Рыжая

Я не знаю, что я такое… Не помню себя другой…

Однажды от того, что увидела в зеркале, мое детство закончилось. Какой-то бесконтрольный механизм, как нечто чужеродное внутри меня, сложил картинку будущего. Я запечатала все радужные надежды, а мысли стали темными и жестокими… Я окунулась в жизнь, сулящую бесконечные варианты решений, от выбора которых зависело, как сложится мой дальнейший путь… и жизнь тех, кто окажется на нем…

Сколько мне сейчас? Двадцать? Тридцать? Или целая вечность?

Смотрю на свое отражение и не понимаю, как я – тихая послушная девочка, как хрупкий цветок, была вырвана с корнем и брошена под ноги холодного, жестокого мира, где властвуют прихоти сильнейших…

Если кто-то скажет, что я бесстрашная, – это ложь, потому что страх – основа моего существования. Без него я не выжила бы тогда, сейчас и потом не смогу… Он питает меня… Он пробуждает во мне самые сильные стороны: я мудрее… выносливее… опаснее…

И не я прежняя сделала этот выбор, а та, кто росла внутри до тех пор, пока не вытеснила странную девочку – человека. С ее выбором пришлось согласиться: доводы сильные – либо они все, либо я…

По дорожке в облаке золотой пыльцы плыла черноволосая женщина. Подол голубого платья развивался в стороны, как и ее чудесные длинные волосы. И куда ступала ее ножка в изящной туфельке, тут же распускался бутон тиды. За ее руку держался малыш и играючи перескакивал с одной ноги на другую, а цветы ласково касались его голеней лепестками, словно проявляя заботу и любовь к этому маленькому созданию. И я завидовала ему…

Я глубоко вдохнула и замерла, желая подольше оставить внутри себя золотистую пыльцу, поднимающуюся высоко в воздух от их поступи и долетающую до моего окна на втором этаже. И пока аромат тиды щекотал нос, а я сама окутана сияющим облаком, кажется, что все вокруг меняется, мерцает тайными посланиями, пропитано любовью и волшебством…

Дверь в комнату с шумом распахнулась, и от глухого удара мячом в затылок я едва не упала с подоконника.

— Рыжая, я ухожу,— раздался громкий голос Игната.— Дядя Иван прилетел. Смотри, чтобы еды хватило на три дня. И хватит глазеть в окно — убери в моей комнате!

Я проводила брата послушным взглядом и снова повернулась к окну. Но женщина с ребенком уже прошли. А аромат тиды остался лишь в воспоминаниях.

Тоскливо улыбнувшись, я прикрыла окно и пошла в комнату брата.

Остатки фруктовых чипсов на столе, крошки на кресле, несвежая одежда на полу в душевой и всклокоченная постель, будто в ней резвился с десяток лесных грызунов, — привычная обстановка.

Раскинув руки, я пару раз хлопнула и, дунув золотистой пыльцой, в считанные минуты заставила всё в комнате найти свое место, а лишнее убралось в мусорный пакет. Открыв окно для проветривания, я вернулась в свою комнату.

Сколько себя помню, дядя Иван прибывал к нам с Микеры несколько раз в год на два-три дня и, как ни странно, это были мои самые счастливые моменты, потому что я могла улизнуть из дома и заняться чем душа пожелает. Игнат тоже где-то пропадал, поэтому обо мне все забывали.

Я заплела косы, скрутила их в две аккуратные шишки на макушке, украсив шпильками с самодельными цветочками, надела желтое платье и свои старые туфельки. Платье уже становилось мало в плечах и коротко. Но оно самое красивое и почти новое, потому что я старалась надевать его по выходным и в особенных случаях.

«Может, на восемь лет древний дух Бохет снова пришлет мне красивое платьишко»,— улыбнулась я в зеркало, поправила пышные рукава и пригладила воздушный подол.

Кто еще мог знать, как я люблю платья, мой размер, всегда тот цвет, который шел к моим рыжим волосам и зеленым глазам, как не дух силы у древних хомони?

Когда утром в каждый день рождения появлялся курьер с посылкой для меня, отец всегда злился, кричал, что не потерпит подарков от неизвестного, даже ходил на пост курьерской службы и выяснял, кто отправитель. Но потом остывал, потому что не нужно было тратить кредиты на мою одежду. А с пяти лет посылку стали вручать только мне лично в руки. Выслушав крики отца и насмешки Игната, я бежала к себе и распечатывала пакет. Каждый раз это было новое платье, красивее предыдущего. Я прижимала его к груди и танцевала по комнате, а потом и засыпала с ним в обнимку. У меня было все самое необходимое для жизни, для учебы, но нарядную одежду — платья — отец считал излишеством.

Вспомнив каждое свое платье примерно с трех лет, я снова пригладила подол, поправила воротничок и, взяв пакет с мусором, спустилась в холл.

В столовой было шумно. Дядя Иван обладал громким шипящим голосом и веселым нравом, но что-то подсказывало, что дело было в розовом вине особой крепости, которое он привозил с собой.

— Здравствуйте, дядя,— коротко поприветствовала я, остановившись у порога.

Отец и дядя сидели за столом с полными стаканами розового напитка в руках.

— Привет, Сашка. Как дела?— оглянулся дядя и широко улыбнулся, сверкнув темной щелкой между передними зубами.

Я лишь вежливо улыбнулась и взглядом спросила отца разрешения войти в столовую. Тот отмахнулся, лишь бы не отвлекала, и вернулся к разговору со своим троюродным братом.

Я оставила темный пакет у двери и прошла внутрь, чтобы проверить холодильный шкаф.

— Эх, Андрюха! Кто бы знал, что мы будем с тобой жить на разных планетах, а я буду прилетать к тебе в гости на космическом челноке… Мне кажется, я даже русский уже забыл. Работаю ведь с одними хемани и гамони… и ни одного русского в Бетаре нет. Вот ведь жизнь случилась,— еле ворочая языком, проговорил дядя.— Сашка, а ты русский знаешь?

Я оглянулась и покачала головой.

«Почему он задает такой глупый вопрос? Он ведь знает кодекс хомони. Как я могу знать язык моих родителей, если родилась здесь? А всем людям запрещено говорить на родном языке. Наверное, вино спутало его мысли?..»

— Русская, а не знает языка! Наш великий… могучий!— усмехнулся дядя Иван и осушил стакан.

— Это всё они — хомони!— проговорил отец такую знакомую фразу. Они снова обсуждали жизнь в альянсе хомони. Это традиция, ведь у отца нет друзей и других родственников.— Установили здесь свой порядок: законы, кодекс — сплошной террор. Контролируют всех, хотят нас выжить и отсюда…

Я заглянула в холодильный шкаф: обед и ужин нужно только разогреть. На завтра можно приготовить что-то свежее — продуктов хватает.

— Нет, Андрюха, ты не прав,— покачал пальцем дядя Иван.

— А зачем тогда нам вживили эти чипы контроля? Чтобы контролировать и наказывать!

— Если бы они хотели нас всех поубивать, то вживили бы в наши чипы подслушивающие устройства. Уже миллионы людей были бы казнены, но они этого не сделали… У них это в законе прописано!

— Да, потому что они дали нам ощущение свободы… Но это обманка!— повысил голос отец, наверное, чтобы быть более убедительным.

«Что значит для них свобода? И что такое несвобода?»— подумала я, наливая чашку чая, и, пока тот остывал, собрала весь мусор со стола и на полке у плиты. А отец все продолжал:

— И следят за нами, как мы приживемся, как мы будем исполнять их правила, смотрят за нами своими огненными глазищами… А как только мы нарушим, бац… сразу стражей натравят… Говорю тебе, что-то не так в этом чипе. Я точно знаю. Они за всем следят!

Дядя отвел рукой поднятый вверх палец отца и покачал головой:

— Андрюха, у тебя паранойя. Нет никакого террора. Они просто хотят от нас…

— Вот именно, я не понимаю, что они от всех нас хотят,— непримиримо покачал головой отец.— Хорошо, что мне уже не надо брать местную жену… Игнату не повезло… До сорока обязан заключить брак с кем-то из этих уродов…

— Вот ты придира!— засмеялся дядя.— Девушки хемани и гамони тут очень симпатичные бывают… Моя вон, лучше Нинки… и послушная, и фигуристая… Нинка — глупая — на Земле осталась, да и поделом ей…

— Ненавижу всех! Хемани, гамони — всех! А хомони так и вообще поубивал бы!

— Андрюха, живи и наслаждайся. Тебе дали дом, работу — все бесплатно. И живешь ты не на помойке, которой стала Земля после их прибытия. Тебе что, плохо живется? У тебя есть дети, они сыты, одеты. Все путем, Андрюха… Жить в альянсе — это еще не беда…

От слова «сыты» я сглотнула. Сегодня Игнат насыпал в мою кашу корм для птиц. Сказал, чтобы я питалась, как птичка… Но я же не птичка! А тот жутко пахнет, я не смогла съесть ни ложки. Оставалось только выпить травяной чай и ждать обеда.

— Не просто прибытия, а нападения!— со злостью продолжил отец.— Они ударили по нам электромагнитной волной! Я все потерял на Земле: свое дело, дом, жену… А потом переселили нас на свои планеты… раскидали кого куда… Ненавижу этот хомоний порядок!— сжал губы он и ударил по столу кулаком так неожиданно, что я выронила чашку с чаем.

Но никто этого не заметил. Они лишь поморщились, переглянулись и наполнили свои стаканы розовым напитком. Я быстро собрала осколки и сложила их в мусорный пакет.

Когда проходила мимо отца, тот громко крикнул:

— Ты мусор вынесла, бестолковая девчонка?

Я подняла пакет выше, показывая, что уже выношу и, выходя из столовой, мельком посмотрела на дядю Ивана. Тот криво подмигнул и обратился к отцу:

— Она у тебя что, до сих пор не разговаривает?

— Да с рождения такая… Двух слов не выбьешь. Да и пусть молчит. Хоть лишнего не выдаст, а то еще накажут…

— А как же школа?

— Преподаватели не жалуются. Говорят, способная… Но дома — бестолковая!

Я прихватила второй пакет у порога и выбежала из дома, дошла до мусорного контейнера на углу нашей улицы, сунула пакеты в приемник и нажала на кнопку «Переработка».

Прислонив голову к белому контейнеру, услышала, как внутри засуетились сотни существ, весело застрекотали острыми зубками, чтобы превратить мусор в волшебную пыль. Когда все затихло, я улыбнулась, благодарно поклонилась невидимым существам и поспешила в парк.

В это время года там цветут все виды цветов, но их запах перебивает аромат глазированных булочек, который разносится от кулинарной лавки. Я люблю сидеть перед ней и наблюдать, как мастера выставляют свои сладкие шедевры на витрину. Это самый волшебный момент.

Карманные кредиты мне не выдают, а те, что остаются после покупки продуктов домой, накопить не удается: моя копилка все время куда-то пропадает. У других детей есть кредиты, и они могут купить себе сладости после школы. Я же получаю сладости только дома, когда что-то остается после Игната, но он съедает почти всё.

— Ой, смотрите, опять эта странная рыжая сидит и смотрит на булочки,— раздалось со стороны дорожки, пролегающей через парк в мою школу.

Я оглянулась, перекинула руку на спинку скамьи, положила подбородок на локоть и внимательно следила за мальчишками и девчонками, которые тоже учатся в моей школе. Сегодня выходной, они играют своей компанией.

— Смотрите, у нее смешная прическа,— засмеялась одна девчонка,— похоже на рога.

— У нее вот такие огромные глаза и рыжие пятна на лице!— добавил мальчишка и состроил страшную рожицу с выпученными глазами.

«Неужели у меня такие большие глаза? Это же неправда…»

Ребята прошли мимо, а я все смотрела им вслед. Но потом весело улыбнулась и сосредоточенно прищурилась. И в тот же миг за последним, шагающим в группе, всколыхнулась густая низкая трава, а из-под земли выбрался тонкий корень дерева и обвился вокруг ноги девчонки. Она испуганно пискнула и споткнулась. Двое мальчишек стали поднимать ее за руки и испуганно кричать, но два других упругих корешка поспешили оплести и их ноги так неожиданно, что те тоже повалились на траву. Другие стояли рядом, остолбенев от удивления. Барахтающиеся на траве не знали, что им делать, а проходящие мимо взрослые ничего не замечали. Им никто не мог помочь, когда корни стали притягивать их к стволу дерева, чтобы закинуть на ветки…

— Привет, Саша Малых! Ты что здесь делаешь?— окликнул знакомый голос, и я сразу отвернулась от ребят.

Хорд Ирг Киши Намуро — мой преподаватель по истории. Он тоулиец, родился в смешанной семье гамони и японца. Это он очень интересно рассказывал о том, как люди оказались на Тоули. И он всегда ко мне добр.

Не забывая о том, что в лицо мужчины смотреть нельзя, не поднимая глаз, я кивнула ему в знак приветствия.

— Я слышал, кто-то очень любит глазированные булочки?— улыбнулся хорд Намуро.

Я бросила быстрый взгляд на витрину и вежливо улыбнулась в ответ.

— Только не убегай,— чуть склонился ко мне преподаватель, а потом широкими шагами вошел в кулинарную лавку.

Внутри задрожало от любопытства, и я подняла глаза на витрину. За ней хорд Намуро перекинулся приветствиями с торговцем, что-то взял из рук того и сразу направился к выходу. Снова опустив глаза, я послушно исполняла его пожелание «не убегать».

— Такую умную девочку обязательно надо баловать сладостями,— произнес преподаватель уже рядом и протянул прозрачный пакет, в котором лежала та самая глазированная булочка.

Я удивленно раскрыла глаза, а рот наполнился слюной. Я робко вжалась в спинку скамьи и сглотнула.

— Бери же, Саша… Не бойся… Это подарок,— мягко проговорил хорд Намуро.

Я не могла проявить неуважение к преподавателю, поэтому протянула руку и приняла пакет.

— Спасибо, хорд Намуро,— четко выговорила я, посчитав, что благодарной улыбки или кивка не достаточно: нужны слова.

— Саша, у тебя чудесный голос,— ласково проговорил преподаватель.— Жаль, что ты так мало говоришь. Приятного аппетита! Увидимся завтра на занятии.

Не сдержав радостной улыбки, я кивнула и прижала пакет с булочкой к груди. Краем зрения заметила, что хорд Намуро довольно улыбнулся и пошел восвояси. А я тут же оглянулась назад и разочарованно заморгала, потому что все ребята как ни в чем не бывало удалялись по дорожке вглубь парка. А трава, как и прежде, стелилась ровным ковром вдоль…

Домой можно было не возвращаться еще долго. Я гуляла по парку, по площади, на которой иногда устраивали ярмарки, а потом остановилась у витрины с детской обувью. Красивые белые туфельки подошли бы к любому моему платью, даже к тем, что мне еще не подарили.

«Как жаль, что туфли нельзя купить надолго. Я берегла бы их, и у меня всегда была бы красивая обувь…»

Потом взгляд привлек звонкий щебет из клумбы напротив. Я осторожно подкралась и устроилась на ее бортике. В ней резвились птички с яркими хохолками, но на самом деле это не хохолки, а короны, которые разделяют их по статусам.

«Вот этот главный, а это — его помощник, а эти весельчаки — его верные служащие… И как же их зовут?..»

Я смотрела то на птиц, то любовалась своей булочкой, ее ровной сверкающей глазурью и вдыхала сладкий аромат. И когда рот наполнился слюной в предвкушении нежного кусочка на языке, откуда ни возьмись появился Игнат с одноклассником Маратом.

— А ты что здесь делаешь, рыжая?

Я медленно сползла с бортика и, не поднимая глаз, завела руки за спину. Внутри задрожало от нехорошего предчувствия.

— Что молчишь, малявка? Кто тебе разрешал булочку покупать?

— Я не покупала,— произнесла тихо, уже зная, что булочку попробовать не удастся.

Игнат посмотрел на одноклассника и, наклонившись ко мне, прямо в лицо прошипел:

— Так ты опять воруешь?

Я испуганно округлила глаза и отрицательно покачала головой.

«Я никогда не беру чужое!..»

— Дай сюда булочку и молись, чтобы я не рассказал отцу!

Вокруг меня начало рушиться всё: борт клумбы, дерево лопнуло пополам, дорожка пошла глубокими трещинами, птицы превратились в черных ос и закружились над головой…

Не успела и рот открыть, как Игнат схватил меня за руку и вырвал пакет с булочкой. Подкинув добычу в воздух, брат самодовольно выпрямился, но на его лице почему-то появился испуг. Он смотрел на мою раскрытую ладонь. И я посмотрела тоже.

На дорожку падали красные капли. Ладонь была глубоко рассечена пакетом. Мне не больно, но цветы внутри задрожали. Им стало страшно…

— Эй, ты что, Игнат!— испуганно закричал Марат.— Ее срочно нужно в медцентр!

Но брат затряс головой. Кожа на его лице стала бледной, губы задрожали, а булочка выпала из пакета прямо на дорожку.

Я с жалостью посмотрела на нее, на свою ладонь и не верила в то, что вижу.

«Моя сладкая булочка!..»

— Зажми пальцы в кулак!— затараторил Марат.

Я выполнила и продолжила молча смотреть на булочку.

— Тут недалеко медцентр. Давай отведем туда?— предложил Марат.

— Угу,— выдавил из себя Игнат, наступил на булочку и отвернулся вслед за одноклассником.

Я шла за ними с вытянутой вперед рукой, а вокруг нее плавно вращался стебель тиды, то полностью обволакивая ее, то обнажая. И цветы… красивые розовые лепестки ласкали кожу, забирая боль…

Игнат и Марат оставили меня в холле медцентра и вызвали врача. А когда тот появился, то Игнат наклонился ко мне и угрожающе прошептал на ухо:

— И лучше тебе помалкивать, рыжая. Сама виновата!

Я серьезно посмотрела в его бледно-голубые глаза и коротко кивнула.

— Кто это у нас такой маленький и симпатичный?— появился передо мной мужчина в белом костюме.— Как зовут?

«Со мной не нужно сюсюкать. Мне просто семь лет»,— чуть нахмурилась я, не поднимая головы.

— Ее зовут Саша Малых,— косясь на меня, сказал Игнат.— Играла в парке и порезалась.

— А вы кто?

— Я ее брат… это мой друг…

— Оставайтесь здесь. А мы быстро пойдем в мой кабинет,— заторопился врач, заметив мой кулачок в крови, и протянул руку, чтобы я за нее взялась.

Я недоуменно посмотрела на его широкую ладонь, а потом на прозрачные двери коридора, в которые, очевидно, нужно войти.

— Взрослая,— усмехнулся мужчина и кивнул,— ну хорошо, не будем тратить время…

Он ловко подхватил меня на руки и почти побежал по коридору.

В кабинете мы оказались не одни. Ассистентка врача уже приготовила для меня кресло и притянула подвесной столик с инструментами.

— Не бойся, малыш. Это всего лишь игрушки, они не страшные,— сказала девушка с пухлыми щеками, а врач усадил меня в кресло и стал что-то вписывать в свой визор.

«Это не игрушки. Я давно знаю, что это за инструменты»,— снова нахмурилась я. Не они пугали меня, а то, что расскажет Игнат отцу, когда тот спросит, где я была и почему порезалась.

— Меня зовут Джон Саманти,— представился врач и сел передо мной, но я смотрела лишь на то, как ассистентка берет какие-то капсулы и раскрывает их.— Больно не будет. Сейчас Меда обработает тебе ладонь, а потом я прижгу лазером ранку, чтобы перестала идти кровь. Хорошо? Ты готова раскрыть ладонь?

Я спокойно разжала пальцы и протянула руку врачу.

— Молодец, смелая девочка,— сказал он и принялся за работу.

Я отвернула голову и закрыла глаза.

«Что делала бы моя мама?»— эта мысль крутилась и крутилась в голове, пока не услышала собственное имя.

— Саша…

Открыв глаза, увидела перед собой только врача. Ассистентки уже не было. На руке тонкая повязка в виде белой перчатки.

— Рука скоро заживет. Завтра нужно прийти на осмотр.

Сжав губы, я пошевелила пальцами и лишь сдвинула брови от легкого покалывания в ладони.

— Как ты порезалась, Саша?

Я неопределенно пожала плечами.

— Саша, посмотри, пожалуйста, на меня. Ты не нарушишь кодекс: я разрешаю тебе,— настойчиво произнес врач.

Я подняла голову и посмотрела сначала на его подбородок, потом на нос и, наконец, в глаза. Они были обычные, темные, внимательные… Расслабив плечи, я выпрямилась и продолжала просто смотреть.

— Ты сама порезалась?

Кивок.

— Или тебя кто-то обидел?

«Нет»,— молча покачала головой.

Тогда врач опустил кресло и помог мне встать на ноги.

— А кто-нибудь тебя обижает?

«Нет».

Он прищурился и присел на корточки передо мной. Взял за руку и держал ее перед собой на весу.

— Может, к тебе строги дома?

Я снова молча качнула головой. Врач Саманти замолчал, рассматривая то мое лицо, то руку.

— То есть ты случайно порезалась?

«Почему он не понимает с одного раза?»— снова утвердительно кивнула я.

Врач задумчиво посмотрел в сторону двери, потом поднялся и вздохнул:

— Хорошо. Позову твоего брата.

Но Игната в коридоре не оказалось. И в холле медцентра тоже.

— Сколько лет твоему брату, что он так себя ведет?— спросил врач. По его лицу стало заметно, что он расстроен.

На пальцах я показала «пятнадцать». Врач нахмурился.

— Ты всегда так общаешься? В медбазе нет сведений, что ты немая…

Я лишь опустила глаза, не понимая, зачем что-то объяснять незнакомому человеку, если я ответила на все его вопросы и без слов.

— Ладно,— выпрямился врач и осмотрел меня с головы до ног.— Вижу, что коммуникатора у тебя нет?

«Не под платьем же он, глупый!»— не смогла сдержать улыбки я.

— Посиди здесь, я свяжусь с твоим отцом.

— Я могу дойти сама,— тут же произнесла я.

Врач даже оглянулся, будто удивился, что у меня есть голос.

— Дойти? Отсюда до твоего дома полтора часа пешком взрослому человеку,— сел рядом он.

«Всего лишь два часа семь минут, если посчитать размер моего шага»,— пожала плечом я.

Снова этот странный изучающий взгляд, будто он пытался что-то во мне рассмотреть. А потом врач Саманти уверенно сказал:

— Давай-ка, я перенесу один свой прием и отвезу тебя. Посиди несколько минут…

Я послушно села в белое кресло в холле и утонула в нем. Ноги не доставали до пола. И глядя то на свою руку, то на часы, стала ждать этого странного врача. Все равно идти пешком не хотелось, а отца лучше не сердить…

…Первый свой подзатыльник я получила в три с половиной года, когда брат привел меня из школы первого года в гости к своему однокласснику и оставил одну в столовой. Я была голодной и без спроса съела все печенье, что лежало на столе. А когда захотела пить, не нашла, где раздобыть воды или чаю, залезла на стол, раскрыла шкафы, вскарабкалась на одну из полок и выпила весь запас древесного молочка. Все три баночки. Маленькие такие, с мою ладошку высотой.

— И как ты только туда забралась?!— кричал брат на меня, снимая с полки шкафа. А я удивленно хлопала ресницами и не понимала, почему он ударил меня, что даже язык прикусила, и теперь так громко кричит. Неужели из-за того, что не знает, как я забралась на полку?

Затылок ныл, волосы выбились из хвоста на макушке, Игнат косился на меня всю дорогу домой и резко дергал за руку, когда я не успевала бежать за ним. А я не могла сообразить, как же ему рассказать, что это было просто: ведь у меня есть маленькие крылышки…

Обескрылили меня уже дома, когда брат рассказал папе, что я воровка. Тот поставил перед собой, грубо сдернул платье и несколько раз ударил по спине чем-то ужасно горячим… И сказал:

— Вот тебе за то, как свои «крылья» распускать… Не смей больше трогать ничего чужого!

— Мамочка!— дернулась от боли я, за что получила еще несколько обжигающих ударов.

— Не смей даже вспоминать о ней!— крикнул он и дал первую пощечину.

Я пошатнулась и упала. Это был самый первый раз, когда потемнело в глазах, и я потерялась в пустоте. Но щека начала гореть, я очнулась и заплакала.

— Ох, Сашка, да кто ж тебя послал на мою голову?— морщась, произнес папа, будто ему тоже было больно, и поднял меня на ноги.— Ну что ты смотришь на меня своими зелеными глазюками? Точная копия!

Я не понимала, о чем он, хлюпала носом и дрожала от его колючего взгляда. Спине было больно. Я уже знала, что моих крылышек больше нет. Их сожгли…

Позже узнала, почему не следовало пить то молочко: оказывается, оно стоит очень дорого, а в концентрированном виде токсично. Игнату пришлось возместить ущерб родителям одноклассника карманными кредитами за целый фазис, папе отдать половину заработка, чтобы те не пожаловались в службу контроля соблюдения кодекса, а потом еще отвести меня в медцентр для осмотра, ведь я сильно отравилась, по его словам. Но у меня ничего не болело, кроме обожженной спины.

Большой мужчина — врач — спросил:

— Как ты себя чувствуешь, малышка? Тебя не тошнит?

Медленно моргнув несколько раз, я широко улыбнулась и, погладив животик, ответила правду:

— Моим цветам очень понравилось молочко…

Врач очень удивился, наверное, хотел посмотреть на цветы, но я не показала — цветы не хотели этого…

Дома я узнала, что так обожгло мою спину, — папин ремень. И хоть плакала я во весь голос и просила простить меня, папа не останавливался и приговаривал:

— Ты хочешь, чтобы тебя увезли в центр для сумасшедших, а нас всех оштрафовали? Когда ты перестанешь нести эту чушь?! И прекрати реветь!

А Игнат стоял в стороне и посмеивался.

Слезы текли по щекам, кожа горела огнем, но мои цветы остались живы. Ведь они внутри, и до них никому не добраться…

Почему-то после этого случая меня оставили на несколько дней дома. Ко мне стала приходить одна старая женщина, итальянка Роза. Она проводила со мной большую часть дня, пока папа работал, а Игнат учился, и рассказывала странные истории: о далеких планетах, людях — мужчинах, у которых светились глаза, и о том, что стоит мне еще раз заговорить о тех самых цветах или о крыльях, что-то взять без спроса или солгать, как меня сожжет пламя их глаз. Но не только мне самой стоило опасаться, ведь за мои ошибки жестоко накажут всех родных. Поэтому Роза учила, что нельзя делать никогда любой девочке: смотреть в лица мужчинам без их на то специального разрешения; заговаривать с незнакомцами, пока тебя не спросили; обманывать — это бесполезно, так как у всех у нас есть маленький чип на шее, который следит за этим… и много чего еще.

— Но я смотрю на папу и брата?— удивилась я и поежилась, представив, что они могли жечь меня не только ремнем, но и глазами.— Их глаза могут гореть?

— У людей глаза не горят. Но всем девочкам, женщинам можно смотреть только на родителей, родственников и своих будущих мужей,— улыбнулась Роза.— А на чужих мужчин, и особенно не из нашего рода, — запрещено! Сгоришь! И лучше совсем ни с кем не говорить, пока тебя не спросят…

И это очень напугало. Но мне и самой не хотелось смотреть ни на женщин, ни на мужчин: в их поведении столько странного, иногда неприятного и страшного. И говорила я только по необходимости…

А перед тем, как уйти, Роза заплетала мои длинные волосы в красивые косы и восхищалась их редким цветом. У порога она отпускала мою руку, а затем садилась, клала свою большую морщинистую ладонь мне на грудь и шептала:

— Вот здесь у тебя самые красивые цветы. Тебе надо их беречь, любить. Ухаживай за ними, но никогда не рассказывай о них другим… От этого они завянут и погибнут…

«Я обещаю»,— клятвенно кивала я в ответ и целовала эту старую женщину в щеку.

Однажды Роза больше не пришла. От папы я услышала странную фразу: «Сдохла старуха», а потом меня снова отправили в школу.

Однако о тех самых людях, которыми ими вовсе и не являлись, и о правилах поведения с ними, я узнала уже в школе второго года, когда начался предмет «Кодекс и закон хомони».

Это были хомони. Раса, которая переселила нас — людей — на свои пять планет, потому что Земля больше не была пригодна для жизни. Вот у мужчин из этого рода и были глаза с огненно-красным свечением. Преподаватель Ирг Киши Намуро рассказывал и о самих хомони, чем они отличались от нас и двух родственных им рас — гамони и хемани — и какое имели значение. Что их почитали все и безоговорочно исполняли установленные высшим советом правила и законы. Даже они сами.

В шесть лет мне захотелось узнать о той планете, где жили мои родители и брат, — Земле. Ведь я родилась на Тоули и ничего не знала о том месте, где жила моя мама. Я и ее никогда не знала, и видела только на снимке, когда ежегодно перед днем рождения папа отводил меня в службу контроля населения, чтобы обновить снимок и биометрию для истории гражданина. Папа обещал рассказать, но потом вдруг рассердился и запер меня в комнате, чтобы больше не отвлекала глупыми вопросами. Я колотила в дверь, пока не пришел Игнат и снова не дал мне такой подзатыльник, что в голове зазвенело. С того момента, как я опозорила его своим поступком перед родителями одноклассника, он мстил по любому поводу. Я заплакала.

— Что, хочешь узнать про мать?— скривился брат.— Ее никогда не было в нашей жизни! Она была такой же сумасшедшей, как ты…

Появился папа и крикнул ему на неизвестном мне языке:

— Игнат, не смей бить сестру! Если кто-то заметит синяки, нас всех накажут!

— Но сам ты колотишь ее ремнем, а мне нельзя? Она тупая уродина!— ответил он на том же языке.

— Это было заслуженно. Прекрати!

Из всего я поняла только имя брата и что говорят обо мне. Они часто так общаются между собой. Но обычно, когда захожу в комнату, переходят на общий язык альянса.

Игнат ушел к себе, а папа повернулся и сверху строго посмотрел на меня.

— Папа, ты же обещал?— захныкала я, но тут же получила подзатыльник.

— Обещанного три года ждут! А если ты еще раз заговоришь об этом, я так разукрашу ремнем твой зад, что сидеть долго не сможешь! Усекла?

Щеки обожгло слезами, я снова заплакала.

— Умерла твоя мать!— резко бросил папа, а потом неожиданно схватил за подбородок, сжал его с такой силой, что я замерла с широко раскрытыми глазами, и сквозь зубы произнес:— Никогда не смей показывать своих слез! И только попробуй раскрыть рот!

Я сжала губы так сильно, что челюсти онемели. Но слезы продолжали литься. И я поняла, что должна прятать не только свои цветы…

С тех пор я больше не плачу. А слово «папа» умерло так же, как и моя мама…

Неожиданно и очень болезненно волшебный мир, скрытый от всех глаз, начал меняться и внутри меня. Это началось, когда мне исполнилось одиннадцать. Тогда же я узнала кое-что о маме и о многом другом…

Мой день рождения выпал на третий выходной фазиса. С самого утра я выполнила все обязанности по дому, предусмотрела все поручения отца и брата, чтобы забраться на любимый подоконник — границу огромного мира и маленького, внешне ограниченного стенами моей комнаты, и ждать курьера. Само ожидание было приятно так же, как и получить подарок, ведь он был единственным в году.

Курьер позвонил в дверь, когда я уже сбегала по лестнице.

— Кто там?— спросил отец из гостиной, где чинил коммуникатор, который не успел закончить в мастерской по ремонту устройств связи. Он часто брал работу на дом.

— Курьер,— ответила я, благодарно кивая парню, который недавно окончил мою школу, но не прошел тест в колледж.

Закрыв дверь, я бережно прижала большую белую коробку к груди и бесшумно поднялась к себе.

От нетерпения чесались ладошки. Прикрыв и свою дверь, я поставила коробку на кровать, опустилась на колени и с тайным восторгом раскрыла ее…

В воздух поднялась золотая пыльца, и аромат тиды наполнил комнату. А из коробки передо мной взлетело невероятного цвета платье. Светло-зеленый микерский шелк играл на свету, вышивка расцветала на подоле потрясающими узорами. Маленькие аккуратные пуговички вдоль каждого рукава и от пояса к горловине пели нежным звоном… Оно было живое и приветствовало меня!

Это его я видела в витрине торгового центра Тоусэла, когда была там с одноклассниками на выставке в прошлом фазисе. Я улыбнулась от счастья и едва коснулась нежной ткани подушечками пальцев, боясь развеять магию. Платье отзывчиво заиграло подолом, а рукава потянулись ко мне…

«Кто бы это ни прислал, он подарил новое волшебство…»

Я потянулась к платью, чтобы вдохнуть его новый аромат…

— Откуда это?— спросил сонным голосом Игнат, просунув голову в дверь.

Я затихла, внутри напрягся каждый стебелек, поднялась с колен и прикрыла платье спиной.

— И кто тебе присылает эти подарки?— пройдя к кровати, недовольно проворчал он.

Потом еще что-то... А я опустила глаза и смотрела на маленькую букашку в крохотном радужном платье, которая переползала через порог комнаты, стремясь успеть вылететь в открытое окно к своим деткам.

«Она почувствовала золотую пыльцу и хочет украсить платья своих деток… И я с ней поделюсь, как только мы останемся одни…»

— Я с кем разговариваю?!— прозвенел голос брата над ухом.

— Я не знаю. Мы каждый год говорим об этом,— вздрогнула я и настороженно повернулась к нему.

— Дай его сюда,— резко наклонился он и схватил платье.

— Это мне прислали, ты не можешь его забрать!— громко взмолилась я и ухватила нежную ткань за край подола. Оно погибнет в его руках!

— А ну дай сюда!— разозлился Игнат и дернул платье на себя.

Я вцепилась в материю и просто не могла разжать пальцы. Игнат протащил меня за собой на несколько шагов, а размахнувшись другой рукой, грубо отпихнул назад. Потеряв равновесие, я выпустила платье и, не удержавшись на ногах, изо всей силы села на подлокотник кресла. Острая боль в паху на мгновение ослепила, и я потерялась. Кресло покачнулось и стало валиться набок вместе со мной. Размахивая руками, чтобы ухватиться хоть за что-нибудь, я не нашла опоры, а зацепившись ногой за что-то, поскользнулась и налетела лицом на угол стола. Вокруг и внутри послышался такой треск…

От удара в глазах потемнело, а лицо на мгновение онемело, а потом словно кто-то въехал в меня со всей скорости на аэромобиле и раздавил… Боль взорвалась в каждой клеточке тела. Я закричала, но сразу замолкла, потому что дышать стало трудно… даже почти невозможно… Я испуганно раскрыла рот и стала делать резкие вдохи, а с подбородка что-то закапало…

— Эй, что там за шум?— послышался голос отца из коридора.

Игнат схватил меня за руку, дернул к себе и испуганно отшатнулся.

— Кому-нибудь расскажешь, и я тебя побью!— прошипел он и бросил платье на кровать.— Да ничего, она тут от радости упала…

— Сашка?!— вскричал отец, когда увидел меня. А я, кроме боли, ничего не могла понять. Все вокруг кружилось. И я задыхалась…

— А ну быстро вызывай аэротакси!— велел отец брату, и тот убежал.

Я, наконец, дотронулась до лица рукой, потому что казалось, что оно у меня исчезло, и ощутила что-то теплое, мокрое и липкое… А нос и вовсе не чувствовала…

Примерно через пятнадцать минут я оказалась в медицинском кабинете. Уже знакомая ассистентка врача Меда суетилась вокруг. А в мыслях крутилось одно: «Мое платье убили… Оно треснуло, когда Игнат оттолкнул меня… И ничего уже не исправить… Неужели так будет всегда? Я верила своим цветам, а они обещали защищать меня…»

И я хотела кричать на всю Вселенную: «Так не может быть!», но молча смотрела, как бордовые капли, словно слезы, падают мне в ладони…

— Привет, Саша Малых,— вошел врач Джон Саманти, просматривая свой визор.

Я лишь подняла глаза и снова опустила: трудно было смотреть вверх.

— Давай-ка посмотрим на твое лицо… Саша, посмотри на меня…

Я нерешительно подняла голову и закашлялась, оттого что кровь потекла в горло.

— Тише, тише,— тут же Саманти аккуратно опустил мою голову рукой и ощупал переносицу.— Так… Все ясно… Меда, переодень Сашу и подготовь к операции. Я подойду через минуту…

Услышав «операция», я закрыла глаза и беззвучно глубоко вдохнула ртом. Внутри дрожало и холодело…

Врач вернулся через минуту, как и обещал. Меня положили в длинное кресло и пристегнули прозрачными ремнями.

— Я сделаю тебе обезболивающую инъекцию. Ты не будешь мне мешать, отворачиваться, дергаться?

«Не буду»,— как могла, покачала головой я.

— А ты все такая же молчунья?— мягко улыбнулся он.— Хорошо. Но перед тем, как сделать инъекцию, спрошу: у тебя еще что-то болит?

Я не решалась ответить и напряглась, но, ощутив пульсирующую боль внизу живота, кивнула и провела рукой от живота к бедрам. Не могла показать точнее: болел живот, копчик, пах… А больше всего внутри, там, куда никому не добраться…

— Не возражаешь, если я осмотрю тебя, пока начнет действовать релаксант?

После легкого укола с двух сторон от носа я ощутила легкую слабость и закрыла глаза…

Проснулась оттого, что услышала громкий голос отца. Я огляделась и обнаружила себя все еще пристегнутой к креслу и с чем-то огромным перед глазами — это что-то было на носу. Голова тяжелая. Поморщиться не удалось — лицо онемело. Но чуть повернула голову к двери приемной врача и прислушалась.

— Андрей, расскажите, как это случилось?

— Я не знаю, меня не было дома. Сын сказал, что она упала.

«Зачем он лжет? Это ведь не он сделал?»— не поняла я.

— У девочки сломана переносица, хрящ раздроблен, есть смещение лицевой кости и множественные повреждения крупных сосудов и нервов. От простого падения такого не бывает… А еще у нее нарушена целостность слизистой складки влагалища…

Я поняла только про нос, все остальное даже представить себе не могла, что это такое. Но внутри похолодело еще больше.

— Это что еще?— недоуменно спросил отец.

— Разрыв девственной плевы — так понятнее?

«Мне — нет!»

— Ну… ну и что это… чем это грозит?

— Ей нужна как пластика носа, так и гименопластика,— сказал Джон Саманти.

— Так делайте. Зачем меня спрашивать? Я ничего не понимаю в этом…

— Я сделал все возможное с носом. Необходимо выдержать восстановительный период. Но с пластикой лица и гименопластикой не помогу. Я работаю только шесть лет. У меня пока нет разрешения на применение специальных препаратов и проведение операций такого рода. Но в Тазире есть специалист, который может помочь.

— Это очень далеко! Будет время, отвезу,— нетерпеливо ответил отец.

— Девочка останется изуродована, если не провести вовремя правильную операцию…

— Вы уже сделали, что могли, что еще надо?!— возмутился отец.

— Пластику нужно делать как можно раньше, иначе могут возникнуть осложнения.

— Я же сказал: я отвезу ее! Я один зарабатываю на семью, у меня нет времени…

— Хорошо,— терпеливо продолжил Саманти.— Хотите, я сам отвезу? У вас есть пять тысяч кредитов?

— Что? Зачем?

— Столько будет стоить пластика. Это не стандартная медицинская услуга, поэтому платная.

— Вы меня разорить хотите?— повысил голос отец.— Я потратил столько кредитов, чтобы купить ей форму в школу на следующий год и сын в этом году оканчивает колледж, я еще не знаю, сколько придется заплатить за повторные экзамены, если он не сдаст… У меня нет кредитов, чтобы красоту наводить. Нос на месте — этого достаточно для жизни!

— Разве вы не хотите, чтобы ваша дочь успешно прошла комиссию и торги?— удивленно спросил врач.

— Ну вы же дадите заключение, что у нее травма?

— Да, но…

— Она никогда не была красивой. Не выберут на торгах после двадцати, так в сорок лет автоматически назначат мужа. Нет у меня свободных кредитов!— категорично выдал отец.

Я вжала голову в плечи, а в груди зазвенело так сильно, что все бутоны тиды захлопнулись и спрятались.

— Я говорю с вами откровенно только потому, что понимаю всю сложность ситуации и хочу помочь. Почему вы сопротивляетесь? Она же ваша дочь!— уже возмутился Джон Саманти.— Вы можете сделать в долг — это вполне возможно.

— Нет!— отрезал отец.— Не собираюсь ходить в должниках. Делайте то, что следует сейчас, и хватит на этом.

Потом в приемной долго молчали. А я почувствовала, как внутри вянут цветы… Они становятся тусклыми, лепестки опадают, аромат превращается в запах металла… Я сглотнула и медленно отвернулась к окну.

— Когда я могу ее забрать?— снова послышался голос отца.

— Она под действием релаксанта, хотите, ждите в общем холле еще пару часов или приезжайте за ней позже,— недовольным тоном ответил врач.

— Нет у меня времени рассиживаться. Я что, не могу забрать ее спящей?

— Не можете,— уверенно сказал врач, и я почему-то обрадовалась. Хоть и не люблю медцентр, но сейчас здесь так спокойно и мирно… в этом кресле, в этом кабинете… рядом с Джоном Саманти…

— Тогда сообщите мне,— сказал отец и, похоже, вышел.

Когда послышались шаги, я прикрыла глаза и лежала неподвижно, ровно вдыхая и выдыхая воздух ртом. Потом кто-то осторожно коснулся моего запястья.

— Саша, ты уже проснулась?— тихо произнес Джон Саманти.

Я приоткрыла глаза, но голову не повернула.

Врач обошел кресло и встал с другой стороны. Я подняла на него глаза и заметила, что он смотрит как-то странно, никто так раньше на меня не смотрел, и произнес:

— У тебя очень быстрый метаболизм, раз уже пришла в себя. Ты помнишь, как меня зовут?

Я кивнула.

— Я хочу спросить тебя, но кивков мне недостаточно. Мне нужны объяснения…

Спокойный кивок.

— Как это произошло с тобой?

— Я споткнулась о кресло и, кажется, ударилась об угол стола,— слабо проговорила я.— А то, что вы сказали моему отцу, это очень страшно?

Врач опустил глаза и как-то грустно вздохнул.

— Ты все слышала… Для жизни это нисколько не опасно.

Я почувствовала, что он что-то не договаривает. Про какие-то торги, про комиссию… Я слышала, что все это как-то связано с будущим женщин и мужчин, но нам никто не рассказывал этого в школе. Это касалось взрослых… А для всех я еще ребенок…

— Но ведь это заживет?— спросила я.— Кожа всегда заживает…

Врач выпрямился и прищурился.

— И часто твоей коже приходится заживать?

— А разве у вас не так?— сделала удивленные глаза. Но намек поняла. Однако не могу рассказать ему правду: если он заявит на брата, тот будет мстить мне с еще большей яростью.

Врач прищурился, некоторое время смотрел на меня неотрывно, я — на него, а потом сказал:

— Ты права, это всего лишь кожа. Заживет. Постарайся быть осторожнее…

Но ему было грустно. Я благодарно кивнула.

— Я еще немного понаблюдаю за тобой, а потом отпущу. Придешь завтра на осмотр, хорошо?

Кивок.

— Ты не любишь говорить, да?— грустно улыбнулся он.

— Когда это важно и есть о чем,— ответила я и мельком взглянула на него. Он снова внимательно рассматривал меня.

— У нас с тобой еще пара часов, можем поговорить о чем-нибудь важном,— предложил врач.

«Зачем он хочет со мной говорить?»— недоуменно сдвинула брови я.

— Разве вам не надо работать?

— На эти два часа — ты моя работа,— развел руками он, а потом вдруг вскинул указательный палец вверх и сказал:— Дай мне минутку…— и вышел из кабинета.

Я поерзала под ремнями, посмотрела на руки, легонько коснулась того, что было на носу, и снова посмотрела на дверь.

— С днем рождения, Саша!

Врач вошел в кабинет и протянул мне яркий зеленый пакетик с фруктовым пюре.

И вдруг я ощутила, как внутри вспыхнул свет, и бутоны распустились красными, желтыми, розовыми лепестками, будто и не умирали. Он — первый, кто сегодня поздравил меня с днем рождения. И похоже, единственный…

Я облизнула сухие губы и с досадой проговорила:

— Но я не могу есть, у меня нос болит…

— А ты ешь ртом,— засмеялся Джон Саманти.— Вот тебе трубочка. Ты ничем себе не навредишь.

Я потянулась и приняла пакетик. Попыталась улыбнуться в благодарность, но губы не слушались, поэтому просто кивнула.

— Может, тебе что-то нужно, чего ты не можешь получить в другом месте?— неожиданно спросил врач.

Я подняла голову и замерла взглядом на этом необычном человеке.

Он снова смотрел на меня странно. Но мне нравился его взгляд. От него шло тепло, оранжевые лучи света, а вокруг все расцветало… Как странно, что он этого не замечал…

Я не знала, как назвать то нужное, в чем нуждалась. Оно слишком большое и кажется абсолютно невозможным… И названия ему нет… Поэтому просто покачала головой.

Врач сел рядом и коснулся моего плеча.

— Саша, жизнь очень длинная и сложная. Сейчас ты маленькая, но тебе придется научиться общаться. Без этого не обойтись…

И сама от себя не ожидая, я произнесла:

— Я хочу узнать все, что есть в медбазе о моей маме. Она ведь умерла здесь?

И вот что узнала, когда Джон Саманти нашел врача — человека, который принимал роды у Марии Малых…

Мама прибыла на Тоули на последнем сроке беременности и еще на Земле заразилась смертельным вирусом — ЧВ. Она не выжила после родов, даже не успела взять меня на руки. Я едва появилась на свет, и отцу сообщили, что ребенок тоже не выживет. Но мне удалось выжить лишь из-за высокого уровня медицинских технологий в альянсе. Я довольно долго была слабым, болезненным ребенком и вызывала опасения у врачей, что не проживу и года: практически не питалась самостоятельно, все время спала, а если бодрствовала, то беззвучно лежала в колыбели, словно мертвая, ни с кем не контактировала, даже ни на что не реагировала. И вдруг в полтора года резко пошла на поправку…

Уже прошло много лет, как я перестала быть хилым младенцем, но до сих пор меня раз в полгода вызывают на медицинский осмотр. Меня обследует всегда один и тот же врач, хотя даже не знаю, как его зовут: кладет в большую капсулу для полного сканирования, берет кровь на анализ, а потом вписывает что-то в свой визор и отпускает…

Поэтому не люблю бывать в медцентре. Но сегодня я впервые взглянула на него с другой стороны. И в этом была заслуга Джона Саманти.

Мама даже не успела взять меня на руки. Но я часто вижу ее… во снах… и когда думаю о ней. Я ведь вся в нее: рыжая и зеленоглазая, с крупными веснушками по всему телу… А она всегда предстает передо мной в зеленом платье с пышной копной рыжих волос, с такой светлой кожей, что через нее просвечиваются голубые венки. Она тянет ко мне свою хрупкую руку и так ласково улыбается… Лучики света отражаются на ее белоснежных зубах… А когда я касаюсь ее, картинка меркнет, и в глазах темнеет…

Я открыла глаза и перевернулась набок. Что-то не дало повернуть голову нормально, и резкая боль вонзилась прямо в мозг. От испуга я широко раскрыла глаза и вскочила с постели. Все лицо ужасно болело.

«Что со мной?!»

Постепенно вспомнила, что случилось. Вчера днем отец привел меня из медцентра и по велению врача зарегистрировал разрешение не появляться в школе несколько дней.

Морщась от боли, я прошла к зеркалу и взглянула на себя. И чуть не села на пол от ужаса. Это было не лицо, а нечто сине-фиолетовое, местами жутко желтое. Толком и глаз не видно. Нос, рот и щеки — все сравнялось.

Джон Саманти упоминал о сильном отеке, но я не думала, что буду выглядеть настолько уродливо. Я даже не узнала себя.

— Сашка, просыпайся, одевайся… Отнесешь готовые коммуникаторы в Торго,— услышала голос отца и резкий хлопок в дверь.

«Как же я выйду на улицу в таком виде?!»— оглянулась я.

Он спустился вниз, а я села на пол перед зеркалом и с неверием смотрела в две маленькие щелки, когда-то бывшими большими зелеными глазами. Так сидела в комнате до тех пор, пока не распахнулась дверь и не вошел отец.

— Долго тебя ждать?..— зарычал он, а потом замер.— Ох, матерь божья!

Я так и не поняла: ругался он или что это за слова такие?

Позади отца возник Игнат.

— Ого, ну и страшилище!— громко хохотнул тот.

А внутри меня будто огонь вспыхнул и опалил нежные лепестки драгоценных цветов…

— Так она мне всех заказчиков перепугает,— сказал отец и отвернулся к Игнату.— Тогда ты отвезешь коммуникаторы, а она пойдет за продуктами и займется обедом и ужином… Готовой еды совсем не осталось, а сегодня прилетит Иван.

— Но у меня занятия!— возмутился Игнат и злобно покосился на меня.— А она дома сидит… По своей вине, между прочим!

Перед глазами пронеслось: зеленое платье, толчок, кресло, угол стола… Я содрогнулась, вспомнив тот ужасный хруст где-то в черепе, но не опустила глаз, заставив себя смотреть прямо перед собой.

— У меня работа и куча заказов,— недовольно сказал отец.— Кто кормит всю семью? Ты пока еще не зарабатываешь!

Игнат, недовольно сжал губы и сквозь зубы процедил:

— Отнесу после колледжа.

— Все, я в мастерскую,— проворчал отец и мельком глянул на меня.— И как ты только смогла себя так покалечить? Одни проблемы с тобой! Смотри, не наклоняйся. Врач сказал, что кровотечение может открыться… Не выходи из дома и занимайся, чтобы не отстала потом в школе.

Я молча смотрела на обоих и чувствовала, что огонь внутри не остановится, пока не выжжет мой мир дотла. Он становился хрупким с каждым днем моей жизни. Я всеми силами держалась за последние лепестки, накрывая их защитными сферами из золотой пыльцы, но огонь — безжалостная стихия, говорил мой преподаватель по естественным наукам. Но кое-что пугало еще больше: откуда-то я чувствовала, что огонь не последняя стихия, которая нагрянула в мой мир цветов…

Отец уже вышел, а Игнат стоял на пороге комнаты и с ненавистью смотрел на меня. Я уже знала, что ничего хорошего из этого не выйдет.

— Заказы отнесешь сама, а потом заберешь продукты. Я оплачу по дороге в колледж. Но готовить не смей… Я не хочу ужин с кровью…

— У меня нет кредитов на аэробус,— тихо сказала я.

— Пешком дойдешь! Не маленькая,— прошипел брат и вышел.

Я понимала, что и пешком едва дойду, потому что все внизу живота болело, а каждый шаг отдавался резью где-то ниже пояса. Но, зажмурившись и собравшись с силами, осторожно оделась, распустила волосы, чтобы немного прикрыть лицо и, не позавтракав, вышла из дома…

* * *

Я вернулась только после обеда. Игнат уже был дома, и не один.

В столовой слышалось несколько голосов. Я тяжело опустила пакет с продуктами на пол и уставилась перед собой в мертвую точку. В груди жгло, а в мыслях, не переставая, крутилось: «Эс карра ниен эхь!»

— Кажется, рыжая притащилась…

Из столовой вышел Игнат и оглядел меня с ног до головы. Долго молчал, а потом фыркнул:

— Ну и жалкое же зрелище…

Стиснув зубы, я медленно перевела взгляд на него и за него. Ужасно мешали смотреть вспухшие веки: глаза словно выпирали наружу, приходилось делать усилие, чтобы моргать.

— Фу-у-у! Какой ужас!— вскрикнула девушка за плечом Игната (кажется, его однокурсница) и скривила лицо, будто от отвращения.

— Да что там такое?— удивленно спросил дядя Иван и тоже показался в дверном проеме столовой.— Ох ты ж!..

Но я больше не отвернулась, а, напротив, повернулась ко всем и склонила голову набок, глядя им в лица.

— Что уставилась? Ты не могла раньше прийти? До Торго час ходьбы. В холодильном шкафу пусто. Дядю Ивана нечем накормить!— возмутился Игнат, отводя глаза: ему противно смотреть на меня.

Но я молчала.

— Да не ворчи ты на сестру, и без того вон… не повезло,— проговорил дядя.

Игнат, недовольный упреком, выхватил пакет с продуктами и ушел в столовую. Неизвестная девушка, переминаясь с ноги на ногу, смотрела на меня все с тем же отвращением и жалостью.

— Ты говорил, что она сломала нос, но не думал, что ее раздует, как жабу… Помнишь таких уродливых гадов на Земле, Игнат?— хмыкнул дядя Иван, и моя надежда на чистое сочувствие хотя бы одного человека испарилась.

— Они такие мерзкие?— поинтересовалась девушка, отвернувшись от меня, видимо, тоже родилась здесь.

— Да, жуть: уродливые, скользкие, мерзкие, вонючие и абсолютно бесполезные твари, только всем мешали,— стал перечислять дядя, а я чувствовала, что все это обо мне. Потом он подошел, потрепал меня по плечу и усмехнулся:— Надеюсь, ты не останешься с таким лицом? А то кто ж тебя выберет в жены?

— Да ее и не выберут,— отмахнулся Игнат, выходя из столовой.— Кому нужна рыжая уродина, да еще и больная на всю голову? Что ни скажи, уставится в пол или в окно и молчит. Как ее еще в центр для умственно отсталых не забрали…

— Пойдемте в чайную, угощу вас обедом,— решил дядя и взялся за дверную ручку.

— Пойдем. Смотреть на это невозможно,— согласился Игнат и указал мне пальцем на лестницу.— А ты — марш к себе!

Я отступила к стене. Все вышли. Дверь медленно закрылась за ними. И в последнюю секунду послышался голос девушки:

— Твоя сестра теперь никому не будет нужна. Она и не девственница, судя по тому заключению, которое дал врач…

— Неудачница,— засмеялся Игнат.— Если и поступит в колледж, то после него будет прислуживать кому-то из высшего сословия, если повезет. А нет, всегда будет на посылках… Курьером у отца…

Дверь захлопнулась. Все шумы с улицы стихли. Я сглотнула и, только сейчас ощутив, что больше не могу стоять на ногах, прислонилась к стене, на которой висело зеркало. И тут же отшатнулась, испугавшись своего отражения. Я резко попятилась и остановилась, увидев себя в полный рост.

«Жалкое зрелище… Маленькая, тощая, вся синяя…»

В глазах стало темнеть. Я испугалась от неожиданности и странного озноба. Я смотрела, но уже не различала контуров себя или предметов вокруг, а какое-то темное облако заволакивало все передо мной. Оставалось маленькое окошко, которое все сужалось и сужалось, пока не превратилось в белую точку, а потом и та вспыхнула синим огнем и разлетелась ледяными искрами внутри меня.

Не знаю, как долго пробыла в этом темном облаке, покрываясь инеем изнутри, но когда моргнула, то обнаружила, что стою у пустой стены, а вокруг на полу лежат осколки зеркала. Я машинально сделала шаг назад. Онемев, долго стояла и смотрела себе под ноги и вокруг, пытаясь понять, что произошло, но в памяти — пусто. И не мысли о неминуемом наказании оглушали меня, а такой звон в голове, что все внутри дрожало. Я ощутила, как сильно бьется сердце, как меня раскачивает от этого и как ненормально дрожат руки…

Подняв голову, посмотрела на столовую. А потом молча перешагнула осколки и вошла в нее. Взяла пакет с мусором, перчатки и пошла в холл. Раскрыв пакет, я увидела светло-зеленый шелк…

«Мое платье… Мертвое платье…»

В эту минуту ощутила, что меня будто выпотрошили, как птицу перед готовкой. Цветов больше не было, вообще больше ничего… Холод и сильное… давящее… темное чувство опустошало изнутри…

Я вбежала в медцентр и бросилась к стойке регистрации. Администратор испуганно отпрянула, когда я положила дрожащие руки на столешницу, а потом, как и все сегодня по пути в Торго, там и обратно, посмотрела на меня со смесью жалости и брезгливости.

— Я к врачу Джону Саманти,— глухо выговорила я.

— Сейчас узнаю, свободен ли он… Ты Саша Малых, да? Вчера была на операции?

Я кивнула и нетерпеливо посмотрела на прозрачные двери, за которыми в конце коридора был кабинет моего врача.

— Посиди в холле ожидания. У него сейчас прием.

Но я не села, а подошла к двери и смотрела сквозь нее… Дрожь все еще окатывала ледяными волнами, но, стиснув зубы и едва дыша, я изо всех сил держалась за надежду, что меня спасет этот человек…

…— Эй, кто тебя из дома выпустил в таком виде?!— ужаснулся торговец, когда увидел меня у своей витрины с глазированными булочками.

Я уже отнесла коммуникаторы клиентам отца и теперь собиралась забрать пакет с продуктами. Но сладостей в нем не было.

— Вот… забирай,— подал продукты он и поморщился.

Но я, обняв тяжелый пакет, продолжала смотреть на булочки.

— Булочки не оплачены. Так что иди, рыжая, не пугай покупателей,— с жалостью прошептал торговец и указал на дверь.

«Но ведь в лавке пусто…»— подавленно огляделась я и отвернулась к выходу. Но, когда послышались удаляющиеся шаги, оглянулась и замерла…

Не знаю, что в этот момент толкнуло меня сделать это. Я просто подошла к открытой витрине, взяла блестящую булочку, сунула ее в пакет, отвернулась и вышла из лавки. Никто не окликнул, даже не заметил… А мне было все равно: поймают ли, накажут ли… Может, именно этого и ждала?

Раньше я слюной давилась, когда видела эту сладость, она всегда была для меня недоступной… А потом, сидя в парке у всех на виду и глядя на глазированную булочку в руках, не возникло даже и мысли попробовать ее. Мне лишь хотелось почувствовать, что я хоть что-то могу сама, хоть что-то подчинить своей воле… даже таким способом. И ничего другого в тот момент не придумалось, как украсть. Я только повиновалась порыву и исчезла…

Лицо Джона Саманти возникло перед глазами, и я вернулась из воспоминаний. Он смотрел на меня так, будто со мной все в порядке: ни синего опухшего лица, ни уродливого каркаса на носу, ни рыжих спутанных волос на голове…

— Саша, здравствуй. Я рад, что ты пришла. Ты одна?— беспокойно произнес он.

Я кивнула и взяла его за руку. Он все понял без слов.

— Помогите мне, пожалуйста,— выговорила ровно, как только дверь в кабинет врача закрылась за спиной.

— Конечно,— охотно согласился он и рукой показал на кресло.— Не возражаешь, если я начну осмотр?

Я села, сложила ладони на колени. Врач снял каркас с носа и, начав обработку чем-то резко пахнущим, спросил:

— Тебе ведь нужна другая помощь, верно?

Внутри все дрожало от нетерпения и страха, а лицо ныло от тупой боли, но я спокойно подняла глаза и сказала:

— Вы еще хотите поговорить со мной о важном?

Саманти закончил обработку, нанес какой-то гель на все лицо, а затем откинулся на спинку кресла и задумчиво прищурился.

— Конечно, Саша… О чем ты хочешь поговорить?

— У кого я могу узнать, что означает «Эс карра ниен эхь»?

Уголки его глаз дрогнули. Он удивленно поднял брови, а потом придвинулся, наклонился и внимательно осмотрел мое лицо.

— Очень сильный отек. Надеюсь, ты не была в школе?

«Почему он не отвечает на вопрос?»

— Есть разрешение на отсутствие на три дня,— снова ровно выговорила я.

— Хорошо. Я дам гель, которым надо смазывать все лицо до пяти раз в день, чтобы гематома сошла…

— Мне нужен ответ на вопрос,— настойчиво сказала я.

Саманти отклонился назад и долго молчал. Только брови на его лице подрагивали, когда он переводил взгляд с меня на окно и обратно.

— Это ведь древний язык хомони,— наконец заговорил он, но я не отвела глаз от него.— Разве ты не знаешь, что на нем говорят только хомони? Он запрещен для людей и любого, кто не входит в специальный перечень профессий и управленческий состав. И его обычно учат на последнем курсе колледжа, если есть назначение.

— Тогда, кто мне может помочь?— настаивала я.

— Почему это так важно для тебя?

Я отстранилась от спинки кресла, упрямо глядя на врача, а внутри ворочалось что-то тягучее и холодное…

Я выжила после рождения. Прошла болезненная худоба, вялость, я стала есть и, как все, пошла в школу в три года. Вполне хорошо училась до сих пор, не отставала ни по одному предмету, хотя некоторые мне абсолютно не нравились. Но по каждому я могла получить сто баллов — высший результат, однако с некоторых пор сознательно не добирала их, чтобы не спровоцировать месть Игната. Никогда не понимала, почему его так задевают мои успехи…

Я не была неудачницей, но общаться с миром так и не научилась. Говорила ровно столько, сколько этого требовали обстоятельства: школа, врачи, другие взрослые. Мне не нужны были слова, чтобы что-то объяснять другим, как и самой понимать их: хватало мельком взглянуть в их сторону, и я уже понимала, что они чувствуют. Мне было уютно внутри себя, достаточно своих чувств, ощущений и мыслей… Я защищала свой мир, прячась ото всех. Мне никто не был нужен, даже одноклассники, отношения с которыми не то чтобы не складывались, их совсем не было. Говорила я только дома, потому что Игната злило молчание, и слова были спасением от неожиданных подзатыльников. Отец со мной почти не разговаривал, и от меня не ждал излияний. Я никогда не перечила ни ему, ни брату. Все было, как всегда, и я не знала, как это — по-другому…

С рождения я жила в маленьком замкнутом мире, в который никого не пускала, но сегодня ясно осознала, что этот мир замкнут и снаружи, и меня не выпустят, если не выберусь сама…

— Потому что больше не хочу молчать,— наконец ответила я, а после этого рассказала всё, что случилось со мной за эти пару дней.— И так каждый день… Сегодня я впервые так близко увидела мужчину хомони. Я испугала его жену… Но разве, когда боятся, смеются? Она посмотрела на меня, как на что-то мерзкое, и сказала: «Эс карра ниен эхь!»...

Саманти выслушал очень внимательно. В его взгляде были и волнение, и злость, и гнев, и еще что-то, но не жалость — сочувствие, и понимание, и забота… Так много чувств, которые я смогла различить. Никогда не чувствовала такого искреннего желания помочь. Но сейчас именно оно пропитывало все пространство вокруг меня и согревало от того холода в груди, с которым я вошла сюда.

— Вот что мы сделаем,— сказал врач, когда я опустила голову.— Я свяжусь с твоим отцом и скажу, что при осмотре выявил у тебя осложнение, поэтому везу тебя в Тазир на дополнительную процедуру… Посиди немного, я внесу кое-какие изменения в твою историю болезни, и мы поедем.

«Тазир? Это же так далеко!»— но я кивнула и отвернулась к окну.

— Ты голодная?— спросил он через несколько минут.

«Нет,— покачала головой.— Еда подождет…»

— Тогда едем…

* * *

— Джон, как ты здесь оказался?— услышала звонкий женский голос.— О-о, что случилось с этой малышкой?— тут же посерьезнела молодая женщина и присела передо мной.

Я взглянула на нее и напряженно выпрямилась, стараясь найти на ее лице те же чувства, которые испытывали многие при виде меня.

— Привет,— с теплым сочувствием проговорила она, и я поверила ей.

— Сара, это Саша. Нужно срочно организовать операцию по пластике носа… Саша, это Сара Басил Лефар — моя сестра.

Та строго посмотрела на Саманти и тихо сказала:

— Мы можем это обсудить у меня в кабинете?

— Нужно кое-что еще…

— Саша, посиди на скамье, мы сейчас подойдем,— улыбнулась Сара и отвела меня к скамье у дерева, а сама вернулась к Саманти.

Я не слышала, о чем они говорили, но по жестам и лицу заметила, что Сара что-то настойчиво доказывает брату, а тот упрямо стоит на своем.

Как только они договорились, я перевела глаза на цветущий куст, будто и не наблюдала за ними.

— Пойдем, Саша, приведем твой носик в порядок,— сказала Сара.

Я нахмурилась, а Саманти сразу сел передо мной и взял за руку.

— Сара будет оперировать тебя со своим мужем. Надо спешить, пока он не ушел.

— Ваш муж — хемани?— спросила я. Сара кивнула.— А он знает, что такое «Эс карра ниен эхь»?

Ее брови сошлись на переносице. Она мельком переглянулась с братом и настороженно покачала головой.

— Пойдем, сделаем все, что нужно, а после поговорим,— ответил Саманти.

Меня прооперировали очень быстро. Я даже не заметила, как оказалась в палате. Мое лицо не изменилось, но хорд Басил Нером Лефар — муж Сары — сказал, что потребуется немного времени, чтобы все зажило. Однако останется небольшой горбик на носу, потому что у меня, на удивление, оказалась очень быстрая регенерация тканей: хрящ успел срастись над поврежденными нервными окончаниями и, чтобы не повредить нерв, его не тронули.

Джон Саманти вошел сразу после ухода хорда Лефара.

— Врач Саманти,— хрипло произнесла я.

— Саша, можешь называть меня Джоном, пожалуйста?— улыбнулся он, садясь рядом с кроватью. Получив в ответ кивок, продолжил:— Я сообщил твоему отцу, что ты останешься здесь на пару дней для восстановления. Он не возражал, когда узнал, что это бесплатно,— с осуждением и горечью усмехнулся Джон.

— Значит, у меня не будет проблем с комиссией и торгами?— спросила я, сама не понимая, что это означает. Но ведь это волновало Джона вчера, значит, это что-то серьезное.

Джон как-то неуверенно кивнул, но сказал:

— Однозначно. Если ты будешь беречь себя.

Я засомневалась, что он говорит всё, и вдруг выдала:

— Тогда мне нужно выучить русский язык.

Джон нахмурился. Но я смотрела на него так долго и не мигала, что он лукаво прищурился и сказал:

— Зачем тебе это?

— Я не смогу себя защищать, когда от меня что-то скрывают… Отец и брат часто говорят на нем… обо мне.

— Я выйду на минутку,— задумчиво сказал Джон.

Чуть позже он вернулся уже с Сарой. Она осталась у двери, а Джон сел рядом с каким-то неизвестным устройством в руках.

— Саша, ты знаешь, что это такое?— спросил он.

«Нет»,— покачала головой я, рассматривая небольшой экран на предмете.

— Это сканер чипа контроля. Его используют службы контроля, отделы расследования, стражи и военные, чтобы считывать историю гражданина, фиксировать все нарушения носителя чипа и… распознавать ложь.

Я перевела взгляд на Джона и снова посмотрела на устройство.

— Могу я кое-что попробовать… ради интереса?— продолжил он.

Я согласно кивнула.

— Я задам тебе ряд вопросов, а ты дашь такие ответы, чтобы половина из них были правдой, а другая — ложью. С чего начнешь, решать тебе… Да, и отвечать нужно вслух,— улыбнулся Джон.

Я взглянула на Сару, та смотрела на меня без единой эмоции.

— Ты готова?

— Это первый вопрос?— вернувшись к Джону, спросила я.

Он усмехнулся и оглянулся на сестру.

— Какая серьезная девочка… Итак, Саша, ты когда-нибудь нарушала известные тебе на сегодня положения кодекса хомони?

Я поводила глазами по кабинету и, вспомнив об украденной булочке, ответила:

— Нет.

Джон посмотрел на сканер и продолжил:

— Тебя сегодня бил брат?

— Да, ударил по руке, когда брала печенье к завтраку…— Сара с сочувствием нахмурилась, и Джон на секунду задержал дыхание.

— У тебя есть подруга?

Я улыбнулась и тут же погрустнела.

— Она живет по соседству, но отец запрещает мне с ней дружить. Мы видимся в школе. Я по ней скучаю…

— Кроме отца и брата, у тебя еще есть родственники?

— Нет. После перелета с Земли, отец никого не нашел в А-сети.

Джон задал еще несколько вопросов, а когда закончил, с серьезной задумчивостью откинулся на спинку кресла.

— Саша, можешь сказать, на сколько вопросов ты ответила ложью?

Я моргнула и опустила глаза.

— На все.

Когда я ответила, Сара удивленно придвинулась к Джону, в ее взгляде появилось любопытство, а я не поняла: что изменилось? Тот растерянно переглянулся с сестрой.

— Теперь вы поможете мне?— спросила тихо.

— А с чего ты взяла, что мы можем тебе помочь?— поинтересовалась Сара.

— Потому что вы — нарушители,— уверенно ответила я.

Джон и Сара снова переглянулись. Лица оставались прежними, но в глазах мелькнула тревога. А когда они вновь посмотрели на меня, я спокойно ровным тоном проговорила:

— Вы оба говорите на неизвестном языке, скорее всего, на английском, так как вы англичане,— удивление в их глазах заставило пояснить:— Вы разговаривали, пока я сидела на скамье, а ваши губы двигались по-другому. Это не общий язык, не русский, но и не древний хомони… Я предположила, что это ваш родной…

— Мы родились на Тоули. Наш родной язык — общий,— улыбнулась Сара, но я точно поняла, что она лжет. Не по глазам, не по улыбке — по интонации, будто сама хотела себя выдать…

Но я так же спокойно продолжила:

— А еще, вы знаете древний. И пока будете искать того, кто научит меня русскому языку, хочу, чтобы вы научили меня и древнему хомони.

 — Мы не знаем древнего хомони!— оглянулась Сара на брата.

Я невозмутимо поправила одеяло на груди и ответила:

— Вы оба поняли, что значит «Эс карра ниен эхь», и почему-то не хотите мне об этом сказать. Я ведь все равно узнаю…

Сара сжала губы и прищурилась, а Джон задумчиво опустил голову. Моя уверенность в них начала таять, и от этого становилось холодно, но я все же добавила:

— Вам обоим нельзя было делать мне эту операцию без оплаты, но вы как-то смогли обойти это правило. Вы, Джон, не заявили стражам о том, что сделал мой брат, потому что знаете, что накажут не только его, но и отца, и меня за то, что не выдала их.

— Саша, это шантаж,— беззлобно улыбнулся Джон, а я вздохнула с облегчением: по его лицу вдруг поняла, что он со мной, и холод отступил.

— Я говорю правду,— протянула руку я и коснулась его пальцев.— В конце концов, вы люди. А как я успела заметить, люди вовсе не почитают порядок, установленный хомони, даже если они рождены в альянсе.

Молчание нарушила Сара.

— Джон, пойдем со мной…

Они вышли в общий коридор, и я услышала, что к ним кто-то подошел. Они тихо, но напряженно переговаривались. А я не могла усидеть на месте, не зная, о чем идет речь, поднялась с постели и подкралась к двери.

— Джон, где ты ее нашел? Она — ребенок! Ты понимаешь, чем это всем нам грозит?— узнала я голос хорда Лефара.

— Мне ее жаль, но я ни в чем не уверена,— прошептала Сара.

— Эта девочка вызывает у меня какое-то странное чувство,— настойчиво вмешался Джон.— Я хочу ей помочь. Она особенная! Не знаю, может, потому что так странно говорит, реагирует, но она абсолютно считывает наши эмоции… буквально видит, что мы лжем, сама, как сканер. При этом она безумно боится, но владеет собой. А сканер очень сложно обмануть. Нам приходилось учиться этому и, похоже, нужно усилить тренировки. Ее же чип не показывает положительной реакции. Она проявляет эмоции, но будто контролирует их на каком-то химическом уровне. В ее возрасте это очень необычно. Уверен, нельзя бросать ее на произвол судьбы…

— Если ты хочешь, я научу ее. Но сколько это займет времени, даже не знаю,— ответила Сара.

— Почему-то уверен, что она очень быстро учится… Басил, ты мог бы назначить ей физиопроцедуры после этих двух дней? Она будет появляться здесь через день… Вот и время…

— Это вполне возможно, если вы настаиваете,— ответил хорд Лефар.

— Поймите же, отцу на нее наплевать. Он даже не поймет ничего, для него главное, что бесплатно. Давайте дадим ей шанс?

Я открыла дверь, и все беспокойно оглянулись. Но я смотрела только на хорда Басила Нером Лефара. Хемани был на стороне людей.

— Вы можете говорить в моей палате. Я умру, но никому не выдам правды,— произнесла ровно.— И я буду помогать вам, когда вырасту.

Все быстро вошли в палату и закрыли дверь. Я села на край кровати и положила руки на колени. Джон сел на корточки передо мной и спросил:

— Ты уверена в том, что настолько хочешь изменить свою жизнь, Саша? Ты нарушишь очень много правил…

— Я не хочу, чтобы она была прежней. И если для этого нужно нарушить кодекс и законы хомони, — я готова. Знаю, мне нужно научиться слишком многому… И быстрее я это сделаю с вами, чем сама,— уверенно выдала я.

— Но ты понимаешь, что придется много общаться,— улыбнулся Джон, намекая на мое «странное» молчание.

— Я умею говорить,— вскинула подбородок я.

Он смущенно прикусил губу.

— Я не это имел в виду… Не сердись,— погладил по руке Джон.

— Вряд ли злость мне поможет,— ответила я и внимательно посмотрела на Сару.

— Что ж, я готова учить тебя. Первое занятие завтра с утра,— уверенно проговорила та и взяла мужа под руку.— А сегодня, пока не уснешь, выучишь алфавит и произношение. А ты, братец, проследишь.

Сара ткнула брата пальцем в плечо, а потом подмигнула мне и коротко улыбнулась.

— Саша, возможно, этому языку тебе рановато учиться,— засомневался хорд Лефар.— Вдруг случайно выдашь себя…

— Сколько должно исполниться человеку, чтобы его восприняли всерьез?— не отводя непримиримого взгляда от его лица, произнесла я.

— Она просто шокирует, да, Басил?!— беззвучно рассмеялся Джон.

В медцентре Тазира я провела еще два дня. После волшебного геля мое лицо стало заметно лучше. Джон и сам удивился, что моя кожа так быстро регенерирует. Отек сошел довольно скоро, но вот желто-фиолетовые круги под глазами не спешили исчезать. Однако Сара поделилась своей косметикой, и в школе я могла появиться уже с менее заметными синяками.

В последний вечер в Тазире я все-таки спросила Джона, что он имел в виду, говоря отцу об успехе на комиссии и торгах. Кто кем будет торговать? И узнала о том, о чем не говорят на прогулках в парке и дома просто так, ведь обсуждать некоторые события раньше времени не велит кодекс. Об этом официально, но довольно кратко, рассказывают на первом курсе колледжа. В двадцатый день рождения в дом девушки является специальная комиссия. После собеседования в течение пятнадцати дней изучают ее историю, репутацию в обществе, успехи в учебе, окружение и направляют на медицинское обследование, где выясняют состояние здоровья и не имела ли она близких отношений с мужчиной, ведь таковые разрешены только с двадцати одного года. И если все правила соблюдены и девушка не имеет нарушений, ее определяют в базу невест и допускают до торгов.

Любая семья, где сын пожелал бы взять жену, может подать заявку на понравившуюся кандидатуру и, в зависимости от статуса или наличия кредитов, побороться за нее. Кто станет мужем, девушка узнает лишь на процедуре нанесения фамильной печати и подписания брачного соглашения, если семья жениха не пригласит ее к себе раньше для официального знакомства. В двадцать один год после брачной церемонии девушку забирают в семью жениха, а это может быть любая из пяти планет альянса.

— Значит, из-за моей травмы могут возникнуть проблемы на медицинском обследовании?— уточнила я.— Но ведь у меня будет ваше заключение, что это случайность?

— Очень надеюсь, что комиссия будет к тебе благосклонна. Брак с хемани или гамони дал бы шанс тебе стать свободной…

— Свободной?— с сомнением спросила я.

— Да, Саша. У тебя был бы муж, свой дом…

— А это свобода?

— В твоем случае, да.

Осмыслив сказанное, я задумчиво спросила:

— Сара свободна?

— У Сары уникальный случай. Они с Басилом знакомы с детства. У них много общего, несмотря на то, что он хемани. И так получилось, что на торгах он выиграл ее, хотя такая удача — редкость: комиссия не допускает спланированных браков. Он любит ее и пошел за ней, зная, чем она занимается.

— Помогает таким, как я?— Джон кивнул, а я нахмурилась и спросила:— И это только из-за любви?

— Думаю, что дело не только в любви, но и в том, что Басил — разумный мужчина. Он понимает, что не всё в этом мире нужно подчинять порядку хомони. Однако хочу тебя попросить, чтобы ты обсуждала все свои вопросы только со мной или Сарой и ни с кем другим…

— Она не во всё его посвящает, потому что это опасно?

— Ты не по годам сообразительная,— улыбнулся Джон и погладил меня по макушке.— Но у тебя есть и запасной вариант, если вдруг не выберут на торгах в двадцать, то нужно добиться успеха в профессии и завоевать уважение, чтобы за тебя поборолись несколько больших организаций, а там уж выбрать планету и исчезнуть с Тоули. Если где-то хорошенько закрепишься до следующих торгов, то даже муж не сможет запретить тебе работать и быть самостоятельной.

— А он может запретить?

— По решению семьи или своему собственному — да. Но обычно все хорошо…

— Вы меня подбадриваете?— прищурилась я.— Но вы сами не уверены.

— Потому что нет ничего одинакового в этом мире…

«Только нелюбовь,— прошептал кто-то внутри меня.— Она у всех одинакова…»

* * *

После того, как я вернулась из Тазира с поправленным носом, меня больше не били. Но не обязательно бить ремнем, давать подзатыльники или толкать на угол стола, чтобы дать понять, что ты по-прежнему никто в этом мире и в своей семье. Брат хоть и не бил, но продолжал унижать, а слова иногда больнее и звонче хруста в черепе. Во всем остальном все было, как прежде.

Я понимала, что мне никуда не деться… Я еще маленькая, до торгов далеко, как и до получения профессии, у меня нет других родственников, и мне не на что будет жить, а нарушить кодекс — уйти самовольно из дома… Куда? Но после частых бесед с Джоном и Сарой о будущем, которое ждало всех девочек в альянсе, я поняла, что хоть и нет особого выбора, но есть несколько шансов изменить жизнь к лучшему… И у меня уже рождался план…

Я «Эс карра ниен эхь» — «убивающая красоту», а в более древнем значении «душу» — больше не имела права быть слабой.

С этого момента я по крупице начала собирать свою жизнь, чтобы понять, какое место занимаю в ней. Если я существую, значит, у меня есть право на это. Какие есть перспективы? Если я мыслю, значит, имею право стать кем-то большим, чем дано? Для этого нужно знать гораздо больше, чем позволяла школьная программа, где информацию преподносили дозированно, в свое время, но так для меня больше не годилось…

— Добрый день, Борис!— с улыбкой прошептала я мужчине, присев за столик в чайной.

С Борисом Хворостовым меня познакомил Джон еще в двенадцать лет, чтобы тот научил русскому языку. Я освоила язык за два фазиса и теперь виделась с Хворостовым нечасто. Но иногда мы встречались в чайной недалеко от школы, куда он специально заходил пообедать. И это значило, что нам есть, о чем поговорить.

Хворостов отвлекся от своего коммуникатора, нахмурился, бегло осмотрел полупустой зал и беззвучно проговорил одними губами:

— В который раз я прошу тебя не говорить со мной на этом языке!— и уже в голос добавил:— Добрый день, Саша!

— Ну простите-простите,— с просящей улыбкой и бровками домиком ответила я и взяла с его блюдца хрустящую хлебную палочку.— Извините, что опоздала. Сегодня объявили, что через два дня итоговые экзамены. Хорд Торано задержал, чтобы поговорить о выборе колледжа. Он рекомендовал меня в колледж Тазира. Я уже выбрала специальность «Программная инженерия».

Хворостов внимательно выслушал и улыбнулся.

— Когда профессия выбрана осознанно, это приносит удачу. А ты очень способная девушка.

— Я знаю,— захрустев хлебной палочкой, ответила я и кокетливо провела пальцами по густым прядям волос от висков до пояса.

— Ты собираешься в Тазир?

— Да, поеду сегодня. Хотите передать Саре «привет»?— подмигнула, мельком указывая на небольшой пакет с кексами на столе.

— Да, а она пусть передаст мне «привет» вечером,— растянул губы в намекающей улыбке Хворостов.

Обычно после чайной он провожал меня до аэробуса в Тазир и передавал пакет для Сары.

— Пообедаешь со мной?

— Вы угощаете?— хитро улыбнулась я.

— Что будешь?— традиционно согласился он.

— Чай и глазированную булочку,— облизнулась я и довольно положила ладошки на стол.

— Всего-то? Сладкоежка!— умиляясь, покачал головой Хворостов.

Борис мне понравился с первого взгляда, несмотря на то что я не доверяла никому. Может, потому что он такой же рыжий, как и я, правда, темнее, и веснушки не такие заметные, может, потому что он давний знакомый Джона и Сары. Но потом поняла, что уважаю его за отношение ко мне. Ему около сорока. Он строг как преподаватель, но беседы с ним всегда очень увлекательны. Но ничего не могла поделать со своей привычкой кокетничать с ним и получать что-нибудь приятное: Борис всегда угощал сладостями или полноценным обедом.

Наевшись булочек с чаем, я сунула пакет с кексами в школьный рюкзак и посмотрела на свой старенький коммуникатор.

— Скоро отъезжает аэробус в Тазир. Мне пора.

— Если Сара передаст «привет» через тебя, то оставь его под тем же кустом у своего дома.

— Опять пришлете свою дочь?— шепотом усмехнулась я.— В прошлый раз она так шумно там возилась, что даже Игнат выглянул в окно.

— Лада умеет навести шороху,— беззвучно рассмеялся Хворостов.

Мы прошлись до остановки аэробуса, тихо поболтав по-русски, и я уехала в Тазир.

На соседних креслах через проход сидели двое гамони — парень и девушка, наверное, старше меня. Они весело переговаривались, не обращая внимания ни на кого, а из сумки парня торчал уголок коммуникатора новой модели. Такого я еще в руках не держала. Интересно было бы в нем повозиться…

В школе я наслаждалась творческими предметами: литературой, художественным искусством, танцами, всегда любила историю, но тайной страстью было программирование. Такого предмета нам не преподавали, но были физика и математика. И я кое-что знала и умела. Моими наставниками были Джон и, как ни странно, сам того не зная, отец. Ведь единственными игрушками в детстве были детали устройств связи.

Джон заметил мой интерес к разным устройствам в процессе изучения древнего хомони. Я обожала возиться с коммуникаторами, визорами, изучая их, придумывая маленькие программы, совершенствуя их и используя не по прямому назначению. Видимо, это передалось от отца, потому что он часто чинил коммуникаторы дома. Когда не было Игната, отец просил помочь с заказами: разобрать корпуса, включить лазер, подать новую деталь… Собирать, скреплять и прочее не трудно, но не так интересно, как перенастроить и запустить устройство — это вызывало восторг. Я не только наблюдала за отцом, но и сама скрытно — по ночам или пока доставляла заказы (отец, как и прежде, экономил на курьерской доставке) — изучала таинственный мир электронных устройств. Поэтому преподаватель физики хорд Манул Сард Торано прочил меня в колледж на специальность «Программная инженерия»…

Я бегло осмотрела салон аэробуса, заметила позади себя нескольких постоянных путешественников в Тазир, улыбнулась уголком рта и поставила свой рюкзак на пол рядом с креслом. А когда аэробус прибыл на место и на первой остановке пассажиры стали двигаться на выход, я поднялась, споткнувшись о рюкзак, выдавила извиняющуюся улыбку шедшему сзади и вышла.

Мне давно с легкостью удавалось стащить любую вещь, когда за ней не было присмотра, даже не помню, когда это началось. Наверное, на Земле я была бы превосходной воровкой. Непревзойденной! Слышала разговоры отца и дяди Ивана когда-то, что там была не такая совершенная система безопасности, как в альянсе хомони. Но я и здесь умела «заметать следы».

Чаще это была еда или мелочи: визоры, коммуникаторы и прочее. В общем-то, мне и не нужны были те вещи, которые я крала. Даже с обнулением и перепрограммированием на нового владельца пользоваться ими я не могла, ведь своих кредитов у меня по-прежнему не было: откуда бы тогда взяться такой дорогой вещи? Поэтому электронные устройства я изучала на предмет программных обновлений, выуживала интересные коды для написания своих программок, а потом возвращала владельцам разными способами или выкидывала… Все, кроме сладостей.

Но во всем этом меня увлекал сам процесс. Я ощущала себя всемогущей. А иногда просто так веселилась.

* * *

Сара была занята пациентом: пришлось ожидать ее в холле. Я закончила возиться с коммуникатором за несколько секунд до того, как Сара выглянула из кабинета, успев спрятать тот в рюкзак. Даже досадно, что в нем не оказалось ничего особо интересного. Мои идеи заходили дальше, и с каждым разом я убеждалась в том, что инженеры устройств связи, впрочем, вероятно, и всех других электронных устройств, намеренно скрывают более продвинутые разработки. Ведь не могло быть так, что я сообразительнее хомони. Возможно, кто-то не хочет двигать цивилизацию вперед или, чтобы такие, как я, Сара или Джон, имея в своем арсенале «крутые» технологии, устроили революцию. И ясно, кто был этим «кто-то» — высший совет хомони.

— Привет, Саша. Что у тебя?— торопливо спросила Сара, проводив меня в свой кабинет.

— Привет от Бориса,— улыбнулась я, вынимая из рюкзака маленький пакет с кексами.

— Странно, он не говорил,— озадаченно нахмурилась Сара и взяла пакет.— Ты извини, у меня много работы. Не смогу уделить тебе времени…

— Я только пришла сказать, что меня направят в колледж Тазира. Так что через фазис мы уже будем видеться чаще,— радостно сообщила я.

— Как замечательно!— искренне обняла Сара.— Я знала, что ты умница! Джон знает?

— Пока нет. Зайду к нему по пути домой… Да-а, Борис сказал, что это,— и я скосила глаза на пакет с кексами,— нужно съесть до вечера: несвежие будут невкусными. Так что, можем выпить чаю на улице…

— Что?— возмущенно округлила глаза Сара.— Я что — Санта-Клаус?

— Кто?

— А-а, не важно. Пойдем, выпьем чаю.

С термокружками мы вышли во внутренний дворик медцентра, обычно пустующий в это время, и сели на скамью под деревом с пышной кроной.

— Я просто не успею! У меня еще несколько приемов, я не могу их отменить. А Борис даже не предупредил,— проворчала Сара, разворачивая пакет с кексами.— И что теперь делать?

Она достала кекс, разломила его, одну половину отдала мне, а на вторую — задумчиво прищурилась.

На самом деле, кексы служили прикрытием для микрочипов или карт памяти. Я знала об этом давно, хотя Джон и Сара неохотно посвящали меня в свою тайную деятельность, чтобы не подвергать напрасному риску. Но я уже не ребенок и давно изучила все их секретные дела. Просто помалкивала, чтобы лишний раз не слышать заботливые увещевания.

— А что там делать-то надо?— непринужденно спросила я, придвинувшись к Саре.

— Ты знаешь, Джон против,— предупредительно сморщила лоб она.

— Если в моих силах тебе помочь, я готова,— хитро подмигнула я, ласково потерлась носом о ее плечо.— Кто-то же может пострадать…

— Ты маленький манипулятор!— щелкнула меня пальцем по носу Сара.

— Что там может быть секретного, чего я еще не знаю?— фыркнула притворно обиженно.— Между прочим, я скоро в колледже учиться буду, а все маленькая.

— То, что тебе почти семнадцать, не дает тебе права так себя вести,— беззлобно пожурила Сара и наклонила свою половинку кекса ко мне.

На этот раз Борис Хворостов спрятал в сладости нечто необычное. Я таких штук еще не видела: две крохотных горошины в каких-то прозрачных гелевых оболочках с торчащими из них небольшими усиками.

— А что это?— приглядываясь к шарикам, спросила я.

Сара посмотрела на меня серьезным взглядом и как-то неспокойно вздохнула.

— Это чип контроля…

Я удивленно распахнула глаза и невольно коснулась пальцами своей шеи ниже затылка.

— Тот самый?!— отчего-то перешла на шепот я, хотя мы были одни.

Сара едва кивнула и указала мизинцем на небольшие прозрачные отростки.

— Видишь эти усики? Они из органики и являются проводниками от чипа к нервной системе носителя и обратно. А это оболочка — гибрид органики и наночастиц, которые не дают телу носителя отторгнуть чужеродный элемент и защищают сам чип.

— Вот это да!— восхищенно выдохнула и склонилась над ладонью Сары.— И что же ты с ними должна сделать? Если нужно затереть историю гражданина, нужно поработать с самим носителем… Вы же не вживляете новые чипы?! Это же невозможно? Ведь там сложная система вживления, подключения и программирования. Процесс болезненный…

— Откуда ты это знаешь?— поразилась Сара.

— Ну… с миру по нитке,— усмехнулась я.— Еще одно новенькое выражение на русском услышала от семейства на днях.

— По-моему, ты слишком много знаешь!— с беспокойством покачала головой Сара.— Да, ты права. Процесс болезненный. Поэтому младенцы и кричат первые несколько дней, не успокоишь. Это нулевые чипы. Они еще не подключены к общей системе, а значит, и не защищены… Обычно в них загружают первичные данные: родителей, статус и потом вживляют младенцу при рождении. Очевидно, у кого-то только что родились дети. Эти чипы вживят завтра. Сейчас надо посмотреть первичные данные и по возможности скорректировать. Даже не знаю, сколько уйдет времени на это и возможно ли вообще…

— Можно я посмотрю, что там?— внутри так и горело от любопытства.— У тебя же есть устройство подключения к ним?

— Раз уж увидела, то посмотри,— усмехнулась Сара.— А то ведь не дашь покоя… Здесь еще карта памяти. Борис прописывает всё, что нужно делать. Поэтому давай так: сейчас едешь ко мне домой, изучаешь информацию на чипах и на карте. А я отдам своих пациентов Басилу и подъеду позже. Где находятся все мои устройства, ты знаешь.

От удовольствия заглянуть туда, куда еще не проникало сознание, я счастливо улыбнулась и подпрыгнула на месте.

— Тише,— взглянув на свой коммуникатор, сказала Сара и поднялась.— Вперед!

— А-а, Сара… Можешь это куда-нибудь деть?— закопалась в рюкзаке я, а затем вынула украденный коммуникатор.

Сара мгновение задумчиво смотрела на устройство, а потом подозрительно прищурилась, как было не раз.

— Откуда это, Саша?

— Нашла в аэробусе,— спокойно ответила я.

— Ты опять?— прошептала она.— На этот раз я расскажу Джону!

— У вас свои секреты, у меня свои,— нисколько не испугавшись, заявила я и спрятала пакет с «кексами» в карман форменной юбки.— И ты обещала не выдавать мои тайны брату. Тебя никто не заставлял давать мне слово… Ты же можешь подкинуть это в пункт находок через Басила?

— Это нечестно и опасно. Ты понимаешь, Саша?— подошла ближе Сара и взяла меня за локоть.

— Не опаснее того, что я каждый день появляюсь дома,— посерьезнела я и тоже прищурилась.

Мы несколько секунд мерились упрямыми взглядами, и Сара отступила. Мы доверяли друг другу и всегда держали слово.

— Дай мне слово, что ты больше этого не сделаешь?— потребовала Сара.

— Я постараюсь,— улыбнулась я, отошла и, коснувшись губ двумя пальцами, послала Саре воздушный поцелуй.— Привет Басилу!

Сара лишь осуждающим взглядом проводила меня к выходу.

Но она зря беспокоилась. Я умела просчитывать каждый свой шаг. Я очень внимательная и наблюдательная. Цепкая память и умение сосредоточиться на цели, глубокие знания кодекса и свода законов хомони, которые дал Джон, всегда хорошо служили мне.

Я отправилась в дом Лефаров. Даже если бы меня не послала Сара, то я сама заглянула бы к ним, чтобы кое-что проделать. Поскольку чип контроля фиксировал все наши передвижения во всех общественных местах, в том числе и в аэробусах, то мне было необходимо слегка скорректировать свою сегодняшнюю историю.

Сара и не знает, что я пользуюсь ее оборудованием для того, чтобы подчистить за собой. Ненадолго замедлив поток передачи сигнала чипа в базу службы контроля соблюдения кодекса, я затираю данные или слегка корректирую их: меняю дату или время посещения того или иного места. Ведь при жалобе на нарушение всех граждан, зафиксированных в это время в обозначенных заявителем местах, сразу же вызывали на допрос в отдел расследования нарушений. Жаль, что полностью удалить какое-то событие не могла, для этого требовалось встроиться в общую систему контроля и безопасности, чтобы защитные алгоритмы не воспринимали это как вторжение, но это по силам только самим разработчикам. Однако обойти уровень защиты к временным данным и заменить несколько цифр получалось неплохо.

С каждым разом это труднее делать, уровни защиты регулярно обновляются, и я понимаю, что когда-нибудь придется закончить с шалостями, но, игнорируя благоразумие, продолжаю находить новые пути обхода ловушек. Конечно, я знаю, что всё это очень рискованно, но, когда возникает определенная цель, остановиться не могу, будто становлюсь кем-то другим, пока не выполню задуманное. Да и не краду я в крупных торговых центрах или там, где меня явно могут заметить.

Пакет с «кексами» был доставлен Борису Хворостову вовремя. Мне не пришлось прятать его в кустах у своего дома: Хворостов ужинал в доме Джона Саманти. У меня были ключи доступа как от дома Лефаров, так и от дома Саманти, поэтому я спокойно вошла в холл, тихо опустила рюкзак на пол и на носочках прошла к гостиной.

— Тебе она нравится?— улыбался Борис.

— Ты знаешь, брак — это риск для меня и Сары. Я не хотел бы посвящать в наши дела ни одну хемани или гамони. Достаточно Басила в нашей семье,— задумчиво произнес Джон.— Но до сорока лет все равно нужно заключить брак, так почему не с той, которая понравилась, и пока есть шанс ее выиграть?

— Вы хорошо знакомы?

— Она моя пациентка…

Джон подумывал о подаче заявки на торги. Его с Сарой родители умерли, поэтому разрешения на брак спрашивать было не у кого. Заявку он мог подать на любую: база невест всегда полна.

Мне стало грустно. Не оттого, что мой Джон обретет жену, ведь он давно уже живет один, а потому, что тогда мы станем меньше видеться. И неизвестно, как сложатся его отношения с женой, будет ли он доверять не человеку. И буду ли доверять ей я… Но это событие все равно настанет, а мне придется примириться.

Я с тоской улыбнулась, вспомнив наш с Джоном разговор несколько лет назад, когда он вез меня из медцентра Тазира домой…

…— А вы заключите со мной брачное соглашение, когда я вырасту?

— Нет, Саша. Я не смогу,— улыбнулся он.

— Не хотите иметь жену — уродину?— расстроилась я, скосив глаза на горбинку своего носа.

— Саша,— ласково коснулся моей щеки Джон,— ты вовсе не уродина. Твой носик хорошо заживает. Лицо скоро станет обычного цвета…

— Но я страшная, так все говорят… и эти пятна на коже…

— Милые веснушки,— любуясь, ответил он.

Я смотрела на себя в отражение окна и не могла поверить, что когда-нибудь смогу быть хоть чуточку красивее.

— И люди не заключают брачные соглашения друг с другом,— проговорил Джон.

— Никогда-никогда?

— Только если это повторный брак или после сорока, и то с разрешения высшего совета. Это один из законов хомони.

— Но ведь я знаю много таких семей из Кана…

— Тех, кто прилетел с Земли?— улыбнулся Джон.— Законы хомони строги, но уже сложившиеся семьи никто не разбивал. Хомони проповедуют ценность семьи. А вот новые браки люди могут заключать только с местными народами. Помнишь, я рассказывал о мутации, об обновлении крови, новой здоровой наследственности…

Я кивнула. Ничего страшного в хемани и гамони не видела. Никто из их мальчиков не называл меня уродиной, по крайней мере, они молчали, но внимание обращали совсем на других девочек.

— И все же вы мне нравитесь больше остальных,— заметила я.

— Но я гораздо старше тебя,— признательно улыбнулся Джон.— А тебя еще выберет достойный мужчина, может, даже твоего возраста.

— Но я не хочу мужчину своего возраста,— задумчиво сказала я.

— Это уж как получится, тут мы не вольны выбирать…

— И разве это свобода? Если мы не можем выбрать того, с кем нам жить?

— Резонный вопрос, но у меня нет ответа.

— Я отвечу: выбор есть, но только у сильных. И больше всего у мужчин. Даже вы можете выбрать себе жену…

— Но не из хомони… А они такие красотки,— улыбнулся Джон…

Я мельком взглянула на себя в зеркало напротив входа в гостиную и улыбнулась воспоминаниям о своей наивности. Да, я уже не страшненькая девчонка со смешными «рожками» на голове. Мне почти семнадцать. Кто бы что ни говорил о моей внешности раньше и сейчас, мои истинные задатки уже неплохо проявлялись. Я не высокая, но стройная. Длинная шея, высокая грудь, тонкая талия, округлые бедра, подтянутые ягодицы, стройные ноги, тонкие пальцы рук… Длинные прямые рыжие волосы, большие зеленые глаза — цвета редкие в альянсе. Потому что все рыжие и светловолосые люди, объединяясь в браки с местными, давали темноволосое потомство: от темно-русого, каштанового, темно-коричневого до черного. Поэтому молодых женщин с рыжими волосами можно было пересчитать по пальцам. И все же я не была красавицей хомони.

— Привет,— тихо вошла в гостиную я.

— Саша, ты как привидение,— заметил Борис на русском.

— А что, бывают рыжие привидения?— улыбнулась я, вынимая пакет с кексами из кармана.— Я думала, они бесцветные…

— Наше, безусловно, самое чудесное,— подмигнул Джон, и все мы говорили на русском.

— Что ж, мне надо спешить,— торопливо забирая пакет, сказал Борис, благодарно кивнул мне и Джону и удалился.

— Сара сказала, что ты ей сегодня очень помогла?— повернулся ко мне Джон и внимательно посмотрел в глаза.

— Сегодня я стала вашим официальным сообщником. Я была на высоте,— довольно ответила и накрутила на палец прядь волос.— Надеюсь, младенцам это очень поможет.

Джон посерьезнел, подошел ко мне и взял за плечи.

— Саша, ты же понимаешь, что это очень ответственно и опасно?

— Делов-то было всего по часу на каждый чип…

Джон и не знал, что я давно копаюсь в своей истории, о многих других моих секретах тоже. Он хоть и научил меня общаться, но я все еще оберегала свой мир. Слишком много там темного... Я не хотела, чтобы он волновался и за это.

— Только не делай ничего самостоятельно, хорошо?

— Ты все еще считаешь меня маленькой,— улыбнулась я и обняла его за шею. А он обнял меня.

«Пока еще он мой Джон. Только мой. Может быть, ему повезет с женой, и у нас все будет хорошо…»

* * *

Темнота мой друг. Я люблю ночь, как и день. Днем я наблюдаю и впитываю информацию, а ночью она превращается в новое знание и силу.

Задержавшись из Тазира и у Джона, я шла пешком по Кану в свете ночных фонарей и не слишком-то спешила в дом, в котором меня не ждали. Перед дверью глубоко вдохнула, с тоской взглянула в ночное небо и вошла внутрь.

— Где она все время шляется?— услышала я отца на русском.

Из гостиной выглянул Игнат и криво усмехнулся:

— Опять была у своего врача? Что он там тебе лечит? Мозги вправляет?

«И откуда он все знает?»

— Я относила заказы. А с врачом мы просто хорошие знакомые,— тихо ответила я, снимая рюкзак с плеча.

— Тебе шестнадцать, что за дружба может быть со взрослым мужиком?

Я молча посмотрела на лестницу и, прикусив щеку изнутри, шагнула к ней, но Игнат так резко преградил дорогу, что отшатнулась, а внутри оборвалось от страха. Я выпрямилась, но, не слишком высоко поднимая голову, настороженно посмотрела на брата. Такой взгляд его успокаивал — признание сильного.

— Тебе что-то нужно?

— Отцу уведомление пришло, что тебя рассматривают на место в колледже Тазира.

Это и обрадовало, и напугало. Игнату разрешение учиться в колледже пришлось оплачивать: он слабо сдал школьные экзамены. А меня уже направляли, нужно лишь сдать экзамены, в результате которых я не сомневалась. И как обычно, мой успех злил брата.

— Ты что, и правда собралась учиться в Тазире?— вышел отец из гостиной, снимая рабочие очки-линзы.— Ты еще экзамены не сдала. А если и не сдашь, то и не мечтай, что я оплачу разрешение.

Руки стали холодными, а ноги — ватными.

— Это лишь предварительные рекомендации наставников,— солгала я, хотя прекрасно знала, сколько пришлось потрудиться, чтобы заслужить это место.

— А кто будет оплачивать твои поездки туда-обратно?— прищурился брат.

Я сглотнула и опустила глаза.

— Буду экономить на своих обедах.

— Ага, начинай уже сейчас. Ужина на тебя не осталось,— усмехнулся он и уже почти собрался уйти.

— Ты так говоришь, будто мы бедствуем и нам не на что есть,— не сдержалась я.

Игнат резко вытянул руку, и я на мгновение испугалась, что он ударит прямо по лицу, выронила рюкзак и замерла с широко раскрытыми глазами, но тот со смешком отвел ладонь и оперся на стену, а потом наклонился ко мне и прошептал:

— Разговорчивая стала слишком…

— Хватит, Игнат,— равнодушно произнес отец, а уходя назад в гостиную, проворчал уже на русском:— Не нарывайся, сын, а то все может случиться. Взбрыкнет и заявит на нас стражам, что мы ее голодом морим.

Ноздри Игната вздулись, но он лишь отстранился и, уходя в гостиную, хмыкнул:

— Не взбрыкнет. Ты хорошо ремнем поработал. А если надумает — упечем ее в психушку! И почему она не умерла, как мать?

— Не говори! Если поступит в колледж, придется форму покупать пару раз в год и кредиты выдавать на поездки. Лишние расходы.

— Тебе никто не говорил, что ты скряга?— рассмеялся брат.

— Я хочу расширить мастерскую. Надоело возиться с мелочью… Надо укрупнять дело. Но если Сашка не поступит в колледж, придется ее всю жизнь кормить, пока не отдадут какому-нибудь ублюдку из местных. Да и то, что с нее взять? Если бы в детстве не повредила себя, хоть годный товар был бы, а то кому нужна испорченная девица, да еще на шее…

Не русский язык был жесток, а те, из кого он изливался ядовитым потоком. Желчь разлилась по всему телу. Я закрыла глаза, сжала ледяные пальцы в кулаки и на негнущихся ногах прошла к лестнице…

Но вспышка ярости, ненависти, обиды и жалости к самой себе заставила вернуться и войти в гостиную.

Оба зверя оглянулись на меня.

— Что тебе еще?— бросил Игнат.

Опустив голову и глядя на него исподлобья, я медленно подошла к рабочему столу отца, взяла лазерное перо с подставки и вытянула его перед собой, а затем медленно пошла на брата.

— Ты с ума сошла?!— возмущенно закричал он и сделал шаг вперед, чтобы схватить за руку. Он не боялся меня. И зря…

Отец злобно нахмурился и надулся, чтобы выдать грозную тираду. Но в тот момент, когда рука Игната почти дотронулась до меня, я включила лазер и мгновенно прожгла его ладонь насквозь, а потом и воткнула перо прямо в живот.

Оно вошло мягко, легко, как нож в вареный овощ. Вздох облегчения вырвался из моих легких, будто из груди вынули камень… И наконец, в глазах Игната появился ужас… Как я ждала этого момента!

Дикий испуганный вопль раздался со стороны отца. А я оглянулась на него и не смогла сдержать улыбки…

— Что-нибудь еще хочешь сказать напоследок, папочка?— сладко прошептала я, когда тело Игната упало к моим ногам…

— Осторожно, Игнат. Сколько раз говорил!— раздалось за спиной, и я быстро заморгала.— Эти детали очень дорогие. Сам будешь платить, если они окажутся негодными.

Я вдохнула с невероятной тяжестью и огляделась. Пальцы крепко сжимали поручень лестницы, а сама я стояла на третьей ступени лицом к своей комнате, и тело било крупной дрожью.

«Что произошло?!— тряхнула головой, чувствуя, как сердце выпрыгивает из груди.— Этого же не было?»

Голос отца и смешки Игната, раздавшиеся снизу, подтвердили, что на короткий миг я потеряла связь с реальностью.

«Я не могу такое сотворить! Что со мной происходит?— испугалась я.— Может, я и правда сумасшедшая?»

Отойдя от шока и слишком явных ощущений реального убийства брата, я вошла в свою комнату и прислонилась к двери. Отдышавшись, а потом умыв лицо, села на подоконник и, глядя на вечерние фонари за окном, обняла себя. Дрожь все еще прокатывалась по телу ледяными волнами, но уже не так яростно.

— Я просто разозлилась… Очень разозлилась,— приговаривала, покачиваясь из стороны в сторону, и рассматривала в стекле свои широкие зрачки, закрывшие радужки. Никогда не видела таких черных глаз.

«Джон, ты здесь?»— спустя время написала в чат Саманти.

«Что случилось, малышка?»— он ответил не сразу, но этого хватило, чтобы, наконец, прийти в себя и осознать, что это был короткий миг помутнения рассудка.

«Спасибо…»— ответила я и отключилась.

Нам, как и всегда, не нужно было много слов, чтобы понять друг друга. Его теплое, родное «малышка» всегда согревало. Никто не называл меня так. Вежливую похвалу я слышала только от преподавателей, но они мне не родители и не друзья. Может быть, Сара и Джон — единственные, кому я хоть сколько-нибудь дорога…

Есть в порядке хомони один существенный недостаток: из системы нельзя выйти без последствий. Общество — это система. Семья — это система. Нет вариантов покинуть ни то, ни другое, живя по законам хомони. Все завязано на том, что, если провинился один член семьи, — накажут всех. Если тебя оставят дальше служить обществу, это не значит, что это спасет от того, что будет происходить дальше внутри семьи. А проблемы семьи не принято выносить за порог дома. Ты не можешь объявить о жестокости в семье, если нет конкретных доказательств. Мои предъявлять поздно — нос зажил.

Мне шестнадцать лет, я еще на попечении родителя и не могу открыто сопротивляться его воле. Мне нужно поступить в колледж, получить специальность и освободиться от семьи. И мне приходится терпеть нападки брата, равнодушие и жестокость отца. Я выучила русский язык, но уже жалела об этом, потому что слышать то, что обсуждают за моей спиной, больнее ремня на коже. Но все же я собираюсь это вытерпеть. Мне нужно продержаться еще три года…

Два дня я не выходила из дома, готовясь к экзаменам. Лишь раз отец велел отнести заказ в соседний городок и тут же вернуться обратно. Игната не было. С тех пор, как он устроился в службу формирования грузов в орбитальном порту Тоули, его часто не было дома допоздна, а иногда и ночью. Работа не престижная, но в отсутствии назначения от наставников при окончании колледжа — большая удача для отстающего.

Однако Игнат буквально на пороге встретил меня после экзамена. Я уже знала свой результат: хорд Торано прислал мне его на коммуникатор практически сразу после тестирования.

Я задержала дыхание, увидев выражение лица Игната. От нехорошего предчувствия пульс забился в горле горячими толчками.

— Покажи результаты,— протянул руку он, даже не впустив меня в дом.

— Могу я войти?— спросила ровно.

Игнат отступил, но проводил меня в холл таким взглядом, что затылок немел от напряжения.

— Можно я переоденусь?— тихо спросила я.

— Покажи свои результаты!— крикнул Игнат.

Я вздрогнула и ощутила горячий ком в животе, грозящий разорваться и сжечь изнутри.

— Почему ты не оставишь меня в покое?— с досадой спросила я.

— Хочешь, чтобы я заявил в службу контроля, что ты спишь со своим врачом? Как его… Саманти, кажется? Ты ведь не девственница! Забыла?— перешел в наступление он, резко наклонился и больно ущипнул за бедро с внутренней стороны, так, что чуть слезы не брызнули из глаз.

Похолодев, я попятилась. Это было унизительно. Но больше оскорбилась за Джона. Он бы никогда не посмел тронуть меня.

Та травма всегда была поводом для шантажа. И я ничего не могла противопоставить брату. И ведь он мог заявить о нарушении: его неприязнь ко мне пересиливала все разумные доводы. За что можно так ненавидеть меня? Иногда возникало стойкое ощущение, что он, зная сумму штрафа на семью, уже копил ее на будущее. А последствия для меня будут еще хуже: дурная репутация в обществе, изгой среди девушек, а это скажется и на учебе, и при назначении на работу или на ее полном отсутствии. Никаких традиционных торгов. А после двадцати одного выставят, как подпорченный товар, который никому не годен. Я не могла так рисковать будущим, надеждой на свободу…

Обида жгла изнутри. Место щипка на бедре горело. А кровь леденела, и под ногтями ныло от желания расцарапать ему лицо. Но я сдержанно сглотнула и медленно протянула коммуникатор брату.

— Посмотри, если хочешь,— сказала как можно ровнее, а хотелось выплюнуть: «На — подавись!»

Губы Игната скривились, как только он увидел отличные результаты итоговых экзаменов. Но не ожидала, что он рассвирепеет настолько, что изо всей силы швырнет коммуникатор в стену. Я сжалась, зажмурилась, а когда Игнат молча вышел из дома, приоткрыла глаза и посмотрела на осколки от корпуса и разлетевшиеся по полу микросхемы.

Судорожно вдыхая ледяной воздух, я собрала все детали в ладошку и унесла в свою комнату. Посидев над коммуникатором больше часа, я восстановила его. Устройство оказалось крепче ярости Игната. Но пострадала микросхема, без которой не работали основные функции. А коммуникатор мне очень нужен: это единственное средство связи со светлым миром.

В рабочем запасе у отца ничего нужного не оказалось. Я могла найти недостающую микросхему в его мастерской, но тогда бы пришлось признаться, что разбила коммуникатор (жалоба на брата — угроза, а не решение). Вариант достать детали бесплатно показался самым выгодным.

* * *

На следующий день я пошла к наставнику за получением разрешения на обучение в колледже Тазира. Но мне сообщили, что его внезапно вызвали на научный совет на Зорун и заверили, что уведомление о разрешении, как и положено, пришлют родителям.

Это не очень обрадовало. Но, с другой стороны, отец должен быть удовлетворен, что я бесплатно поступила в колледж.

Я попрощалась со всеми преподавателями, которые были ко мне добры, и вышла в общий холл школы.

— Довольна результатами экзаменов, рыжая?— окликнули меня за спиной.

Я оглянулась и заметила трех девчонок из разных групп — закадычных подруг. В мою сторону насмешливо смотрела Кьени Бер Хезсо — моя одноклассница — гамони.

Мы вовсе не дружны. С детства она меня недолюбливала, от нее пришло прозвище «странная рыжая», и она же часто смеялась над моим носом с горбинкой. Кьени всегда завидовала моим длинным прямым волосам, ведь у самой были короткие пушистые недолоконы, которые трудно укладывались, и, конечно, моим баллам. И я откровенно радовалась, что больше не буду видеть ее каждый учебный день, потому что она получила разрешение на обучение в Кане.

— И куда же тебя такую взяли?— ехидно поинтересовалась она.

— Я еще не выбрала, Кьени,— солгала я, чтобы не дразнить зверя.

— Может, тебе поступить на «Психиатрию»?— непринужденно вертя в руке коммуникатор новой модели, проговорила она и подмигнула подругам. Те спрятали улыбки, отвернувшись к окну.— Там любят странных…

— Спасибо за вариант, я подумаю,— улыбнулась благодарно.

— Я так всем и передам: странная рыжая ушла в психиатрию,— рассмеялась она.

Я лишь молча опустила глаза на ее коммуникатор, а затем взглянула в окно на угол чайной через дорогу.

— Может, выпьем чаю на прощание? Там вкусные кексы,— кивнула на чайную и вежливо улыбнулась двум другим девчонкам.

— Ты угощаешь!— хмыкнула Кьени.

Кредитов у меня было на то, чтобы купить рыбное филе, которое заказал отец сегодня утром. Но я знала, как уговорить торговца Чин Ли дать мне в долг: он хороший парень.

Конечно же, Кьени постаралась и тут мне досадить и, кроме кексов, заказала фруктовые чипсы, дорогие коктейли с древесным молочком и булочки. Я обошлась чаем и… заменой нескольких микросхем в коммуникаторе гамони.

Как бы я не любила говорить, а о пустом — тем более, но Джон был великолепным наставником по части обучения ведению светских бесед, которые, по сути, сводились к манипуляции вниманием и ложной заинтересованностью на основе хорошей эрудиции. Я поддержала все обсуждаемые девчонками темы, они даже удивились, что я интересная собеседница, и пригласили на прогулку как-нибудь в выходной. Но Кьени это взбесило. Она быстро завершила чаепитие и увела подруг прочь.

Я еще немного посидела в чайной, доедая брошенные девчонками сладости и мечтая о первом дне обучения в колледже Тазира, а потом отправилась в лавку известного семейства китайцев Ли, которая славилась свежими морепродуктами с качественной обработкой.

Рассказав несколько веселых историй приветливому молодому торговцу Чин Ли и расспросив его об успехах, я договорилась о покупке филе в долг. А уже прощаясь, заметила у витрины снаружи Кьени, которая жаловалась своей старшей сестре Джаде, что ее коммуникатор неожиданно сломался. Сестра успокаивала ее и обещала, что если тот не починят, то родители купят ей новый. Конечно, они могли себе это позволить, в отличие от меня.

— Кто там?— приподнялся на носках Чин Ли, разглядывая девушек у витрины.

— Сестры Хезсо,— ответила я, заметив нескромный интерес парня к одной из них.

Кьени была малолеткой для двадцатитрехлетнего Чин Ли, да и, откровенно, страшненькой. А вот к Джаде — высокой, вполне сформировавшейся девушке, которую в этом году впервые разместят в базе невест, — он испытывал явную симпатию, если не сказать больше.

Но я лишь пожала плечами и вышла из лавки, вежливо кивнула сестрам Хезсо и направилась домой.

Уже в комнате я починила свой коммуникатор и прочитала пропущенные сообщения от Джона и Сары о том, что им нужна моя помощь. Я ответила обоим, что успешно сдала экзамены, а с Джоном могу увидеться вечером.

Когда переодевалась, чтобы уйти из дома, пока не вернулся Игнат, услышала его шаги на лестнице. Дверь за спиной распахнулась. Я прикрыла грудь платьем и замерла.

— Что ты там прикрываешь?— фыркнул Игнат.— Смотреть не на что!

Как жаль, что замок на двери работал только снаружи: Игнат часто запирал меня в комнате. Отец настроил, сам бы не додумался.

Игнат прошелся по комнате и посмотрел на мой стол. Я поняла, на что он так недовольно щурится, и вжалась плечом в дверцу шкафа.

— Ты починила коммуникатор?— насмешливо спросил он.

— Он мне нужен для колледжа, ты же знаешь…— ответила тихо.

— Где ты взяла кредиты на детали?

— Какие детали?

— Я видел, что он разлетелся на части! Не морочь мне голову, уродка!— крикнул Игнат и шагнул мне навстречу.

— Что там опять у вас?— вошел отец, и брат замер в полушаге от меня.— Сашка, а ты чего голая перед братом красуешься? Совсем стыд потеряла?— возмутился он и глянул на Игната.— Что случилось, спрашиваю?

Скользя спиной по шкафу, я прошла в душевую и быстро надела платье через голову. А Игнат в это время красочно расписывал, как я разбила коммуникатор. Не сомневалась, что именно так он все и представит. Поражало его неотступное упорство — унизить и задавить меня, но такая жалкая трусость — признаться отцу в своих проступках. Отец был помешан на экономии и запрещал любые необоснованные траты.

— Сашка, а ну сюда!— грозно позвал отец. Я вышла.— Что натворила?

— Это случайность,— мельком бросив взгляд на Игната, ответила я.— Но я починила…

— Неужели?! Кто в этом доме мастер?— усмехнулся отец.

— Не могла она его починить, он разлетелся вдребезги. Я сам видел,— заявил Игнат, очевидно, для убедительности выпучив глаза.

Отец перевел суровый взгляд на меня, ожидая объяснений. Не пряча глаз, я с обидой в голосе произнесла:

— Я взяла твои старые микросхемы, объединила их в одно звено и изменила цепочку передачи сигнала. Все остальное не пострадало, всего лишь отлетело от корпуса.

Опустив голову, увидела, как отец подошел к столу, взял коммуникатор, раскрыл корпус и заглянул внутрь. Он мало обращал внимания на быт, но в своих микросхемах разбирался и действительно увидел внутри знакомые детали. Намеренно криво слепленные между собой микросхемы слегка выпирали из общей структуры устройства (они прикрывали микросхему из коммуникатора Кьени). Он озадаченно хмыкнул что-то себе под нос и покосился на меня.

— И что, работает?

Я скромно кивнула.

— А ума аккуратно склеить не хватило?— проворчал он и вышел из комнаты.

Игнат едва не заскрипел зубами и вышел вслед за ним. Наконец, я могла выдохнуть с облегчением. Надев матерчатые тапочки и спускаясь вниз, я громко проговорила:

— Я отнесу последний заказ, а то Хардов не было днем,— и выбежала из дома.

* * *

Завтра было для меня самым счастливым днем. Хоть разрешения о поступлении еще и не видела, но отец получил его полфазиса назад, о чем и сообщил мне как-то за ужином. Игнат тогда еще странно спокойно отреагировал, даже не съязвил. Наверное, был занят мыслями о переводе. Они обсуждали это как-то с отцом. Но я почему-то была уверена, что брат провалит конкурс на то место. Или мне так хотелось?..

Когда я убирала посуду после завтрака, выходя из столовой, отец бросил на стол кредитную карту и проговорил:

— Завтра начинается учеба. Тебе велено прийти в центр распределения в Тоусэле и получить форму. Я уже оплатил. Это кредиты на поездку туда и обратно.

— Спасибо!— кивнула я, и улыбка сама собой растянула губы.

Впервые за долгое время я испытала благодарность отцу за то, что он без единого упрека понес необходимые расходы. Конечно, странно, что не сообщили мне лично, но в радостном возбуждении я приняла это за мелочь и поспешила в центральный город Тоули — Тоусэл.

Дождавшись вызова к администратору центра распределения, я глубоко вдохнула, чтобы подавить слишком радостное возбуждение оттого, что скоро получу пропуск в колледж и голубую форму, и вошла в небольшой кабинет.

Мельком взглянув на молодого гамони, я подошла к столу и представилась. Боковым зрением успела заметить, как его строгое выражение лица сменила заинтересованная улыбка. Он мягко подвинул ко мне небольшой пакет и сказал:

— Дай свой коммуникатор, привяжу электронный пропуск.

Молодые мужчины гамони и хемани редко церемонятся и сразу переходят на «ты». Мы такого себе не позволяем.

— У тебя высокие баллы, молодец!— заигрывающим тоном похвалил тот, протягивая коммуникатор обратно и пристально разглядывая меня.— Будь умницей и дальше…

— Спасибо,— улыбнулась вежливо, внутренне содрогнувшись от буквально ощупывающего взгляда мужчины, взяла пакет и быстро направилась к двери.

— Тебе на второй этаж, наставники из Кана проведут ознакомительную беседу,— вслед крикнул гамони.

Поднимаясь в указанный кабинет, я не совсем понимала, почему направлена к наставникам из Кана, а не Тазира, но не могла сложить целостной картины, пока не оказалась в холле, полным такими же будущими учащимися. Я встала у окна и, ожидая начала мероприятия, теребила кончик пакета с формой. И одновременно с появлением куратора из научного совета, который почему-то начал представлять наставников по естественным наукам, я опустила глаза на трещину в пакете и с неверием замерла. Из пакета выглядывал кусочек зеленой ткани. Это была форма колледжа Кана.

«Это какая-то ошибка!»— похолодела я и стала оглядываться по сторонам.

Но выйти из холла не удалось: с появлением куратора двери закрылись автоматически. Я не верила в произошедшее, но пугающие мысли уже заполонили сознание. И я не могла найти им логического оправдания.

Совершенно не слыша, что говорят куратор и наставники, едва дотерпев до конца мероприятия, я бегом вернулась в кабинет администратора, который выдал мне пропуск и форму.

— Простите, что без разрешения,— запыхавшись, быстро проговорила я, стараясь не смотреть на гамони,— но не могли бы вы проверить мой пропуск. Я должна была поступить в колледж Тазира, а не Кана…

Администратор взглянул на свой интерактивный стол–экран и покачал головой.

— Все верно. Саша Малых зачислена в колледж Кана на специальность «Микробиология космоса. Медицинское направление».

Я чуть не села на пол: в ногах задрожала каждая жилка.

— На какую специальность?!— беззвучно выдохнула я и схватилась за край стола.

Гамони недоуменно выпрямился и выключил экран.

— Твой преподаватель подал заявку на эту специальность.

— Кто?!

— А ты не знаешь своего преподавателя?— усмехнулся мужчина.

Я сжала края столешницы так, что пальцы зажгло от напряжения, и ощутила, как немеет затылок, а мысли становятся мутными.

«Почему?! Что я сделала не так? Почему он отказал мне?!»

Пытаясь взять себя в руки, я проговорила дрожащим голосом:

— Я имела направление в колледж Тазира. Могу ли я заявить об этом и поменять колледж? Хорд Торано не мог направить меня на эту специальность…

— Не кажется ли тебе, что преподаватель лучше знает, куда направлять своих учеников?— возмутился администратор.

— А если обратиться к высшему совету с прошением?— с отчаянием спросила я.

— Ты не имеешь оснований на это. Не все получают разрешение на обучение. Будь и за это благодарна…

— Благодарна?— беспомощно выдохнула я. Но за что?

Я отняла руки от стола и выпрямилась. Подняла голову и долго молча смотрела на плечи гамони. Мыслей в голове больше не осталось, и пошевелиться тоже не могла.

Мужчина строго вскинул подбородок и вышел из-за стола.

— Хочешь поспорить со мной и заработать нарушение?— с усмешкой спросил он.

В эту секунду в животе будто что-то лопнуло. Ледяная волна дрожи накрыла меня. Руки похолодели. В глазах потемнело, а внутри будто разверзлась пропасть, в которую стало засасывать тепло, звуки, свет и… надежду… По телу разлилась пульсирующая пустота, но не та, что безмолвствует и обессиливает, а яростное темное нечто, что властвует над разумом и просится наружу, чтобы поглотить все живое вокруг.

Я подняла глаза на гамони и, изо всей силы выбросив руки вперед, толкнула того в грудь. От неожиданности тот споткнулся и упал на спину. Попытался подняться и даже закричать, но я в два шага оказалась рядом и нависла над ним, яростно вдавливая носок туфли в его кадык.

Мужчина выпучил глаза от испуга и недоумения и дернулся, чтобы схватить меня за ногу, но я резко присела и приковала его запястья к полу. Его губы скривились от боли, лицо покраснело, он стал дергать ногами и хрипеть, как жалкое беспомощное животное. Сначала я упивалась своей властью над ним и местью, но в какой-то момент пустота сожрала все внутри меня и потребовала крови… Я стремительно поднялась, схватила со стола электронное перо и без раздумий вонзила в горло парня. Из его легких раздалось сначала хлюпанье, потом шипение, а глаза закатились…

Через минуту он лежал распластанный на полу и не двигался. Я поднялась и отступила на шаг, глядя, как лужица крови становится все шире…

Дыхание замедлилось и стало почти незаметным. Ничего вокруг разглядеть не могла. Только мертвое тело и кровь на своих руках… Но я видела все это, словно со стороны, будто кто-то поместил меня в стеклянную колбу. Вслушиваясь в себя, не понимала, почему не испытываю страха, ужаса или вины… Пустота, холод — ничего… И медленно захлопывающаяся пропасть внутри меня…

«Что же со мной происходит?»— пролетела мысль, словно чужая.

Когда звуки стали медленно возвращаться, я взглянула на коммуникатор и поняла, что простояла над телом больше десяти минут.

«Я убийца?»— снова кто-то чужой спросил меня.

Резко выдохнув и тряхнув головой, я умыла лицо ладонями.

— Саша, тебе плохо?— тряс меня за плечо тот самый гамони.

Я испуганно раскрыла глаза и рот, а потом уставилась на пол, где только что лежало тело. Но этот мужчина стоял передо мной живой и здоровый.

— Ты такая бледная. Не стану на тебя заявлять… Иди-ка домой…

Дрожа от ужаса, я отшатнулась и выбежала из кабинета.

Около часа я пряталась в туалетной комнате центра, приходя в себя и не веря в то, что со мной произошло. Я разглядывала лицо в зеркало, смотрела на ладони и на свои туфли — лодочки — ничто не подтверждало то, что я кого-то убила, только нервное возбуждение и яркие картинки произошедшего в мыслях.

По дороге из Тоусэла напряжение отпустило, и я вернулась к причине, которая так подействовала на меня. Хотелось поехать к Саре или Джону и разрыдаться на их плечах. Однако это была сиюминутная слабость, эмоции уже стихали, но я ощущала, как усилилось во мне чувство, копившееся годами, — холодная ярость — нечто упругое, не поддающееся напору извне. И оно не давало раскиснуть, мобилизуя весь внутренний мир.

Я давно поняла: свободы нет. С самого детства меня зажимали в угол, ограничивали даже в том, на что имела полное право, и это делали не хомони, а мои собственные отец и брат. Что уж говорить о том, что на уровне общественного порядка у меня тоже не было особого выбора. Я даже не смогла попасть в колледж на ту специальность, на которую хотела и заслужила. Выяснять правду и жаловаться — бессмысленно: ошибки исключены, правила хомони требовали беспрекословного принятия, а говорить о своих проблемах я не привыкла с детства.

Уже у входа в неродной дом я получила сообщение от отца, что их с Игнатом не будет несколько дней. И мне было все равно, где они. Раньше я бы вздохнула от облегчения и устроила танцы на кровати брата в обуви, смоченной соком теслины: он потом чихал всю ночь, но сейчас ничто не радовало. Я закуталась в одеяло, забралась на подоконник со своим стареньким визором и с головой погрузилась в программные алгоритмы.

Прошло несколько учебных дней. И с каждым разом я с огромным усилием заставляла себя просыпаться, одеваться в новую форму и идти в колледж. Сопротивление было настолько сильным, что не могла сосредоточиться на занятиях: многое проплывало мимо ушей. Стало очевидно, что микробиология не просто скучный предмет — я ее ненавижу!

Ко всему добавилось новое испытание. Я надеялась, что больше не встречу на своем пути Кьени Бер Хезсо, но теперь мы — однокурсницы. Хотелось удавить мерзавку за то, что она портила и без того дурное настроение в самый худший период моей жизни. Остальные однокурсники были из разных городов Тоули, но я не желала ни с кем знакомиться, заводить разговоров и отсаживалась от всех подальше.

В один из дней последним занятием шла история альянса. Я была не выспавшейся и раздраженной: готовила дом к приезду отца и брата, и меня все еще угнетала мысль о провале карьеры в области программной инженерии.

Новый преподаватель рассказывал не так увлекательно, как хорд Намуро в школе, но все же слух выхватывал какие-то факты из его рассказа, а мысли сами собой копошились в утомленном сознании. Речь шла о вирусе, который чуть не погубил расу хомони, но они выжили, установили новый порядок для жизни. И все было гармонично и правильно в новом созданном мире: и законы первого и второго порядка, и кодекс одинаковы для всех… Но гладкая ткань истории, написанной высшим советом хомони, прерывалась истинными фактами, о которых законопослушные граждане вслух не рассуждали.

Общество альянса делилось на высшее, среднее и негласно низшее сословия. Люди, разумеется, занимали последнее. Закон заключения только смешанных браков, чтобы обновить кровь и в итоге сделать расу хомони здоровой и сильной, нисколько не менял положения людей в альянсе.

«Поражает, как можно быть такими лицемерными? Сами хомони — чистокровные — никогда не заключали браки с людьми. Они даже жили подальше от всех, на своей индивидуальной планете — Гане. Сколько за семьдесят лет было таких браков? Уверена, можно по пальцам пересчитать и то, вероятно, уже с потомками от хемани или гамони…»

— А почему хомони не берут в жены человеческих девушек?— вдруг вырвалось у меня, но я не смутилась: стало интересно, как выкрутится преподаватель — гамони.

Тот строго сдвинул брови, но не высказал недовольства и все же выдал ложное оправдание:

— Вкусы у всех разные, либо на торгах они проигрывают другим кандидатам.

«Не убедил! Высшее сословие всегда в приоритете, даже если сто заявок от гамони и хемани на одну кандидатуру…»

— Ни разу за все время?— искренне удивилась и дополнила маской откровенного сожаления, ведь нельзя сомневаться в «правде».

— Люди здесь не так давно...

— Около семидесяти лет,— напомнила я, продолжая строить святую невинность.

Преподаватель сдержанно подмял губы, но я видела, как ему хотелось поставить меня на место.

— Саша Малых, ты очень любопытна. Но этот вопрос не является предметом истории альянса.

— Просто все мечтают о красавцах хомони, особенно человеческие девушки,— усмехнулась Кьени Бер Хезсо, и вся группа зашепталась. И вроде бы всё безвинно и лишь добавляет популярности хомони, но я-то знала, что кроется за ее словами: яд выплескивался между строк. А она повернулась ко мне и прошептала:— Мечтай, рыжая. С таким носом, как у тебя, очередь на торгах выстроится аж до Ганы.

Рядом сидящие парни и девчонки сдержанно отвели глаза, кто-то осуждающе покачал головой. Но ни один не поставил гамони на место. Я разочарованно опустила глаза.

«И как так вышло, что я в группе одна — человек?»

— Тишина!— строго проговорил преподаватель.— У всех в альянсе равные шансы. Заслужите, и вы подниметесь выше. Поэтому я всегда твержу: занимайтесь саморазвитием и будьте безукоризненны в соблюдении кодекса,— и при этих словах он предупреждающе взглянул на меня.

«Да, да, да... Если уж меня каким-то образом сунули в этот колледж, на эту дурацкую специальность, то каковы мои шансы заиметь нормального мужа? У женщины нет выбора на торгах, но неужели и там меня тоже ждет гадкий сюрприз?— продолжила размышлять, забыв обо всех.— Возможно, что хомони намеренно играют судьбами людей? А какова их цель? Хоть хомони и победили вирус, но он привел к мутации, которая и по сей день доставляет им большие неприятности: кроме того, что поговаривают об их жестокости, у них практически не рождаются девочки… Сколько? Пять на сотню? Вот это прирост!— усмехнулась я.— А ведь они до сих пор желают брать в жены только чистокровных. Если бы не было браков с хемани и гамони, то хомони исчислялись бы лишь мужским полом. Дочерей от смешанного брака снова отдают чистокровным, чтобы усилить кровь. Какое самолюбие и тщеславие! Высшее сословие! Их все почитают, но за что? Они презирают всех, кто не является ими…»

* * *

Проведя в колледже еще один бесполезный день, я была разочарована и обессилена злостью.

«За что это мне?»— задавалась вопросом, вглядываясь в серое грозовое небо из окна аэробуса.

Скоро начнется сезонный ливень, и я хотела попасть к Саре в Тазир до него, иначе новую форму можно будет выкинуть: она покроется желтыми пятнами.

После той работы с чипами у Сары появилось для меня задание. И только оно вдохновило не потратить кредиты на обед, а скорее оказаться в доме Лефаров.

К ним прилетел давний друг семьи и однокурсник Сары — Тадеско Дворжак, учился на параллельном курсе медицинского техника. Я его хорошо знаю: в детстве он учил меня словацкому и немецкому языкам. Ему нужно было разобраться в закодированном визоре новой модели, в котором находились ценные данные. Мы просидели ровно до ужина, как я и предсказала, взглянув на объем работы. Когда вернулся муж Сары, мы уже мирно ели запеченные овощи и говорили на общем языке.

— Ры́шавка, скоро ты будешь совсем умной,— улыбнулся Тадеско на прощание, а я недовольно покосилась на него за это прозвище.

Но злилась не поэтому: никто еще не знал, что я не учусь в Тазире. От этого настроение снова упало. Защитные алгоритмы системы все сложнее. Скоро мне не будет хватать знаний, чтобы их преодолевать, а учиться самостоятельно — трудно без опытных наставников.

Я попрощалась со всеми и побрела на центральную остановку, обходя желтые лужи. Колледж Тазира стоял в стороне, и на секунду я остановилась взглядом на его крыше, сжав кулаки в бессильной злости.

— Саша?— неожиданно окликнули за спиной, и я узнала по голосу своего преподавателя физики — хорда Манула Сард Торано.

Я глубоко вдохнула и выдавила вежливую улыбку, только потом обернулась.

— Хорд Торано.

— Рад тебя видеть. Что ты здесь делаешь?— как ни в чем не бывало спросил он.

— Была у друзей,— ответила я, рассматривая пожелтевшие носки своих новых конверсов.

— Как ты учишься?— продолжил церемонии гамони, а мне захотелось разорвать ему глотку за такое лицемерие.

— Хорд Торано, могу я спросить вас?.. Я что-то нарушила и поэтому не получила разрешения на обучение в колледже Тазира?— произнесла сдержанно.

В позе Торано отразилось замешательство, и я настороженно подняла глаза на уровень его плеч.

— Я расстроен, что ты отказалась поступать на специальность «Программная инженерия». Я думал, из тебя выйдет замечательный специалист. Но ты изменила выбор. А он окончательный.

Я удивленно вскинула голову, но тут же остановила себя, чтобы не посмотреть в глаза гамони, и, замерев непонимающим взглядом на его подбородке, спросила:

— Почему вы так говорите?

— Ты же ответила отказом центру распределения после того, как я прислал твоему отцу разрешение на обучение в колледже Тазира. Я даже связывался с ним, но он сказал, что ты передумала и выбрала другую специальность. Если честно, я был разочарован…

Я сжала челюсти так, что десны заныли. В этот момент в глазах начало темнеть, и я готова была взорвать то место, в котором сейчас находился отец, но ущипнув себя за бедро, собралась и ровно произнесла:

— Мне жаль, что я вас разочаровала, хорд Торано.

Правду я узнала, но ничего уже не изменить. А официальное разбирательство с отцом обернется против меня.

— Как в колледже Кана? Мне казалось, что микробиология совсем не твой предмет, если ты, конечно, не собираешься программировать медицинские установки,— улыбнулся хорд Торано.

— Это возможно,— едва смогла растянуть губы в учтивой улыбке.

— Что ж, тогда тебе удачи! Ты была бы талантлива в инженерии…

«Была бы…»

— Благодарю, хорд Торано.

Преподаватель кивнул и пошел восвояси, а я провожала его спину стремительно темнеющим взглядом.

* * *

Когда я пришла к дому, на его месте было пепелище. Я даже удивилась, что мне нисколько не жаль своего скудного гардероба из нескольких старых платьев и выцветших пижам…

— Ну как в колледже?— спросил брат, выглянув из гостиной, и я увидела злорадство в его улыбке, как и в ухмылке отца. Но я никогда не покажу им своего поражения.

— Мне нравится. Главное, что смогу себя содержать,— проговорила я и, выждав несколько секунд, отвернулась и стала подниматься в свою комнату, но, услышав русский, замерла в пролете.

— Выдрессировали, даже не пикнула о Тазире,— не очень довольный моим ответом, хмыкнул Игнат.

— А на кого ей пенять?— поддержал тон отец.— Думала, я ей позволю занять мое место в мастерской после колледжа? Да я ни на шаг не подпущу ее к инженерии — мозгов не хватит. Пусть попробует найти себе место в микробиологии, если и там не опозорится…

«Оскорбило, что дочь может превзойти тебя? Так уже превзошла…»— сжав дрожащие губы, вздохнула я и взглянула на мигнувший коммуникатор.

«Саша, от тебя давно нет вестей,— написал Джон.— А у меня есть новости, встретимся завтра после учебы?»

«Ты придумал, как взорвать Гану?»— подумала я, но в ответ написала короткое «Да».

«Я могу встретить тебя у колледжа Тазира и привезти в Кан?»

Я лишь сильнее сжала челюсти и ответила:

«Я приду к тебе сама».

* * *

За стенами колледжа всегда становилось легче дышать. Но сегодня я не завтракала и не обедала: аппетит совсем пропал, поэтому меня подташнивало и дышала с трудом.

Глубоко вдыхая и задерживая дыхание, я шла в направлении дома Джона Саманти и набирала сообщение:

«Ты дома?»

«На Фруктовой площади».

«Встретимся там»,— ответила я и ощутила фруктовый привкус во рту.

Я знаю Фруктовую площадь с детства и иногда краду там фрукты. Джон сидел на скамье недалеко от одной из фруктовой лавки и просматривал что-то на визоре. Я бегло огляделась и с вежливой улыбкой подошла к торговцу. Наклонившись над горкой ярко-оранжевых плодов, я дотянулась до контейнера с синими ягодами. Но вот беда: локтем задела идеальную пирамиду из фруктов и те рассыпались по витрине, перемешавшись с остальными.

— Ой,— испуганно прикрыла рот ладошкой.— Извините, я не хотела… А ягоды спелые?

— Конечно спелые, иначе я бы их не выставил,— терпеливо проговорил торговец и стал обходить витрину.

— Я всегда чувствую запах неспелых. У меня на них аллергия. Извините, но я не возьму…

— Тогда не трогай больше ничего. Лучше спроси, подам…

На нас оглянулся Джон и с легким укором покачал головой на мою неловкость.

— Я другого не хочу. Спасибо,— печально улыбнулась я и, чуть отклонившись в сторону и прикрыв часть витрины заранее распущенными волосами, стянула фруктовую палочку и сунула в карман.— Хорошего дня…

Торговец только что-то буркнул и стал перебирать и укладывать фрукты в новую пирамиду. Я мотнула головой, отбрасывая волосы назад, и направилась к Джону.

— Саша?!— широко раскрытыми глазами смотрел на меня тот и, медленно оглядываясь по сторонам, поднялся.— Зачем ты это сделала?!

— Я голодная,— невозмутимо повела плечом и, достав палочку из кармана, откусила кусочек.— М-м, как вкусно! Хочешь?

— Быстро в аэромобиль!— прошипел Джон и подтолкнул в плечо.

Я неторопливо пошла за ним, спокойным взглядом сканируя площадь на присутствие стражей. Они всегда среди нас, могли появиться буквально из воздуха, но сейчас, похоже, их не было рядом, и никто даже и головой не повел в мою сторону. А торговцы из других лавок были заняты своими покупателями.

— Что на тебя нашло?!— воскликнул Джон, когда аэромобиль тронулся с места.

— Что ты разволновался? Все под контролем. Экономлю кредиты,— усмехнулась я, чувствуя, как немного отлегло после ужасного учебного дня.

— Ты могла бы попросить у меня!— еще больше возмутился Джон.

И меня это задело. Я и так без настроения от всего того, что происходит, еще и он со своей моралью.

— Я не прошу!— огрызнулась я.— Я беру сама!

Джон плотно сомкнул губы и до самого дома смотрел на меня испытующим взглядом. А у меня уже пропало желание вообще о чем-то с ним говорить. Хотелось исчезнуть куда-нибудь, но подальше отсюда, от Тоули, от альянса…

Как только мы вошли в дом и я удобно устроилась на широком подоконнике столовой, Джон с шумом поставил пакет с продуктами на стол и грозно повернулся ко мне.

— И давно ты так экономишь?— спросил он, продолжая сверлить меня сердитым взглядом, будто мог этим пристыдить.

— Когда захочется,— бесстыже выдала я.

— Коммуникаторы — тоже твоя работа?— прищурился он.

— Что, Сара нажаловалась?— недовольно отстранилась от окна.

Джон вытянулся и, скривив губы, осуждающе покачал головой. И вдруг поняла, что это не Сара выдала, это он только что подловил меня, а я сама себя выдала. Сам догадался, что я не могла из воздуха выкачать знания о новых ловушках системы безопасности в устройствах связи, и знал, что я не обращусь за этим ни к кому другому…

Потеря контроля разозлила. Я вызывающе прищурилась в ответ, и несколько минут мы смотрели друг на друга в молчаливом поединке.

— Что с тобой происходит, Саша?— разочарованно выдохнул он.— Ты делаешь такие вещи, за которые можешь поплатиться жизнью и рискуешь всеми нами.

— Ничего подобного! Все просчитано!— оскорбилась я.

— Пока тебя не поймали, но, Саша, всегда наступает момент, когда все заканчивается. Это закон равновесия!

— Приятно, когда в тебя верят!— фыркнула я.

— Это не предмет гордости, Саша!— повысил голос Джон. Он злился.— Ты переоцениваешь свои способности… Такая самонадеянность всегда подводит…

— Самонадеянность?! Ты так это называешь? Тогда больше не зовите меня с Сарой, чтобы придумывать, как нарушить законы первого порядка и кого-то там спасти. Ведь меня ждет смерть! Как и тебя, если поймают!— обиженно выкрикнула я и спрыгнула с подоконника.

Джон посерьезнел. Брови сошлись на переносице. Но я не смягчилась.

— Джон, не я себя переоцениваю, это ты меня недооцениваешь. Хватит считать меня никем! Я устала от этого!

— Саша… Я не узнаю тебя…

— Отстань, Джон!— огрызнулась я и повернулась к выходу.

— Саша, я волнуюсь за тебя!— неожиданно преградил дорогу он.— Что с тобой происходит?

Мне все равно, что Джон беспокоится. Я ощущала, как лед течет по венам, а безграничная пустота пожирает все человеческие чувства. Я и без того не любила говорить о своих проблемах. Никогда не жаловалась ни ему, ни Саре, ни кому бы то ни было после того единственного раза, когда пришла со сломанным носом. И они научили, и многому другому, только это никак не помогало, все становилось только хуже! И от всех этих разговоров по душам и надежды, что кто-то есть рядом и поможет, я только слабела.

— Поговори со мной, Саша,— настойчиво просил Джон.— Я научил тебя общаться, но ты по-прежнему держишь все внутри себя…

Я подняла глаза и непримиримо посмотрела на него.

— Если в детстве я рассказала тебе о том, что со мной случилось, это не значит, что я буду рассказывать всё о своей жизни сейчас!

Мое заявление не просто удивило Джона, но и разочаровало. Он отошел на шаг и сунул руки в карманы брюк.

— Я думал, мы друзья…

— Не смеши! Ты взрослый мужчина, а я девчонка, которую ты когда-то пожалел, потому что брат сломал ей нос!

— Значит, так ты расцениваешь наши отношения?— ровно произнес Джон, но обида была в том, как он отвел глаза. Но мне все равно!

— Отношения? А скажи-ка мне, Джон, зачем ты позвал меня? У тебя ведь очередное дело? Я только для этого тебе нужна?— с вызовом спросила я.

Джон нахмурился.

— Вот и все наши отношения!— заключила я.

— Ты не справедлива,— вздохнул он и вернулся к столу, а затем стал аккуратно выкладывать продукты из пакета.— Я хотел узнать о твоей учебе… Ты мне небезразлична, мне всегда интересно, как ты и что происходит в твоей жизни… Но я не только поэтому позвал тебя, хотел поделиться, что выиграл торги, а через пару фазисов у меня брачная церемония… Это большие изменения…

Дыхание прервалось. Я даже не слышала, что Джон говорил дальше. Меня словно кто-то вышиб из тела и подвесил в воздухе. У меня не было места, где бы я могла найти приют и телу, и душе. В доме, где жила, я вздрагивала от каждого появления брата или отца, подскакивала ночью от любого шороха. В доме Лефаров, как и в доме Саманти, мне запрещали бывать и тем более оставаться. Меня швыряли из угла в угол… Я снова и снова оказывалась на задворках жизни и ничего не могла изменить. И сейчас было ощущение, что меня предали не только те, кто должен был защищать…

Я закрыла глаза и сжала леденеющие пальцы.

«Хочешь знать, что происходит в моей жизни, значит?»

— Сара сказала, что за несколько дней учебы ты ни разу не зашла к ней на обед,— услышала я Джона.

— Потому что я не учусь в Тазире!— бросила я и, сложив руки на груди, с силой впечатала спину в дверной косяк.

Брови Джона взлетели от удивления и снова сомкнулись на переносице.

— И где же?— взволнованно выдохнул он.

— Кан, специальность «Медицинская микробиология»,— с притворным восторгом развела руки в стороны я.— Весело, да?!

Джон сначала попытался что-то сказать, даже рот приоткрыл, но озадаченно опустил голову и медленно провел по столешнице ладонью. А потом сел на стул и поднял на меня глаза, полные вопросов.

— Хочешь поговорить?— фыркнула я, все больше распаляясь от злости.— Хорошо, давай поговорим. Как оказалось, мой драгоценный отец испугался, что я отберу у него мастерскую после окончания колледжа, или он так жаден, что решил сэкономить на моих поездках в Тазир… и, ничего не сказав, внес изменения в разрешение на обучение, выбрав умопомрачительную микробиологию! Хотя… я скажу тебе, что это — еще один способ унизить, наказать меня и не оставить следов на теле… Вот так обо мне заботятся!

Джон медленно опустил плечи и выдохнул только после последнего моего слова.

— А теперь мне совсем некуда будет прийти…

— С чего ты взяла?— возразил он.— Я всегда буду о тебе заботиться… Ты мне дорога…

— Ха,— холодно усмехнулась я.— Теперь заботься о своей дорогой жене… Кстати, кто она? Хемани, гамони? Кто из этих выродков? Надеюсь, торги удались и ты не выложил за нее ни кредита?

— Саша, не надо так,— оскорбился Джон.— Ты озлобилась, но ты не одна…

Я подошла к Джону близко-близко и, глядя ему в глаза, с болью проговорила:

— Ты даже не знаешь, о чем говоришь… Когда ты с детства приходишь домой и получаешь если не подзатыльник или ремень, то подножку… Когда хочется кричать, а нельзя, потому что меня услышат совсем не те, кто должен... Я изо дня в день чувствую, как утекает время, и ничего не меняется... Я, как тень, меня не существует, у меня даже имени нет... Странная рыжая, уродина, сумасшедшая... И я ничего не могу сделать с той пустотой, что пожирает меня. Иногда я вижу такие страшные картины, которые происходят будто в реальности. Я даже боюсь однажды открыть глаза и увидеть горы трупов вокруг... И знаешь, что меня спасает? Только в те моменты, когда я рискую, на короткий миг чувствую, что живу, как сила разливается по венам и обновляет меня... Мне кажется, что я становлюсь сильнее даже физически... Но когда возвращаюсь в тот дом, чувствую, что он высасывает все силы. И ты говоришь, что я просто озлобилась? Ты знаешь, каково это, Джон?

Он сочувственно сжал губы и, протянув руки, взял меня за плечи.

— Я понимаю, что жестокость отца подавляет тебя. Но ты ведь умница! Ты сильная! Я увидел это в малышке тогда и сейчас вижу… Ты отчаялась, разозлилась, но если ты не будешь говорить об этом хоть с кем-то, это уничтожит тебя изнутри… Разве тебе сейчас не стало хоть чуточку легче?

— Легче?— отшатнулась я.— Джон, легче?! Это все, что ты можешь сказать?

— Да что с тобой?— замер Джон, словно с состраданием на лице.

Я скрестила руки на груди и смотрела на него с неверием.

«Кто вы — люди? И что вам всем от меня надо?!»

— Знаешь, я больше не хочу никому помогать. Люди не достойны, чтобы их защищать…

— Но мы помогаем тем, чья жизнь и репутация под угрозой,— вздохнул Джон.

— Я помогаю другим, а мне никто помочь не может,— усмехнулась я иронии жизни и взмахнула руками.— А кому я помогаю? Может, таким же ублюдкам, как мой отец или брат? Чтобы скрыть их нарушения? А, Джон?

У него не было ответа. Он просто смотрел на меня, как на чужую.

— Какой смысл во всем этом, если моя жизнь не меняется?— холодно сказала я.

От тоски и, наверное, сочувствия во взгляде Джона мне вдруг стало противно.

— Не смей на меня так смотреть!

— Ты права, я не знаю, что тебе сказать… Я не чувствовал того, что ты. Мне отчаянно хочется найти слова, чтобы как-то помочь или ободрить... Но я не нахожу их…

— Гоу ту хэлл, Джон!— в отчаяние вспыхнула я на его языке.— Мне не нужны слова, просто не лезь в мою жизнь. Мне не нужны пустые надежды! Я построю свой мир! И в нем не будет угнетения, слабости и пустых сантиментов!

— Мне жаль, я только хочу сказать, что всегда буду рядом, всегда буду твоим другом…

— У меня никогда не было друзей!— выпалила я, не успев и подумать о сказанном.

Теперь отшатнулся Джон и, выпрямившись, разочарованно посмотрел на меня.

— Саре это будет больно слышать.

Чувство вины полыхнуло во мне, но его тут же погасила злость. Я отвернулась и зажмурилась, потому что в глазах начало темнеть.

«Только не сейчас, только не сейчас...»— взмолилась угасающему свету внутри и задрожала от ледяной тьмы, накрывшей меня.

Я выбежала из дома Саманти… Спустя какое-то время поняла, что бреду под ливнем по улице, которая очень далеко от дома. Я даже не помню, как оказалась здесь. Остановившись, подняла лицо вверх и взмолилась всему сущему:

«Пожалуйста, помоги мне не сломаться…»

Ссора с Джоном и ночь принесли мне не только головную боль наутро и апатию ко всему сущему. Я потеряла контроль над собой вчера, оказавшись под сезонным ливнем, и теперь моя учебная форма выглядела отвратительно, как и лицо, волосы и руки… Все было в желтых пятнах.

«Меня убьют»,— с какой-то странной смиренностью подумала я, вспомнив о стоимости новой формы. О том, что услышу о себе в колледже, даже представлять не хотела.

Тщательно расчесав и закрепив волосы в тугой хвост на затылке, не позавтракав, я сбежала из дома раньше, чем проснулись отец с братом.

Колледж встретил меня сочувствующими взглядами и усмешками, которые я прекрасно слышала за спиной. Но мне было все равно: я давно была выше этого. Пятна с кожи сойдут через полфазиса, но вот форма… Явиться не в форме нельзя — зафиксируют нарушение. Купить не на что, а отец все равно узнает от администрации колледжа. Так что нужно было только найти серьезную причину, чтобы оправдаться перед отцом.

Войдя в зал на первое занятие, заметила еще одного парня в желтую крапинку. Видно, не одна я пострадала. Но тот хотя бы сохранил форму. Он смущался, но когда увидел меня, то храбро выпрямился и улыбнулся, будто теперь он был не одинок. Я равнодушно перевела взгляд на свободные места и села подальше от подиума преподавателя.

— Хи-и-и,— раздался знакомый смешок Кьени.— Теперь ты желто-рыжая?

«Интересно, кто-то смеется от ее тупого юмора?»— всерьез задумалась я, включая визор.

В полной безучастности я провела четыре разных занятия по специальности и кое-как собиралась выдержать последнее.

«Если все предметы по специальности такие же нудные, то я умру от скуки раньше, чем убьют дома. Нет ничего хуже бессмысленно потерянного времени…»

— Приветствую вас! Меня зовут Пол Адриано,— вошел в зал последний на сегодня наставник.— Я буду вести один из важных курсов по вашей специальности «Нанотехнологии в микробиологии». Я практик, поэтому лабораторных занятий у вас будет много. И первое правило на моих занятиях — это смотреть в глаза, когда вы говорите со мной. Так я буду знать, понимаем ли мы друг друга. Договорились?

Я со скукой перевела глаза на наставника и окинула его сверху вниз. Это был человек лет тридцати. Высокий и слишком симпатичный для преподавателя такой нудной специальности. Да, на него приятно посмотреть, но это все. Программа курса, которую он озвучил, не всколыхнула во мне ни капли интереса.

«Как я буду заставлять себя учиться? Как буду сдавать экзамены и итоговый тест?»— подумала и с гнетущей безысходностью отвернулась к окну.

— А какие еще у вас правила, наставник?— осмелела Кьени, и я не удержалась от того, чтобы не закатить глаза, правда, прикрыла лицо ладонью.

— Инициатива, трудолюбие и неравнодушие,— ответил Адриано.

От этих слов захотелось смеяться, если бы не было так горько. Я уронила голову на стол и выдохнула с такой обреченностью, что с расстройства не заметила, как громко это получилось.

— Что, уже тяжело?— неожиданно прозвучал вопрос рядом.

Я подняла голову и увидела светло-карие глаза наставника прямо перед собой. Он склонился надо мной, а на его неожиданно красивых губах играла ироничная улыбка. Я выпрямилась и прищурилась, но не сказала ни слова. Адриано тоже выпрямился и взглянул на свой визор.

— Саша Малых, вам, кажется, неинтересно?

Не хотела говорить, но слова вырвались сами собой:

— А что, если я не люблю микробиологию и медицину?

Группа замерла, но не Кьени. Она сморщилась, как вяленый фрукт, и покосилась на меня.

— Тогда меня удивляет, как вы распорядились своим выбором,— спокойно отнесся наставник к моей дерзости.

— Просто рыжую на психиатрию не взяли, и она от злости пожелтела,— хихикнула Кьени.

— А вы состоите в комиссии распределительного центра… Кьени Бер Хезсо?— снисходительно обернулся Адриано к мерзавке.

Та хоть и была глуповата, но намек и тон поняла сразу: опустила глаза и тихо извинилась (кому хотелось получать замечание в историю гражданина?). От этого во мне промелькнуло уважение к наставнику.

— Так что с вашим выбором?— вернулся тот ко мне.

Не отводя глаз от него, я ровно ответила:

— Иногда выбора нет.

Ироничная улыбка не исчезла, но взгляд посерьезнел. Некоторое время Адриано смотрел на меня изучающе, затем пролистал визор и вновь обратился:

— Не знаю, как вы, Саша, но уверен в том, что если быть лучшим во всем, то можно удивиться тому, что предложит жизнь. А вы, учитывая вашу учебную историю, явно имеете все возможности добиться этого,— потом он оглянулся на всех и добавил:— Ваши способности помогут не только успешно работать на родной планете, но и выйти далеко за рамки медицины. А особо успешные,— и он взглянул на меня,— смогут отправиться на Космическую научно-исследовательскую станцию или даже на Межгалактическую исследовательскую станцию.

— КНИС — это круто!— послышалось от кого-то сзади.

— А МИС — это же так далеко…

— Что такое МИС?— спросила Кьени, и тот парень в желтую крапинку скривил губы, усмехаясь ее безграмотности. Даже я, не интересующаяся естественными науками, знала, что Межгалактическая исследовательская станция находилась в свободной зоне. Стало вдруг совершенно ясно, что разрешение на обучение Кьени оплатили родители, надеясь на чудо.

— Там работают исследователи из разных галактик?— восхищенно спросил другой парень.

— Именно! Колоссальный опыт и потрясающие открытия, которые помогают многим расам в самых разных областях естественных наук. Уверен, что вы не знали, что с вирусом хомони помогли справиться именно ученые МИС.

— Вот это да!— мечтательно вздохнуло несколько девчонок.

Внутри все словно ожило и заработало. От адреналина защипало щеки. Мысли закружились с невероятной скоростью. Я могла не просто стать лучшей в учебе, но и разом решить жизненно важные вопросы. Свобода — это там, где не действовали законы хомони и не было Андрея и Игната Малых.

В размышлениях о возможных перспективах будущей специальности я вышла с занятия и собралась в парк, но на одном из лестничных пролетов увидела Кьени с компанией девчонок. Решив избежать встречи с ней и обойти через этаж по параллельной лестнице, я стала подниматься вверх. Иначе может выйти так, что в ответ на очередную насмешку я потеряю контроль и придушу ее на месте. И не только ее… И не только придушу…

Не помню, когда это началось, но заметила, что мои фантазии перестали быть светлыми и наивными. Я уже не загоняла брата на дерево в образе грызуна, а получала странное удовольствие от того, что воображаю, как убиваю его или отца. Однако теперь не только их. Я осознала, что больше не превращаю всех своих обидчиков в предметы мебели, в насекомых или животных, больше никаких цветов внутри меня или бесполезных крылышек… а мысленно истребляю их самыми жестокими способами. При этом совершенно не помню, как это начинается, что делаю в это время… Только после полного отмщения прихожу в себя и понимаю, что зависла, замерла на одном месте.

Я остановилась, когда ступени закончились, и посмотрела на свои ладони: «В кого я превращаюсь?»

И все же пока это было всего лишь дурное воображение. Если бы это было не так, то меня давно казнили бы… сотни тысяч раз. Но ведь я не могла никому навредить…

«Не могла?»— засомневалась я и оглянулась.

Я оказалась на последнем этаже колледжа, совершенно забыв, куда бреду, или потому что показываться на улице, и тем более дома, совсем не хотела. Это не учебный этаж. Передо мной широкая дверь, за которой, очевидно, крыша или что-то еще, и доступ туда, конечно же, ограничен. Однако сенсор горел белым огоньком, что означало, доступ открыт. Из любопытства я открыла дверь и заглянула внутрь.

Это оказалась терраса с небольшим садом под прозрачной крышей, но без стен и окон. И здесь, похоже, нечасто бывали: на полу успел образоваться тонкий слой пыли.

Я прошла к перилам и посмотрела вниз. Терраса выходила на парк и часть двора колледжа. Я улыбнулась и села, подогнув под себя ноги. Здесь было уютно и тихо. И мне нравилась такая заброшенность, словно здесь я могла не бояться себя и никого другого…

«Вчера так разозлилась на Джона, потеряла контроль… И ведь понимаю, что из-за такой ерунды: воровство, его торги… Что я хотела доказать? Просто было так больно… и до сих пор… А все эти разговоры по душам… И кому они нужны? Ведь ничего не изменится…»

Неожиданно резкий порыв ветра заиграл с волосами из хвоста на затылке и бросил их мне в лицо. Я выплюнула несколько волосков и оглянулась. В дверь кто-то вошел, и по силуэту он был похож на мужчину. Я напряженно расправила плечи и прищурилась от яркого света.

— Привет…

Узнав в мужчине Пола Адриано, я собралась подняться и уйти, чтобы не вызвать лишних вопросов, но тот непринужденно подошел к поручням, облокотился на них и поинтересовался:

— Любишь вид сверху?

Я решила остаться и посмотреть, что из этого получится. Когда он оглянулся, просто кивнула.

— Я читал твою характеристику, Саша. Ты не любишь общаться?

«И что я должна тебе сказать?»— слегка нахмурилась и отвернулась к парку.

— Но знаешь, для микробиолога это ценное качество. Умение сосредоточиться на задаче, отвлечься от всего лишнего… Тут не до болтовни.

«Как и для инженера-программиста»,— проворчало мое самолюбие.

— Как думаешь, мы поладим?— не оставлял попыток разговорить меня наставник.

Я неопределенно пожала плечами: еще не успела все обдумать. А Адриано неожиданно скрестил ноги и сел на расстоянии шага. И так мы просидели несколько минут молча. Я ни о чем не думала, просто сидела в режиме ожидания и напряженно переводила взгляд с одной точки парка на другую. А потом наставник нарушил тишину:

— Знаешь, Саша, природа очень мудра, и она ничего не дает просто так. Тебе она дала внутреннюю силу. Распорядись ею правильно…

От этих слов я смутилась: «Почему он мне это говорит?»

Адриано поднялся на ноги и внимательно осмотрел меня.

— Думаю, тебе требуется помощь…

— Не требуется,— тут же заговорила я и поднялась.

— А я думаю, что ты будешь мне благодарна за это,— мягко усмехнулся Адриано и протянул руку вперед, намекая пройти с ним.

Я недоуменно окинула мужчину с головы до ног и недоверчиво последовала к выходу.

Я не понимала, куда мы идем и чего он хочет, до тех пор, пока не вошли в лабораторию колледжа и Адриано, покопавшись в шкафчике с растворами, не принес мне капсулу с густо-красной жидкостью.

— Природа дала тебе и красоту,— с улыбкой проговорил он,— поэтому давай ее поддержим… Дома натри кожу в местах поражения этим раствором.

Я озадаченно перевела взгляд на капсулу и сказала:

— Вы хотите, чтобы я из желтой превратилась в красную?

Адриано весело улыбнулся, и от его улыбки что-то дрогнуло внутри.

— Ты помнишь, на какую специальность поступила, Саша?

Я сдвинула брови.

— Будем считать — это «да»?— подмигнул он.— Так вот, если поверишь в себя и в эту «ужасно» красную жидкость, то обещаю, что ты узнаешь жизнь с той стороны, которая не видна невооруженному глазу. Это даст тебе огромные преимущества…

«Этот мужчина всегда такой странный? Или он помешан на науке?»— я взяла капсулу и с сомнением повертела ее в руках.

— С волос желтизна скоро смоется. Ну а с формой я бессилен,— пожал плечом он.— Придется заказать новую…

— Могу я попросить вас сообщить моему отцу, что на лабораторном занятии на меня пролили реагент?— неожиданно пришло в голову.

Адриано задумчиво сузил уголки глаз и так долго смотрел на меня, что засомневалась в том, что он поможет избежать упреков отца. Однако наставник с заговорщическим видом подмигнул и кивнул на капсулу:

— Давай рискнем.

* * *

Домой я вернулась в странно-задумчивом настроении и даже нигде не задержалась. Никого еще не было. Я долго смотрела на капсулу с красной жидкостью, на себя в зеркало и поняла, что хуже уже не будет.

Обильно смочив салфетку, натерла маленький участок кожи на руке. Там, где было желто, вдруг стало безумно красным, даже с фиолетовым оттенком. Я округлила глаза и вздохнула от облегчения, что хватило ума не натереть лицо. Но спустя минуту пятно начало светлеть и постепенно исчезло. Совсем.

Вечером отец вернулся из мастерской и потребовал показаться на глаза вместе с формой. Недовольно нахмурившись, он посмотрел на мои волосы, обозвал моих однокурсников ублюдками и, чтобы не потратила лишних кредитов, неохотно велел заказать новую форму при нем, иначе администрация колледжа сразу подала бы прошение на расследование: почему родитель не может обеспечить дочь новой формой. Но я была в таком восторге оттого, что наставник Адриано рискнул своим положением, что уже не слышала ворчания и унизительных слов отца.

Поздним вечером Сара, доставив карту памяти нашим тайным способом, попросила об очередной услуге. Я, несмотря на ссору с Джоном, с удовольствием и позабытым вдохновением почти до утра писала программу для обхода уровней защиты медбазы.

Впереди был выходной, отец и брат снова куда-то собирались, поэтому я могла отоспаться и позже. Но настало утро, и, на удивление, захотелось посвятить время изучению сильных сторон медицинской микробиологии, чтобы понять, с чем имею дело, попутно тестируя готовый алгоритм взлома медбазы.

Сегодня я должна отнести карту памяти Джону, но все больше находила поводов заняться чем-то другим, а не закончить с алгоритмами. И все же осознав, что от чувства вины не избавлюсь, пока не поговорю с Джоном, я собралась и завершила работу.

Как часто бывало, в это время Джон готовил ужин. Я не извинялась. Наверное, никогда и не умела. Но Джон все понял без слов. Он крепко обнял, как только дверь дома захлопнулась за мной, и молча мы простояли в холле несколько минут. А потом завел меня в столовую и усадил за стол, подал фаршированные овощи, и мы вкусно поужинали.

— Я был не прав, извини,— неожиданно первым начал он. Я удивленно подняла голову.— Ты ведь давно это делаешь, верно?

Я сразу догадалась, о чем он, и отвела глаза. Не хотелось затрагивать эту тему, но поговорить все равно придется.

— Понимаю, что ты серьезно просчитывала свои действия. Ты очень наблюдательная и ловкая. Это хорошо,— Джон медленно сложил столовые приборы и отставил тарелку, будто беря паузу и обдумывая каждое слово.— Но ты же понимаешь, что нельзя исключить все риски. Для этого нужно обладать конкретными знаниями и всегда помнить, что датчики контроля фиксируют всю твою историю…

— Это не удача, Джон,— перебила я, решив признаться.— Я не рассказала ни тебе, ни Саре. Просто как-то не было повода, что ли…

Джон выпрямился в ожидании пояснения.

— Я использую оборудование Сары, чтобы корректировать свою историю,— проговорила я и посмотрела в глаза Джону.

— Ты… что?..

Он, похоже, не поверил своим ушам. Да, такому он меня точно не учил. Но я не могла топтаться на месте, изучая только устройства связи.

Джон задумчиво поводил взглядом по столовой и снова вернулся ко мне.

— И давно ты это делаешь?

— С четырнадцати,— улыбнулась я.

— Да-а… Когда ты успела так повзрослеть?— выдохнул он, откинулся на спинку стула и завел пальцы в волосы на висках.— Так вот почему ты так шустро помогла Саре с историей на нулевых чипах?

— Там совсем было просто. Защита же еще не стояла.

— И весь процесс полностью под контролем? Но ведь вмешательство такого рода серьезное, и автономные защитные алгоритмы отслеживают вторжение…

— Нет, потому что я их блокирую…

— Блокируешь?

Я поднялась и стала убирать посуду со стола.

— Ну… это не то чтобы прямая блокировка. Моя программка-код становится как бы призраком и обтекает алгоритмы защиты,— растопырив пальцы, будто показывая, как управляю своим кодом, с азартом объяснила я.— Ее хватает всего лишь на пару минут, но, пока она не видима, я меняю данные. Я не стираю события — я корректирую временные точки.

Джон изумленно вскинул брови, поднялся и обошел вокруг стола, а остановившись рядом, заглянул в лицо и произнес:

— Мне жаль, что ты не поступила в колледж Тазира, ведь ты так хотела…— я было начала сердиться, что он напомнил об этом, однако Джон гордо продолжил:— Но сомневаюсь, что там научили бы тебя чему-то новому.

— Может, все не так и плохо,— признательно заключила я.— По крайней мере, форма моего любимого цвета.

Джон подошел ближе и чуть коснулся плечом моего. И я чувствовала, что он разделяет мою обиду и злость на отца и брата, на обстоятельства, на кодекс и законы хомони и хотел бы помочь, как помогал другим… Но такие, как он и Сара, рисковали не просто, чтобы другим веселее жилось, а буквально спасали их жизни, потому что тем грозили суровые наказания. А моя жизнь в семье и в обществе не была под угрозой. Я не была той, кого следовало спасать в прямом смысле. Границы недопустимого не пересекались (кто смотрел на моральные стороны?). Да и возможности Джона все же ограничены. Куда можно меня спрятать от семьи и от этого мира? Да и как жить, не зная другого?

— Почему люди такие жестокие?— склонив голову на плечо Джона, спросила я.

— Не все такие. А Борис Хворостов? А Тадеско Дворжак? А тот араб… забыл, как его зовут… Он больше Сарин знакомый…

— Али,— вспомнила того, кто учил меня арабскому языку.

— Да, Али и Пьер…

— О-о, этот француз! Он мне никогда не нравился, только его картавый язык,— грустно усмехнулась я, а Джон рассмеялся. Я сначала тоже улыбнулась, а потом снова помрачнела.— И все-таки люди злые…

— От человеческой природы не уйти,— с сожалением согласился Джон.— Хемани и гамони тоже имеют свои недостатки, но они слишком чтут порядок хомони, поэтому более лояльны и дисциплинированны.

«Не Кьени Бер Хезсо!»— поморщилась я.

— На Земле давно воцарился хаос. Главным было выжить. Люди принесли с собой багаж земных проблем и установок, и в условиях новых ограничений это выливается не в лучшие поступки. В новых семьях они воспитывают себе подобных детей, и еще не скоро это поколение перерастет земной менталитет… Поэтому я прошу тебя, Саша, сохраняй в себе свет всеми силами. Нельзя становиться жестоким только потому, что таково окружение.

— Свет? Откуда ему взяться?— горько усмехнулась я.— С детства я наблюдала за матерями и отцами, которые вели детей в школу. Они держали их за руки, обнимали и целовали при расставании у ворот, смеялись и ласкали их взглядами, и я не понимала, почему лишена этого. За что? А когда возвращалась домой, всё будто так и должно быть. Но ведь не должно! Почему я никогда не была нужна собственному отцу? И почему мой брат так ненавидит меня? Кто сделал их такими? Люди на Земле? Хомони здесь? Отец всегда клянет хомони и другие расы, называет их «проклятыми ублюдками», а сам боится до ужаса что-то нарушить…

«Но вот не знаю, чего боится Игнат… И от этого он непредсказуем…»— вдруг задумалась я.

— Страх творит странные вещи со всеми. Но разве ты не замечаешь и хороших людей?

Я задумчиво пожевала нижнюю губу и ответила:

— Я верю тебе и продолжу помогать. Только теперь хороших я буду определять сама.

— Хочешь начать принимать заказы самостоятельно?

— Джон, мне не семь лет,— отстранилась я.— Я буду тщательно проверять историю заказчиков и, если засомневаюсь, — откажу.

— Может, по дружбе, позволишь мне быть посредником?— с улыбкой заглянул в глаза Джон.

Он все еще хотел уберечь меня. И я не стала выпускать колючки и согласно улыбнулась. А потом Джон взял меня за руку и сказал:

— Я не успел при прошлой встрече кое-что сделать, поэтому сделаю сейчас…

Я вопросительно подняла брови и пошла вслед за ним.

Мы вошли в его маленький кабинет. Джон оставил меня у порога, сам прошел к столу, а когда обернулся, то держал в руках красивую цветную коробочку. От нетерпения я прикусила нижнюю губу.

— Я не уверен, не думаю и не предполагаю,— серьезным тоном начал Джон,— а точно знаю, что ты справишься с любой задачей в своей жизни. И ты станешь самой успешной девочкой на курсе! Даю гарантию!

И Джон протянул коробку. Я распечатала ее и увидела самую новую модель визора.

— Несмотря на то, что это новая модель, я встроил туда дополнительный модуль памяти и мощный процессор, теперь ты сможешь писать сложные программы самостоятельно, а не кусочками на своем старом визоре и затем соединять, где придется. А корпус я состарил до внешнего вида твоего. Отец не узнает…

Внутри все заплясало от радости и трогательной заботы, но я только благодарно улыбнулась и слегка обняла Джона.

— И как зовут твою будущую жену?— выдохнула ему в плечо.

— Лиира…

— Пригласишь меня на брачную церемонию?

— Конечно, малышка!— улыбнулся мой друг.

* * *

На следующий день я шла в колледж с ощущением, будто именно сегодня должен произойти какой-то невероятный скачок в моей жизни.

— Эй, рыжая, как ты избавилась от желтизны?— удивленно спросил тот самый парень в пятнах, в которых была я два дня назад.

— Учись — не ленись!— впервые заговорила я с однокурсником и повернулась к намеченному месту.

И наткнулась взглядом на Пола Адриано. Он явно слышал, что я ответила парню и открыто одобрительно улыбался. А я отчего-то развеселилась и, опустив глаза, улыбнулась.

Сегодня из колледжа я уходила в абсолютной убежденности в своих трудолюбии, неравнодушии и инициативности, которые помогут мне открыть новые горизонты.

Я осознала одну простую вещь: не микробиология пугала и угнетала, а то, что я вышла из себя и потеряла ориентир. И при подробном анализе эта специальность могла дать мне то же, что и программирование, только учиться будет сложнее, потому что интересы лежали в другой области. И много времени придется тратить на скучную науку вместо того, чтобы учиться любимому делу.

С того дня, как я приняла новую реальность, жизнь завертелась, набирая немыслимые обороты. Я выбросила из головы все лишнее и определила новую цель.

Я перестала рисковать, оставила воровские развлечения. Разработала четкий режим после учебного дня и установила обязательную программу: три часа активной учебы по специальности и пять часов самостоятельной работы в изучении программирования.

Жена Джона — Лиира, с которой я познакомилась на брачной церемонии, была милой скромной женщиной и не лезла в дела мужа, а меня принимала с охотой. Джон расширил рамки нашего сотрудничества и каждый выходной, справившись с обязанностями по дому и задачами курьера, я изучала разные электронные устройства у него дома. Училась создавать фальшивые данные, шифровать их и забрасывать в А-сеть, открывать скрытые базы данных и искать информацию, обходить ловушки системы безопасности, выстраивая новые алгоритмы призрачного проникновения…

Начинала с малого и выходила на более высокие уровни. Понемногу, по чуть-чуть мои навыки в программировании росли и удивляли Джона и Сару. Периодически наш общий знакомый Тадеско Дворжак подкидывал интересные задачи. И конечно, я продолжала искать уязвимость защитных алгоритмов системы, чтобы не зависеть от своего чипа и истории.

Все стало налаживаться очень быстро. Я втянулась в напряженный ритм, и каждый новый шаг и результат подстегивали волю и придавали вполне ощутимый смысл жизни.

Я с детства сильная и выносливая. И сейчас могла не спать несколько ночей подряд и выучить всю программу фазиса, чтобы потом не тратить время на теорию, а больше запросить лабораторных занятий. Практика привлекала больше: я видела реальные плоды своих стараний и уверялась, что способна на большее.

Кое-кто посмеивался за спиной, что я и курса не протяну в микробиологии, но уже через полгода на первых контрольных тестах мой балл был выше всех девушек в группе. И конечно же, это безумно взбесило Кьени Бер Хезсо. Она не смогла сдержаться и проявила свою гнилую натуру во всей красе, когда я с однокурсниками решила отметить первые успехи в чайной колледжа. При всей моей любви к уединению нужно было начинать налаживать отношения внутри группы. Это даст мне некоторые преимущества в будущем.

Велар Тодо Берк — тот самый парень в желтую крапинку, который теперь всегда садился рядом со мной на занятиях и наблюдал за тем, что я делаю, весело усмехнулся:

— Любопытно, кто из нашей группы заработает место на КНИС? Ставлю на Малых и на Ходоро…

Ходоро Хас Гейг — один из сильных студентов на нашем курсе, который практически влюблен в медицинскую микробиологию. Мой балл оказался ниже его всего на единицу. Он очень симпатичный парень, но на девушек совсем не заглядывается, как остальные, и меня воспринимает как достойного будущего коллегу. И только поэтому я испытываю к нему что-то похожее на уважение.

— Ну, некоторым здесь и сейчас не место,— ехидно заметила Кьени и будто случайно покосилась на меня.

Все ребята, в том числе и Ходоро, недоуменно посмотрели на девчонку. Я же мягко улыбнулась и, чуть склонившись к Велару, непринужденно спросила:

— Кажется, у тебя дядя работает в центре распределения?

— Угу,— выпятил грудь Велар, довольный моим вниманием.

— Интересно, а сколько стоит разрешение на обучение тем, кому здесь не место?

Кьени заметно напряглась: вытянулась, словно струнка, и с ненавистью метнула взгляд в мою сторону.

Велар, как и ожидалось, был простоват и наивен, и со смешком обратился к мерзавке гамони:

— Кьени, а сколько заплатили твои родители?

— Что?— кто-то прыснул от смеха.

— Ты поступила на микробиологию платно?— оскорбился Ходоро.

Кьени нервно сглотнула, заметив удивленный взгляд парня: с самого первого дня она была без ума от Ходоро, и теперь он был так разочарован в ней.

— Кьени, серьезно?..— забросали ее удивленными вопросами однокурсники.

Мне оставалось лишь скромно опустить глаза и наслаждаться тем, как та беспомощно пыхтит и оправдывается перед всеми. Парни и девчонки беззлобно усмехались, но я видела, как Кьени краснеет от злости. И только перед самым ее побегом из чайной, я сочувственно проговорила:

— Ребят, ну хватит, в конце концов не нам решать, кому здесь место, а кому нет. Способности имеют свойство раскрываться неожиданно.

Эту унизительную ситуацию мерзавка запомнит надолго. Отвадит ли это ее от провокационных выбросов в мою сторону, неизвестно, но на сегодня я была удовлетворена поражением Кьени.

«И чего ей не хватает в жизни? Любящая семья, сестра и брат, возможности… а яда, как у ползучих тварей! Но чего бы тебе ни доставало, я позабочусь, чтобы ты это не получила!»— пообещала я.

Я больше не была добренькой и всепрощающей… То, что Кьени регулярно не сдавала тесты или опаздывала на важные лабораторные, или неожиданно теряла все свои записи с лекций, — всему виной незащищенные каналы ее коммуникатора и визора, через которые рыжий призрак и устраивал маленькие диверсии…

Все, что я могла делать в открытую, это будто невзначай занимать место рядом с Ходоро и непринужденно, задумчиво перебирать свои волосы, слушая преподавателя. Если чего-то не могла понять своим умом не медицинской направленности, то всякий раз обращалась к нему, как к авторитетному источнику знаний. Ходоро и сам, к огромной досаде Кьени, стал садиться со мной на лекциях, заговаривать на научные темы, помогать с лабораторными. Я видела в его глазах и другое желание, которое ему никак не удавалось облечь в слова или поступки, и всячески подогревала этот интерес благодарностью, безумным любопытством к его теориям, не забывая о скрытом кокетстве и мимолетных смущенных взглядах. Он даже стал провожать меня домой после занятий, а иногда и по городу, когда я разносила заказы отца.

Кьени съедала бессильная зависть. А когда его же по счастливой случайности назначили мне в партнеры по лабораторным, мерзавка едва не расплакалась прямо на занятии.

На самом деле девчонку недолюбливали все, даже преподаватели, поэтому легко удавалось свести на нет все ее попытки выбиться в успевающие.

У меня же с преподавателями складывались довольно неплохие отношения. Они уважали серьезность в поведении, искреннюю увлеченность их предметами и абсолютную отдачу, которые я успешно и демонстрировала.

* * *

Пол Адриано как-то застал меня на той же террасе под стеклянной крышей, которую я все чаще посещала. Это место стало для меня уютным коконом, чтобы расслабиться и поразмышлять. Тихо и отстраненно.

Я не ожидала увидеть его здесь вновь. Поднялась с пола и скромно кивнула ему. Он не смотрел на меня, но внимательно и задумчиво вглядывался в даль парка. Я посчитала нужным уйти, но преподаватель неожиданно мягко заговорил со мной, и я захотела остаться.

— Твои успехи впечатляют, Саша. Ты старательная и…— он мельком окинул мое лицо и снова отвернулся.— Упрямая… Что заставило тебя иначе посмотреть на микробиологию? Не важно, какие высокие результаты ты демонстрировала на протяжении первых фазисов обучения, но глаза у тебя не горели интересом… Уж это я различаю. А теперь тебя не узнать.

— Почувствовала, что могу совершить чудо,— улыбнулась лукаво, но он не отреагировал на юмор, и тогда призналась:— Захотела всерьез добиться успеха и заслужить КНИС как минимум.

Это была правда, и почему-то от него мне не хотелось ее скрывать.

— Туда попадают лучшие,— с вызовом прищурился он.

— Сомневаетесь во мне?— с тем же вызовом вздернула подбородок.

Но через несколько секунд изучающего взгляда Адриано повел одной бровью и усмехнулся:

— Докажи на что способна, и я отвечу на вопрос.

Я никогда не притворялась с Полом Адриано, не демонстрировала ложной заинтересованности в его предмете. Я видела в нем чувство собственного достоинства и отсутствие всякой низости и подлости, поэтому и уважала с первого дня. Его предмет давался мне легче остальных, на удивление, понимала все, что он говорил, и с азартом решала любые задачи, не всё сразу получалось, но Ходоро подсказывал. Все контрольные темы защищала с оправданной гордостью за свои старания. И сейчас впервые я ощутила непреодолимое желание стать ученицей именно Адриано. Но это право тоже надо заслужить: преподаватель может отказать студенту в наставничестве.

— У меня еще есть время,— улыбнулась и кивнула в небо.— А вы почему не там?

— Я работал на КНИС, и периодически посещаю свои лаборатории. Но хочу передавать полученные знания, поэтому преподаю в нескольких колледжах,— прямо ответил он.

— Где еще?— с уважительным интересом оглянулась на него.

— На Микере и в военной академии на Зоруне.

«Ух ты!»

Военная академия для человеческих женщин — недостижимая мечта. Но если кто-то туда и попадал, то получал выгодные преимущества. Военный кодекс имеет свои особенности, и первая, привлекательная из них, — равенство с мужчинами, а значит, можно смотреть им в глаза, заговаривать без представления и быть более свободной в проявлении себя и выборе условий жизни. К тому же можно говорить на древнем хомони без опаски. Я знала несколько языков, редко удавалось их тренировать, но на древнем я размышляла и видела сны, методично продолжая его присваивать. Он помогал мне изучать систему хомони изнутри.

— Вам было легко?— спросила я.

— Когда ты без труда понимаешь, что делаешь, удается всё,— многозначительно ответил Адриано.

«На микробиологию у меня уходит масса усилий,— с досадой отвела взгляд.— Но я знаю, для чего это делаю!»

— А тебе легко?— неожиданно спросил он.

Я повернула голову к мужчине и поймала его открытый теплый взгляд. Внутри задрожало от смешанных чувств, и я чуть не шагнула ему навстречу, сама не зная для чего. Но мы и так стояли близко — мой поступок мог вызвать ненужные последствия. Я едва удержала себя от этой ошибки, будто кого-то чужого пришлось скрутить за руки и отбросить назад. С внутренним смятением опустила глаза и тихо проговорила:

— Мне ничего не дается легко, но я знаю, что делаю…

— Красота, ум и воля — мощное сочетание,— заметил он.— Ты многого можешь достичь. Не дай своим обидчикам сломать тебя.

Я оторопела от этих слов и уставилась на него широко раскрытыми глазами. Мы не были близки, но откуда он чувствовал, как мне нужна такая поддержка?

Адриано молчал, продолжая рассматривать меня. Я чувствовала, как напряжение спускается от шеи по позвоночнику к ногам, но не шевелилась, утопая в его светло-карих глазах.

— Будут трудности, обращайся,— наконец произнес он, отвернулся и спокойной походкой вышел с террасы.

«А что нужно тебе, Пол, чтобы стать моим проводником?»— неожиданно осознала я, что этот мужчина очень важен для меня.

Но для начала нужно заполучить его в наставники. А он редко брал себе учеников, и в следующем году выделил в своей лаборатории только одно место. Я не могла не заметить, что Адриано интересуется идеями Ходоро. И теперь этот факт мог помешать моим планам.

До выбора наставника было еще полгода, поэтому я отбросила все волнующие мысли о странном поведении Пола Адриано и моей реакции на него и сосредоточилась на учебе.

К моему облегчению, отец и брат все меньше досаждали. Я была занята учебой, меньше попадалась на глаза, а обязанности по дому выполняла машинально под зубреж химических формул, поэтому не вызывала особых недовольств.

Игнату хоть и не дали желаемого повышения, но перевели в службу перевозок грузов. Теперь он имел право в выходные воспользоваться бесплатным местом перелета для всей семьи на любую из планет альянса, кроме Ганы. Конечно, меня это не коснулось. Зато с отцом они часто бывали на Кетаре — планете развлечений, и потом вечерами на русском обсуждали свои увеселительные прогулки. В основном это были попойки с подобными себе и игорные забавы.

Я слышала их, и только одна мысль крутилась в голове: «Еще два с половиной года, и я заслужу самое высокое назначение, чтобы потом перестать быть игрушкой этих узколобых тиранов!»

А мир кишел возможностями. И они мелькали на горизонте яркими огнями…