Рыжий хвост и ложка счастья

В стороне от тракта царила удивительная тишина. После скрипа колес, мычания волов, ржания коней, криков погонщиков, после суеты большой придорожной деревни — с визгом свиней, собачьим заполошным лаем, воплями детишек и трактирным гвалтом — узкая, заросшая травой лесная дорога умиротворяла.

Ровно до тех пор, пока повозка не перевалила холм и Хельмут не увидел деревеньку, в которую ехал.

То, что от нее осталось.

Спекшаяся земля, обгоревшие остатки стен, закопченные печные трубы. Черные скелеты деревьев. Несколько могильных холмиков у края леса. И никого живого. Ни людей, ни кошек, ни собак, ни даже воронья.

Тишина тут же перестала казаться умиротворяющей. Хельмут осадил запряженную в повозку пегую Заплатку, привстал, всматриваясь и вслушиваясь. Но ни глаза, ни уши, ни то смутное чутье, которое часто предупреждало его об опасности заранее, не подавали сигналов тревоги. Что бы ни сожгло эти дома, кто бы ни убил людей, угроза давно ушла.

И пепелище, если присмотреться, прибито дождем, а дождь был третьего дня. И Заплатка не беспокоится, стоит себе смирно, объедает листья с придорожных кустов.

— Н-но! — Хельмут хлестнул вожжами по крупу, и кобыла послушно двинулась вперед.

Тревожить пепелище не хотелось. Искать там что-то смысла не было: кто-то ведь похоронил погибших, значит, и все более-менее ценное было кому прибрать. Но хотелось понять, что произошло. К тому же возвращаться к тракту было поздно: еще немного, и предвечерние сумерки сменятся густой тьмой, а разъезжать в ночи без острой нужды совсем ни к чему. Хельмут надеялся найти ужин и ночлег у селян. Что ж, об ужине придется позаботиться самому, а ночлег… Пожалуй, под прикрытием не до конца сгоревших стен безопаснее, чем в лесу. Ночные хищники не придут на запах пожара, а тени мертвых… Покойников Хельмут не боялся.

Скоро в защищенном от ветра углу развалин пыхтела на костре густая похлебка, Заплатка щипала траву на опушке, в стороне от могил, а сам Хельмут задумчиво чесал в затылке. Он обошел все руины, облазил погреба — те, что не засыпало обломками и не повредило огнем — и ничего не мог понять. То есть картина вырисовывалась вполне ясная, но только по части «не»: на деревню никто не нападал. Не было никаких следов боя, драки, ни одного признака присутствия врагов, кем бы они ни были. Уж в таких делах Хельмут разбирался. Но вот оно пепелище, вот они разрушенные, выгоревшие дома, и вот они — могилы. Холмики разного размера, как будто здесь лежит семья от мала до велика. А судя по остаткам домов, проживало в деревне с полсотни живых душ, никак не меньше. И где остальные? Ушли — почему? Почему не смогли потушить пожар? И что это за пожар такой силищи, чтобы…

Магия?

Хельмут покачал головой. Что-то внезапное, неожиданное, от чего не успели спастись те несколько, но спаслись остальные. Но не магия. Магом Хельмут не был, но, случалось, ощущал ее проявления. Он не сумел бы описать это чувство — как будто зуд, напряжение, дрожание где-то на самой грани, то ли внутри, то ли вовне. Но чем сильнее творилась волшба, тем отчетливее оно проявлялось. Сейчас он не чувствовал ничего, а ведь слабой магией такой пожар не устроишь.

— Может, оно просто выветрилось, — буркнул он себе под нос. Махнул рукой, смиряясь с собственным недоумением, помешал похлебку и подкинул веток в костер. Пламя высветило закопченные камни отмостки и спекшуюся до состояния камня землю, угольную черноту стены, решетчатый бок повозки, которую Хельмут закатил сюда же, поближе. Опасности он не чувствовал, но все равно было не по себе. Не так, как бывает от предвидения близкой опасности, скорее, от осознания недавних смертей, от того, что обжитое место внезапно оказалось разрушено, сожжено и покинуто. И вонь пожарища, хоть и слабо после дождя, все-таки ощущалась. Может, не стоило здесь оставаться? Но теперь, по темноте, уже не переиграешь…

Поужинав, он пристроил котелок с остатками похлебки в повозке, и сам лег там же, завернувшись в одеяло. Думал, не заснет. Лежал, таращился в темное небо с редкими проблесками звезд, слушал шорохи леса и не заметил, как закрылись глаза и замелькали под веками смазанные, смутные, но вовсе не тревожные сны. Что-то солнечное и радостное, с блестящим на солнце прозрачным ручьем, цветущими деревьями, далеким звонким смехом. Чьи-то мягкие, ласковые руки осторожно касались его лица, перебирали волосы, трогали, порождая вполне определенные желания. Девичий шепот щекотал ухо: «Ты хороший, надежный, ты мне подойдешь». Только рассмотреть девушку не получалось, в глазах плясали рыжие солнечные зайчики. Но, с другой стороны, в такой ситуации разве смотреть нужно? Хельмут тянулся обнять незнакомку, приласкать в ответ, казалось, уже чувствовал гладкую кожу, мягкие сладкие губы, но тут проснулся.

Тучи за ночь окончательно разошлись, в глаза било солнце, и, конечно же, никакой незнакомки рядом не оказалось, только одеяло всё сбилось и перекрутилось. Но, на удивление, Хельмут прекрасно выспался и был полон сил.

Сел, потянулся, сладко зевнул. Повертел головой, разминая затекшую шею и плечи и заодно осматриваясь.

Костер, конечно же, за ночь прогорел. Заплатка паслась неподалеку. Тишина уже не казалась ни тревожной, ни мертвой, она была простой, обычной тишиной утреннего леса, с шелестом листвы, звонким пиликаньем синиц и треском соек, с фырканьем Заплатки, скрипом сухой ветки под ветром и далеким криком ястреба. И от всех вчерашних тревог остались только печаль о погибшей деревне и досада: все-таки Хельмут ехал сюда не просто так. Впрочем, можно было поискать выживших — почему нет? В той стороне, откуда он приехал — на Степном тракте, о пожаре не слышали, значит, надо ехать в другую сторону, к Болотному, и послушать, что говорят по трактирам там.

Он сходил к роднику, умылся, наполнил флягу свежей холодной водой, разжег костер — без спешки, спокойно, какой-то частью сознания все еще находясь во власти ночных грез. Вернулся к повозке за котелком — согреть остатки вчерашней похлебки.

Крышка от котелка валялась на земле, а сам он был пуст. Только несколько зерен разваренной ячменной крупы прилипли к стенкам.

— Это чьи еще проказы? — Хельмут внимательно осмотрел землю в поисках следов, но следопытом он не был, определить происхождение нескольких подозрительных пятен и царапин не мог, да и не помнил, точно ли их не было здесь вчера? — Заплатка, ты пошалила? Или наглый енот подобрался, пока я спал… Ладно, что мне лишний час? Сварю еще.

Так он и сделал: сварил каши, густой, чтобы в дороге не расплескалась, позавтракал, пристроил наполовину полный котелок в повозке так, чтобы не опрокинулся от тряски, запряг Заплатку и тронулся в путь.

И, не успел отъехать от пожарища и углубиться в прохладную лесную тень, как Заплатка фыркнула и остановилась.

Вдоль дороги — спасибо всем богам, что не поперек! — лежал вывороченный бурей ствол, толстый, корявый, заросший сизым мхом. А на нем, словно на лавочке, сидела, болтая босыми ногами, девушка. Заплатка потянулась к ней понюхать, фыркнула добродушно, словно узнала. Та погладила ее по носу, а сама откровенно рассматривала Хельмута. Или ему давала время рассмотреть себя?

Сказать по правде, девушка была не столько красивой, сколько интересной, и обтрепанная деревенская одежда ничуть не скрывала ее своеобразия. Сельские красотки ведь каковы? Пышные, румяные, крепкие. Таким что в поле трудиться с рассвета до заката, что рожать одного за другим — на всё сил хватит. А эта — худая, но не болезненно-худая, а тонкая и гибкая, и черты лица тонкие, такие чаще встретишь у благородной девушки. Две рыжие косы спускаются на грудь, в ярких зеленых глазах — любопытство, а вот обычной для селянок пугливой почтительности нет совсем.

Странная, в общем, девушка. Хельмут решил бы даже, что встретил какую-то лесную нечисть, если бы не обережная вышивка на платье.

— Ты что здесь делаешь одна? — спросил он. — Постой, ты не из сгоревшей ли деревни?

— Оттуда, — согласилась незнакомка. — А делаю… — она задумчиво огляделась и, будто только что заметив, подхватила со ствола рядом тощенький узелок. — Так, верно, тебя дожидаюсь, господин хороший. Мне надо в порт. Может, подскажешь, где отсюда ближайший? А может, — она прищурилась, ловко спрыгнула с бревна, подошла ближе, — и довезешь? Уж больно у тебя лошадь ласковая. Мы с ней подружимся.

— В порт? — Хельмут оглядел ее снова, пристальнее, подмечая детали, но ничего нового не углядел. — Зачем тебе в порт? Разве ты не хочешь своих отыскать? Семью, родных? Есть ведь у тебя кто-то? Или…

Он вспомнил о могильных холмиках. Но девушка не похожа была на ту, что похоронила всю семью.

— Я вот Освальда искал, знаешь такого? Освальд-моряк, мне сказали, он в вашей деревне жил.

По лицу девушки прошла тень. Заметная такая, нехорошая. Будто имя Освальда отзывалось в ней то ли болью, то ли печалью.

— Жил, да не живет теперь. Ты ведь был там, видел, что от него осталось.

— Так это он… — Хельмут замолчал: нужно было собраться с мыслями, уложить в голове, что поискам конец. — Видел, но ведь имен на могилах не было. Расскажешь, что случилось? И да, садись, — он махнул рукой на повозку. — Я думал поискать, куда уцелевшие перебрались, но теперь, получается, незачем. А если все равно, куда ехать, так почему и не в порт? Ближайший… — он задумался, — если на Степной тракт вернуться, то Кальгар, а если по Болотному на юг двинуться, тогда Майсен. И выбирать, я думаю, надо не тот, что ближе, а тот, что тебе подходит.

Конечно, если девица искала легкого заработка среди матросов, тогда… да нет, даже тогда была разница, потому что в Кальгар, в устье реки Кальгары, приходили баржи с зерном и лесом, шхуны рыбаков, там стояли на приколе легкие «чайки» береговой охраны, и, если Хельмут правильно понимал всю эту братию, портовые шлюхи были им особо без надобности: жены и подруги не так уж далеко, и разлука с ними недолгая. А вот в Майсен приходили тяжелые торговые корабли из-за моря, там была стоянка военных галер и галеонов, короче говоря, хватало тех, кто женского внимания и ласки не видит долгими месяцами.

А если ей нужен корабль, так тоже надо сначала понять, куда.

— Майсен подойдет, — она кивнула и запрыгнула в повозку так быстро, что Хельмут даже обернуться не успел. — Только сначала мы не в болота полезем, а поедем в обход, вот здесь на развилке свернешь вправо, а дальше по косогору в низинку. Найдется у меня, чем тебе заплатить, господин хороший. Пещерка там одна… Самой мне туда боязно, а вот у тебя железяка на поясе не зря же болтается, да? Если парочки мертвяков не испугаешься, то будет тебе горсть старых монет. В деревне болтали, такие можно неплохо продать знающим людям.

Хельмут подстегнул Заплатку, и та неторопливо пошагала по узкой, заросшей ползучей травой лесной дороге.

— Что там за мертвяки? — спросил. — Насколько я знаю деревенский люд, непогребенными костями их не напугаешь.

— Только пока эти кости не встанут и не пойдут по окрестностям честных людей морочить. Говорят, там и такие водятся. Не знаю, сама не видела. Но дед Бурвольд ходил туда ворожить, а обратно вернулся… — она вздохнула. — Уж лучше б не возвращался. Трясется весь, голосит, будто вконец ума лишился, лохмы последние выдирает. Проклятое место, мол, нечего там делать.

Она умолкла, но почти тут же продолжила:

— А я так думаю. Если там что и было проклято, так давно уже выветрилось. Говорят, пещерка эта от старого разбойничьего схрона осталась. То ли порешили там всех стражники, то ли сами друг друга перерезали, кто их разберет.

— Если стражники, там никаких монет не осталось, уж поверь, — усмехнулся Хельмут. — Но я не прочь проверить.

— Вот и ладно. Бурвольд давно уже не в себе, даже кошек боится. Но деревенские ему почему-то верили. Да и Освальд твой… поддакивал, а его многие слушали. Была, видно, причина.

Хельмут задрал голову, но густые кроны надежно закрывали солнце, и определить время можно было разве что по начавшей пробиваться даже в тень жаре и желанию чего-нибудь сжевать.

— Развилка, косогор, низинка, — повторил он, сворачивая вправо на той самой развилке. — Ты лучше вот что скажи, мы у твоей пещерки когда будем? Если вашему Бурвольду не спьяну или от травок каких ужасы примерещились, то умнее подгадать так, чтобы оказаться там сегодня днем или завтра к утру, но не к ночи.

— Да скоро будем. Солнце к закату спуститься не успеет. Недалеко тут, если пути знать. А скажи-ка, зачем тебе вдруг Освальд понадобился? Сроду никто к нему из знатных не приезжал.

— Расспросить хотел, — это была правда, но не вся: всю открывать незнакомой странной девице было бы глупо. Она и так, вон, каким-то невероятным образом определила его происхождение и положение, хотя одет он как небогатый наемник, Заплатке до боевого коня — как деревенской халупе до замка, да и тележка подобает скорее странствующему торговцу, но никак не рыцарю. Подумал и добавил: — Он, я слышал, не раз за морем бывал. Видел всякое.

— И болтать об этом любил, — довольно мрачно заметила девица. Ей, видно, не понравилось сидеть позади, потому что она перебралась вперед и уселась рядом на лавку.

— Кто из моряков не любит поболтать? — пожал плечами Хельмут. — Только не каждому есть что рассказать по-настоящему интересного.

— А зачем тебе интересное? Тоже в моряки хочешь, или так, байки послушать?

— Послушать, — ответил коротко. Не объяснять же, что ищет любые зацепки к магическим тайникам, кладам и всяким диковинкам, которые можно продать за звонкую монету. Хотя бы, к слову сказать, и такие, как ее пещерка со старинными монетами и беспокойными умертвиями. Если она, конечно, не врет насчет клада, а то может ведь и такое быть, что вместо умертвий там ждут вполне себе живые разбойнички…

Девица вдруг фыркнула и рассмеялась. Смех у нее оказался заразительный, звонкий и рассыпчатый.

— У тебя такое лицо… краше в последний путь везут. О чем думаешь, господин хороший? Не думай, брось. Кто знает, может, и не напрасно ты забрался в эдакую глушь. Разных краев и морей я не видела, зато слушать умею. Освальд чего только не болтал, особенно спьяну. Так что его былей-небылиц и я тебе целый ворох расскажу, если попросишь. Вон! — вдруг вскрикнула она, нетерпеливо приподнимаясь. — Вон тот косогор. Вправо забирай. Добрались почти.

Лес сменился заросшей кустарником луговиной, и тут уж можно было посмотреть на солнце и прикинуть, сколько осталось до темноты. Да и низинка уже угадывалась за тем самым косогором. Выходило, что девица сказала верно: и впрямь, совсем недалеко. Если не ждут впереди никакие особенно коварные сюрпризы, до темноты он управится. Хоть с умертвиями, хоть с живыми. Вот только соваться в вероятный бой в дорожной одежде он, конечно же, не станет.

— Тпрууу, — осадил он Заплатку. Достал из мешка кольчугу, сверху надел плотную куртку, натянул перчатки. Девица смотрела с веселым любопытством.

— Вот теперь — поехали. А то мало ли, где там эти ваши мертвяки сидят, в пещере или в кустах на косогоре.

— И насколько оголодали? — фыркнула она. Потыкала пальцем в куртку: — Такое уж точно не прокусят.

— Вот и хорошо, — буркнул Хельмут.

«Рано». Это дурное слово Леста успела мысленно повторить уже раз десять. Само по себе помогало оно, конечно, плохо, но хотя бы удерживало от глупостей, которых роилось в голове видимо-невидимо. Вот и только что, если бы не это «рано», она бы не отдернула так быстро руку. Наоборот, еще до того, как он надел сверху куртку, прижалась бы покрепче всей ладонью, медленно провела по металлическим чешуйкам его кольчуги, прислушиваясь к ощущениям. А лучше — еще до кольчуги, в тот момент, когда он остался только в рубашке.

К новому человеку не привыкнешь так запросто. Много всякого нужно, чтобы рассмотреть, разгадать, расчувствовать как следует. И сейчас особенно сильно хотелось его касаться. Лучше бы, конечно, не в таком виде, хотя Леста вроде бы уже как следует освоилась и никаких трудностей со своим человечьим телом не испытывала. Но все-таки как хорошо было бы принюхаться, никуда не спеша, огладиться об этого парня с одного боку, потом с другого, может, даже почувствовать его ладонь на голове, там, где приятней всего, когда ласково теребят и почесывают.

Леста даже прижмурилась от удовольствия, представив. И тут же одернула себя. Если не случится никакой острой крайности, человечий облик для нее теперь станет единственным. Хотя бы до города, до порта или даже до корабля. С другой стороны, в человечьем-то, может, и не выйдет пробраться на корабль. Ну, значит, хотя бы до порта.

А тележка тем временем уже миновала макушку Лысого холма и теперь сползала по склону. Леста с удовольствием оглядела открывшуюся глазу знакомую низинку, по дну которой протекала мелкая речушка Колдунка, больше похожая на ручеек. Называли ее так по старой памяти. Вроде как обитал в этой низинке когда-то маг-чародей по имени Хуртан. Взялся неведомо откуда, обустроил под себя заброшенную охотничью хижину, жил себе потихоньку, местных сторонился, а те его побаивались и старались лишний раз близко не соваться. Только, видно, скучно здесь было магу одному. Вот и стал он привечать окрестных смельчаков, тех, у кого от одного слова «волшба» поджилки не тряслись. Одному топор заговорит, так, чтобы не слишком быстро тупился, другому в доспехи руну вставит, вроде как от нелепой смерти или удара в спину. А кому-то и вовсе — подскажет, под каким кустом в огороде жадный умерший папаша все нажитое зарыл. Вот после таких-то дел и повадились шастать к колдуну местные разбойники. А он их почему-то не отваживал, наоборот, как будто даже ходил с ними порой на промысел.

Старики вспоминали, что в незапамятные времена был на этом холме могильник, что-то вроде усыпальницы местного не то правителя, не то просто богача. Время могильник не пощадило. То Колдунка, что звалась тогда иначе и была бурной и опасной рекой, затопит, то еще какое бедствие случится, а только не осталось ничего. Холм себе и холм. Да вот только оказалось, что не совсем. Колдун своей могучей ворожбой, а может, и с помощью новых друзей-разбойников прокопал из хижины подземный ход прямиком в древний склеп. Разбойники там прятали награбленное добро, а сам он…

Всякое болтали. Что оказался он вовсе даже и не порядочным колдуном, а страшным некросом, что сосет из живых жизнь и поднимает мертвяков. А здешний холм, полный старых костей, притянул его в эти края аж из-за моря своей великой смертной силой. Еще болтали, что Хуртан — вовсе и не живой был, а восставший мертвец, что он только прикидывался человеком и честным людям голову морочил и глаза отводил. Как уж оно было на самом деле, никому теперь неведомо, да только верили, что в конце концов то ли Хуртан убил главаря шайки, то ли главарь — его, и такая при этом волшба творилась под землей, что холм с одного боку выгорел настолько, что до сих пор на нем трава не растет. Из разбойников, знавших правду, вроде как никто не выжил, но слава с тех пор у Лысого холма дурная. И место это считают порченым, предпочитая обходить стороной.

Все это и рассказала Леста парню с мечом, пока спускались  к Колдунке, а потом шли низинкой к заросшему быльем остову старой охотничьей хижины.

— А недавно тут даже призрака видели.

Леста с трудом сдержала улыбку, вспомнив, как принесло сюда месяца два тому назад старого Грунда, пьяного в дым, и как он, вытаращив глаза и раззявив рот, орал дурниной, когда увидел ее. Одежду тогда Леста не надевала — а зачем, если вокруг одни птицы, ужи, лягушки да парочка беспокойных скелетов в самой глубине, которым девичья нагота без надобности. Кто же знал, что Грунда спьяну потянет на подвиги. Хорошо еще, что, проспавшись, Грунд помнил только прекрасную голую деву вроде как с волосами до пят,  «такую го-о-олую», «такую мертвую», что «от жалости к эдакой загубленной красоте аж сердце зашлось». Видимо, от «сердца» Грунд, перестав голосить, рухнул как подкошенный мордой прямо в Колдунку, так что Лесте пришлось его оттаскивать на сухое, чтоб не захлебнулся сдуру. Пьяному-то только волю дай, он и в луже утопится, а ей зачем тут лишний труп? И без Грунда полный холм костей.

— Призрак? — парень насторожился, ладонь его непроизвольно легла на рукоять меча. — Давай-ка подробней. Он что-то делал, на кого-то напал? Как себя вел?

— Хорошо вел. Примерно. Воспитанный, видно, — развеселилась Леста. — Может, скучно ему тут стало, в холме-то сидеть столько лет, вот и вылез. То есть, вылезла. Грунд говорил, то ли утопленница, то ли висельница. А может, и вовсе русалка, только без хвоста. Красавица, говорил, каких вовек не видал. — Она кинула быстрый взгляд на нахмуренное, сосредоточенное лицо парня и снова едва сдержалась, чтобы не рассмеяться. — Но чтобы на красавицу посмотреть, придется ночи дожидаться. Может, ну ее, другую найдем, если сильно понадобится?

Она отвела в сторону разросшуюся плеть вьюнка и вошла в хижину, осторожно ступила на остатки старого пола. Доски здесь подгнили, но Леста знала, на какую шагнуть, чтобы не провалиться. А вот парня не мешало бы предупредить. Да только как, если уж она сказала, что сама сюда раньше заходить боялась? Ну ничего, вот и проверим, насколько этот парень с мечом привык ко всякому неожиданному. Пока справлялся неплохо. Ступал осторожно, пристально глядя под ноги.

— Смотри! — Леста перепрыгнула на надежную доску и оказалась у тяжелой деревянной крышки подпола.

— Стой! — скомандовал он, да так резко, что она замерла на месте, как была, приподнявшись на цыпочки. — Отойди. Осторожно. Я первым пойду. Не знаю, как насчет призраков и умертвий, а вот ловушки там могут быть.

— А ты, господин хороший, разве маг?

— Не маг, но кое-что умею. — Он дождался, пока она потихоньку отступит, поводил руками над крышкой и поднял ее рывком. Люк был из тех, что откидываются вбок на петлях, раздался душераздирающий ржавый скрип, и парень быстро отшагнул назад, как будто ждал, что ловушки начинаются сразу на входе.

Но никто не выпрыгнул на него из темноты лаза, ни умертвие, ни призрак, ни даже паршивец хорек, которого Леста про себя называла Куском — очень уж любил таскать из ее заначек самые лакомые куски — а в глаза исключительно Поганцем, Гадом и Паршивцем. И хорошо, что не выпрыгнул, а то бы она еще не сдержалась, да зашипела на него по привычке. Вот была бы картина! Но, видно, не зря она в прошлый раз гоняла его по всему склепу, даже уцепила пару раз когтями за тощий зад — небось, отсиживается теперь в какой-нибудь укромной щелке. Ничего, вот уедет она отсюда, тогда весь холм его будет, вместе со всеми отнорками.

— Я спускаюсь, — сказал парень, — а ты, если не хочешь подождать здесь, иди не сразу следом, а чуть отстань. Мало ли…

Достал из поясной сумки крохотную масляную лампадку, самую обычную, не магическую, зажег и начал спускаться.

Вниз вели неровные земляные ступени, и здесь никаких «мало ли» не было, Леста знала точно. Только пустой погреб, единственным сомнительным украшением которого была рассохшаяся винная бочка. Именно там, за бочкой, пряталась дверь в подземный ход, но заметить ее вот так сразу, да еще в почти полной темноте, было сложно.

Парень осмотрел погреб, стоя на последней ступеньке, хмыкнул, спустился и пошел прямиком к бочке. Присел, заглянул под днище, зачем-то пошарил там рукой. Потом прошел вдоль стен, внимательно их разглядывая, хотя что он мог там высмотреть? Земля и земля. Угол за бочкой оставил напоследок, как будто ждал, что именно там обследование погреба и закончится. А вот дверь осмотрел не просто внимательно, а так, будто собрался пересчитать на ней каждую выбоинку и заусеницу, подсвечивая своей тусклой лампой, и, кажется, даже общупал. И только потом осторожно, медленно открыл.

Присвистнул:

— Разбойнички или нет, а строились с размахом! Такой ход не то что хижине, а и замку впору.

— Колдун знал, что делал, — согласилась Леста, с крайне заинтересованным видом подбираясь поближе. — Даже дом деревенского старосты, а он был самым богатым и добротным из всех, и наполовину этот ход не догнал бы.

Что и говорить, этот «подземный ход» и ходом назвать язык не поворачивался. Целый подземный тракт. Земляные стены укреплены частыми прочными балками, обложены тесаным камнем по низу, а сам «низ» — булыжниками поменьше и поглаже, чтобы ходить удобней было. Конечно, до того, что ждало впереди, этому ходу было так же далеко, как ей отсюда до родного острова, но все же оценить было что. Особенно на первый взгляд.

— Если бы там, — парень махнул назад, за спину, — был не глубокий темный погреб с узким лазом, я бы решил, что здесь повозками туда-сюда какую-нибудь контрабанду возили. Хотя, — покачал головой, — какая контрабанда вдали от границ? А все-таки интересно, зачем понадобился тайный ход, по которому войско колонной провести можно. Смотри-ка! — шагнул к стене, выдернул из металлического держателя факел. — Это будет получше моей тусклой лампы.

Факел вспыхнул сразу же, ярко и охотно, будто не проторчал здесь невесть сколько времени. И осветил ход в самом деле куда лучше. Парень загасил и убрал свою лампадку, постоял на месте, внимательно осматриваясь — он, казалось, уделил внимание каждому камню в стене и под ногами, каждой балке по стенам и над головой, — и двинулся вперед неторопливо, осторожно и словно бы даже вдумчиво. Мягким, неслышным шагом, то и дело останавливаясь и снова осматриваясь.

Ход, который Леста привыкла пробегать за несколько минут, теперь тянулся и тянулся, однообразный и скучный, и — она точно знала! — совершенно безопасный. Еще в самый первый раз, когда кралась здесь в привычном обличье, потому что в человечьем было бы слишком опасно бродить по незнакомым подземельям, да еще с такой дурной славой, обошла каждый уголок, проверила каждую щелочку, чтобы ненароком не попасть в ловушку. И уж за что-за что, а за нажитую с взрослением осторожность стоило, пожалуй, поблагодарить Освальда.

Тот и впрямь любил поболтать, вспомнить прежние деньки, когда еще совсем юным обормотом нанялся матросом на корабль заморского капитана. Уж так у него свербело в одном месте, так хотелось увидеть всякую небывальщину, что до местных капитанов ему дела не было. И ведь не прогадал. Капитан ему достался из самых бедовых и падких на приключения. Так что повидал Освальд на своем матросском, а потом и боцманском веку ой как немало.

Леста его болтовню всегда слушала внимательно, боялась даже слово упустить. Надеялась, что однажды он все-таки заговорит о своем последнем плаванье. Вот и наслушалась больше некуда. И про магические замки, и про пиратские острова, и про пещеры контрабандистов, и про ловушки всех размеров и мастей.

Впервые отважившись так надолго уйти из деревни в совсем незнакомое место, вынюхивала тут каждый закуток, но не обнаружила ни нажимных плит, ни готовых обрушиться на голову от любого неверного движения горшков с магическими горючими смесями, что могут вспыхнуть и в секунду испепелить десяток врагов. Но путь от хижины Хуртана к могильнику в холме оказался абсолютно чист и свободен. Если не считать одного хитрого рычажка неподалеку от входа в склеп, почти сливающегося с каменной кладкой на стене. Если не знать или не вынюхивать сознательно, как она, — ни за что не заметишь.

Рычажок опускал решетку, наглухо перекрывавшую вход в могильник, причем открыть ее теперь можно было только снаружи, потому что изнутри от такого же рычага остался только комок оплавленного металла.

Лесте очень не понравилась возможность замуроваться насмерть в чужом могильнике, и хотя решетка держалась наверху крепко и падать на голову не собиралась, все равно каждый раз становилось не по себе. А потом она нашла второй выход, на другую сторону холма. Правда, годился он только на самый крайний случай, но какая разница. Главное, что опасной решетки она с тех пор не боялась.

Впереди наконец замаячила дверь в склеп, и Леста подобралась: снаружи опасностей не было, но внутри они все-таки имелись. Начиная с нескольких замаскированных ям-колодцев с острыми кольями на дне и заканчивая скелетами в главном зале. Но если чутье ее не подвело, то парень с мечом сможет со всем этим разобраться и добраться до самого конца. Туда, где его ждет заслуженная награда. В конце трудного пути тебя всегда должна ждать награда. Неважно, какая именно, важнее знать, что ты ее обязательно получишь. Так говорил Освальд, и так считала сама Леста. Нет ничего хуже пути в никуда и ни за чем. Да и ведь не зря же она, в конце концов, так старательно собирала по всем углам и старым урнам с дарами остатки здешних ценностей, которые разбойникам, видно, показались не слишком-то ценными.

Но как же удачно ей подвернулся именно этот парень с мечом, а не какой-нибудь другой! Он ведь не случайно возил в своей телеге хлам, от которого едва заметно тянуло магией, да и к Освальду ехал не случайно. И могильником сразу заинтересовался. А ей и впрямь было чем расплатиться за будущую помощь, но только с тем, кто этой платы заслуживает. Что ж, значит, начинается самое интересное.

Подземный ход прошли спокойно, даже слишком спокойно. Кто другой, может, решил бы, что если и было здесь что-нибудь опасное, то давно сплыло — от времени ли развеялось, от чужой ворожбы сработало и разрядилось, да мало ли от чего еще. Но Хельмут с детства наслушался рассказов отца и его друзей, а после — и старшего брата: о тайных лазах, которые спокойно пропускали своих, но для чужих превращались в могилу, о ловушках магических и обычных, да и в их замке были такие вот ходы, древние, обустроенные еще пра-пра-прадедом, заклятые на кровь семьи. Случись осада, предательство, еще какая-нибудь беда из тех, от которых только бежать, и эти тайные пути стали бы спасением для хозяев замка и гибелью для их преследователей.

А потому с каждым спокойным шагом Хельмут все больше настораживался и сильнее ждал подвоха.

Но ни перед дверью в могильник — если за ней и в самом деле был могильник, конечно, — ни на самой двери, ни под ногами или над головой не обнаружилось неприятных сюрпризов. Скорее даже, обнаружился один приятный — дверь оказалась не заперта и открылась так легко, будто петли только вчера щедро смазали.

Хельм остановился на пороге, не спеша входить, окинул быстрым взглядом открывшееся пространство. Довольно тесное, кстати, и опять-таки напоминавшее обычный погреб — если бы не слишком ровные для погреба каменные стены и не широкая арка напротив, отделанная полированным камнем, больше подходящая для дворца, чем для подземелья. Охранные знаки на камнях давно стерлись, а где не стерлись, там были грубо, неровно сбиты. Вдоль стен стояли тяжелые сундуки, окованные потемневшей от времени бронзой, высокие, в рост человека глиняные кувшины, расписанные сверху донизу охранными знаками. Один из кувшинов кто-то уронил на каменный пол, по выпуклому боку змеилась широкая трещина, отколотое горлышко валялось рядом.

— Пустой, — заметил Хельмут. — Разбойнички, видно, решили, что в них вино, и очень разочаровались, когда вместо попойки пришлось удирать от зловредного духа. Хотя, если с ними был колдун…

Картина была довольно ясной, и он спокойно вошел в давным-давно разграбленную кладовую.

Свет факела метнулся по стенам, выхватил кусок гладкого, красивого пола за аркой.

— От духа? — переспросила девица. Что интересно, без паники, зато с откровенным любопытством.

— Здесь была сокровищница, а это, — Хельмут постучал по боку ближайшего кувшина, — охрана. Такой кувшин, если бы он был цел и запечатан, стоит целое состояние. Но вот они, стоят себе, распечатанные, а тут, — он, уже особо не опасаясь, откинул крышку ближайшего сундука, конечно же, пустого, — давно всё разграблено. Дураки были эти разбойнички. Не знаю, что они нашли в сундуках, но самое ценное упустили.

— А ты, господин хороший, видно, не в первый раз в таком месте?

— Второй, — усмехнулся Хельмут. — Есть у нас такое же захоронение неподалеку. В центральном зале древний вождь лежит с дружиной, а вокруг такие же кладовки. Для казны, оружия, трофеев, пленниц…

— Зачем же казну и оружие в землю зарывать?

— Так ведь раньше верили, что все это в загробной жизни пригодится.

Говорил, а сам думал — вот здесь как раз самое место для ловушек. И по кладовым, и в самом могильнике. И тех, что могли придумать разбойники с магом, и древних. Хельмут и в самом деле только однажды до сегодняшнего дня был в подобном захоронении, но слышал и даже читал о них немало. Эпоха древних дружин, как называли те времена летописцы, оставила после себя много сокровищ, но добыть их было непросто. А грабителей могил хватало и тогда.

Одна ловушка точно должна была прикрывать вход в сокровищницу из центрального зала. Вопрос только, какая? В захоронении рядом с их замком это была яма с кольями, замаскированная сверху уходящей из-под ног плитой. Если здесь такая же — достаточно перепрыгнуть порог. Или не сам порог, а одну из плит рядом, и поди еще угадай, какую именно. А если нет?

— Думаешь, здесь не безопасно? — спросила вдруг девица, и Хельмут только сейчас осознал, что разглядывала она все это время почему-то не кладовку с остатками былых сокровищ, а его самого. — Еще духи? Или что-то другое?

— Ловушка, — сказал он. — Все эти боковые кладовки для сокровищ только на первый взгляд открыты, ни двери, ни даже какой завалящей решетки. Древние ставили ловушки от воров, без магии, но хитро. В том могильнике, о котором я знаю, это были ямы. Будешь прощупывать путь перед собой осторожно — все будет устойчиво, а встанешь на плиту обеими ногами, и она провалится под тобой. И еще вопрос, что хуже, колья внизу или просто яма, из которой никак не выбраться.

— Колья. Бррр. — Девица поморщилась, зябко повела плечами, будто в красках представила себе эти самые колья вместе с нанизавшейся на них жертвой. — А если как-нибудь перепрыгнуть? Или, может… — она обвела взглядом кладовку. — Перекинуть мостик? Сундуков подходящих здесь прорва, осталось только порубить их на доски. Справится с этим твой красивый меч?

— Зачем на доски? Да и меч тут не нужен, — и Хельмут с размаху пнул ближайший сундук ногой. По ребру, а то, если бы пнул по доскам, как знать, не остались бы только бесполезные щепки. А так — даже если дерево готово рассыпаться в труху, есть скрепляющая его металлическая оковка.

— Так тоже можно, — довольно протянула девица. — Даже быстрее будет.

Хельмут отломал сундучную стенку, постучал по ней и сам удивился. Наверное, была все-таки какая-то магия, раз за века дерево не источили жуки и не съела плесень. Бросил деревянный, усиленный металлом щит на пол, попрыгал на нем.

— Смотри, держит. Значит, говоришь, мостик?

Камни до арки в этой кладовочке, длинный, вровень с полом брус порога и широкая плита по ту сторону. «Мостика» хватило впритык, но все-таки хватило. Хельмут пробежал к безопасному месту, крутанулся, осматриваясь, и, даже не успев осознать толком, что увидел, перебросил факел девице:

— Держи!

Потому что ему сейчас нужны будут обе руки. И на этот раз точно — меч.

Центральный зал был в точности таким, как Хельмут ожидал: каменный помост, на котором лежал древний вождь в давно проржавевшем доспехе и с давно пришедшим в негодность мечом, несколько помостов пониже, для его приближенных, ниши в стенах — для жен, арки, в точности как та, что осталась у них за спиной, а за арками наверняка другие кладовые, тоже разграбленные. Ничего неожиданного. За единственным исключением — вокруг помостов бродили, покачиваясь, два скелета. Потемневшие от времени, но вполне целые, а главное — уверенно сжимающие в костлявых ладонях длинные и даже ничуть не ржавые мечи.

Девица, уже успевшая перебежать «мостик», замерла позади, осторожно высунулась из-за плеча и восторженно выдала громким шепотом:

— Ух ты! Ничего себе! Это что же? Правда мертвяки? Настоящие?

— Настоящие, вон, лежат спокойно, — буркнул Хельм. Что за странная, в самом деле? Так и тянет сказать: «они-то настоящие, а ты кто?», потому что любая деревенская девица уже улепетывала бы впереди собственного визга. Но сказал он другое: — Хотел бы я знать, зачем тому колдуну понадобился такой дозор…

Он не договорил. Потому что насчет «дозора» явно угадал: мертвяки остановились, дружно повернули к нему головы с пустыми глазницами, подняли мечи и зашагали навстречу. Да не в лоб, а умело охватывая в клещи.

— Отойди назад, — бросил он. — Попадешь под меч — мало не покажется.

А сам, не особо надеясь, что странная девица послушается (а еще, чего уж там, не желая держать ее за спиной и не контролировать!), рванулся вперед. Проскочил между скелетами, увернувшись от одного меча и отбив косой удар второго. Мечи загудели, столкнувшись, Хельмут отскочил почти вплотную к помосту с останками вождя, развернулся — теперь скелеты оказались между ним и девицей, свет факела бил в глаза, отбрасывал пляшущие тени. Не очень хорошо, зато спина в безопасности. Если, конечно, мертвяк с помоста внезапно не встанет.

Удар у скелета был сильный. Будь у Хельмута меч попроще — и сломать мог бы. Попасть под такой удар… нет уж, лучше не надо! А вот двигались мертвяки не сказать, чтобы очень уж быстро и ловко.

Хельмут ушел вбок, теперь один скелет был перед ним, но их разделял помост пониже, из тех, на которых спали вечным сном то ли приближенные, то ли воины вождя. Второй же размахивал мечом на самом краю зрения, и ему, чтобы приблизиться, нужно было обойти другой такой же небольшой помост.

— Ну, давай, — пробормотал Хельм, — иди ближе, ты ведь хочешь меня достать?

Скелет, будто и вправду повелся на подначку, подковылял к помосту вплотную и ткнул мечом, как копьем — прямо перед собой. Попасть таким образом в Хельма можно было, только если бы он замер и изобразил из себя тренировочный манекен или попросту чучело. Но, конечно же, так подставляться он не собирался, а отпрыгнул в сторону, тут же перескочил через помост и рубанул сбоку-сзади по шейным позвонкам.

Череп, стуча и подпрыгивая, покатился по полу, а безголовый мертвяк повернулся к Хельмуту и ткнул мечом снова. Теперь, правда, не очень точно, но второй подобрался тем временем достаточно близко — и Хельм, ругнувшись, перепрыгнул обратно и побежал вокруг высокого помоста с вождем, обеспечивая себе дистанцию. И, чего уж, несколько лишних секунд подумать. О мертвяках, которые продолжали махать оружием, окончательно лишившись головы, ему слышать не доводилось. По всем рассказам, книгам и легендам, после отрубания черепа скелет должен был или замереть на месте, или осыпаться на пол грудой костей.

Отбежал за помост, а там — заскочил наверх, ухитрившись не задеть ни покойника, ни даже его истлевшие одежды, осмотрелся. Девица так и замерла у входа с факелом. Светила, не мешала, под ногами не путалась, а если что — ей было куда удрать. Безголовый ощупывал костлявыми пальцами помост, как будто пытался схватить Хельмута за ногу, вот только слегка не угадал с тем, где эту самую ногу искать. Второй же почему-то повернул в другую сторону, будто пытаясь окружить нарушителя покоя гробницы. Хельм хмыкнул про себя, перепрыгнул на один из низких помостов — так, чтобы оказаться позади пока еще целого мертвяка, а от безголового быть прикрытым помостом вождя. Получилось громко, но скелет на звук не среагировал, и Хельм, пробежав по помосту за ним следом, рубанул теперь по руке с мечом.

На этот раз эффект был, что называется, сокрушительным.

Пальцы остались крепко сжатыми на рукояти, а остальной костяк рассыпался на отдельные кости и тут же, на глазах, превратился в прах.

— Так, значит, все дело в мече, — Хельм ударил по сжимавшим рукоять желтым фалангам, ногой отпихнул меч подальше, и тут из-за помоста показался безголовый. Больше он не пытался насадить Хельмута на свой меч, словно рябчика на вертел, а рассекал воздух быстрыми взмахами крест-накрест, и выглядело это весьма угрожающе.

Но один — не двое, особенно когда уже нашел уязвимое место. Пришлось снова попрыгать по помостам и побегать вокруг, используя преимущество в скорости и ловкости, подобраться сзади и поддеть клинком костяную руку у самой рукояти меча.

А потом — полюбоваться, как и этот мертвяк превращается в прах.

— И даже не запыхался, — как показалось, с удовлетворением протянула девица, неожиданно оказавшаяся совсем рядом. Присела у одной из кучек костяной трухи, с любопытством ее разглядывая. Спросила задумчиво: — Сколько же лет они здесь бродили? Так странно. Даже жаль немного. Хотя… если их и впрямь поднял некромант, то теперь наконец могут упокоиться с миром. — Она приподняла факел, глядя на Хельма снизу вверх. — А что это за мечи у них такие странные были? Знаешь?

— Мечи точно не простые, да ведь я не маг. Даже не знаю, не опасно ли брать их в руки. Говорят, в таких могильниках находили всякое оружие. Бывало и такое, которое сделает из любого тюфяка великого воина, но при этом пожрет его душу — так, что не воин машет мечом, а меч воином. Может, эти как раз такие, кто знает? Я бы не хотел стать живым придатком к куску железа. Надо завернуть их во что-нибудь, а при случае показать магу. Стоят они в любом случае недешево.

— Значит, уже не зря пришли, — кивнула девица, поднимаясь. — А этого в центре ты успел разглядеть? — она вроде бы и с опаской, но без заметного страха направилась к центральному помосту. — Видно, важный господин был, раз ему тут такое почетное одиночество устроили.

— Военный вождь, — ответил Хельмут. — Если с нынешними временами сравнить, не меньше графа, а то и герцог. Если бы могильник не разграбили до нас, тут бы сокровищ хватило, чтобы и тебе, и мне до старости безбедно жить. Но давай проверим, вдруг на нашу долю что-нибудь все-таки осталось.

Кто-то скажет, что в ограблении могил мало чести, и в другой ситуации Хельмут бы с этим согласился. Но древние могильники — дело иное. Слишком много в них магических артефактов и ловушек, и оставлять их нетронутыми — большой риск. Никто не знает, как, когда и при каких условиях древняя магия может сработать. Зато уж если сработает — никакой гарантии, что стены могильника послужат ей надежной преградой. Всякие бывали случаи. Не то что рядом расположенные замки и деревни, а целые графства и герцогства оказывались поражены злыми чарами. И еще при деде нынешнего короля вышел указ, что все найденные могильники подлежат осмотру и запечатыванию, а любой, кто сумеет добыть отмеченную неизвестной древней магией вещь, должен сдать ее королевскому магу вместе с описанием места, где взял. За вознаграждение, само собой, и награда будет щедрой. Другое дело, что не все верили в щедрость короля, а многие еще и не хотели выпускать из рук то, что могло, при удаче, принести могущество. А потому указ хоть и был всем известен, но не всеми исполнялся.

Хельмут и сам бы трижды подумал, расставаться ли с такой добычей, если бы смыслил в магии хотя бы вполовину так же хорошо, как в драках. Но именно потому, что воспитывали его как воина, он знал, насколько опасна самоуверенность и скольких погубило даже самое лучшее оружие, которым не умели пользоваться. Так что этим мечам была дорога к королевскому магу, и никак иначе. А вот если здесь найдется что-нибудь еще, хотя бы та самая горсть старинных монет, о которых говорила девица…

Первым делом он обошел все помосты и осмотрел покойников. Девица держалась рядом, ловко светила факелом и ничуть не боялась. Как будто она в день по десять раз проверяла, сохранились ли кинжалы и кошельки на поясах у древних мумий, застежки на их истлевших плащах и перстни на пальцах!

Застежки, кстати, как раз сохранились, в отличие от кошельков и кинжалов. Недорогие, частью бронзовые, а частью и вовсе железные либо деревянные, для воров и разбойников они не представляли никакой ценности, а вот Хельмут аккуратно собрал их, завернул в тряпицу и спрятал: в них тоже могла быть какая-то магия. Наверняка была, судя по отменной их сохранности.

Больше среди захоронений ничего ценного не нашлось, и Хельмут задумался, стоит ли осматривать оставшиеся кладовки — учитывая, что на входе в них тоже наверняка есть ловушки, а новых мостков сделать не из чего, только если те туда-сюда таскать.