Рыцарь рассвета

Бегство от навязчивого внимания цивилизации не всегда требовало бросаться в объятия хаотичных, необузданных и опасных Пределов. Галактика достаточно велика и всё ещё не до конца изучена. Место найдётся для каждого и для тех, кто предпочитал скрываться от любопытных глаз, тоже. Существовали забытые маршруты, “слепые зоны” в сетях подпространственных маршрутов, целые планеты, случайно стертые из навигационных карт. Одним из таких мест был Тулан — покрытый океанами мир, затерявшийся среди роя спутников на орбите газового гиганта, который в каталогах значился лишь как Объект ТГ - 447.

Условия на Тулане были откровенно не гостеприимными: почти полное отсутствие суши, перманентные штормы и высокий уровень электромагнитных помех. Что, по всей видимости, и делало его идеальным для группы, которую в отчётах “Терома Инжиниринг” классифицировали как “религиозные фанатики”. Агент, оформлявший договор купли-продажи, не пытался вдаваться в подробности; его выводы базировались на личном контакте с представителем. Незнакомец был лыс, его кожа головы и лица была покрыта сложными шрамами, напоминающими письмена на давно забытом языке. Глаза закрывала плотная, чёрная повязка. Адепты этого культа добровольно подвергли себя ослеплению, считая физическое зрение помехой для “истинного Прорицания”.

Они называли себя “Храм Ясности” и были крайне радикальными представителями последователей Аспекта Прорицания. Формально их не объявляли отступниками, однако их методы вызывали такое общественное порицание, что любая попытка обосноваться на обитаемых мирах заканчивалась депортацией по настоянию местных властей. Лишь на Тулане, вдали от невежества обывателей и навязчивого внимания других аспекторов, они нашли убежище. Здесь они построили свой храм, который, представлял собой, скорее, образец утилитарной архитектуры, подчинённой суровой логике выживания, чем религиозным сооружением

Храм был врезан в один из немногих, но крупных скальных массивов планеты. Его внешние стены, отлитые из полимербетона с добавлением дорогого базальтового волокна, имели выраженный наклон, чтобы гигантские волны не обрушивались на них с полной силой. Никаких окон и единственный ангар, который почти не использовался по назначению. С высоты храм напоминал низкий, приземистый бункер, чьи очертания постоянно скрывались за клубами облаков и разрядами молний.

Жизнь здесь, от первого проблеска рассвета до последнего отблеска заката в свинцовых водах, была подчинена одному — пристальному созерцанию “многомерного, вечно меняющегося Лабиринта”. Под единственно верными, исполненными бездонной мудрости наставлениями Учителя, адепты погружались в непостижимые глубины Лабиринта, вглядываясь в бесконечное переплетение возможностей. Они надеялись уловить среди мириад мерцающих, вечно ускользающих нитей судьбы хоть один чёткий путь, одну незыблемую истину в бушующем океане вероятностей.

Каждое такое прозрение тут же с величайшей тщательностью заносилась в Хроники Грядущего. За долгие годы уединения в их библиотеке скопились тысячи информационных чипов и голо-падов — бесценные, хоть и понятные одним лишь им, сокровища.

В перерывах между этими изнурительными погружениями жизнь адептов была подчинена строгому порядку. Адепты высокого ранга уединялись в своих аскетичных кельях, чтобы в медитации восстановить силы и осмыслить увиденные обрывки видений. Всё хозяйство — от приготовления скудной пищи до ремонта техники — лежало на послушниках, тех, кто ещё познал погружение в Лабиринт, не совершил последний шаг и сохранял физическое зрение. Использование каких-либо конструктов здесь было категорически воспрещено. Машину можно взломать, в её коды можно внедриться, а адепты Храма Ясности к своим секретам относились с величайшим трепетом, предпочитая доверять их лишь живой, преданной и — что важнее всего — контролируемой плоти. Но самым суровым был запрет на глим-сеть. Любая попытка подключиться к ней считалась тягчайшим предательством. И единственным искуплением для нарушителя могла быть лишь смерть.

В ту ночь на храм обрушился шторм чудовищной силы. Казалось, сам бескрайний океан, покрывающий Тулан, пришёл в ярость и решил раз и навсегда смыть обитель прорицателей в бездну. Валы высотой с гору обрушивались на скалистый утёс, при ударе которых содрогалась сама скала, а ветер выл так, словно это кричала сама планета. Небо, пронзаемое молниями, на мгновения являло собой багровую вспорошуюся плоть, освещая бушующие волны, готовые поглотить всё живое.

В своей келье, освещённой трепетающим пламенем единственной свечи, адепт Дорокато медитировал. Ярость стихии за стенами была для него не более чем отзвуком иного, бренного мира, тающего у порога его сознания. Он погружался, устремляясь в глубины Лабиринта. Незримые потоки эмманы струились, подобно туману, заставляя очертания кельи расплываться и подрагивать, словно от зноя. Пламя свечи откликалось на их присутствие, рождая на стенах диковинные тени.

Но медитацию его прервали. Дверь его кельи с силой распахнулась, ударившись о каменную стену. На пороге, залитый глухим светом коридорных светильников, стоял брат Оретор. Он славился своей невозмутимостью, его сравнивали с утёсом, что веками противостоит океанскому прибою. Но сейчас… Даже не видя его лица, Дорокато ощутил исходящий от него вихрь страха и смятения. Грудь Оретора судорожно вздымалась, его лицо было мертвенно-бледным, а пот ручьями стекал со лба, пропитав чёрную повязку на глазах и заливая священные шрамы-письмена на его висках.

— Здравствуй, брат, — Дорокато чуть склонил голову, сохраняя спокойствие. — Почему ты нарушил мой покой? Случилось что-то?

— Случилось, брат! — выдохнул Оретор, и его голос сорвался на хрип. — У Учителя... видение. Мощное... Нам с трудом удаётся удерживать его! И... — он сделал резкий, прерывистый вдох, — он зовёт тебя.

— Так поспешим же! — воскликнул Дорокато, в один миг поднимаясь с пола. Потоки эмманы вокруг него рассеялись с тихим шелестом, будто испуганная стайка птиц. Он устремился к двери, покидая стены кельи, ещё минуту назад бывшие надежным убежищем, вдруг стали тесными и душными.

Мрачные, узкие коридоры храма были пусты. Стены поглощали свет редких светильников, превращая их в подобие блуждающих огоньков в подземелье. Отголоски бури просачивались сквозь толщу стен и камня низким гулом, заставляя вибрировать каменные плиты под ногами. Большинство адептов пребывали в медитативном сне, не ведая о буре, что бушевала не только снаружи, но и в самом сердце их пристанища. Лишь редкие послушники, закутанные в чёрные одеяния, молча скользили по коридорам, прижимаясь к стенам и почтительно склоняя головы, когда два адепта проносились мимо.

— Это должно было быть обычное прорицание, — голос Оретора то и дело срывался. — Но внезапно Учитель... его сознание словно... Трудно описать словами. Оно распахнулось. Будто врата. И тогда... тогда он начал кричать. Душераздирающий крик… И он падал. Падал всё глубже в Лабиринт. Глубже, чем кто-либо прежде осмеливался даже помыслить.

Оретор сглотнул, и его пальцы впились в складки робы.

— Всплеск эмманы... Он был... никогда такого не чувствовал… Братья Гист, С’ул, Рутуш и Хко-кирра... — его голос дрогнул, и он лишь покачал головой. — Пламя их жизней погасло.

Дорокато слушал, впитывая каждое слово, и холодная тяжесть скорби проникла в его душу. Внезапно оглушительный раскат грома, начавшийся где-то снаружи, прокатился по коридору. Но для обоих адептов это был не гром. Это был стон — будто сама реальность треснула. От этого гула задрожали стены, и с потолка посыпалась мелкая пыль. Дорокато был готов поклясться: за все годы, проведённые здесь, ни одна буря не обрушивалась на их обитель с такой слепой, всесокрушающей яростью.

“Не просто стихия... — пронеслось в его сознании с пугающей, абсолютной ясностью. — Это — отголосок. Эхо того, что видит Учитель. Я знал, что Вы не ошиблись с выбором этого мира, Учитель!”

Дорокато принадлежал к узкому кругу избранных — наряду с тем же Оретором, — кому дозволялось прикасаться к тайнам, сокрытым от рядовых братьев. Он знал, что луна была избрана для строительства храма отнюдь не случайно, не только для уединения. Тулан был одним из тех редких, проклятых и благословенных мест в галактике, где ткань реальности была тонка и в бесчисленных трещинах её Лабиринт проступал в наш мир. Постоянное пребывание здесь испытывало волю и разум адептов на прочность, ежедневно грозя безумием и гибелью, — но и видения, рождающиеся в этом мире, обладали пугающей, кристальной ясностью, недостижимой в иных местах.

И ещё одну тайну, которая беспокоила его больше других, хранил Дорокато: координаты этого места Храму Ясности предоставили отступники. Сделка, на которую пришлось пойти, навсегда покрыла их общину позором, став вопиющим нарушением Кодекса, почитаемого всеми аспекторами. Но они сознательно вкусили от этого горького плода, убедив себя, что их высшая цель оправдывает любое, даже такое средство.

И пока он думал об этом лифт, с противным скрежетом, погружался в нижние ярусы храма. Его движение казалось мучительно медленным, но когда до заветного уровня оставалось всего несколько десятков метров, Дорокато почувствовал, как аура вокруг изменилась. Воздух, словно загустел, наполнился дикими, необузданными вихрями эмманы, которые обжигали кожу ледяным холодом и выкручивали пространство в немыслимые спирали. Мощь их была столь чудовищна, что физически давила на сознание, вытесняя мысли и заставляя виски сжиматься в тисках. В изумлении Дорокато повернулся к Оретору, ища подтверждения своей страшной догадке.

— Учитель на пороге Опустошения, — Оретор едва сдерживал слёзы, а голос его был глух и безнадежен. — Как только пророчество будет явлено, Икута... выполнит свой долг.

Слова Оретора означали лишь одно: где-то там, верный брат Икута готов применить церемониальный импульсный пистолет и прервать путь наставника, не дав Опустошению осквернить и поглотить его великий разум.

— Да будет так, — вздохнул Дорокато, и, когда двери лифта с шипением разошлись, он, подчиняясь единому порыву, едва не сорвался в бег, стремясь успеть услышать последние слова Учителя.

Зал, носивший, по древнему обычаю последователей Аспекта Прорицания, имя “Чаша Откровений», был подлинным сердцем храма — грандиозным амфитеатром, созданным для одной-единственной цели: погружения в самые тёмные глубины Лабиринта.

Стены и купол, отлитые из бесценного ферлита и отполированные до зеркального блеска, отражали и бесконечно множили фигуры десятков адептов, выстроившихся вокруг центра. Воздух гудел от низкого, гортанного напева, что лился из их уст. Звуки древнего наречия, забытого галактикой, утерянного во мраке Эпохи Опустошения. И сквозь этот гул, видимая лишь познавшим Лабиринт, струилась к центру зала ослепительная река объединённых эмманических потоков. Её переливающиеся волны, пойманные и отражённые ферлитовыми зеркалами, создавали сияющий смерч, который отчаянно сдерживал нарастающую бурю в самом сердце Чаши, пытаясь отсрочить неизбежное.

В центре зала, в точке, где сходились все потоки эмманы, на коленях покоился Учитель. Тело его было искажено мукой: спина выгнута в неестественной, сокрушающей позвоночник судороге, а мышцы бились в конвульсиях, будто нечто разрывало его изнутри.

Дыхание Учителя было прерывистым. Священные шрамы, покрывавшие его голову, зияли, как свежие, пульсирующие раны, из которых сочилась кровь. Пространство вокруг него струилось маревами, а от тела исходили волны сокрушительной мощи, которые адепты, стоящие кругом, едва сдерживали объединённым усилием воли. А за его спиной высилась недвижная фигура Икуты, который держал импульсный пистолет и, застыв в ожидании последнего слова пророчества, готовился в миг прервать нить жизни Учителя.

Дорокато пробился к центру зала и рухнул на колени перед Учителем. Чужое сознание сдавило его разум стальными тисками, его собственный разум трещал по швам, не в силах противостоять той бушующей мощи, что исходила от наставника.

Внезапно голова старика изогнулась, повернувшись к Дорокато. Из перекошенных уст вырвался голос, который не мог принадлежать Учителю — низкий, рокочущий, властный.

— Сними повязку, — прошипел этот голос.

Дрожащими пальцами Дорокато подчинился, развязав узел на затылке. Ткань бесшумно соскользнула, обнажив пустые глазницы. И в этот миг... В глубине иссохших впадин вспыхнул свет — и он УВИДЕЛ.

Он увидел Чашу Откровений во всей её ослепительной красоте: сияющие ферлитовые стены пульсировали, искажая саму ткань реальности; братья адепты, чьи души медленно сливались в единое целое; потоки эмманы поднимающиеся на верхние уровни храма. И он увидел лицо Учителя — искажённое невыразимой мукой, но одновременно преображённое знанием.

Мисли Дорокато рассыпались в прах, едва успев родиться, а Учитель медленно, с торжественным ужасом, сбросил свою собственную повязку.

В его пустых глазницах горело пламя. И Дорокато не мог оторваться, загипнотизированный этим зрелищем. Он почувствовал, как иссохшие, но поразительно сильные руки Учителя легли на его плечи. И в тот же миг ослепительный огонь хлынул в него, испепеляя остатки его “я”, сжигая память, волю, саму душу. Он падал в Лабиринт, тонул в вечном океане поглощённый, перемолотый, растворённый в бесконечных коридорах вечности.

Сознание возвращалось к нему медленно, как прилив, накатывающий на пустой берег. Оно выплывало из абсолютного ничто — без веса, без формы, без памяти. Сначала явилась тьма. Плотная, бархатная пустота, поглощающая саму мысль о существовании. Затем, сквозь эту беспросветную завесу, начали пробиваться ощущения: далекий, знакомый холод каменного пола, впитывающий тепло тела; шероховатость поверхности под кончиками пальцев; тяжесть собственных конечностей.

Он открыл глаза.

Дорокато сидел, скрестив ноги, посреди своей кельи. Сводчатый потолок, знакомые трещины на стенах, тусклый свет свечи — ничего не изменилось. Все было на своих местах, до жути знакомым и обыденным.

“Сон? Видение?” — пронеслась в голове наивная мысль. Он покачал головой, отвергая глупую догадку и его ладонь сама потянулась к лицу. Пальцы дрогнули, наткнувшись на влажную, теплую кожу век. Глаза. Они были на месте. Целы и невредимы. Словно и не было того дня, когда он сам лишил себя их.

— Здесь всё иначе.

Тихий голос прозвучал так близко, что Дорокато вздрогнул и резко обернулся. В полушаге от него стоял мужчина в простых серых одеждах. Его лицо дышало спокойствием, но в пронзительных карих глазах мерцали отсветы энергии Лабиринта.

Инстинктивно Дорокато отпрянул, ударившись спиной о холодный камень стены. Не отрывая взгляда от незнакомца, он медленно поднялся, пальцы судорожно цепляясь за шероховатую поверхность стены. Сердце бешено стучало, когда его взгляд встретился с пронзительными глазами незнакомца.

— Не бойся, сын мой, — голос этого человека звучал удивительно мягко.

Дорокато вглядывался в черты лица, и вдруг…

— Учитель! — сорвался с его губ сдавленный крик. Ноги подкосились, и он рухнул на колени, охваченный благоговейным ужасом.

— Встань, — сказал Учитель. Легкий жест руки — и Дорокато поднялся, не в силах оторвать взгляд от преображенного наставника.

Учитель кивнул и приблизился к двери. Дверь бесшумно распахнулась, открывая путь в мерцающую темноту.

— Иди за мной. Времени мало.

Дорокато едва успел моргнуть, как привычный камень пола исчез у него из-под ног. Вместо него — обжигающий, живой холод, впившийся в босые ступни и заставивший его вздрогнуть всем телом. Под ним лежала бескрайняя равнина черного, словно обсидиан, льда, уходящая в свинцовую мглу горизонта. Он стоял босой, в одной лишь тонкой тунике, посреди безмолвного, застывшего океана, чья гладь была идеальна и пугающа.

Над ним повисло небо цвета расплавленного свинца, беззвездное и тяжелое. В его гуще мертвенным сиянием горели две маленькие, чуждые луны, отбрасывая на лед призрачные, искаженные тени. Воздух был густым и неподвижным, и от лютого мороза он не просто был холодным — он звенел, тонким, высоким звуком. И всё же Учитель стоял рядом невозмутимо, не обращая внимания на холод.

— Где… — хотел спросить Дорокато, но его голос дрогнул.

— Там, где и должны быть, — отозвался Учитель, глядя куда-то вдаль, за горизонт. — Внутри Лабиринта. А Лабиринт… вечен.

Учитель невозмутимо зашагал вперёд, и Дорокато, весь дрожа от пронизывающего до костей холода и сковывающего сердце страха, поплёлся следом.

Они шли бесконечно — или всего одно мгновение; само время здесь текло иначе, а быть может его здесь и вовсе не было. Дорокато в смятении водил по сторонам вернувшимися глазами, но его взору открывалось лишь одно: безжизненная, идеально ровная равнина чёрного льда, безжалостно уходящая к далекому горизонту.

Внезапно из гулких глубин донёсся оглушительный удар, от которого лёд под ногами затрещал и задрожал. Затем — ещё один, и ещё. Что-то чудовищное пыталось вырваться из-под толщи льда.

— Чт-что э-это? — выдохнул Дорокато, и его голос, искажённый страхом и стуком зубов, был лишь жалким шёпотом, затерявшимся в гулкой ледяной пустоте.

— Один из Незримых, — спокойно, не оборачиваясь, ответил Учитель, не сбавляя шаг. — Тех, что были изгнаны и навеки заточены в глубинных слоях Лабиринта.

В тот миг Дорокато с ужасом осознал, как глубоко они погрузились. Непостижимый, первобытный страх и внезапное любопытство, присущее всем аспекторам, сковали его тело, заставив замереть на месте. Он невольно уставился под ноги, в мутную, чёрную толщу, пытаясь разглядеть в черноте льда хоть намёк на очертания того, что билось внизу, на ту древнюю тьму, что пульсировала там. Но быстро пришёл в себя и продолжил следовать за наставником.

— Вот мы и пришли, — произнес Учитель, останавливаясь.

Дорокато застыл рядом, вглядываясь в безжизненную, ледяную пустыню. Ничего. Лишь бесконечная плоскость черного стекла, уходящая в свинцовую мглу.

И вдруг...

Оглушительный грохот. Удар и треск. Прямо перед ними лед вздыбился, прошитый молниями трещин, и с оглушительным скрежетом провалился вниз. Там, где только что была непоколебимая твердь, зияла бездна. И в её сердце, в самом чреве ледяного ада, бушевал водоворот эмманы.

— Ч-что?! Как?! Учитель, я…

— А теперь, сын мой, смотри! — рука наставника указала в самое сердце водоворота.

Дорокато помедлил, но повиновался. Его взгляд, ведомый волей наставника, устремился вглубь, в первозданный хаос — и он увидел вспышку. Свет мириадов звёзд. Эмману сковывающую всё живое во вселенной. Вечный Лабиринт жизни.

Он увидел, как из мрачных просторов Ореола Забвения выползали первые корабли вторжения. Он видел, как горели миры, обращенные в пепел под сенью багровых знамён Империума Семи. Он чувствовал, как триллионы разумов, сломленные невыразимым ужасом, бились и гибли, а те кто остались, склоняли колени перед Семёркой — теми, кто отринул Клятвы.

Он наблюдал, как эта чудовищная империя цвела на костях мертвых и пепле покорённых планет — и как она пала, разорванная изнутри вечно враждующими шаддари. Перед его глазами пронеслись столетия кровавой бойни: планеты, умирающие в огне орбитальных бомбардировок; целые рассы, стёртые с лица галактики; непокорённые, свободолюбивые Пределы, объяты беспощадным, кровавым, пожирающим всё вокруг пламенем бесконечной войны.

— Нет! НЕТ! — его собственный крик, полный первобытного, необузданного смятения и ужаса, вырвался из груди. Дорокато рухнул на колени, вцепившись пальцами в лицо в безумном, отчаянном порыве вырвать свои глаза, которыми он всё это увидел.

— Ты узрел лишь крупицу того, что мы зовём Эпохой Опустошения, сын мой, — Учитель не отводил взгляда от бушующего водоворота. — Много веков назад мерзость, именуемая шаддари, была низвергнута. Низвергнута Великой Жертвой тех, кто даровал нам ферлит и силу Аспектов. Шаддари были уничтожены. Истреблены как они, так и все те, кто осмелился последовать за ними. Их стёрли из истории, из самой памяти галактики, дабы это больше никогда… — его голос внезапно загрохотал, как штормы на Тулане, — СЛЫШИШЬ МЕНЯ, ДОРОКАТО? ЭТО НЕ ДОЛЖНО ПОВТОРИТЬСЯ!

— Зачем?! — взмолился Дорокато, его пальцы впились в подол одежды Учителя. — Зачем обрекать меня на это знание?!

— Чтобы ты понял, сын мой. Понял, что на кону, — Учитель повернулся к нему, и его взгляд, пронзительный и неумолимый, встретился с взглядом ученика. Он протянул руку, указывая в пучину. — Смотри дальше. Ты должен пройти этот путь до конца.

Дорокато замотал головой в немом отчаянии. Он не хотел, не мог вынести больше — но воля Учителя была сильнее его страха. Собрав последние силы, он вновь обратил взор в клокочущую бездну.

И увидел грядущее…

Когда видение отпустило его, по щекам ручьями текли слезы, мгновенно замерзая. Он медленно поднялся, не чувствуя ни пронизывающего холода, ни бичующего его ветра, который пришёл с юга. Возведя глаза к свинцовому небу, он изгнал из груди крик, в котором было все его отчаяние, ужас и боль, — но ветер унес его, как пылинку, не удостоив даже эха. Обессиленный и раздавленный, он встретил взгляд Учителя, который приблизился и возложил руку на его плечо.

— Дорокато, сын мой, ты видел, что грядёт.

— Нет… это… нет..

— Тебе должен это остановить, Дорокато. Ты мой лучший ученик и на тебя я возлагаю эту ответственность

— Как я могу? Разве в моих силах остановить это?!— он с отвращением махнул рукой в сторону пропасти. — Вы же сами всё видели.

— Это в твоих силах, — отвечал Учитель, и бездонная печаль отразилась в его глазах. — Но цена будет велика.

— И какова же она?

— Ты станешь отступником, чье имя проклянут все остальные. Ты познаешь тьму глубин Лабиринта и принесешь в жертву всё, что ты есть, чтобы галактика не исчезла. Слушай внимательно, сын мой. Слушай и запоминай.

Когда сознание вернулось к Дорокато, его встретила гробовая тишина. Он поднялся, и ледяная пустота в груди сдавила сердце — неизбежная расплата за прикосновение к бездне Лабиринта. Он медленно обернулся, и хотя его глазницы были пусты, он знал. Чувствовал зияющую пустоту там, где прежде сияли ауры братьев, ныне был холод бездыханных тел, усеявших пол Чаши Откровений. Даже ферлитовые стены покрылись паутиной трещин и осыпались, не выдержав чудовищного эмманического всплеска. Он прошептал молитву за упокой их душ. Они встретили свой конец с достоинством.

На верхних уровнях царила та же мертвенная тишина. “Неужели сила всплеска коснулась всех?” — пронеслось в его сознании, пока он шагал по безмолвным коридорам, где лежали тела послушников и адептов. Повсюду — лишь бездыханные тела. Дорокато остался последним адептом Храма Ясности.

Сжимая в горле ком горькой утраты, он поднялся в кабинет Учителя. Нашел голо-пад с координатами и всей необходимой ему информацией, взял из потаенного тайника несколько древних артефактов и направился в ангар. Там его ждал корабль и металлический конструкт, единственной целью которого было доставить Дорокато к месту, где начнется его истинное обучение.

Покидая орбиту, он мысленно попытался представить очертания храма — места, что стало сироте с Орлина - 5 домом. Но в этот миг система самоуничтожения завершила обратный отсчет, и обитель, гонимых отовсюду, прорицателей обратилась в ослепительную вспышку чистого света.

Глубокий печальный вздох вырвался из его груди, и последние слова Учителя вторглись в его разум: “К тому времени ты должен быть готов, Дорокато… Планета Гиззаватна. Праздник Урха. Там, на песке арены… Запомни, сын мой, все они должны умереть”.

И пройдёт двадцать лет.

Небольшой, объятый океаном, спутник газового гиганта, безмолвный и забытый, привлёк алчный взгляд военной корпорации “Вепрь”. На Тулане выросли тренировочные центры, и самый крупный из них встал на том месте. где когда-то был храм. На пепле адептов Храма Ясности воздвигли тренировочный центр для элитных бойцов. Увы скоро по необъяснимой причине новобранцы начали медленно сходить с ума: их преследовали тени, шепот из вентиляции, а некоторые в припадке выжигали на своей коже странные символы и лишали себя глаз, бормоча о “ясности” и вечном Лабиринте.

А где-то в безднах подпространства к планете Гиззаватна движется старая, скрипучая транспортная баржа “Безразличие”. В её чреве, в трюмах, томятся невольники — живой товар для столичного мира, где в честь праздника Урха и восхождения царя Сагахата на престол, готовится грандиозное представление на самой большой арене в той части космоса. Целый год кровавых игрищ. Во славу Урха и нового царя.

В клетках, рассчитанных на пятерых, втиснули десятерых. Воздух густ от сырости и запаха немытого тела. Чтобы заглушить голод и отчаяние, несчастные рассказывают истории — о потерянных домах, о несправедливости, о былой любви.

В одной из таких камер, прижавшись спиной к ледяной металлической стенке, сидит юноша. Он слушает чужие истории, стараясь не думать о той боли, что терзала его сердце. Скоро очередь дойдёт и до него. И он расскажет историю, эхо которой достигнет самых далёких уголков многострадальной галактики.