависти и ненависти.

К сожалению, по местным законам мачеха была моим опекуном. Нравится мне или нет, а выкупиться из опеки я могу только переписав свою часть дома на неё. Тогда получу от неё официальное разрешение работать в городе. До двадцати четырёх лет я несовершеннолетняя. Именно из-за наличия Силы. У кого нет магии даже капли, те несовершеннолетними считаются до двадцати восьми лет. Если честно, это было одно из самых поразительных отличий от моего мира. Даже без Силы люди здесь жили почти до двухсот лет.

Возможно, именно поэтому некоторые рассуждения Литы показались мне несколько детскими – она и была ребёнком. Так же, как и прежняя Алуна. Вот только я-то – давным-давно уже взрослый человек. И жить четыре года в атмосфере ненависти – слишком высокая плата за половину сельского дома. Но и просто так я его не отдам – мне нужно на что-то жить первое время в городе, платить за крышу над головой, за питание, да за всё.

А ещё, когда я ходила в туалет в ту самую, обычную дачную будочку в конце огорода, я узнала о себе интересную вещь. Дорожка, выстеленная деревянными спилами, проходила мимо кустов крыжовника. Может дождём, а может и ветром сломило ветку, и она нависала над дорожкой. Обычная ветка, с мелкими белыми цветочками и влажными после дождя листьями.

Вот об неё я и оцарапала запястье. Лизнула языком выступившие капельки крови, оборвала ветку, чтобы никто не поранился больше, и увидела странное – свет опять начал струиться по рукам, только усталости я не чувствовала.

Да и направление света было другим. Не от меня, а ко мне. Руки как будто впитывали этот свет. Ветка в руках съёживалась, высыхала на глазах и, когда я испуганно откинула её, выглядела так, будто пролежала под снегом всю зиму – обычный сухой прут со сморщенными трухлявыми листьями. А у меня притупилось чувство голода. И кровоточащие мелкие ссадины просто исчезли на глазах. Вот тогда я и вспомнила, как крошилась в щепу спинка кровати у меня под рукой. Получается, я могу брать силу от органики? Или тут не важно, органика или нет?

Ветку я подхватила и выкинула в мусорную кучу недалеко от туалета. Узнавать о таком виде магии было страшновато. Какая-то она слишком хищная. Но ссылаясь на потерю памяти, я вывела тётю Риму на разговор.

— Тёть Рима, а вот ты где Силу берёшь, чтобы плиту разогреть?
— Так сама она собирается, Луночка. Медленно, конечно, но не так у меня и много её – только на готовку и хватает. А уж тепло зимой – сама видишь, от печки обычной. Я зимой-то, признаться, и готовлю на ней частенько. Тогда Силы меньше, да и восстанавливается медленнее, как бы дремлет она.
— А раньше, ну, до войны, откуда бралась Сила?
— По-разному, детка. Природники и стихийники могли и от стихии своей получить. Ну, огненный – от огня, водник – от реки или озера. Только редко этим пользовались. Пока Источник за порталом работал – всем и так хватало. Сама она набиралась. А как портал запечатали, тут-то и началось…

Она горестно поджала губы и покачала головой.

— Многие ведь, детка, работать-то руками не захотели. Непривычно, вишь, им было… Особливо возле городов стаями сбивались мародеры. И-и-эх… Сколь людей-то невинных загубили… Ну, сейчас-то, конечно, спокойнее. И стража ездит по дорогам, и в городе охраны полно. А тогда, после войны-то, много хороших людей погибло. Вот и батя твой так же… Ангус-то лихорадку подхватил, так остался в лагере, с лекарем и второй сменой. А та половина отряда в засаду попала. Всех там и положили.
— Тётя Рима, а зачем же тогда портал запечатывали?! Ну, с магией-то ведь удобнее.
— Разное оттуда лезло детка, из портала-то. Первые сотни лет охраны хватало, а последние – уже и не справлялись войска. Даже у нас под Лесным нежить появляться стала, а уж говорят, у портала и вовсе люди не жили, войска гибли и границу не успевали держать. А последний прорыв только Рыцарь ночи и смог остановить.
— Ой, тёть Рим, а кто это такой – рыцарь вот этот самый? Я уж который раз слышу, а вспомнить никак не могу.
— Это, детка, вот как Ангус с села придёт, у него и спросишь. Не больно-то я разбираюсь во всём этом. Я и в школу-то только три года отходила. Когда я молодая была, магов вокруг великие тыщи были! Всех учить не успевали, только самых сильных магии-то обучали как следует. А таких как я – только основам, ну и заодно – читать-писать. А ты бы, пока дождя нет, прогулялась немного. Воздух-то чистый тебе тоже нужен. Природницы все на солнышке любят бывать.

Просто так «бывать» на солнышке мне было неловко. Сегодня я четвёртый день гощу на выселках, Ангус ушёл в Лесное, договариваться с моей мачехой. Тётя Рима хлопотала по дому, а я прихватила большую корзину и отправилась полоть огород за домом. От дождя и солнца он весь зарос какой-то нежно-зелёной травкой, похожей на мокрицу. Даже крошечные белоснежные звёздочки цветов были такими же, как на моём огороде там, дома.

Любопытство оказалось сильнее разума. Очень уж мне хотелось понять, что это такое – магия. Почувствовать её мощь или слабость, научиться управлять. Всё же, для меня магия – это чудо!

Я протянула руку к траве, закрыла глаза, сосредоточилась и… и долгое время ничего не происходило… А потом я «позвала» мокрицу. Внутри себя позвала, а не голосом. И, даже не открывая глаз, почувствовала, как травка отзывается, как тянется ко мне, выдирая корни из земли. Точнее, тянулась она не ко мне, а к моей Силе. И тогда Сила тоненьким ручейком потекла в траву, призывая её, повелевая ей…

За своим состоянием я следила очень-очень бдительно – страшно было снова ослабеть. Как только тёплый огонёк внутри меня стал уменьшаться, я резко открыла глаза и машинально хлопнула в ладоши, желая прервать льющийся поток света, что стекал с моих кистей в кучку травы, сложенной у ног. Обалдеть! Мокрица не только вылезла из земли, но и сама улеглась к моим ногам! Жаль, что я не увидела, как это происходит! Ну, ничего, ещё будет время!

Присела на корточки и, как-то не слишком задумываясь, потянула Силу из влажной свежей травы… Силу зелени и силу дождевых капель, силу крошечных комочков земли на корнях и силу нераспустившихся ещё мелких бутончиков с семенами… Золотистый свет впитывался в руки. Я пила Силу и чувствовала насыщение. Мелькнула неловкая мысль: «Как вампир прямо!».

Скукоженная кучка «прошлогодней травы», сильно сжавшаяся в объёме, лежала прямо возле меня. Я оглядела бескрайний огород – вычистила от сорняка я, примерно, пятую или шестую часть. Получился этакий лысоватый полукруг, где трепетали на ветерке небольшие ростки картофеля. Молодые, всего два-три листочка.

Получается, если контролировать себя, я могу полоть без особого труда. Возможно, у девочки как раз с контролем и были проблемы. Я-то, после общения с бывшим мужем, с невесткой и её мамой, научилась и лицо держать, и слов лишних не говорить. А это, по сути, и есть контроль над собой.

Опыты над растениями я продолжила и дальше. И выяснила не очень удачную подробность. Сил у меня действительно очень мало. И взять больше, чем позволяет какой-то внутренний резерв, я не могу. Но меня это не слишком и расстроило. Одно то, что я могла творить чудеса, пусть и мелкие, было совершенно необыкновенно! Так что, расчистив большую часть огорода и поняв, что устала и хочу есть, я вернулась в избу абсолютно довольная.

По дороге сняла с куста жучка, похоже, того самого страшноеда. Обычный колорадский жук, только маленький ещё, молодой совсем. Гоняла его по ладошке, не позволяя соскочить, и думала, как мне, всё же, повезло с этой Силой. Мне казалось, что она гораздо лучше огненной или, допустим, какой-нибудь каменной магии. И интереснее, и полезнее.

В доме уже сидел дядя Ангус, какой-то нахохленный и недовольный. Тётя Рима убирала его «добычу» – молоко, творог и мешочек муки, расставляла на столе посуду и прятала от меня глаза.

— Ты это, Лунка… Не расстраивайся сильно-то. Осенью болотники жирные будут, да и много их в этот год. Мы тебя снова сможем забирать сюда. И отдохнёшь, и так…

Говоря это всё, дядя Ангус хмурил косматые брови и так же отводил глаза, как и его жена.

— Не разрешила, значит, Суна в город мне идти?
— Нет… Раскричалась, что договаривалась только на три дня, а сегодня уже четвёртый…
— Дядя Ангус, а ты сможешь ещё раз со мной сходить в Лесное? Я сама с ней поговорю.
— Да я-то смогу, только чем поможет-то это тебе?!
— Я, дядя Ангус, уверена, что всё получится.

В Лесное мы шли гораздо медленнее, чем когда дядя Ангус забирал меня на выселки. Дождя не было, чуть парила под лучами солнца земля, я с любопытством оглядывала места, где мы с ним проходили в темноте, и с удовольствием разговаривала, задавая все вопросы, которые только приходили в голову.

— Дядя Ангус, я вот всё спросить хотела…
— Хотела, так спрашивай, пичуга.
— Рыцарь ночи, он кто? Какой маг?
— Он, Лунка, самый-самый мощный боевик был. Маг ночного огня. Ты совсем не помнишь?
— Очень смутно, дядя Ангус. А чем ночной огонь от обычного отличается?
— Я тут не сильно разбираюсь, Луночка, но, вроде как, силу он не только от источника брал, а ещё и от ночи. Луна считается покровительницей таких магов. Да их и было-то всего четверо.
— Дядя Ангус, получается… Ну, ночь – время нежити. Значит и рыцарь этот связан был с ними?!
— Конечно, Лунка. Только ночной огонь и имеет настоящую силу для нежити. Остальные маги могли затормозить нежить, ослабить… Потом рунными мечами нужно было добивать, кольями дерева сай, а ещё вода от снежных магов помогала хорошо. Но мечом голову отсечь – вернее всего получалось. А ночной огонь их сжигал и силу пил, так что никто и не ожидал, что портал закрывать придётся.
— Ну, закрыл он портал, а потом?
— А потом уснул.
— Умер?
— Да нет же, Лунка. Не умер он. Спит.
— Так ведь после войны уж сколько лет прошло!
— Ну и что? Как сравняются две силы в нём, так и очнётся. Жалко его…
— Почему жалко?
— Человеком он очнётся, а не магом. Столько сил он выплеснул, чтобы портал закрыть, столько чужой магии в себя принял, что… А после такой силищи пустышкой остаться – это тяжело, поверь мне.

Дядя Ангус нахмурился. Я понимала, что ему неприятно говорить о таком, потому замолчала. На время.

— А где он сейчас, этот рыцарь ночи?
— В Альенте, в своём замке родовом, что возле Лейна стоит. От этого замка и город пошёл. Хотя, говорят, он там только в детстве и жил, а как магия проснулась в нём, так и отправился в Приграничье. Он сам-то из рода огненных, да вот такой уродился.
— А его родители тоже маги?
— Конечно, отец огненный был, а мать, вроде бы, земляная. Только они ещё в первом прорыве погибли оба. Случайность, конечно, но, говорят, тогда и проснулась у него Сила такая. Редко она бывает, очень редко.

Перешли брод, сели передохнуть. Не потому, что устали, а просто так славно было греться на солнышке, ещё не жгучем, нежном и ласковом. Дядя Ангус отвязал с пояса флягу и протянул мне. История с рыцарем была мне ужасно интересна.

— На-ко, глотни. Рима моя хорошо научилась травки заваривать.

Мята, лимон, слабый привкус мёда и земляники – прохладное питьё пришлось очень кстати. Я опустила ноги в воду и немножко поболтала ими, просто так, от переполнявшего меня удовольствия, от того, что ничего не болит, нет ежедневных многоразовых уколов, не нужно таскать при себе инсулин и глюкометр. Я молодая, здоровая и очень красивая! В прошлой жизни я тоже была симпатичной, но всё же – не такой. У меня есть даже настоящая магия!

Не знаю, захотела бы я прожить вторую жизнь в своём мире, со своей болячкой и никомуненужностью, но нынешний был удивительный, сказочный и красивый. Конечно, не без тёмных пятен в виде моей мачехи, но ведь и я не беззащитный ребёнок! Это дома, с сыном и невесткой, я была мягкой и покладистой. На работе же вполне могла постоять за себя. Хотя, признаться, и там меня надо было крепко вывести из себя. Терпение у меня всегда было.

Хотя, я пока слишком мало знаю о новом мире. И этот всплеск жизнелюбия, пожалуй, стоит отнести к тому, что я выспалась и отдохнула, восстановила силы. А раз восстановила – значит, можно жить так, как я захочу. Не оглядываясь на мачеху.

— Дядя Ангус, а кто страной правит?
— Род сангира Эльгаро. Он верховный правитель и старший в своём роду.
— А как столица называется?
— Саульто. Говорят, на древнем языке это значило «город сангиров».

И тут я вспомнила это странное слово, что сказала тогда Лита – «санги».

— А моя мама… Она была санги?
— Да. Только её род отказался от неё, когда она вышла замуж за Торма. Так бывает, пичуга.

О, как интересно. Значит, где-то есть моя родня по матери? Хотя, думаю, мне только на пользу, что отказались. Вряд ли местные высокородные чем-то отличаются от аристократов моего мира. Не думаю, что мне бы понравилось презрительное фырканье в мою сторону. Впрочем, уже показалось Лесное, мы прошли по нескольким кривоватым переулочкам и вошли во двор моего дома. Дядя Ангус явно чувствовал себя неловко, зато, уперев руки в боки, стояла на крыльце моя мачеха и явно наслаждалась ситуацией.

— Явилась, бездельница! — голос её был слышен, наверное, на половину поселка.
— Явилась, Суна. — я смотрела ей в глаза и ласково улыбалась.

Чуйка у неё явно была хорошая – она заметила и моё странное поведение, и улыбку. И как-то очень задумчиво сложила руки на груди. И гораздо спокойнее сказала:

— Пока ты по гостям шляешься, братовья на огороде надрываются. А тебя сегодня Паул на огород звал, так что прямо сейчас и ступай. Кормить бесплатно не буду.
— Суна, побойся Триола! Она же ребёнок ещё! У неё и так сил нет! — Ангус попытался задвинуть меня за свою спину.

Я ловко вывернула плечо у него из-под тяжёлой ладони и молча пошла в огород. В свой огород. Отодвинула калитку в плетне и прошла внутрь по тропинке. Никакие «братовья» там не «пластались». Да и зачем же им пластаться – придёт глупая Алуна и всё сделает. А как сил не будет, так можно ей в спину плевать и еду на ней экономить! Очень удобно, знаете ли! Меня просто распирали злость и раздражение.

Закрыла глаза и вслушалась в свою Силу. Она горела ровным тёплым огоньком, пусть и не слишком мощным. Как звать, я поняла ещё на огороде тёти Римы, потому сейчас с удовольствием наблюдала, как чуть шевелятся ростки на чисто выполотой земле, как тонкими ручейками стекаются с соседних участков полосатые жуки, как облепляют молодые побеги…

Я успела вовремя прекратить зов и даже не шаталась от слабости, хотя и выплеснула больше половины Силы. Ничего-ничего, я сейчас тут всем весёлую жизнь устрою! Я взяла в руки ветку какого-то куста и стала восстанавливать огонёк, даже не обрывая её. Зачем? Так, с корнями, быстрее получится.

Всё же я ещё не слишком хорошо контролировала свою магию, потому что не услышала, как открылась калитка, и в огород зашла Суна. Зато услышала за спиной полувздох-полувсхлип:

— Светлая Сила! Ты что же делаешь, гадина такая?!

Я резко обернулась. Побледневшая Суна стояла, держась руками за щёки, от чего лицо её чуть перекосило. За спиной у неё молча, с вытаращенными глазами стояли братья. Самое смешное, я до сих пор так и не знала, как их зовут. Глядя в глаза мачехе, я спросила:

— Ну что, Суна? Поговорим спокойно?

Она торопливо закивала, глядя, как осыпаются к моим ногам тёмной трухой несколько веток куста.

— Ступай в дом, Суна, поставь чай, у нас гость. Я скоро буду.

Она опасливо покосилась на меня, но всё же нашла достаточно сил, чтобы возразить:

— Какой чай?! Огород-то…
— Я разберусь с огородом. Ты… Да, вот ты! — я невежливо ткнула пальцем в старшего из братьев: — Принеси лопату. А ты… — я посмотрела на младшего: — масла принеси и огня. Да пошевеливайтесь оба, если не хотите без урожая остаться. Понятно?

Глядя на мать, ни один из них не осмелился возражать. Оглядываясь, Суна уходила с огорода и чуть не споткнулась, её подхватил под локоть стоящий в открытой калитке дядя Ангус. Я видела, что он с трудом сдерживает улыбку. Я улыбнулась ему в ответ с благодарностью.

Жуков я призвала в небольшую ямку, которую выкопал старший из мальчишек. Плеснула сверху полкружки какого-то масла и кинула туда горящую щепку, что притащил с кухни младший.

— Дождитесь, пока догорят и прикопайте ямку.

Старший не слишком дружелюбно зыркнул исподлобья, но возражать не осмелился. А я отправилась на переговоры.

После этой маленькой демонстрации Суна была молчалива и задумчива. Нарезала хлеба и сыра, заварила какой-то травяной сбор, даже достала большой горшок, наполовину полный засахаренного мёда, и, с некоторым трудом отковыряв кусок и выложив в миску, села на табуретку.

— Мам, она пришла или нет?!

В дом влетела Лита.

— Там дядька Паул спрашивает, работать она будет или нет?! А ты вон чего… А ты тут расселась! — это она уже увидела меня и решила показать, где моё место.

Суна встала, пошарила в кармане фартука, вынула несколько монет и сказала:

— Поди, отдай Паулу и скажи, что не будет она работать. Некогда ей, скажи, дома, мол, запонадобилась!
— Мам, ты ж мне обещала…
— Бегом давай! — прикрикнула Суна, и мы так и не узнали, что именно потеряла сегодня Лита.

Она надулась, на глазах показались слёзы, дёрнув плечом и шмыгнув носом, сестра выскочила за дверь. Похоже, не слишком она привыкла к таким окрикам.

Договорились мы на удивление быстро. Мачеха даёт мне бумагу-разрешение на работу в городе, а я через четыре года возвращаюсь и отписываю ей свою половину дома. Самое забавное, что землю соседям она продавать не захотела. И деньги на выкуп у неё нашлись. Нет, конечно, торговаться она пыталась. Хотела за документ получить и землю, и полдома. Но для того я и просила дядю Ангуса пойти со мной. И в качестве человека, знающего местные цены, и в качестве свидетеля.

Конечно, я сейчас передать ей дом не могла – придётся ей поверить мне на слово. Но и пакостить я не собиралась. Зачем? Жить я сюда совершенно точно не вернусь. За землю Суна выложила мне сто девяносто мит. Дядя Ангус сказал, что это нормальная цена. Я с любопытством рассматривала жёлтые квадратные монетки с цифрами один, три и пять на аверсе. Реверс украшали скрещённые мечи на фоне какого-то раскидистого дерева, похожего на дуб. Чеканка была чуть грубовата, но вполне отчётливо читалась надпись по кругу: «Да пребудет Сила вечно».

Все вместе сходили к старосте, я получила большой лист бумаги, куда вписали моё имя и место жительства, а также данные Суны. Вместо подписей поставили отпечатки пальцев. Староста, пожилой спокойный мужчина, приходу нашему не удивился, чуть укоризненно покачал головой и сказал:

— Что, Суна? Или я тебя не предупреждал? — достал довольно большую печать, бережно подышал на неё и аккуратно поставил оттиск на оба экземпляра. Один оставался у него, второй забрала я.

Ещё неделю дядя Ангус собирал меня в дорогу. Сразу после подписания документов был большой скандал, а дядя Ангус стряс с Суны ещё девять мит. Поняв, что я теперь свободная, но бездомная, что мне больше не угрожает голод или побои, он весьма осмелел в разговоре с мачехой.

— Ты что же, Суна, совсем ума лишилась? Смотри, Сила накажет! И мебель, и посуда, и бельё – всё денег стоит! Струмент весь для огорода – всё тебе остаётся! А ты девчонку голой хочешь выставить?! Не выйдет так! Сейчас к старосте вернёмся – потребую раздела! И продам, хоть и за копейки.

Суна раздражённо швырнула на стол кучку монет. Знакомые уже мне миты – три и пять и крупные бронзовые квадратики – гроны, как я потом узнала.

— Что хочешь делай, а более нет у меня!

Ангус пересчитал монеты, сгрёб в руку и кивнул мне на выход.

— Ежели распродавать всё по-честному – оно, конечно, поболее выйдет. Может даже и вполовину поболее. Только жить тебе придётся здесь и за каждый чугунок торговаться. Решай сама, Лунка, как оно лучше.

Я забрала у него монеты и пошла наверх, за своими вещами. Лишь бы побыстрее уйти отсюда. Спустившись вниз с кучей тряпья в руках из того, что нашла в ящике, застала ещё один спор:

— Отдай, Суна! Нечестно этак-то!

Вымотанная Суна, плюнув, кинула мне под ноги какой-то шарик и, громко хлопнув дверью, скрылась в комнате. Ангус нагнулся, поднял с полу шарик и сунул в карман.

— Он, конечно, гаснет уже. Но мы дома Риму попросим подкормить его. У них ещё три остаётся, чай, не обеднеют… — как бы оправдываясь сказал дядя Ангус. Похоже, что все эти разборки и торговля надоели уже и ему самому. Провожать меня никто из бывшей семьи не вышел.

Я догадалась, что это, возможно, и был тот самый светящийся шарик, что Лита называла «светляком».

На обратном пути на выселки мы прошли половину села, до центра. Встречали разных людей, многие здоровались и с Ангусом, и со мной. Я так же вежливо подносила правую руку к сердцу и кивала. Пусть я не знаю этих людей, но и грубиянкой выглядеть нечего. С одним из мужчин Ангус поговорил и довольный похвастался мне:

— Десять болотников заказал на осень – сына женить будет! А болотник к осени – жирный и тяжёлый, это для почётных гостей он набирает. Так вот к осени и наберу заказов, а потом и муки будет на что купить, и молока-творога, когда захотим.

Чувствовалось, что заказом он доволен. А я больше рассматривала одежду встречных. Порадовало, что не все женщины были в платьях. Как минимум двое из них, пожилая и совсем юная, похоже, её внучка, были одеты в брюки и странные куртки из мешковины.

— Из лесу, Вига?
— Вестимо. Комарьё жрёт, не снимешь куртейки.

Пожилая остановилась, утёрла рукавом пот со лба и, поставив на землю большую корзину, набитую разными пучками трав и связками корешков, немного поболтала с Ангусом, расспрашивая про Риму. Мы с её сопровождающей несколько холодно разглядывали друг друга и молчали. Я – потому, что не представляла, что говорить. Она – похоже знала прежнюю Алуну и не слишком любила её.

Я аккуратно рассматривала их одежду с некоторым даже облегчением. Можно будет сшить себе брюки в дорогу. Присмотрелась – в девушке дремала искра магии, ещё меньше моей. Совсем уж крохотная и беспомощная. Природница, как и я. Теперь я уже видела выжженное нутро её бабушки.

Смотреть на такое было очень неприятно, как, например, на человека, у которого оторвана нога и видны старые шрамы. Я невольно отвела глаза.

В центре посёлка бок о бок стояли две небольшие лавочки. В одной – всё, что можно есть, от свежего молока и хлеба до сушёных ягод и зерна для скотины. Во второй – инструмент, посуда, ткани.

Цена на ткани была двух видов. Высокая и очень-очень высокая! Два куска стоили запредельно дорого! Я присмотрелась и разницу увидела даже на глаз. Та, что дешевле – не слишком хорошего качества, грубоватая, с огрехами и непропрядами. Из такой шили повседневную одежду селян. Только здесь, в лавке, она была ещё не линялая, а синяя, коричневая и белая с желтоватым налётом. Та, что совсем уж запредельно стоила – хорошего качества, как машинная, только было в ней ещё что-то странное. Я даже не сразу разобралась.

Заметив, что я щупаю и смотрю на свет эту дорогущую ткань, лавочник, мелкий лысоватый мужичок, сказал, как бы не мне, а просто в сторону:

— Из старых запасов ещё, самогрейка и непромокайка. Больше-то такого и не делают! Думаю, у нас её не продать будет, осенью в город повезу.

Я увидела, что на ткани есть магия! Просто увидела! Объяснить это сложно, ну, как будто тонкий слой прозрачной плёнки приклеен сверху – так это выглядело для меня.

— Дядя Ангус, а сколько такая проносится? Ну, когда на ней магия кончится?
— Лунка, больно уж цена кусачая! А держаться магия будет, пока ткань не износится. Они все такие были.

Поколебавшись, я выбрала кусок простой синей на платье и несколько рубашек, что мне обошлось в три тинга, а также большой отрез синего мягкого сукна с магией. Ночи ещё прохладные, обозом мне ехать от трёх недель, так что хоть и жалко было денег, а тринадцать тингов я отдала под неодобрительным взглядом дяди Ангуса. И ещё шесть тингов за зелёную светло-серую ткань, которая не промокала. В качестве бонуса Ангус выпросил у продавца тележку на неделю.

— Верну, как провожать Лунку пойду.
— Да бери, не жалко… — продавец явно был доволен суммой.

В достаточно лёгкую конструкцию с плетёным коробом мы сгрузили то, что я прихватила из дома Алуны – пара комплектов белья, простецкие платья-хламиды, зимние сапоги, не слишком тёплые, но целые, и немного продуктов, которые я купила. Не могу же я есть бесплатно у Ангуса и Римы. Им тоже деньги не просто достаются.

По дороге домой мы опять беседовали.

— …вот сезон ливневый кончится, дней восемь-десять ещё будет дождить, потом обоз в город выйдет. Значит, через семь дней мы с тобой должны выйти с утра и к вечеру будем в Придорожном. Там у знакомых моих переночуем, с купцами договоримся и всё решим. А я прогуляюсь до города с тобой – сдам там шкуры, прикуплю того-другого, да и присмотрю, чтобы тебя не обобрали. А через недельку и домой соберусь.
— Дядя Ангус, как-то мне и неловко. Это ж вас дома, получается, пол-лета не будет. Как тётя Рима одна-то справится?!
— Лунка, неужели ты думаешь, Рима тебя одну отпустит? — он, кажется, искренне удивился.

Ближайшие дни мы с тётей Римой были заняты сборами в дорогу. Швея из меня была так себе, но, разумеется, какие-то основы я знала. Распорола два самых ветхих платья, сшила куски в полотно, не слишком аккуратно, да это и не требовалось. И по образцу брюк Ангуса вырезала себе штаны и сметала на живую нитку. Надела, покрутилась в них, обсудила с тётей Римой, где и что подрезать. Распорола, подрезала, сметала снова. Уже лучше, но всё равно далеко не идеально. Ещё раз распустила наметку и снова подрезала в двух местах. Вот теперь они сели удобно и по фигуре.

Только после этого я снова распорола их и аккуратно, экономя каждый сантиметр, разложила выкройку на магической ткани…

На шитьё тонкой куртки-ветровки с капюшоном и этих самых брюк у меня ушло почти полностью пять дней. Швы я везде сделала двойные, как на джинсах. Конечно, они не были так аккуратны и красивы, как машинные, но всё, что смогла, я сделала. С плащом было и ещё проще. Лёгкую ткань я раскроила так, чтобы сшить полукруг. Этакое подобие накидки без рукавов. Тётя Рима, порывшись в сундуке, нашла очень красивое тонкое платье из старых запасов. Кремовый плотный шёлк, белая вышивка по подолу и воротнику, юбка-полусолнце до середины икры, рукав три четверти. Чуть слежавшееся, но очень нежное и нарядное.

— Вот, Луночка… Берегла как память, взамуж я в нём выходила.
— Тётя Рима!
— И не спорь! Не добро это, в сундуке этакое гноить! А ты, случись что, всё же нарядиться сможешь!

Оттуда же появилась тонкая бежевая ткань на нижнее бельё. Чуть тянущаяся, мягкая и приятная на ощупь. Не магическая, но явно из тех времён, когда станки работали на магии и ткани были на порядок лучше современных. Кроме того, выгнав Ангуса на огород, тётушка сшила мне несколько забавных панталончиков, вполне, впрочем, удобных и не слишком длинных.

— Ткань эта ноская очень, Луночка. И стирается хорошо.
— Вот и сшили бы себе!
— У меня нашито так, что не на один год хватит! Я ведь раньше-то магичила и хорошо зарабатывала. И светляков сама делала, и горячие камни продавала. А сейчас, видишь, светляка зарядить могу, конечно, но он больше двух-трёх недель и работать не будет.

Она, забросив все дела, кроме готовки, шила мне новое платье. К нему она добавила симпатичный кружевной воротничок из своих запасов. Простое, для селянки, возможно, даже вполне нарядное, но городские такое носят на каждый день, по утверждению Ангуса.

— Там, Лунка, конечно, побогаче живут. И одеваются наряднее. Так что слухай, что Рима тебе говорит!

Чехол от матраса, куда я складывала всё своё добро, постепенно превращался в довольно большой тюк барахла. Пару отрезов простой ткани я везла в город для постельного белья – пригодится.

Через семь дней я прощалась с Риммой. Обе всплакнули.

— Ты, деточка, как устроишься – дай знать. Почта сейчас уже лучше работает. Конечно, не магическая, да и стоит дороже, но с почтой обозы охраняют хорошо. Так что отпишись, чтобы мы тут знали, что у тебя и как. И Луночка… Ежели вдруг что… Ты вертайся сюда. Не чужая ты нам, а в жизни, знаешь, всякое бывает…

Вернулись в Лесное, дядя Ангус отдал тележку лавочнику, взял у него заказ – передать письмо каким-то двум купцам, мы погрузили наши вещи в телегу, и дядька Ранк повёз нас в Придорожное.

Село было ещё больше Лесного, тут даже трактиров было аж три, но ночевали мы на сеновале у знакомых дяди Ангуса. Это было бесплатно. Сразу после быстрого ужина дядя Ангус ушёл на весь вечер – договариваться о месте в обозе, было уже темно, и я просто сидела на сеновале, где нам постелили толстые плетёные коврики, точно такие, какие вязали в моём мире бабушки из старых вещей. Играла тусклым светляком – училась включать и выключать. Быстро научилась.

Утром хозяйка, полнотелая, пышущая здоровьем молодуха, накормила нас горячей кашей, хозяин, молчаливый Корт, помог дотащить наши вещи до площади, и я поразилась, какого размера караван идёт из таких глухих мест. Почти тридцать телег, с грузом и без, крытые, как кибитки, гружённые какими-то тюками и просто с ворохом сена. И охрана – полтора десятка лучников и мечников под предводительством гира Сорса – сорокалетнего крепкого и жилистого мужчины. Все на конях.

Нам досталось место в открытой телеге, гружённой товаром только до половины. Возница, суховатый дедок, чуть скрипучим голосом скомандовал:

— Полезайте! Но смотри, Ангус, как договорились – в горку ежели, вылазите и пешком идёте! Не хочу животин надрывать.
— Помню я, Торт, помню…

Я улыбнулась. Забавное имя у дедушки – Торт, хотя сразу чувствуется – характер-то не сахарный.

Тронулись…

Я лежала в телеге, смотрела в чистое, какое-то праздничное небо и размышляла о ценах города, о том, как там всё устроено… Где я смогу жить и работать, быстро ли найду себе место? Хватит ли денег дожить до первой зарплаты? Или, может, снять комнату и начать вязать на продажу? Денег, после сборов и покупки одежды, оплаты продуктов и места в обозе, осталось не так и много. Обоз самым большим расходом оказался. Теперь у меня всего сто пятьдесят четыре тинга и немного грон.

Дорога тянулась и тянулась. Как ни странно, через пять дней, уже ближе к городу, попалась выжженная деревня.

— Дядя Ангус! Что это?!

От этого места веяло какой-то странной жутью. Конечно, всё это случилось не вчера, но обгоревшие каменные дома, полуразрушенные, покрытые вездесущим вьюном, производили тяжёлое впечатление. Кроме того, магическим зрением я видела некую липкую сероватую плёнку, покрывающую равномерно и развалины, и растения.

— Так и не помнишь, пичуга? Война это… Прорыв большой тогда был… Думаешь, просто так взяли и портал с Источником запечатали? Я, конечно, сам туда не добирался, но говорят, что от старой границы на неделю пути – земли пустые. До сих пор боятся люди селиться. Не зря же предки сюда перешли…
— Предки? Наши предки?

И тут выяснилась интересная подробность. Мир, в котором мы живём, не родной для людей. Человеческая раса зародилась как раз возле Источника, заселила мир, который назывался Раймер и жила там долгие тысячи лет. Пока однажды, в результате каких-то экспериментов, у Источника не появились первые мутанты – гоблины, тролли, эльфы, сальдо. Я так и не выяснила, что за сальдо там ещё были, но вцепилась расспрашивать Ангуса.

— А что за эксперименты-то были?
— Лунка, ну откуда я могу знать? В легендах наших говорят, что, вроде бы, пытались соединить Источник и человеческую сущность. Чтобы, значит, всемогущих людей получить. Только я ить даже не представляю, как это делали. А вот нечисть плодиться начала. Да шустро так… Ну и предки решили покинуть тот мир – слишком много людей гибло. Кто уж знает, как оно на самом деле было, но сейчас у нас даже магии нет.
— А когда это всё случилось?
— Ну, сейчас семьсот двенадцатый год от Исхода. Значит, семьсот двенадцать лет назад и произошло это.
— Дядя Ангус, а раз есть этот мир и тот, за барьером, значит существуют и ещё миры? Ну, совсем другие?!
— Так кто знает-то? Наверное, да. Только нам это без разницы, Лунка.

Настолько необычна для меня была история этого мира, что я пообещала себе: как только смогу, постараюсь добраться до книг. Ну, есть же всякие там записи и библиотеки? Конечно, читать сказки и жить в них, как вот я сейчас – это, безусловно, очень разные вещи. Но всё равно мне интересно! Гораздо интереснее, чем тоскливо ожидать смерти, сидя на своей даче. Может быть, это просто удача, что меня перекинуло в этот мир. Должно же мне было хоть в чём-то повезти?!

Дорога тянулась и тянулась, вечерами разводили костры, готовили горячее, днём остановка была совсем короткой. Только один раз попали под мелкий дождичек из тех, что у нас называли грибным. Это когда солнышко и чуть поморосит с неба. Через шесть дней от начала пути вышли к широкому гладкому тракту. Я так и не смогла понять, что за покрытие на дороге, но катились по ней телеги ровно и мягко.

На тракте нам встречались люди. И отдельные всадники, и небольшие обозы из окрестных деревень. Попался и встречный большой обоз. Купцы, что вели его, были знакомы с нашими, так что вечерний привал был общий. Дядька Ангус тоже встретил приятеля Свана – тот был в охране и, сменившись с поста, он пришёл к нашему костру – поболтать. Они вспоминали каких-то общих знакомых и я, чтобы не смущать мужчин, ушла спать в телегу, оставив их у огня.

Ещё днём, на привале, я надёргала разной местной травы и несколько веток – мне хотелось почувствовать растительность поближе, понять, что я ещё смогу делать с ней. Часть была похожа на земные растения, но мне казалось, что есть и некоторые отличия. Зажгла светляка и, закрыв глаза, попыталась «прочитать» ветку с острыми клейкими листочками. Сложно объяснить, как именно, но через пару минут я поняла, что это растение – нейтрально. Ни пользы мне от него, ни вреда. А вот мелкая тёмная травка, какой я не видела в деревне, оказалась гораздо интереснее! У меня в руках был довольно ядовитый отросток. Такой если корова съест, может и помереть!

Подумала о том, что смогу собирать и продавать травы. Конечно, не сразу. Пока я слишком мало о них знаю. Просто это ещё один из вариантов возможного заработка. Это меня так успокоило, что я уснула среди разбросанных листьев и веток, узнав ещё пару разных травок и найдя средство от комаров. В дороге они, надо сказать, донимали вечерами изрядно.

Утром дядя Ангус завёл беседу:

— Лунка, через два дня будем в городе.
— Ой, хорошо как! Надоело в дороге-то.
— Сван вчера рассказывал, что в замок люди требуются.
— В какой замок, дядя Ангус?
— В замок спящего рыцаря.

Я несколько растерялась. Про рыцаря я уже слышала, но на кой ему люди? С боку на бок переворачивать?

— Дядя Ангус, так ему что, лекарь нужен? Или что?
— Слуги нужны, Лунка. После войны-то даже у рода Эльгаро денег не так уж и богато было. Конечно, без присмотра его не оставили, но и просто так целый замок содержать – дороговато будет. Кто-то там следил за всем, это ясно, но… Сама понимаешь, не маленькая, чай. А на слуг рода Райхор, ежели тебя туда пристроить, вряд ли кто насмелится хвост задирать. И нам с Римой спокойнее будет знать, что ты под присмотром.
— Дядя Ангус, а что я там делать-то буду?
— Сад при замке знатный был, поди-ка, запустел весь. Я ведь вижу, что всё равно колдуешь, так хоть кормить досыта станут. Пойдёшь? Или хоть вон при кухне тебя устроить – всегда сыта будешь.

Я немного подумала. А что я теряю? Пусть дядя Ангус и тётя Рима спокойно живут, зная, что со мной всё в порядке. Хорошие они люди, душевные. Ну а если мне не понравится, всегда можно уйти и попробовать самой устроиться. А так, если платить нормально будут и кормить, я смогу и на домик себе заработать. И потом, будет же у меня свободное время – смогу вязать и подрабатывать.

— Пойду.

Последние два дня перед городом встречались симпатичные деревеньки и огромные поля, засеянные всем, что требуется для прокорма города.

Восьмой день дороги, начиная с полудня, шли пешком. Дорога неуклонно, хоть и медленно, поднималась в гору. Подъём закончился несколько неожиданно, за деревьями дорогу дальше видно не было, но вдруг весь обоз оказался на большом и достаточно ровном участке пути, откуда открывался вид на весь город, лежащий в ложбинке между трёх старых гор, сглаженных временем.

— Ну, вот… — с какой-то затаённой гордостью сказал старик Торт, тыча рукой: — Вот он и есть – Лейн. Теперь, значится, можно и в телегу сесть. — практично добавил он.

Лейн, лежащий перед нами как на ладони, был достаточно велик. Не знаю, сколько тысяч человек в нём жило, но думаю, что больше десяти. Самыми потрясающими были не чётко проложенные улицы и кварталы, не трёхэтажные особнячки и цветущие сады… Истоком города был Замок. Именно так – с большой буквы.

Замок поражал воображение не размерами, а удивительной гармоничностью и красотой. Несколько башен разных форм и размеров, узкие, почти готические окна с витражами, тёмно-красные остроконечные крыши со шпилями и флюгерами, с вьющимися на лёгком ветру цветными вымпелами. Чёрный камень искрился на солнце серебряной пыльцой на сломах и срезах, и всё строение казалось сказочной картинкой.

Таковым он казался ещё и потому, что город кишел людьми. Крошечные человечки возились у своих крошечных домов, работали в садах и огородах, ходили по улицам, разговаривали, махали руками, что-то продавали и покупали на нескольких рынках и базарчиках. Город жил своей жизнью, весьма бурной и кипучей. Замок спал.

Караван спустился в город и начал рассыпаться на отдельные элементы. Нас старик Торт привёз в довольно большую и крепкую корчму, выгрузил во дворе мешки с вещами и, пожелав удачи, растворился в сплетении улиц. Вывеска гласила: «Лунная крепость».

Дядя Ангус договорился со знакомым пузатым пожилым трактирщиком о комнатке для меня. Сам он предпочёл спать в большой общей, только вещи свои оставил у меня в комнате.

— Дорого тут всё, Лунка. Я уж лучше чуть ужмусь, зато денег домой побольше привезу. Глядишь, тогда осенью и не пойду в город второй раз. Зиму-то я и так пропустил, кашлял сильно, вот Рима и не дозволила обозом идти, а сейчас, конечно, на меха не сезон. — он был чуть озабочен предстоящими делами: — Завтра с утречка отдыхай, я добро своё пойду пристраивать. — дядя небрежно пнул мягкий мешок со своим грузом: — А вот после обеда, ежели желаешь, сходим, поглядим, что да как.

Комнатёнка была совсем крошечная – узкая кровать, стул, похожий на венский, и окошко размером с альбомный лист. Наклонный потолок, так что стоять в полный рост можно было только у дверей. Умывалка и туалет – на этаж ниже. Вони там, как ни странно, не было. Чисто и сухо. Вместо унитаза – дырка в странном светло-сером поддоне и два огромных выпуклых следа, на которые нужно было вставать ногами. Каждые несколько минут поддон ополаскивался широкой струёй воды. Такие туалеты я видела и в своём мире.

Под кровать сложили вещи, и дядя Ангус посоветовал мне спросить, когда работает мыльня.

— Здесь хорошая она, чистая и тёплая. Я раньше мылся пару раз. Да и стоит прямо рядом, вон, в окошко глянь – она и есть. Я-то завтра в городе схожу, оно малость подешевле будет. А ужинать будем здесь. Тровур хорошую повариху держит.

Наличие мыльни обрадовало меня необыкновенно. Я, если честно, раньше опасалась, что попаду в эталонный средневековый город, такой, который представляют себе все пользователи интернета – без канализации, с грязной заражённой водой и вонючими узкими улочками. Однако даже окраина города, по которой мы проехали, напоминала, скорее, старинные европейские городки, облагороженные современностью. Ни вони, ни мух, ни луж, ни скотины на улице я не видела. Зато множество цветущих клумб и вазонов прямо у дверей, довольно нарядные люди, хоть и торопливые, и чистенькие дома.

Конечно, окраина не центр, но даже здесь встречались дома в два этажа. Нижний – камень, верх – что-то вроде фахверковых надстроек. Интересным было то, что камень домов – светло-серый и бежеватый. Нигде нет такого, как в замке. В разных карьерах, что ли, брали его?

За мыльней присматривали две женщины – огненный маг, явно сильнее меня, и просто горожанка, выжженная.

Таких людей я встречала уже много. Смотреть на них было тяжело, как на калек, которым ты не можешь помочь. В городе их было на порядок больше, чем в Лесном. Логично, конечно – маги выгоднее устраивались в городе. Тут всегда и возможностей больше, и работы.

Женщины выдавали постояльцам чистые простыни – вытереться, они же накачивали воду примитивным насосом в огромные котлы, стоящие в жарко натопленной комнате. Под одним из котлов лежали бурые каменные плитки, которые, пока я мылась, огневица дважды подогревала своей Силой. Была она мрачновата и неразговорчива. Выглядела очень уставшей. Вода по наклонному полу вытекала в какую-то общую канализацию.

Зря я так удивлялась. С магией или без, но люди живут здесь уже более семисот лет, было у них время обустроиться.

В целом, это напоминало обычную общественную баню, и народу было довольно много. Мылись человек десять горожанок – завтра выходной день. Думаю, в будни здесь несколько тише. Конечно, никакой парилки или веников не было, но за четверть тинга – десять грон, мне выдали кроме простыни ещё и маленькую пластинку мыла, а также большой деревянный ковш – зачерпывать и лить на себя воду. Вымывшись, остаток я чуть подсушила и забрала. В городе действительно всё очень дорого! За доплату предлагали ещё травяной отвар, но я отказалась. Обычные травки, просто для запаха. Такие я себе и сама насобираю, как только обустроюсь на месте. Уж что-что, а травку я чуяла хорошо. Не зря в дороге на привалах рассматривала местную растительность.

Что мы ели в общем зале на ужин, даже не вспомню. Уснула я сразу, как выпила кружку прохладного кисловатого взвара, поднялась к себе и ткнулась в чистую кровать. Даже платье не сняла. Последняя мысль была: «Надо срочно устраиваться на работу. Полтинга в день, хоть и с едой… Я нищей через пару месяцев останусь!».

Спала я как убитая, а утром, полусонная, отдала дяде Ангусу его мешок с мехом, сняла мятое платье и снова уснула – дорога, всё же, изрядно вымотала меня. Проснулась голодная, умылась и отправилась в нижний зал, где кормили постояльцев.

Никто не ворчал, что я проспала чуть не до полудня. На завтрак крупнотелая дочь трактирщика, Лесса, выдала мне большую лепёшку с мёдом, чуть тёплую кашу, похожую на пшённую, и кружку взвара.

— Есть ещё варенье из сливы, из клубники, но за дополнительные деньги. Можно мяса – тоже за доплату. — она вопросительно посмотрела на меня.
— Нет, спасибо большое, но мне этого вот, — я кивнула на накрытый стол: — вполне хватит.

Эка здесь денежки считать умеют! Я даже улыбнулась про себя – прямо капитализм сплошной. Ну, ничего. Не пропаду!