Рысь и Горностай-2

Диана де Монришар (Бретонка) - обожаемая, любящая и пылкая супруга Гастона
Иоланда де Линкс (Горностай) - самая нежная, любимая и любящая супруга Рауля
Гастон - муж Дианы, барон де Монришар, доверенное лицо герцога Парижского
Рауль -  брат Дианы и Гонтрана, муж Иоланды, владетель замка Рысье Логово (Шато де Линкс)
Гонтран - брат Рауля и Дианы
Родерик – владетель замка Коллин де Шевалье 
Бриджит - супруга Родерика
Герсвинда - сестра Родерика. Считается в округе безумной
Феликс - капеллан Коллин де Шевалье

Карл Каролинг (Простоватый) - король
Герцог Роберт Нейстрийский (Парижский)
Герцогиня Беатриса Вермандуа - супруга Роберта
Герцог Урмаэлон Бретонский
Даниэл - сын Урмаэлона
Оргэм - герцогиня, мать Даниэла
Герард - архиепископ Реннский
Бренна - наложница Урмаэлона, происходит из рода бретонских друидов
Рудал - сын Аллэйна Великого, претендент на престол Бретани
Фрэган - знатная бретонка, невеста Даниэла
Маэлин - воспитанница герцогини Оргэм
Аделина -  служанка Дианы 
Мария - настоятельница Святой Моники
Августин - капеллан Рысьего Логова 
Белинда - вдова барона Жоффруа
Стефания - мать Белинды
Сир Вилбрэ - отец Белинды
Элинрата - мать Гастона, вдовствующая баронесса Монришар
Луиза - дочь Гастона
Гуго - муж Луизы
Ален – племянник Гастона
Мелловульф (Мелло) - незаконнорожденный брат Гастона, отец Алена
Паскветен, Морван, Ратиан - будущие оруженосцы 
Ротруда - вдова кастеляна Коллин де Шевалье, после смерти мужа  покинула замок
Ивонн - племянница Ротруды, сирота
Дидье - оруженосец Рауля, сын Аделины
Гундобод - кастелян Рауля
Сигерод - сенешаль Рауля
Хродерав - сенешаль Родерика
Тео - оруженосец Гастона
Флоранс - камеристка Дианы
Карим из Магриба - строитель-фортификатор
Захра, Нашх - бывшие наложницы Гастона, после его женитьбы получили свободу
Клотильда - вдова, живет на землях барона Рауля
Нарцисс - карлик-отравитель, служит Бриджит
Тунсельд - старый разбойник, а иногда и кузнец
Альтмар - граф Арраса, фаворит Простоватого
Якуб - сарацин, изобретатель осадных орудий, на службе у конунга Нормандии
Римба - невольница Якуба, прежде носила другое имя
Виллигунд - невольник Якуба, прежде был воином
Онор, Фатьма, Мираб - франкские рабыни 
Хаттиб - родственник Якуба
Сигурд, Гисле, Олаф - норманны
Хидульф - помощник оружейника из Коллин де Шевалье
Беро - кузнец из Коллин де Шевалье
Гисла - садовница
Сильван - подозрительный углежог, любитель рассказывать страшные байки
Бофремон - рыцарь из Бургундии
Тибо - виконт Блуа
Эрмалинда - сестра Тибо
Гуннар - норманнский ярл, обосновавшийся в Бретани
Скеглар - родственник Гуннара
Бэгга, Доротэ - прачки из Шато де Линкс
Хловис - старый слуга из Шато де Линкс

... Но если ты входишь в лес
Летним вечером, в час,
Когда холод идет от стоячих вод
И выдры, не чуя нас,
Пересвистываются через лес,
В подступающей полутьме
Вдруг зазвучит перезвон копыт,
И шелест юбок, и смех,
Будто кто-то спешит
Мимо пустынных мест,
Твердо держа в уме
Забытый путь через лес.
Но нет пути через лес.
("Дорога в лесу" Р.Д.Киплинг)
Настало лето, жаркое и в то же время щедрое на дожди. Ручьи стали шумными и полноводными, и как-то по-особенному обильно  поросли их берега осокой и незабудками. Большие и маленькие голубоватые стрекозы проносились или висели над ручьем, трепеща прозрачными крылышками.

Тропа, по которой давно никто не ездил,  тянулась через вековую чащу, хоть и начала понемногу зарастать. Да, так и должно было быть.
Родерик помнил, что поблизости от приграничных земель леса постепенно стали  очень густыми и глухими, ибо много лет никто не пытался их вырубать и селиться здесь. Теперь уж и не поселятся, подумалось ему. Была на это надежда, но, видно, он и его предки, как и предки Рауля и Дианы, слишком много грешили и сильно прогневали Бога. Вражде не суждено было прекратиться. А значит, земли эти так и будут необжитыми, и со временем ничего не останется даже от руин старинных вилл и усадеб, что сейчас еще кое-где сохранились.

Он достиг Серебряного ручья, по которому проходила граница двух враждебных владений.
Вода так же весело журчала под конскими копытами,  и так же шелестели листья прибрежных ив. Так же приятен и свеж был запах мокрой осоки.
Как год или неделю назад.

...Он часто бывал здесь. Сам не знал, зачем растравливал свою тоску. Но без этих поездок, к которым он так привык, было еще хуже. 
О, как он надеялся в первые дни после расставания с нею, после своей женитьбы, что время залечит рану! Он делал для этого, казалось, все. Убеждал себя, что будет счастлив с Бриджит. Что жизнь  его должна теперь быть посвящена заботам о больной сестре. Что Диану он должен вырвать из сердца и изгнать из мыслей. 
Глупец, тогда он еще верил, что это получится.

И ведь было чем загрузить себя!  В большом владении всегда много дел. Это и частые разъезды, и ремонт и возведение укреплений, и охрана замка и прилегающих земель, и сбор податей, и суды. 
И есть ещё больная сестра, для которой он - единственный близкий человек.
И ещё - он был теперь женат. 
И все равно мысли о Диане не отпускали. 
Вот и теперь, как и неделю назад, или как в каждый свой приезд сюда, он уселся на обломок гигантского валуна и устремил взгляд на прозрачную, весело перекатывающуюся по камням воду.
Когда он в последний раз видел ее? В Париже. В день ее отъезда, когда пришел попрощаться.

О нет, он вовсе не желал причинить ей новую боль и не приближался к ней с того дня, когда его полные отчаяния и горечи слова чуть не погубили ее.
Но во дворце, если непременно хочешь что-то узнать, то узнаешь, поэтому для него не было тайной, что она здорова, окружена заботой и любовью и скоро покинет Париж  со своим будущим мужем. 
Затерявшись в шумной толпе на площади, Родерик видел их отъезд. И только сейчас понял, что Диана потеряна для него навсегда. О нет, не потому, что сам он женился на другой. И не потому, что Диана ушла к Гастону. И даже не потому, что Гастон - не тот мужчина, который даст кому-то приблизиться к своей женщине. Все дело было в том, что эти двое любили друг друга. Даже на  расстоянии чувствовалась, трепетала в самом воздухе вокруг них та самая, особая магия, что возникает между любящими людьми.  

Они проехали в окружении своей свиты, не заметив его, и это было хорошо. Он не желал жалости Дианы после того, как узнал ее в любви! Он просто стоял и ждал, когда же у него разорвется сердце. Но ему было всего 24 года, он был здоров и силен, и сердце не разорвалось.
Родерик пришел в себя, когда кто-то настойчиво принялся тянуть его за рукав. Это была немолодая женщина с добрым румяным лицом, видимо, жена какого-нибудь торговца.
- Вам нужна помощь, мессир? - спрашивала она участливо. - Где вы живете? Может быть, ваши слуги где-то рядом?
Он отстранился и молча пошел прочь.
Запоздало подумал, что надо было поблагодарить. Обернулся, но уже не увидел ее.
Тогда он нанял комнату в каком-то, теперь бы ни за что не вспомнил, в каком захудалом трактире не окраине. За деньги нашлось и вино, и он в одиночку напился так, как никогда в жизни себе не позволял.

На следующий день вернулся в гостевые покои дворца, где они с Бриджит остановились.  Как оказалось, слуги по ее приказу искали его всю ночь. Извиняться он не стал. Только этого не хватало. Мужчина сам решает, куда ему ходить и когда возвращаться.
Она ничего не сказала и была, похоже, рада, когда он объявил, что они возвращаются домой. Выехать он решил на следующий день.
Здесь его больше ничто не удерживало.
 
Но и в Коллин де Шевалье он жадно слушал все, что удавалось узнать о делах в Шато де Линкс. То странствующие торговцы, то паломники приносили вести, то проезжал кто-то из знакомых сеньоров. Так Родерик услышал о готовящейся двойной свадьбе в семье своих... он даже не знал, как теперь их называть. Врагов? Но разве они ими были? Соседей? Ну, пусть так. Боль пронзила сердце, как острый шип. 
Диане  было так же больно, когда она узнала о его браке? 
Странно, но он задал себе этот вопрос только теперь.

И тогда ему показалось, словно что-то оборвалось в нем, словно он второй раз и теперь уж навсегда потерял Диану и свое прошлое. Что ждет его в будущем, он не имел представления, а настоящее... оно выглядело как-то странно, будто и не с ним все происходило, а с кем-то другим, а он наблюдал и хотел помочь, но не знал, как. Тот Родерик де Коллин, отважный, красивый, гордый, любимый близкими и всегда уверенный в себе - куда он делся? Он - прежний - будто бы умер, а взамен появился новый Родерик, но он был слишком измученным и слабым, чтобы можно было понять, что из него получится в будущем. Те, кто мог бы помочь ему разобраться во всем, умерли. Хотя, быть может, они и пытались помочь... 
В ночь перед венчанием с Бриджит ему приснились родители. Он всегда вспоминал отца немощным стариком, каким тот и был в их последнюю встречу, а мать - солидной, закутанной в парчу и шелка матроной. И совершенно не помнил, когда они были такими, как в его сне - молодыми, стройными и прекрасными, но все равно сразу узнал их. Он хотел броситься к ним, но не мог пошевелиться. А они стояли и смотрели так печально... А потом вдруг исчезли. Еще тогда подумалось, что лучше бы они взяли его с собой. Но Родерик тут же упрекнул себя. Он нужен Герсвинде, ведь больше у нее никого нет. Наверно, родители затем и приходили, чтобы напомнить об этом.

Вскоре умер старый капеллан Иероним. Просто заснул и не проснулся. В его возрасте это не удивительно, но для Родерика это был еще один болезненный удар. 
Да, Иероним давно страдал от своих недугов, ни во что не вмешивался и несколько оживлялся только тогда, когда считал необходимым обличить какую-нибудь ересь или предостеречь молодого барона от чрезмерного увлечения римскими и греческими, то есть языческими, авторами.
Но с его уходом не  стало человека, который когда-то венчал его родителей, крестил его самого и сестер и помнил их семью счастливой.
Родерик написал архиепископу Шартрскому, прося посодействовать в поиске нового капеллана, и вновь погрузился в свою тоску.

Умер и старый кастелян, а его вдова, Ротруда, вскоре попросила у барона соизволения оставить замок. Он разрешил без особых расспросов, даже, пожалуй, равнодушно. Наверно, это обидело женщину, потом он это сообразил. Ведь Ротруда с мужем столько лет прослужили здесь! Родерик выяснил, что она переселилась в отдаленное урочище за лесом, где ещё бароном Ансбертом покойному кастеляну и его семье была пожалована небольшая усадьба и немного земли. Всего несколько крестьянских наделов, но жить было можно.
Он решил как-нибудь заехать, навестить Ротруду. Но пока не сделал этого.

Один сенешаль Хродерав, казалось, не был подвластен времени. По-прежнему служил, как верный пес, охранял и защищал земли рода Коллин.
Но Родерик все чаще ловил себя на мысли, что тяготится его присутствием. Слишком уж явно старик радовался разрыву своего господина с Бретонкой и возобновлению противостояния с Раулем. Даже, помнится, позволил себе злорадствовать, когда Рауль был ранен в стычке с фанатичным аббатом Рупертом.

- Я не желаю всего этого слышать, - резко сказал тогда Родерик. - Мессир Рауль - опоясанный рыцарь, и не тебе насмехаться над ним. К тому же вспомни, он дважды мог убить меня, но не сделал этого. Я желаю ему только выздоровления!
- Конечно, он выздоровеет, - пожал плечами Хродерав, пряча ядовитую ухмылку. - Но ваши или мои молитвы, мессир,  ему вряд ли нужны для этого! Ведь его подопечная  и будущая жена училась врачеванию у колдуньи.  Да еще и неясно, не порчу ли там навели на благородного Лауберта, иначе почему он вошел к ней в дом здоровым, а вышел - краше в гроб кладут? 
- Ты сплетничаешь, как бабы во дворе, - повысил голос Родерик. - Это всё они тебе сказали? Или ты  сам с ними делишься своими умозаключениями? Никаких больше разговоров о колдовстве в моем доме!

Шло время.
Он знал, что Рауль выздоровел и  женился. В один и тот же день в Рысьем Логове состоялись две роскошные свадьбы. И вся округа говорила, что обе пары новобрачных прямо-таки сияли от счастья!
Теперь домом Дианы стала Бретань, куда она отбыла со своим мужем, любящим ее и любимым. 
С мужчиной, который  был так силен, что  всегда получал желаемое и не нуждался в чьих-либо клятвах и обещаниях.

А что судьба оставила ему, Родерику? Только заботу о больной сестре... и ее любовь! Видно, она все-таки что-то помнила о прежней жизни, или же правду говорят о том, что существует память сердца. Как бы там не было, но только в присутствии Родерика Герсвинда оживлялась. По вечерам, если ему не нужно было куда-то уезжать, он брал в руки книгу и читал ей вслух. Все, что угодно. Она, видимо, не вникала в смысл, просто сохранила где-то в закоулках памяти, что прежде, в детстве, он тоже читал ей и Римберте, и им обеим это очень нравилось.

Бриджит... Что мог он о ней сказать?
Она, как и прежде, умело вела хозяйство и руководила слугами твердой рукой.
Была неизменно ласкова  с его сестрой и вежлива с помогавшими ей монахинями Святой Моники.
Учтиво и щедро принимала гостей.
Была послушна ему, старалась выполнить любое желание, неустанно ублажала в спальне и выглядела роскошно в зале приемов.
И любила. Безумно. Ловила каждое его слово, замечала каждый шаг, движение, взгляд.
Но, как видно, этого недостаточно, чтобы вызвать ответную любовь.
К тому же, она до сих пор не забеременела, зато у него появились двое бастардов от вилланок.

Бриджит быстро узнала об этом, ибо давно уже обзавелась соглядатаями в округе.
Ярость, ревность и особенно то, что Родерик навестил недавно одну из тех тварей, посмевших от него родить, едва не свели Бриджит с ума.
Она кинулась в ту деревню, где находилась роженица и, ворвавшись в дом, принялась зверски избивать хлыстом еще не поднявшуюся после родов молодую женщину.

Старики-родители рыдали, умоляя ее прекратить, но из страха перед баронессой не звали на помощь. Вмешался их сын. Этот ничтожный виллан посмел выхватить,  даже сломать хлыст!
За это следовало незамедлительно казнить!
На это она, впрочем, не решилась.
Избитый ее слугами парень был брошен в ублиет, но уже через несколько часов выпущен по приказу мессира Родерика.

Да, разумеется, он уже все знал, и взгляд его черных глаз не сулил ничего хорошего.
- Зачем? - только и спросил он.
- Я люблю тебя! - выкрикнула она. - Ты мой муж, только мой!
- Если я твой муж, почему ты до сих пор не беременна? - прорычал он. - Уж точно не по моей вине! Может быть, ты не понимаешь, в чем состоит твой долг? Тебе нужно напомнить?

Он подошел вплотную, схватил ее за плечи и резко встряхнул. Потом еще несколько раз. Послышался треск ткани. От его пальцев на ее белоснежной коже остались синяки. Но это было не страшно. Страшнее, чем его лицо в ту минуту, не могло быть ничего.

- Знай свое место, Бриджит! Помни, что ты и сама - моя подданная, одна из тех, кого я могу казнить или миловать, ни перед кем не держа ответа! Я готов почитать тебя, ибо ты моя жена, но упаси тебя Бог снова калечить людей на моих землях, тем более - заточить или казнить хоть бы и самого последнего серва! 
- Я твоя жена! - как эхо, повторила за ним Бриджит.
- О, это я помню! - зло расхохотался он. - Ты же так хотела ею быть, что забывала о чести и достоинстве! И вот стала, что же еще ты хочешь?
- Твоей любви! - закричала она, падая на колени перед ним. - Ведь я отдала тебе свою любовь, всю, на какую была способна! Больше в моем сердце ничего нет, ибо любовь вытеснила все!
- Не надо этих представлений, мадам! - усмехнулся он. -  Пока что я желаю от тебя только повиновения мне и прекращения любого самоуправства. В наказание за то, что сегодня случилось, отправишься в свои покои и выйдешь, только когда я разрешу.
 
Он резко отстранил, почти оттолкнул ее.
Бриджит могла бы удержаться на ногах, но упала.
Он постоял немного, не делая ни малейшей попытки помочь ей подняться, и повернулся спиной, чтобы уйти.
Остановился уже почти у лестницы, когда вслед донеслось:
- Разве я не делаю для тебя все, что ты желаешь, Родерик? Неужели ты совсем не любишь меня?

Он медленно обернулся.
- Я никогда не объяснялся тебе в любви, Бриджит, и это тебя, по-моему, устраивало. Ты уже забыла наш разговор в тот день, когда   сказала мне о своем намерении стать монахиней?
- Но я вовсе не хотела ею быть! Просто выбрала это как наименьшее из зол, чтобы не выходить замуж за нелюбимого, за кого-либо, кроме тебя!
- И в итоге выбрала наибольшее зло, - усмехнулся он. - Ибо я не смогу  полюбить тебя.
- Но почему? - повторила она, все еще сидя на полу и с мольбой протягивая к нему руки. - Ведь ты сможешь полюбить меня в будущем! Твои огненные ласки, твои поцелуи, наши с тобою ночи все это время давали мне надежду на то, что ты сумеешь полюбить меня!

Она рыдала сухо, без слез, и на миг ему стало жаль ее.
- Ведь это я была верна тебе! - продолжала Бриджит. - Я не могла и не могу помыслить об иных мужчинах, тогда как твоя бывшая невеста мигом нашла себе утешителя и ушла к нему! К своему давнему любовнику!

Она сама напомнила ему о  ненавистной сопернице. Это было ошибкой, ибо Родерик тут же вновь замкнулся. Как и всегда, когда между ними, перед его мысленным взором, возникало лицо с приподнятыми к вискам, как у русалки, глазами.
- Все это тщетно, Бриджит. Ибо я никогда не полюблю тебя, и ты не смеешь на это надеяться.
- Но почему?
- Потому что ты - не Диана. 

С этими жестокими словами он ушел.
А она, Бриджит, просидела взаперти почти месяц.
Когда он сменил гнев на милость и выпустил ее, баронесса узнала, что той девке, которую она избила, Родерик выделил хорошее приданое, и даже жених уже найден.
Служанки рассказали это Бриджит с осторожностью. Видимо, опасались, что она может вспылить и выместить злость на них. Но она лишь усмехнулась с какой-то горечью. Ведь и эта, родившая от него вилланка, как и она сама, не любима им, и вспоминать о ней он не станет. Ведь и она тоже не Диана.
Гораздо горше было для Бриджит то, что без этих поездок к Серебряному ручью, о которых она знала, ее муж не мог обходиться.

Пусть, говорил себе Родерик, Диана будет счастлива и любима, пусть она - супруга Гастона. Но Сирэн - только его. Его Русалка,  его мечта, которая навсегда останется с ним, как и это, придуманное ею, сказочное имя. Как и это место на камне, где он сидел и смотрел на воду.
 
Дни текли. Боль не утихала, но становилась глуше. Он постепенно начал воспринимать окружающее.
Что же еще принес ему прошедший год? Родерик лишь горько рассмеялся. Уж проще перечислить, чего он лишился. У него была зверски убита мать. Умер от горя отец. Исчезла без какого-либо следа одна из сестер. Да и вторая, та, что осталась жива, для всех, кроме него, все равно что умерла!

Как искупление, ему была дарована любовь девушки, прекрасной не только обликом, но и благородной. Но он оттолкнул ее от себя. А разве ее вина была в том, что сделал Жоффруа? Особенно Родерика жгло то, что Диана будет вспоминать о нем не как о нежном возлюбленном, пусть и бывшем. Не как о своем первом мужчине, которому отдала девственность. В ее памяти, конечно же, сохранится его перекошенное яростью лицо, его попытка насилия над нею и то, что он поднял руку на нее! А еще - то, что он проиграл поединок ее брату, на ее глазах  валялся на снегу, не в силах подняться, хотя и Рауль тоже был ранен!
Мысли эти порой приводили его на грань помешательства, и чтобы окончательно не лишиться рассудка, он глушил боль вином.

И вот однажды, сидя на своем камне, он вновь заливал горе уже известным способом.
То ли вино оказалось крепче, чем обычно, то ли день был слишком жаркий, но голова закружилась как-то слишком быстро. Он даже собрался было прилечь прямо в траву, но тут увидел на другом берегу ручья фигуру человека.
Тот выступил из зарослей ивняка, одетый во что-то длинное и темное. Ну да, так и есть, на незнакомце была монашеская ряса. Шел он быстро, видимо, был еще молод, да и всю ношу его составлял один заплечный мешок. Вот приблизился к ручью, но и здесь не выказал ни малейшего замешательства, лишь быстро подоткнул повыше подол рясы и ступил в воду, чтобы перейти ручей вброд.
Обычно все так и делали, но немного поодаль. Там камни на дне были не такими крупными и неровными, и переправляться было не в пример легче.
Но священник, видимо, был нездешним и не знал этого.

- Святой отец, вы можете упасть! - крикнул ему Родерик, поднявшись с места. - Пройдите немного влево, вверх по ручью, там безопаснее!
То ли голос его был тих, то ли ветер унес слова в другую сторону, но священник не услышал и сделал еще пару шагов вперед вместо того, чтобы вернуться.
Родерик видел, как он споткнулся и с трудом удержал равновесие. Видимо, успел ухватиться за гибкую ивовую ветку над головой.
Но все-таки надо было помочь ему, и Родерик двинулся к ручью со своей стороны, не очень твердо держась на ногах.
Подошел к самой кромке воды, увидел, как священник остановился, высматривая, где камни  не так опасны. 
- Подождите, святой отец, я сейчас помогу вам!
Шагнул в воду... споткнулся через несколько шагов  и, кажется, упал лицом вниз!

А когда очнулся, Солнце стояло высоко над лесом и светило еще ярче, ивы шелестели еще веселее, а птицы щебетали звонче, чем всегда. Казалось, все сговорились, чтобы смеяться над ним!
Родерик открыл глаза и со стоном попытался приподняться.
- О нет, лучше полежите, мессир! - раздался над ним приятный, глубокий голос. - Я перенес вас в тень, здесь вы быстро почувствуете себя лучше!
Барон глянул в ту сторону, откуда шел голос.
Так и есть, священник. Хоть не померещилось, и то хорошо.
При ближайшем рассмотрении тот оказался лет сорока, чуть выше среднего роста и худощавый, но, сразу видно, очень жилистый и сильный.
Каким было его лицо?
На первый взгляд, совсем простое. Обветренное, с небольшими карими глазами, выгоревшими ресницами и вполне обычными чертами, такое лицо могло быть у любого крестьянина или мелкого торговца.
Но в этих чуть прищуренных глазах светился ум, да и проницательностью незнакомец явно был не обделен.

- Вы споткнулись и упали в воду, прямо туда, где камни, -  мягко пояснил священник. - Но, к счастью, я успел вас подхватить, и ударились вы не сильно. Хотя на лбу и заметна шишка, но я сразу приложил растертый подорожник и, думаю, она рассосется очень быстро.
- Благодарю, - проговорил Родерик, проводя ладонью по лбу.
Шишка, действительно, была.
- Я хотел помочь, а пришлось вам, святой отец, помогать мне, вытаскивая из воды!
- Всякое случается, - улыбнулся тот. - Меня зовут отец Феликс, иду из Шартра.
- А я - барон не Коллин. Вы, наверно, удивляетесь, отец Феликс, что мне, хозяину этих мест, даже не стыдно бродить по берегу в пьяном виде и падать в воду на глазах у прохожих! А мне просто все равно в последнее время, что обо мне подумают. Это дурно, глупо, да?
Он проговорил это с горькой иронией, а священник ответил все так же невозмутимо и мягко:
- Мессир барон, моя служба, да и сама жизнь научила меня ничему не удивляться и помогать любому, кто нуждается в помощи, не важно, пьян он или трезв.
- Такие люди - редкость, -  сказал Родерик не очень уверенно. - Хотя, возможно, я просто не знаю. Видите ли, долгое время мое общение со священнослужителями ограничивалось капелланом моего замка, и о других сказать почти ничего не могу!
- Я знаю, что ваш капеллан, преподобный Иероним, не так давно умер.
- Вы были знакомы с ним?
- Нет. Но Вальтельм, архиепископ Шартрский, получил ваше письмо, в котором вы просили помочь подобрать нового капеллана. Архиепископ давно знает меня, и вот...
- Так вы мой новый капеллан?
- Получается, что так, - улыбнулся Феликс.
- И я встретил вас в столь неподобающем виде!
- Ничего страшного, сын мой! Напротив, во всем есть Божий промысел. Не просто так я сюда пришел именно в этот день и час, и не просто так мы оказались здесь одновременно! Вам уже легче, не так ли?
- Пожалуй, да.
- Хотите отдохнуть еще? 
- Думаю, я отдыхал достаточно, отец мой. Мы могли бы сейчас отправиться в Коллин де Шевалье, чтобы вы обустроились на новом месте и познакомились с паствой.
- Благодарю, сир Родерик.
- Примете ли вы нынче вечером мою исповедь, святой отец? Простите, если слишком тороплю вас, но я и впрямь измучен!
- Разумеется, приму. 
Отец Феликс ободряюще кивнул и легко поднял с земли свой мешок. Он был готов идти.

Да, все так и было, как ему говорили.
Огромный, сильный, молодой, но и впрямь совершенно измученный человек. Если уж этот гордец прямо сказал, как ему плохо, значит, хуже и быть не может. И он, Феликс, прибыл сюда как раз вовремя.

О рыцарь, что тебя томит?
О чем твои печали?
Завял на озере камыш,
И птицы замолчали.

О рыцарь, что тебя томит?
Ты изнемог от боли.
У белки житница полна,
И сжато поле.

Лицо увлажнено росой,
Измучено и бледно,
И на щеках румянец роз
Отцвел бесследно.
("La Belle Dame sans Merci", Д.Китс)
— Итак, сын мой, когда вы исповедались в последний раз?
— Незадолго до смерти моего прежнего капеллана, святой отец.
— Значит, несколько месяцев назад.
— Да. Но, видите ли, святой отец, я почти всегда, сколько себя помню, приносил исповедь именно ему. Исключением были случаи, когда я надолго покидал  свой дом. И вот теперь я хотел бы спросить…
— Конечно, спрашивайте.
— Обязательно ли мне рассказывать о своих грехах только со дня последней исповеди? Или можно говорить о любых?
— Разумеется, можно о любых. Ведь Церковь приветствует и полное покаяние, то есть рассказ о всей жизни исповедующегося. Вы можете исповедаться в любых грехах, сын мой. В тех, о которых когда-то забыли или не решились рассказать, или если вдруг поняли нечто, ранее недоступное для вас…
— О, думаю, вот это как раз мой случай. Я понял для себя многое, о чем даже не задумывался прежде. И еще больше мне нужно понять.
— Тогда говорите, сын мой.
— Вы сможете помочь мне, отец Феликс?
— В том, что в моих силах — да. Однако помните, что каетесь в своих грехах вы Богу, а не мне! Господь может простить любой, даже тяжкий грех, если раскаяние искренне, а желание исправиться очень велико.
— Простить, но не оставить безнаказанным, — с грустью проговорил Родерик. — Но я и не желаю избежать наказания. Если я виновен перед Богом — а я знаю, что виновен — пусть он покарает меня.

Он вздохнул, будто собирался броситься в воду, и начал рассказывать.
— Сейчас я понимаю, святой отец, что жил бездумно. Вы знаете, что я родился в богатой семье, к тому же, был единственным наследником своего отца. То, что многие завоевывают своим мечом или добывают иными способами в течение многих лет, мне досталось просто по праву рождения. Да, именно поэтому я был беспечен. Ведь у меня было все, стоило лишь чего-то пожелать, и я в своей гордыне принимал это как должное! Наверно, тем я и разгневал Господа, что так мало заботился и о своей душе, и о других людях…
— Позвольте, — сказал капеллан, — не слишком ли вы суровы к себе? Я уже успел заметить, как вы заботитесь о своей сестре. Да и мне, незнакомому человеку, вы хотели помочь, чтобы я не споткнулся об острые камни. Это не говорит о черствости, скорее, наоборот.
— Это сейчас. Но я не всегда так делал. Наверно, единственное, что обо мне можно сказать хорошего, это что я всегда стремился стать отличным воином и с детства занимался под руководством лучших учителей, многому научился и от своего отца. И некоторых успехов в этом деле действительно достиг… Хотя и потерпел дважды поражение от моего соседа, барона Рауля.
— Этого человека вы считаете своим врагом?
— Нет. Я желал, чтобы мы стали друзьями. Желал мира, и чтобы прекратила литься кровь. Я верил, что вражда наших родов может пресечься. Но потом… Потом я захотел его убить. И убил бы, если бы взял верх. Но в нашем поединке победил он. И сохранил мне жизнь, за что в тот миг я ненавидел его еще больше! Вот в чем я раскаиваюсь, святой отец. Гордыня, гнев и зависть.
— Что же помешало вашему примирению с Раулем, сын мой?

И тогда Родерик начал рассказывать с того момента, как вернулся в замок после войны и увидел отца на смертном одре. Мать его уже покоилась в склепе, а о сестрах не было никаких известий. Он тщетно разыскивал их и слишком поздно узнал, что одна из них была захвачена Жоффруа…
— Жоффруа — это брат сира Рауля?
— Да, и я растерзал бы его, но Господь решил покарать злодея иначе, не моими руками! Он погиб, попав в засаду норманнов. И вот тогда приехал Рауль, которого долго не видели в этих краях. Он унаследовал замок и земли и, будучи очень образованным человеком, стал вводить новые методы управления, которые, чем больше я о них слышал, тем больше были мне по душе. Я решил, что найду способ примириться с ним, но вот вслед за Раулем прибыла его сестра. И набеги чуть было не возобновились, в чем было больше моей вины, нежели ее… Ах, какие они оба люди, святой отец! Сколько в них силы, душевной чистоты и вместе с тем отваги! 

Он рассказал о своей внезапно вспыхнувшей любви к необыкновенной, самой прекрасной и гордой девушке, которую сначала собирался похитить, а потом сам же спас, вырвал из рук норманнов.
О своем обручении с нею и о том, как был тогда счастлив, хоть и безумно ревновал и не всегда мог понять ее. Ведь она не боялась браться за любые, и даже совсем не женские дела, судила обо всем сама, ее увлекало столь многое, в том числе и то, в чем ему самому только предстояло разобраться, чтобы быть достойным этой девушки!
Родерик горько засмеялся, но смех его очень быстро перешел в стон.
Ведь пришло время рассказать, как и в каком состоянии нашлась его сестра. И как он узнал страшную правду.
Его возлюбленная, его прекрасная невеста, его Диана была сестрой чудовища, истязавшего его сестру, быть может, отдававшего ее на поругание своим людям!

— Наверно, вам трудно понять, что я чувствовал тогда, отец мой! Ведь вы впервые увидели Герсвинду лишь сегодня. А я помню то время, когда она говорила, пела, смеялась и примеряла наряды и ожерелья, как любая красивая девушка ее лет! И вот я увидел ее совсем иной, безумной, пугающейся любого резкого звука, утратившей дар речи! И никто не может сказать, поправится ли она когда-нибудь! Вы понимаете, в ту самую первую ночь, когда я привез ее домой из обители, и она, утомившись в пути, заснула… Я поднялся на крепостную стену и метался там в таком отчаянии и ярости, будто и сам лишился рассудка! Я представлял себе, что случилось с нею... и со второй моей сестрой, которой было всего четырнадцать лет! Где, в каком овраге эти твари бросили  ее бездыханное  тело? Но отомстить Жоффруа было уже невозможно. Он уже горел в аду, но этого мне показалось мало. Черная ярость, заполнившая мое сердце, искала выхода, и я…

Барон замолчал, с хрипом переводя дыхание.
Отцу Феликсу из-за перегородки не было видно, но по звуку он понял, что Родерик сильно рванул ворот рубахи, будто задыхался. Плотная ткань не выдержала и с треском порвалась.
Капеллан не торопил. Иногда исповедуемому после тяжелейших откровений нужно время, чтобы прийти в себя. Иначе он может замкнуться, забудет или не сможет рассказать о чем-то важном, что терзает его душу.
— И вот тогда… — снова заговорил Родерик, — тогда я замыслил то, в чем теперь раскаиваюсь, и даже если мне простит это Господь, я не прощу себе сам! Я решил сделать с Дианой то, что делали с моей сестрой! О, знаю, это  ужасно, мало того, подло. Но тогда я совсем обезумел от своей боли. Это не оправдание, я знаю. Просто хочу, чтобы вы меня поняли, потому и говорю. И вот, когда мы встретились в условленном месте, куда моя любимая пришла ко мне, как в ловушку, не ожидая от меня зла, я… Я принялся бросать ей в лицо жестокие обвинения, не дал сказать ни слова… ударил ее! Это было впервые для меня - ударить женщину. А потом попытался надругаться над нею.
Последние слова он произнес почти беззвучно и снова долго молчал. Видимо, кусал губы.

— Но ведь вы не сделали этого, — мягко и тоже очень тихо сказал отец Феликс.
— Откуда вы знаете? — прошелестел голос барона.
— Мессир, я выслушал за свою жизнь столько исповедей, что о некоторых вещах просто могу догадаться. Вы не так говорили бы, если бы сделали это.
— Ваша правда, не сделал. Но знаете ли вы, почему?
— Думаю, вам помешали.
— Тоже догадались? - горько усмехнулся барон. - Что ж, верно. Я не раскаивался в тот миг, что подстерегал ее с такими намерениями. Я не остановился бы, не пожалел бы ее. Ее спасли от меня. Это такое счастье, святой отец, осознавать, что я не сделал этого, пусть и после удара дубинкой по голове! Но тогда… Тогда я бросился в погоню. Ну, вот тут и случился поединок с бароном Раулем, мое поражение и его решение пощадить меня. Хотя с его стороны самым правильным было бы меня добить!
— Откуда вам знать, сын мой, что правильно, а что — нет?
— А разве меня не стоило убить за это?
— Думаю, ваш противник, о котором я слышал как о человеке чести, поступил так, ибо его вразумил Господь.
— Да, он — человек чести. Но к чему благородство с таким, как я? Почему было не убить?
— Думаю, что уж точно не по слабости духа он так поступил. Это сам Господь таким образом дал вам время подумать и раскаяться. К тому же, у вас на руках больная сестра, которой вы нужны, мессир.
— Да, ради нее я буду жить. Но я навсегда потерял Диану.
— Да, это так, — отозвался священник уже более строго. — Вы сочетались христианским браком с другой женщиной, сын мой. Пока смерть не разлучит — ведь такую клятву вы принесли у алтаря? И потому ваш долг — забыть сестру мессира Рауля, какой бы прекрасной и совершенной женщиной она не была, и жить с избранной вами женой!
— Забыть Диану я не смогу.
— Сейчас — нет, но время, поверьте мне, лечит хорошо. В настоящее время достаточно просто не искать встреч и искренне желать ей счастья. Ведь она вышла замуж за военачальника де Монришара, если не ошибаюсь? Я  был когда-то войсковым священником, и мне доводилось видеть его. Это достойный человек.
— Да, именно так, и она стала его женой. Сир Гастон давно любил ее и сумел разжечь ответный огонь в ее сердце. Теперь оба далеко отсюда.
— Это хорошо. Со временем та женщина поймет и простит вас. А вы должны стать хорошим мужем для своей супруги!
— Думаю, что и это мне не удастся. Я не люблю свою жену, святой отец. И виновен в том, что женился на ней, любя другую. 

Далее он рассказал о своих изменах и рождении бастардов от других женщин.
Вопреки ожиданиям, к этому отец Феликс отнесся совершенно спокойно, уточнил только, обеспечивает ли Родерик тех женщин и своих детей. Удостоверившись, что это так, сказал лишь:
— Все правильно, сын мой. Это ваш долг...
- Так вы дадите мне отпущение, отец мой?
- В тех грехах, в коих вы покаялись, конечно же, дам. Но должен сказать, что вы упорствуете в некоторых своих заблуждениях, сын мой! Об этом мы поговорим, но не сегодня.

Исповедь закончилась глубокой ночью.
Отпуская  барону грехи, Феликс подумал, что  сказано ещё далеко не все. Но ведь он провел здесь пока только один день, а значит, многое впереди.
В очередной раз Феликс дивился мудрости старого архиепископа Вальтельма, остановившего свой выбор именно на нем.
Да, здесь был нужен именно такой человек, как Феликс, достаточно зрелый и умный, чтобы помочь вконец запутавшемуся, одинокому Родерику. Конечно, он  привык сначала делать, а после думать и сам во многом виноват, но на то и есть священники, чтобы спасать души людские от козней диавола. По крайней мере, этот молодой человек раскаивается, и у него есть ради кого жить. 
И ещё... Было нечто очень странное, пока ещё неясное для Феликса в этом замке. С этим ещё предстояло разобраться.
Одно он понимал: не помог бы Родерику такой человек, как его старый капеллан, измученный хворями и закосневший здесь в своей борьбе за догматы, против язычества и ереси! Старик просто не видел всего происходившего рядом с ним, как и страданий, выпавших на долю несчастного молодого человека, которому нужна была не только исповедь, но и обычное человеческое участие. Ведь даже  просто выговориться ему было не перед кем! Не мудрено, что он начал пить.

Феликс был уже достаточно мудр, но и не утратил стремления помогать людям и понимать их.
Прежде он долгое время был, как и сказал барону, войсковым священником.
А значит, принял сотни исповедей  умирающих от ран, истекающих кровью людей, от простого лучника до военачальника.
И не только! Исповедал он и приговоренных к смертной казни за дезертирство, мародёрство и прочие преступления. Отпускал грехи, а через минуту эти люди раскачивались в петлях.
Капеллан повидал доблесть и благородство, но также трусость и предательство. И научился безошибочно отличать одно от другого.
А во всем уже случившемся и происходящем в Коллин де Шевалье обязательно нужно было разобраться!
Только тогда он сможет считать свою миссию выполненной

Оказалось, что  в Ренне люди живут так же по-разному, как и в Париже.
Бедняки ютятся на окраинах и в предместьях, в ветхих лачугах. Там все живут в одном помещении, нет никаких перегородок и отдельных комнат.
Люди побогаче — знатные воины и торговцы дорогим товаром — селятся в добротных бревенчатых домах, а у некоторых стены первого этажа сложены из неотесанного камня, тогда как верхний этаж представлял собой нечто вроде массивного бревенчатого сруба. На нижнем этаже подобного строения — общее помещение, как правило, большое, но с низким потолком и закопченными стенами. Здесь готовят пищу на огромных открытых очагах, здесь же и едят все обитатели дома, а отдельные покои есть только наверху, у хозяев.
И только в центральной части города, где располагался величественный Реннский собор, главные торговые ряды, особняки бретонских вельмож и дворцы герцога и архиепископа, можно было вести речь о настоящем богатстве и даже комфорте.
Правда, герцогский дворец был построен очень давно и перестраивался частями, причем работы то возобновлялись, то прекращались. Здесь можно было увидеть роскошные просторные покои, своим убранством не уступавшие тем, что в Парижском дворце или богатых замках Нейстрии, и в то же время в коридорах и переходах огромного дворца местами нестерпимо воняло собачьей мочой, а в некоторых его частях  царило запустение, полы, стены и переходы так обветшали, что без особой надобности никто не рисковал туда ходить.

Дворец архиепископа был не намного меньше герцогского, но построен гораздо позднее, обветшать не успел, да и порядок здесь поддерживался очень строго.
Именно здесь царила почти королевская роскошь.
Более того, все говорило о хорошем вкусе и умении создать настоящий комфорт, ради которого нанимались за золото лучшие мастера из Италии и Византии.
В свечи здесь добавлялись аравийские благовония, а мебель была из ценного дуба, вся в искусной резьбе, с инкрустацией перламутром и серебром.
Но особенно уютно и роскошно было в левом крыле дворца. С недавних пор, когда архиепископ предложил свое гостеприимство франкам и даже выделил им лучшие покои, здесь можно было услышать негромкую музыку, каждое утро служанки расставляли свежие благоухающие цветы по широким глиняным  вазам, а по вечерам наполняли водой большую лохань для купания.

Комната, служившая опочивальней, была не слишком велика, но и не мала, а как раз такая, чтобы дарить уют.
Пол ее был устлан мягкими коврами, простенки  украшены большими, от пола до потолка, мозаичными картинами, изображавшими заморские растения и  диковинных птиц. Да и сами окна, в которые были вставлены разноцветные стекла — роскошь, доступная не многим, могли считаться произведением искусства. Но сейчас, ночью, они были плотно закрыты ставнями с затейливой резьбой.
Такая же резьба украшала и сундуки для хранения одежды, расставленные вдоль стен.

Лето выдалось прохладное и дождливое,  сырость проникала даже в каменные строения, и в спальном покое был растоплен большой очаг.
Его красновато-золотые отсветы падали на роскошное ложе, на котором лежала, закинув руки за голову, молодая женщина.
Ложе это могло бы называться королевским. Оно находилось на небольшом возвышении, к нему вели три обитые сукном ступени, и в дневное время оно было сплошь завалено тюфяками и подушками, набитыми овечьей шерстью и обтянутыми мягчайшими тканями, и укрыто великолепным покрывалом, сотканным из нежного пуха коз, с искусной цветной вышивкой по краям. 
Сейчас, когда пришло время сна, все эти подушки и покрывало были своевольно сброшены на пол, а поверх лежал светлый шерстяной халат.
Женщине не спалось, хоть давно и наступила глубокая ночь, и во дворце царила тишина, нарушаемая лишь изредка доносившейся со стен перекличкой дозорных да отдаленным лаем собак.
Несколько раз она пыталась поменять положение, поворачивалась с боку на бок, но сон не шел.
Тогда она встала, откинула за спину массу пышных, крупно вьющихся на концах волос, которые почти достигали колен, и подошла к окну. Чуть приоткрыла ставень, впуская в комнату ночной холодный воздух.
Потом вспомнила о чем-то, подняла небрежно брошенный халат и накинула поверх рубашки.
Простужаться ей было нельзя.
Прошло то время, когда Диана беспечно носилась на лошади по лесам и полям, переправлялась вброд через широкие лесные ручьи, а когда становилось жарко, просто сбрасывала одежду и охлаждала разгоряченное нагое тело под ледяными струями водопада. 
Теперь такое было невозможно.
Она уже не девчонка, а замужняя дама, пусть и очень молодая.
Здесь, в этих роскошных покоях, она жила вдвоем со своим мужем, а скоро их должно было стать трое.

Впрочем, сейчас она находилась здесь одна. Видимо, поэтому и не спала. Она уже  привыкла  засыпать в объятиях мужа, чувствовать щекой его плотную кожу и твердость стальных мышц, и без него ей было одиноко.
Диана стояла у окна, напряженно вглядывалась и вслушивалась в ночную темноту, будто хотела услышать среди обычных звуков спокойной городской ночи еще один, совсем иной. О, если бы сейчас раздался отдаленный перестук копыт, который становился бы с каждым мгновением все ближе! Тогда она быстро оденется и сбежит вниз, во двор, и среди маячащих в  свете факелов всадников сразу узнает одного. А он соскочит с коня и подхватит ее в свои пьянящие объятия, и сюда, в опочивальню, она вернется уже у него на руках…
Но он задерживался, как это порой случалось. Лесные дороги здесь плохи, особенно после пролившихся недавно дождей. А других дорог, не лесных, в Бретани и впрямь мало.

Вот уже три месяца она живет здесь и успела привыкнуть к новой для нее стране и новым людям. Хотя некоторых из них она знала и раньше. Именно тех, кто правил этой исстрадавшейся за долгие годы войн и набегов землей. Герцог Урмаэлон при встрече приветствовал ее со сдержанной улыбкой и, похоже, не вспоминал, как в прошлом году требовал подвергнуть ее пыткам, поскольку подозревал в преднамеренном покушении на его наследника. Сам же Даниэл был, похоже, рад ей, хотя она и прибыла в его город Ренн как супруга могущественного франкского военачальника, а вовсе не в качестве наложницы принца.
Герцогине же Диана явно понравилась.
Первое впечатление — самое сильное и, как говорят, самое верное, и Диана  перед въездом в город переоделась. Впервые оказавшись в Ренне, ей было необходимо предстать перед знатью в подобающем виде. 
Уже наступил май, было почти по-летнему тепло, и она остановила выбор на синем платье тончайшего фризского сукна, украшенном по подолу затейливым орнаментом из самоцветов, а  поверх платья накинула великолепный переливчатый малиновый плащ с золотой застежкой-фибулой на плече.
Ее волосы служанки заплели в три косы,  одну из которых уложили на затылке в виде двойной восьмёрки, а две других, потоньше, закрепили вдоль щек затейливыми жгутами. 
Сверху пришлось накинуть тончайшее шелковое покрывало, как подобает замужней женщине.

В день их прибытия высокородная Оргэм некоторое время испытующе вглядывалась в склонившуюся перед нею в поклоне молодую женщину.
— Слишком красивая! — изрекла она наконец, но выражение лица герцогини при этом было довольным. — Но это и есть то, что нужно вашему супругу, милая.
— Тогда, ваша светлость,  я должна благословлять Бога за такой дар, как красота, — тихо проговорила Диана, — ибо благодаря ей у меня лучший мужчина на свете!
— Что ж, — усмехнулась Оргэм, — думаю, вы уживетесь!
Она еще раз окинула Диану одобрительным взглядом.

Этот наряд, как  и другие изысканные,  вышитые золотом и шелками  платья молодой баронессы,  сильно отличался от того, в чем она передвигалась почти весь путь между Нейстрией и Бретанью.
Путь этот был не только долгим, но и опасным. Когда-то Рауль рассказывал ей, что, не имея хотя бы сотни хорошо вооруженных воинов, франкам в эти места соваться не стоит.
И, едва они миновали франкские земли,  Диана убедилась, что все так и есть.
Но ей было не привыкать к тяжести кольчуги на плечах. Едва остались позади высокие башни родного замка, после первой же ночёвки в лесу она вышла из шатра в облачении воина и путешествовала так до тех пор, пока вдали не показались стены древней столицы Бретани.

Монришару и его людям приходилось смотреть в оба, как если бы была война. Ведь ехать приходилось  через  земли, уже давно отнятые у бретонцев викингами. Те разорили селения, разграбили монастыри, и теперь лишь унылые руины и заваленные камнями колодцы напоминали о том, что когда-то здесь жили люди.
Чем дальше, тем чаще Диана видела в пути заброшенные селения, даже выбеленные Солнцем  и ветрами непогребенные человеческие кости, и от царившего в подобных местах  запустения ее охватывало чувство безысходности. 
Гораздо приятнее и легче становилось на душе, когда ехали через вековой лес под величественными сводами деревьев, слышали шум водопадов  и щебет птиц. Здесь было огромное количество непуганной живности. Много раз дорогу перебегали дикие свиньи и косули, а прямо из-под копыт выскакивали всполошенные зайцы. Иногда видели и прекрасных оленей с ветвистыми рогами, а особый восторг вызвали у Дианы стада свободно  пасущихся на полянах туров. Громадные дикие быки даже не пугались, не убегали в чащу при виде всадников.  В Нейстрии для охоты на этих животных  егерям сперва нужно было найти и выследить их, и только после этого загонщики гнали добычу в сторону охотников, и потому наблюдать такое необычное зрелище, как пасущиеся гигантские рыже-бурые быки и их самки с детенышами, было очень интересно. 
Но медлить было нельзя, и войско следовало мимо. 

Часто вдоль дорог им попадались воздвигнутые в давние годы каменные кресты. Язычники никогда не стремились уничтожать символы чужой для них веры, и кресты здесь соседствовали с еще более древними менгирами, что сохранились с языческих времен.
Викинги свили здесь свои хищные гнезда, самочинно именуя себя королями, и поработили жителей.  Впрочем, Гастон называл их "корольками". Они часто воевали между собой, но иногда и объединялись для больших набегов на франкские и  бретонские владения. На этих спорных землях и сами захватчики не чувствовали себя уверенно, ибо перемещались только большими отрядами, а при возникновении опасности запирались в укрепленных усадьбах.

Женщин в этом большом отряде было только три.
Служанки Дианы, Аделина и Флоранс, двигались в самой середине, на спокойных, хорошо выезженных лошадях. 
Сама же Диана предпочитала находиться весь день рядом с мужем, который, как  и полагалось, возглавлял своих воинов. Особой опасности в этом не было, ибо франки ехали здесь, изначально заручившись дозволением местных  «королей» и заплатив им за это,  хотя  терять бдительность  все равно не стоило. Опытные, вооруженные до зубов телохранители постоянно  следовали за ними, а снимать доспехи и делать из себя мишень  Диана и сама  не стала бы,  слишком хорошей ученицей своего брата она была!

Франкский отряд   двигался  вдоль реки, чтобы достичь брода и перейти на другой берег. 
Местность вокруг была по-прежнему дикая и пустынная. 
Отряд был велик, а в масштабах местных владык мог считаться почти войском. 
И, конечно же, топот конских подков и звон оружия и доспехов были слышны по  мере их передвижения почти на два лье окрест.
Не раз это привлекало внимание местных норманнов, однако, узнав, кто едет, они отставали, хотя и подолгу провожали хищными взглядами отлично вооруженных воинов на мощных конях.

Но однажды на дорогу  прямо перед ними выскочил отряд из трех десятков всадников. 
Один из норманнов пронзительно затрубил в рог, требуя внимания, а затем принялся кричать, что, мол, франки находятся на землях местного конунга и потому обязаны уступить дорогу  его людям.
- И давно ты видел, парень, чтобы целое войско сворачивало с пути, пропуская три десятка каких-то оcлов верхом на других ослах? -  крикнул в ответ Кастальд, сенешаль и помощник Гастона.
В рядах франков послышались смешки. Кони этих норманнов были и впрямь низкорослыми и большеголовыми. Видно, привыкли к таким в своей стране, а здесь ещё не успели пересесть на более достойных животных.
- Я видел, как уступало и войско побольше вашего, - нагло ответил норманн, - если три десятка храбрых воинов были подданными  великого конунга Гуннара, чье имя заставляет трепетать его недругов!
- Это имя ни о чем  не говорит ни мне, ни моим людям, - ответил  Гастон. - И уж тем более - не страшит. Хватит пустой болтовни. Хотите напасть - нападайте, нет - убирайтесь с глаз долой!
- Что-то мне не нравятся твои речи! - норманн-задира уже не на шутку разошелся, к тому же, вокруг были его подчиненные, и просто промолчать и отступить он уже не мог. - По какому праву ты разъезжаешь со своими людьми здесь, в наших владениях? Да ведомо ли тебе, что, стоит мне только протрубить в рог трижды, и  на мой клич мигом соберутся все воины округи, да и порубят вас, как трэлы рубят капусту для похлебки?!
Голос у этого норманна был молодой, а выглядел он довольно-таки дико, совсем не так, как викинги, давно осевшие в Нормандии и уже перенявшие многие повадки и манеру одеваться у франков. Этот же был и внешне, и по повадкам таким, будто только что покинул холодное побережье дикой Исландии. На нем был грубый копытный доспех, поверх которого странно смотрелся длинный плащ из золотой парчи с алой шелковой каймой. Одеяние было скреплено золотой же брошью, усыпанной крупными изумрудами, но из-под шлема на него ниспадали длинные неопрятные волосы. А шлем был, в лучших традициях сынов Одина, украшен с обеих сторон посеребренными турьими рогами.
- Кто ты, не соблюдающий условий перемирия и грозящий напасть после получения платы? - Гастон грозно повысил голос.
- Я ярл Скеглар, прозванный Отважным! - горделиво ответил молодой  викинг. 
- Кого только тут нет! -  усмехнулся барон. - Впрочем, без разницы. С тобой, ярл, я ни о чем не договаривался. Для этого нашлись люди повыше. Отойди с дороги, пока тебе не помогли.
Скеглар хотел выкрикнуть что-то еще, возможно, собирался призвать к каким-то действиям своих людей. Но один из них сам подъехал почти вплотную к нему и тихо сказал:
- Не ввязывайся в свару, ярл, и не ищи поддержки там, где ты ее сейчас не найдешь! Придет время, и мы поквитаемся с франками, но пока их трогать нельзя. Твой дядя, конунг Гуннар, не похвалит тебя за самовольство.

Упоминание конунга немного утихомирило молодого ярла. Он и впрямь прибыл сюда совсем недавно, ища воинской славы и добычи, и находился под покровительством Гуннара. Но положение самого  Гуннара на этой земле тоже было пока непрочно и поддерживалось только мечами его людей, последовавших за своим предводителем в Бретань после ссоры со злопамятным принцем Эйриком.
Здесь Гуннар, как водится, объявил себя королем. Скеглар прибыл к нему, ибо тоже жаждал со временем добиться власти и славы. Из песен старых скальдов, что усаживались каждый вечер у очага в доме его отца, он знал, что франки, как и бретонцы - народ трусливый, готовый пресмыкаться перед каждым, кто сильнее, а ещё они глупы и избирают себе таких же правителей. Но, при этом, живут они богато. Их, должно быть, легко победить, сказал  себе молодой Скеглар, и отправился в Бретань.

Сейчас он уже понимал, что в песнях всегда все гладко, а в жизни иногда приходится  отступать, но как сделать это и не стать посмешищем после того, как сам же угрожал?
Под надменным взглядом серых, как туман его родного побережья, глаз, Скеглар скрипнул зубами, посторонился и сделал знак своим норманнам тоже отъехать с дороги.
Франкский военачальник с невозмутимым лицом проследовал мимо, его всадники, пешие воины и сопровождавшие войско монахи двинулись следом, и только в этот миг Скеглар обратил внимание на юного воина, ехавшего рядом с бароном. Распаленный  бранью, он не обратил на него внимания, как-то не выделил сразу среди прочих воинов. Но теперь-то заметил, что это не оруженосец, как показалось сначала.
Девушка в темном плаще поверх сверкающей, отлично пригнанной кольчуги.
Из-под кольчужного капюшона ниспадали длинные светлые косы.
Голубые, как незабудки, глаза глянули с насмешкой. Впрочем, это был лишь взгляд мимоходом. Красавица тут же забыла о молодом викинге, лишь ветер донес короткий обрывок ее фразы, сказанной грозному спутнику. Скеглар не разобрал слов, понял только, что голос у нее красивый и звонкий.

Более прекрасной и влекущей женщины он не встречал никогда.
Но, сделав непроизвольное движение вслед за нею, тут же был остановлен своими спутниками.
- Ты так торопишься в чертоги Одина, Скеглар? - спросил кто-то.
- Вовсе нет! - запальчиво ответил молодой викинг. - Я лишь хотел получше разглядеть эту валькирию.
- Не торопи свою смерть, - ответили ему. - Это жена франкского ярла, и ты можешь распроститься с жизнью, если станешь смотреть слишком уж пристально!

Отряд, между тем, продолжил свой путь. Дорога то взбегала на пологие холмы, то спускалась в лощины. Вскоре франки исчезли из виду, хотя постепенно удаляющийся шум можно было слышать ещё долго.

Вечером Гуннар говорил со своим родственником весьма сурово, ибо привык к неукоснительному выполнению своих приказаний, а вступать в перепалку, тем  более - угрожать франкскому послу, он не приказывал.
Скеглар - ещё мальчишка, в набегах уже, конечно, участвовал, но в политике - полный ноль. Ему 
будоражат кровь старые сказки, и пока ещё трудно понять, что плата за проход войска взимается немалая, к тому же, нередко и самим норманнам требуется провести свои войска или доставить домой награбленное через франкские территории. 
Ссориться с герцогом Парижским, нападая на его ярла, сейчас никак нельзя. К тому же, только в висах выживших из ума стариков несколько викингов могут разгромить целое войско!
Это Гуннар и втолковывал племяннику, сидя вечером в зале своей новой усадьбы.
Очаг и факелы освещали серебряную и золотую посуду и прочую дорогую утварь, собранную здесь в неимоверном количестве и странно сочетавшуюся с грубым столом из почти неотёсанных досок, по которому все это богатство было разбросано вперемешку с толсто нарубленными окороками и колбасами. 

Гуннар велел слуге принести пива и вновь сурово уставился на Скеглара.
- Ты должен научиться до поры сдерживать себя, запомни! Только тогда ты, по моему примеру, сможешь брать штурмом замки и разорять  их поганые монастыри, в которых полно богатств! И сможешь захватывать не какие-то то жалкие деревни углежогов, где и взять-то нечего, а  ценную добычу!
Он обвел рукой вокруг, словно показывая, каких успехов добился сам.
- И брать себе  любых женщин!
- Сегодня я видел одну, - сказал тот.
- Только одну? - усмехнулся конунг. - Не отказало ли у тебя зрение? Женщин здесь много.
Это было правдой. Гуннар оставлял себе самых привлекательных пленниц, пока не надоедали, а потом продавал и покупал или захватывал других. Менее красивые женщины работали по дому, и воинам разрешалось брать любую из них. 
Вот и сейчас хозяину поднесла кувшин с вином молодая невольница. Красоту и мягкость ее форм не могло скрыть грубое платье, и Гуннар с видом собственника погладил девушку по бедру.
- Вот таких рабынь сейчас здесь не менее восьми, - усмехнулся викинг.
- Не здесь. Она была с этим... франкским ярлом! Красивая, как валькирия.
- Да, я слышал, что Монришар наконец взял себе жену, - криво усмехнулся Гуннар. - Говоришь, она хороша?
- Прекраснее наших лебединых дев! Одетая, как воин, белокурая и дерзкая, как самая непокорная из дочерей Локи.
- Диана из Лин Халле, - медленно произнес Гуннар. - Так вот кому ты досталась. Вот уж сплели нить норны на этот раз!  И нарочно не придумаешь! Один раз я попал из-за тебя в плен, в другой раз ты ускользнула от моих людей. Но все ещё может измениться!
- Так это когда ещё! - протянул Скеглар.
- А пока, чтобы не скучать, бери вот эту. Хочешь?
И Гуннар грубо сорвал платье с невольницы.

Над Ренном собрались тучи и вновь разразился ливень, но его шум не смог заглушить приближающийся  конский топот и звон доспехов, которые так желала услышать  Диана.
С торжествующим восклицанием она кинулась одеваться.
И дальше тоже все было так, как она хотела.
Встреча во дворе, биение двух сердец совсем рядом, а потом она оторвалась от земли, и он унес ее во дворец.
- Зачем, ну зачем опять выскочила под дождь? Хочешь простудиться? - притворно возмущался он.
- Дождь теплый, - говорила она, целуя его. - И на мне плащ с капюшоном, это же ты велел мне так одеваться, если пойдет дождь!

В спальне она привычными ловкими пальцами  расстегнула все пряжки и ремешки, освобождая его от доспехов.
Упала на ковер и одежда. Гастон прошел к лохани и  погрузился в воду. Она уже почти остыла, но Диана быстро добавила горячей воды из кувшина. 
Как она узнала после их свадьбы, мыть любимого мужчину оказалось очень приятно! И это было не единственное открытие, которое она сделала благодаря ему.
- Я соскучился, - требовательно сказал он.
Домашнее шерстяное платье не имело лишних застёжек и тесемок и снималось просто через голову.
Диана с улыбкой скинула его и грациозно переступила через деревянный край лохани....

За окнами все сильнее лил дождь. 
Струи воды, казалось, превратились в одну сплошную стену, на время оградившую их от остального мира.
И здесь, в  маленьком мире внутри бушующей стихии, эти двое вновь и вновь дарили наслаждение друг другу.
Лишь утром закончился дождь, и тогда же влюбленные заснули, как обычно, крепко обнявшись.

Много лет назад в этих местах не было ни селений, ни усадеб, ни пастбищ. Только равнодушно шумящий лес, по которому можно было идти много дней подряд и не встретить не то что деревушки или одинокой хижины, но даже временной стоянки смолокуров или бортников.
И спокойно прилетали к лесным заводям дикие лебеди, опускались на воду и плыли, горделиво рассекая речную гладь.
Приходили к водопою вепри, косули и прочая лесная живность. Особенно много было здесь прекрасных оленей с ветвистыми рогами.
Шли годы. Явились люди, вырубили и выкорчевали часть леса. Распахали землю, построили селения, усадьбы и обители.
И ушел вольный зверь в дальние чащобы, подальше от людей и собак.
Оленей теперь осталось не много, ведь именно они — главный предмет вожделения титулованных охотников.
Сохранилось только красивое название — Оленья тропа.

И эта неширокая тропа, ведущая через лес, до сих пор существует, вот только не олени ходят по ней, а люди. Кто пешком идёт, кто верхом или в повозке едет. По большей части, это крестьяне, мелкие торговцы-коробейники, паломники и просто нищие. Бывает, и знатный рыцарь с оруженосцами приедет, но это редкость. Что им тут делать? Охота здесь теперь не очень хороша, монастыря никакого со святыми реликвиями рядом нет, даже благочестивые отшельники давно не селились поблизости. Ничего интересного.
Но зато для человека, желающего, чтобы о нем позабыли, это место самое подходящее.
Здесь можно жить тихо и уединенно, даже не прилагая к тому усилий.
Так и поступила старая Ротруда, вдова кастеляна.
Похоронила мужа и перебралась сюда, от замка подальше.
Уже очень давно даровал им господин Ансберт этот клочок земли. Кому-то, может, и мало показалось бы, но у этих супругов ни детей, ни внуков не было. Теперь вот Ротруда и вовсе осталась одна. Много ли ей надо, чтобы дожить свой век? Есть дом и земельный надел, вполне способный прокормить ее. Чтобы обрабатывать землю и помогать ходить за скотом и птицей, у нее есть двое работников. Больше здесь и не нужно, тем более, что и сама она пока может по мере сил выполнять какую-то работу на огороде и по дому.
Главное в ее возрасте — покой.
Потому и поспешила Ротруда оставить замок, как только ее муж умер, а молодой барон женился. Зачем новой хозяйке служанка, которую жаловала старая?
Уж лучше самой уйти, размышляла Ротруда. Пусть эта новоявленная госпожа забудет о ней. Пусть никогда не узнает того, что ей знать не положено. Да и от кого бы она узнала?
Почти не осталось в замке старых слуг и воинов. Одни поумирали, как кастелян и  повариха, которая была сестрой Ротруды, другие оставили службу, как и сама вдова.
Пожалуй, один только покойный отец Иероним появился в замке чуть раньше, чем Ротруда.
Даже Хродерав, и тот начал службу в Коллин де Шевалье позже, чем она с мужем. И потому не знал или забыл за давностью лет, что кастелян когда-то был воином, а одно время — даже оруженосцем старого барона.
Потом был тяжело ранен, прежнюю службу нести не смог, но для того, чтобы управлять хозяйством, вполне годился, тем более, что знал грамоту и счёт, а главное — был не болтлив.
Но прежде, чем заступить на должность кастеляна, успел он побывать с господином на нескольких войнах.
Знал о некоторых его делах, и не только сицилийских, но и более поздних…

Много теперь свободного времени у Ротруды, вот и вспоминает она прошедшие дни и порой дивится. Правда никто ничего не знал о старом бароне и Бриджит? Или, как и она, знали и помалкивали?
И страстных взглядов этой бледной поганки в сторону сира Родерика тоже люди не видели?
А ведь он не взял бы ее в жены, будь живы родители, продолжала размышлять Ротруда. Они ни за что не благословили бы такой брак. Да Родерик и сам не глядел в сторону Бриджит.
Ротруда была рада, когда он собрался жениться на красавице Диане. Это принесло бы долгожданный мир с соседями, да и Бриджит тогда убралась бы вон. Но вышло по-иному.
Как-то слишком уж везло этой… Спаслась, когда другие погибли. Да, она говорила, что вроде упала с обрыва в реку, а потом ей помогли монахини. Но почему именно ей? И потом ещё! Как-то очень уж вовремя нашлась бедняжка Герсвинда. Вовремя для Бриджит. 
На следующее утро после того, как Коллин де Шевалье всколыхнуло известие о возвращении несчастной госпожи, старая Ротруда из женского любопытства приостановилась на минуту возле двери, за которой мессир Родерик говорил с Бриджит. И успела расслышать, как та упомянула о каком-то свидетеле, который все знает и готов подтвердить виновность барона Жоффруа, но не публично. Только для мессира Родерика.
При чем тут был Жоффруа, если на супругу и дочерей Ансберта напал передовой отряд норманнов?
Жоффруа отбил их потом? Но как он оказался в том же месте, почти в то же время и так далеко от своих владений? Да, совпадений много, а человек, получивший всю выгоду от них — один.
Ротруда думала об этом и до своего отъезда из Коллин де Шевалье, и уже здесь, в первое время.
Потом случилось ещё одно событие и стало немного не до тех, давно минувших дел. Предстояло разобраться с новыми!

Слегка скрипнула дверь.
На пороге появилась фигурка девушки, стройность которой не могло скрыть грубое платье из домотканого холста. Скорее, это было даже не платье, а длинная рубашка, подпоясанная сыромятным кожаным шнуром.
На голове — вимпл, полностью закрывавший волосы.
Это хорошо, что девочка ведёт себя тихо и не лезет никому на глаза! Для нее же так лучше.
Ротруда привыкла всю жизнь терпеть и всего остерегаться, а что еще делать простому человеку в жестоком мире, где и знатный может жизни лишиться за то, что что-то видел и знал?
— Что там, Ивонн? — спросила Ротруда.
— Принесла молока, как вы велели, тетушка, — скромно ответила девушка.
В руках у нее, и впрямь, был поднос с глиняным кувшином и несколькими ломтями ароматного свежевыпеченного хлеба.
— Да, верно, поставь на стол, девочка.
Ивонн выполнила это и скользнула за дверь.

Да, вот о ком ещё теперь нужно заботиться!
Об этой сироте, постучавшейся в ее дом месяц назад.
Дочь сестры покойного мужа. Ведь не прогонишь! У девочки больше никого нет.
Сестра кастеляна много лет назад вышла замуж, покинула родной дом и с тех пор как в воду канула.
И вот теперь нашлась ее дочь…
Как Ивонн добрела сюда, было непонятно. В чем только душа держалась! Казалось, небольшое дуновение ветерка способно повалить ее. А уж как голодна была! Потом призналась, что не ела несколько дней.
Не имея даже медного гроша на еду и ночлег, шла лесом целыми днями. Ночевала, взбираясь на деревья, а иногда и в пещерах, если удавалось их найти.
Но, видно, Бог сироту хранил и от дикого зверя, и от дурного человека, и к Ротруде она явилась невредимая, но оборванная и голодная, как последняя нищенка.

Ротруда горестно вздохнула, вспоминая разговоры, ходившие по округе еще с весны о монастыре Святого Вандриля. Шепотом передавали из уст в уста, что тамошний аббат без следствия и суда отправлял людей в застенки, даже на костер, но подробностей никто не знал. Да и откуда их узнаешь? Святая Церковь, хоть и карает недостойных и заблудших служителей своих, но и жестко оберегает свои тайны и на всеобщее обозрение их никогда не выносит. Покойный Иероним, помнится, говаривал, что ни к чему смущать умы мирян лишними подробностями, ибо это прямой путь к сомнениям и непокорству.
Вот и об этом деле поговаривали, будто бы его расследование контролирует сам архиепископ Шартрский, и что полубезумный аббат Руперт якобы выдавал себя за его человека.
Но его преосвященство — слишком высоко и далеко, а родители Ивонн, как оказалось, давно жили на монастырских землях. Они были работящими и бережливым, построили хоть скромный, но свой дом, всегда вовремя вносили десятину… А потом аббатом стал Руперт. И чем дальше, тем страшнее становилось жить там, где ещё так недавно и помыслить не могли о кострах, доносах и пытках…

Откуда-то, совсем с небольшого расстояния, донёсся стук копыт.
Прибывший остановился прямо у ворот Ротруды и несколько раз ударил в них.
Ротруда осенила себя крестом и вышла наружу.
Девушка все еще была во дворе. Видно, появление нежданного гостя застало ее врасплох.
— Ивонн! — предостерегла вдова. — Не показывайся. Мало ли что?
Ивонн бросилась в амбар.
И лишь когда дверь за нею затворилась, Ротруда подошла к воротам со своей стороны и громко спросила:
— Кто приехал?
И ощутила радостный удар сердца, когда знакомый голос ответил:
— Это я, тетушка Ротруда! Может, впустишь?
— Ох, Боже мой! Мессир Родерик!
Но тут же она насторожились.
Почему вдруг он здесь?

Но Родерик, едва соскочил с коня, все объяснил ей.
Сперва, правда, он хотел сказать, что объезжал владения и вот решил навестить. Но сразу же укорил себя. К чему эта мелкая ложь?
— Я очень сожалел, Ротруда, что толком не попрощался с тобой! — покаянно сказал он. — Это было грубо с моей стороны, после того, как ты и твой покойный супруг столько лет честно служили моей семье. Вот и заехал узнать, как ты живёшь.
Пожилая женщина была очень тронута этими словами.
— Главное, чтобы у вас все сложилось, — проговорила она, ласково касаясь его руки. — Как хорошо, что вы навестили меня! Но я никогда не стала бы плохо думать о вас.
— Я рад, если это так.
Он улыбался, а глаза оставались грустными.

В доме Родерик отказался от обеда, лишь выпил молока. Зато рассказал, как идут дела в замке.
— Так, значит, вам прислали нового священника, — сказала Ротруда. — Это хорошая новость, в большом замке без капеллана нельзя.
— Такой капеллан, как отец Феликс, просто находка, — заверил Родерик. — Он ещё не стар, добр и в меру строг, а главное — люди ему небезразличны. Ох, вот ещё что, чуть не забыл!
И он вручил ей свой подарок — отрез сукна на платье.
Ротруда удивленно и благодарно улыбнулась.
— Чем же я заслужила, мессир барон?
— Ты была преданна моим родителям и мне! Плохо только, что я поздно позаботился.

Вместе с радостью Ротруда ощутила и некий укол совести.
Ведь она знала о той позорной связи, что существовала между его отцом и Бриджит!
Но и изменить ничего не могла. Кто она такая, чтобы вмешиваться, вытаскивать на свет божий нечто подобное, да ещё его предостерегать? Они не ровня, и этим все сказано.
А на сердце все равно осталась тяжесть.

Они поговорили ещё немного.
Странным образом, Родерик чувствовал, что ему доставляет радость беседа с этой бывшей служанкой. Может быть, просто потому, что она была добра и искренне заботилась о нем?
Когда он уехал, в дом вернулась Ивонн.
— Это был мессир барон Родерик? — спросила она.
— Да, девочка.
— Глаза у него очень печальные.
— Конечно. Я редко видела, чтобы на человека обрушивалось сразу столько бед! Смерть родителей, исчезновение одной сестры и безумие другой, да ещё и разрыв с невестой!
— Вы же говорили, что барон недавно женился.
— Да, но женился не на той, которую любил. И, думаю, долго ещё будет страдать его сердце!

Примерно то же думал и отец Феликс по поводу скоропалительного брака барона.
Разумеется, он не собирался говорить Родерику об этом. Что толку, если уже ничего не изменить? Молодому барону придется привыкнуть к Бриджит. Быть может, в будущем, если у них появится ребенок, они уживутся лучше, а пока могло помочь только терпение.
И ещё Феликс должен был признать очевидное — госпожа Бриджит была самой неподходящей женой для Родерика. Во всем.

Насколько он желал обновления и перемен, настолько же она тянула его назад. Не явно, не говоря об этом, без каких-либо споров, но всеми своими действиями.
Он явно тяготился негибкостью и топорными методами Хродерава, которого давно пора было отправить в почетную отставку, Бриджит же постоянно выказывала расположение сенешалю, когда он был рядом, и пускалась в воспоминания о его прежних заслугах, когда он отсутствовал. Как будто боялась его замены.
Родерику нравилась музыка и красивые звучные песни, ее же более всего развлекал карлик Нарцисс со своими грубыми ужимками.
Родерик предпочитал лёгкие светлые одежды, Бриджит же носила темные платья, расшитые еще более темными каменьями. 
Он любил произведения античных авторов и мог бы читать каждую свободную минуту, она же не читала ничего, хотя и была обучена грамоте.

Они были слишком разными.
А что хуже всего — у мессира Родерика не было друзей. Совсем.

Утром дождь закончился.
Город давно пробудился для своей обычной жизни.
Где-то далеко люди шли кто в храм, кто на торг, раздавались голоса, звяканье конской сбруи, ржание лошадей, крик осла, откуда-то с окраины ветер приносил лай собак, охранявших склады.
Если выйти за пределы дворца, все эти звуки были хорошо слышны, сливались в единый громкий гул, как это  обычно и бывает в больших городах.

Сюда же шум почти не долетал даже в суматошные дни воскресных торгов.
Диана проснулась.
Дрова в очаге догорели, но все ещё багряно рдела куча углей.  В спальне было тепло.
Одеяло давно соскользнуло вниз и слегка прикрывало только бедра лежащих.
Диана приподнялась на локте, вглядываясь в лицо мужа. Лёгким, как крылышко бабочки, движением погладила короткие пряди каштановых волос.
Сейчас, когда он спал, выражение его лица смягчилось, сгладились даже  сухие морщинки у глаз.
Люди говорили, что он и выглядел в последнее время моложе, взгляд утратил прежнюю сумеречность и все чаще искрился улыбкой.
О, она знала это лучше всех! Ведь только в ее присутствии он так улыбался, только к ней мчался, как на крыльях, после всех своих поездок, когда не мог взять ее с собой. 
Все было просто. Любовь и счастье - вот что для этого понадобилось.

Она помнила его и другим - раздраженным, почти грубым в день их первой встречи в Париже. 
Изысканно-красивым и надменным, непонятным и немного опасным в те дни, когда начал добиваться ее.
Сильным и безжалостным, как наемник, в захваченной усадьбе Ромнульфа.
Коварным искусителем и нежным влюбленным - уже на следующий день, перед его отъездом в Бретань.
И ужасно дерзким! Он посмел разглядывать ее обнаженной, да еще и признаться в этом!
Да, он был дерзким. 
И еще  - именно таким, какой был ей нужен!
Эта мысль вызвала улыбку, но также и желание, горячей волной прихлынувшее к низу живота.
Пока еще, она знала, можно заниматься этим!

Она придвинулась ближе.
Видимо, игривые мысли передались и Гастону, ибо он улыбнулся во сне и поменял положение тела. Теперь он лежал на спине, полностью открытый ее взгляду... и ласкам, если бы она подарила их.
Но вчера он мчался по лесным дорогам несколько часов, чтобы скорее заключить ее в объятия! И потом любил ее до первых рассветных лучей.
Ему нужен был отдых. Она подождёт его и пока просто посмотрит.
Заново разглядит мужественное лицо с четкими, будто выгравированными, чертами. 
Кожа его была гладкой, и открытые ее участки выглядели прокаленными солнцем, создавая волнующий контраст со светлой кожей в тех местах, которых не коснулись жаркие  лучи. Ах, можно ли было не любоваться его атлетическим, очень сильным и ловким телом, которое могло бы показаться немного тяжеловесным из-за  того, что он был широк в кости, если бы это тело не было так удивительно сложено! Подобные пропорции в сочетании с высоким ростом делали его похожим на античного героя, одного из тех, о ком часто пишут в книгах, но так редко удается увидеть подобное в жизни!

Прямые черные ресницы чуть дрогнули. Глаза приоткрылись, хотя и были еще сонными.
- Ты чуть не сожгла меня своим взглядом, красавица! Уж лучше ложись рядом!
Диана улыбнулась, словно дразнила, и быстро перекинула всю светящуюся массу волос на грудь.
- Ты думаешь, что вот так просто взяла и спряталась?
Она уже знала, что он умеет просыпаться мгновенно и хватать ее так же быстро, как волк хватает овечку. И все равно опять попалась на удочку!
Он резко выбросил вперед руку, схватил Диану и притянул к себе. Другой рукой властно отвел назад ее волосы.
Ее ладонь скользнула по его груди к плечу, затем спустилась вниз по мускулистой руке. 
Гастон обнял ее, уложил на спину и еще много времени страстно ласкал, пока  вновь не погрузился в ее трепещущую теплоту...

Давно нужно было вставать, но Диана задремала после ласк, и будить ее было жаль.
Он не видел ее три дня, и смотреть, впитывать глазами ее красоту хотелось еще долго.
Ее фигура пока не изменилась, срок был слишком мал, и Диана по-прежнему носила изысканные платья с широкими  поясами из чеканных  пластин или цветов, выкованных из драгоценных металлов. Такова была последняя мода, и Диана по-прежнему ловила на себе во дворце, в церкви и просто на улице заинтересованные взгляды молодых бретонцев. Но Гастон знал, что в ней зреет новая жизнь. Его сын.
И эта красавица любила его!
Он нежно провел рукой по разметавшимся светлым локонам. Диана не проснулась, лишь прижала щекой к подушке его ладонь. Что ж,  пусть будет так, если ей нравится.
Вспомнилась вдруг девочка в монастырском балахоне, уже тогда высоченная и такая красивая!
И шелковистая мягкость ее косы под жесткими пальцами, и изящная ножка, которой она топнула, когда он притянул ее к себе в галерее парижского дворца.
И ее платья, каждое из которых он помнил, даже если видел один раз.
И жестокий бой, который они выиграли вместе.
И страдания, которые испытал из-за нее!
Он так любил, что никогда не смог бы принудить ее, как вначале собирался. И помнил, как уезжал от нее с такой тоской на сердце, которую не смогли развеять ни битвы, ни пиры, ни красивые и доступные женщины.
Тогда она любила другого, а он ждал. И помнил, что он  - ее друг. А друзья часто становятся возлюбленными.
И, конечно же, он не упустил случая влюбить ее в себя, увести и забрать себе. Отныне и навсегда.
Она должна была стать его женщиной и стала.

- Мы,  кажется, проспали завтрак, - сонно проговорила Диана.
- Да. Придется сразу же и пообедать.
- Ты позовешь моих женщин?
- Позову, любовь моя. Приводи себя в порядок.
Он поцеловал ее и поднялся.
- Я оденусь и пойду посмотрю, как там Ромул. Вчера я сильно гнал его и, кажется, он потерял подкову.
- Ален сильно соскучился по тебе, хоть мы с ним и занимались и предаваться унынию было некогда. Он  теперь лучше читает, да и с мечом уже неплох.
- Я увижусь с ним сегодня. Но заниматься с оружием ему надо еще больше, начинать обучение в одиннадцать лет - это поздно. 

Диана вспомнила, что сама обучалась искусству боя с семи лет.
Но Ален - сильный для своих лет и очень гибкий мальчик, наверняка наверстает упущенное.
- Не забывай свое обещание, - проговорил Гастон, целуя ее. - У Алена есть учителя, и при его занятиях с мечом ты только присутствуешь, но сама не обучаешь!
- Конечно, - улыбнулась она. - Я все понимаю. Но вот Ален - еще нет! Например, на днях он спросил меня, почему ты с тобой так много спим, и все ли взрослые люди так сильно устают!
- А по-моему, он просто хитрец и давно все знает!

Гастон ушел к денникам.
Диана же продолжала думать об Алене.
За мальчиком нужен был глаз да глаз, он всегда отличался непоседливостью, а здесь все-таки незнакомая страна со своими обычаями и нравами.
И это все-таки был племянник ее мужа, да и Иоланде она обещала заботиться о мальчике.
Главное - Алена не отдали Мелловульфу, как надеялся этот горе-отец, который когда-то бросил мальчика.
- Сейчас сын понадобился Мелло для каких-то новых махинаций, - говорила мадам Элинрата перед их отъездом, - а потом он опять бросит его! Отдавать ему мальчика нельзя.
И Гастон не мог с этим не согласиться.
Вместе с тем, Диана видела, что появление семьи для Алена очень важно.
Она с негодованием думала, каким подлецом нужно быть, чтобы поступить с беспомощным ребенком вот так. Теперь, когда она сама ждала дитя, это возмущало ее особенно.
Иногда они гуляли все вместе, и Ален с серьезно-благоговейным лицом шел в середине, держа ее и Гастона за руки.

В опочивальню явились бретонские прислужницы. 
Это были девушки из уважаемых семей, архиепископ лично подбирал их для Дианы, и доверять им было вполне можно.
Но Аделина все равно тщательно следила за ними. 
Вот и сейчас она пришла вместе с девушками, и под ее присмотром они унесли лохань, вылили из нее воду и вскоре принесли и наполнили снова, чтобы молодая госпожа могла вымыться.
В комнате запахло лесными цветами. Их настой добавляли в мыло, которое хранили в красивых узких бутылях и по мере надобности добавляли в воду для купания.

Аделина всякий раз восхищалась и этой комнатой, и новыми нарядами и украшениями  Дианы. И ещё старой служанке с каждым днём все больше нравится мессир Гастон. С ним Диана и ребенок всегда будут в безопасности. Даже здесь, в этом чужом городе, к которому Аделине было трудно привыкнуть.
Дворец, в котором они поселились, конечно, очень хорош, но стоит выйти на улицу...
Даже в центральной части города не было должной чистоты, мостовая давно требовала ремонта, и перемещаться пешком было затруднительно.
К тому же, не все здесь были обременены воспитанием, и нередко прямо из окон постоялых дворов, выходивших на рыночную площадь, летели кости и объедки, и раздавались пьяные вопли.

В первые дни после приезда Аделина иногда выходила, чтобы увидеть город и привыкнуть к нему. По-своему тут было интересно, кого только не встретишь. Все-таки это была столица целого герцогства, и прибывали сюда самые разные люди. Бывали здесь и норманны в рогатых шлемах, и лангобарды в ярких дорогих плащах, и даже смуглолицые купцы с Востока.
И Диана, и Флоранс уверяли, что в Париже чужестранцев еще больше и бояться их не надо, но Аделина к такому не привыкла.
От яркости одежд, смеси разных и не всегда приятных запахов и  громких голосов у нее иногда начинала кружиться голова, а глаза порой видели такое, чего и вовсе быть не могло.
Например, однажды в церкви, возле чаши со святой водой, она увидела высокую женщину в дорогом плаще. Незнакомка подала ей святую воду. Сверкнули в полумраке богатые браслеты и перстни на ее руке. Аделина коснулась длинных тонких пальцев незнакомки, глянула ей в лицо... и чуть не задохнулась от неожиданности.
Словно через годы, смотрели на нее огромные светлые глаза...
Разве могло так быть, чтобы за столько лет человек почти не изменился?
- Бренна! - одними губами проговорила Аделина и на миг зажмурилась.
А потом открыла глаза и увидела, что рядом никого нет.
Но аромат дорогих благовоний сохранился в воздухе, где только что стояла та женщина.

Происшествие вскоре почти стерлось из памяти, тем более, что больше язычница не объявлялась. Аделина даже стала сомневаться, действительно ли видела ее. 
Но порой прошлое все же напоминало о себе вновь.
Например, когда какая-нибудь из дам герцогини начинала исподволь расспрашивать о молодой госпоже. Было ли это обычное женское любопытство или нечто большее? Сначала всегда шли восхваления дивной красоты Дианы, а затем они непременно спрашивали своими щебечущими голосами нечто вроде этого:
- Ах, откуда у прекрасной баронессы такое странное имя? Мы никогда не слышали подобного! А это необычное для франкской дамы прозвище? Почему ее так называют?
- Рысь - родовое прозвище всех в семействе моей госпожи, - терпеливо объясняла старая служанка.
- Но это прозвище приличествует скорее воину, чем юной даме! А почему ее называют Бретонкой?
К этому вопросу все слуги франкской четы были подготовлены заранее, и отвечать на него следовало нейтрально и без лишних подробностей.
- Всего лишь потому, что в роду моей госпожи когда-то были бретонцы.
- Ах, как это интересно!
Затем шли другие вопросы, а Аделина каждый раз при упоминании о Бретонке вновь вспоминала Бренну и испытывала сильнейшее желание перекреститься.

Двое мальчиков-подростков, светловолосый и темный, склонились над книгами. Оба беззвучно шевелили губами, порой прикусывали кончики языков, вчитываясь в латинский текст.
- Готовы? - спросил отец Феликс. - Давайте попробуем читать. Итак, от Луки Святое Благовествование,  седьмая глава. Ты первый, Бруно. 
Мальчик принялся читать, старательно выговаривая слова:
- "The servus centurio, quem peculium, erat infirmus in puncto mortis. When audisset de Iesu, misit seniores Iudaeorum ad eum ut interrogarent eum ut veniret et salvaret servum. And cum venissent ad Iesum, rogaverunt eum multum, dicens: dignus est, ut hoc facere pro Quia diligit enim gentem nostram".
Капеллан одобрительно кивал.
- Дальше ты читай, Хидульф.
- "Et quando erat non longe a domum, misit centurio amicos ad Eum dicere ad Eum: non opus est, Domine! ego enim sum dignus, ut venire sub tectum meum. Ergo ego non recolo me dignus venire aut..."

Они находились в доме священника. Это было небольшое отдельно стоящее строение, поблизости от замковой часовни.

- Да, вы неплохо читаете, - сказал отец Феликс. - Кто вас обучал?
- Маленькая госпожа Римберта, - со вздохом ответил светлый. - Только ее теперь нет.
- Святой отец! -  второй мальчик говорил тихо и взволнованно, будто давно хотел, но не решался сказать. - Ведь если человека никто не видел мертвым, то он, возможно, жив?
- Иногда так бывает. 
- Значит, можно надеяться, что она не погибла? Она ведь всем делала только добро и, быть может...
Голос дрогнул.
Конечно, Феликс мог сказать ему, что надеяться на лучшее стоит всегда, что порой пропавшие возвращаются через много лет... да много чего ещё! Но он, видевший столько войн и набегов, знал и о том, сколько безымянных  могил во Франкии, Бургундии, Лотарингии, Аквитании... Да везде, где люди никак не прекратят истреблять друг друга! А сколько убитых остаются без христианского погребения, просто в лесах и на дне рек!
Давать надежду на почти несбыточное, быть может, жестоко. Но и лишать надежды - не лучше, и никто не вправе это делать.
- Молитесь, дети мои, - сказал он сдержанно. - Если Богу угодно кого спасти, он спасет. 

Занятие окончилось.
Ребята убежали по своим делам, капеллан же вышел наружу, чтобы вернуться в часовню.
- Вот и вы, святой отец, - раздался рядом тихий голос.
Госпожа Бриджит. Как обычно, в дорогом, но слишком темном платье. Такие одежды подчеркивали бледность ее тонких руб. Капеллан еще раньше отметил, что лицо ее было вполне правильным, с тонкими чертами, и могло бы считаться красивым, если бы эти невыразительные, уголками немного опущенные вниз губы не портили его.
- Я пришла поговорить с вами. Уделите мне время, святой отец.
Она не спрашивала, а утверждала. Что ж, она была в этом замке госпожой.
Феликс пропустил баронессу вперёд и вошёл в дом следом за нею.

Бриджит бегло осмотрелась и села на неудобный жесткий стул, спиной к окну, вынуждая собеседника занять место лицом к себе. Так он был бы хорошо освещен и, как она надеялась, испытывал бы некоторое неудобство от слишком яркого света, бьющего в глаза. 
Но капеллан сделал вид, что не заметил ее приглашающего жеста и остался стоять между очагом и окном.
Вежливо ждал, о чем изволит заговорить супруга барона.

 - Я слышала, вы начали заниматься с детьми из замка, отец Феликс? - спросила она.
- Среди них нашлись такие, кто уже обучен грамоте, мадам. Думаю, им надо продолжать учиться, потому и поговорил с мессиром Родериком об этом. 
- Я не удивлена, что мой супруг согласился, - вздохнула Бриджит. - Он слишком добр! 
- Причина его согласия ещё и в том, что таким образом он исполняет волю своей сестры, - мягко напомнил капеллан. - Ведь обучать их начала она!
- Да, девочка проводила много времени в обществе детей прислуги.
Голос прозвучал с каким-то брезгливым неодобрением.
- Это дети воинов, мадам, - все так же мягко поправил священник. - У одного из них отец погиб, теперь служит старший брат...
- Вот пусть и он сам служил бы! Это будущие рубаки, не понимаю, зачем им грамота.
- Вы видите что-то дурное в их желании учиться?
- По-моему, каждый должен заниматься своим делом, - ушла от прямого ответа Бриджит. - Стоит ли давать людям больше знаний, чем им нужно для служения своему сюзерену? Ах, святой отец, я всего лишь опасаюсь, что добротой моего мужа, мессира Родерика, будут пользоваться все, кому не лень! А я, как и полагается жене, в первую очередь думаю о его интересах. Вы в замке недавно, отец Феликс, и просто не знаете, как здесь все было раньше. Намного проще! Люди подчинялись своим господам беспрекословно, а сейчас стали разболтанными, наглыми...
- В чем же вы видите причину этого, госпожа баронесса?
- В том, что нарушились устоявшиеся порядки и  традиции, отец мой! Я боролась с этим, но... Видите ли, с тех пор, как к нам вернулась несчастная сестра моего мужа, на меня легли новые заботы! Мне не от кого получить помощь, не могу же я разорваться, и тут же нашлись те, кто этим пользуется! Ах, да ещё прежний капеллан был совсем стар и не всегда мог остеречь сира Родерика от необдуманных поступков! Так, например, он не обратил должного внимания на его так внезапно начавшуюся дружбу с нашим соседом, чей род с давних пор враждовал с родом Коллин! И это привело только к плохому!
- Но мог ли капеллан вмешаться в подобное дело? - Феликс удивленно поднял брови.
- Я уверена, что да. Ведь речь шла о нашей святой вере! Здесь, в замке Коллин, всегда строго соблюдались церковные догматы. У мессира Ансберта никто и помыслить не мог о том, чтобы дать приют и пищу всяким ведьмам, дозволить им жить здесь, заниматься какими-то подозрительными делами... от которых на целое лье несет серой и адским огнем! Но у Рысей, наших  соседей и злейших врагов, все и всегда было иначе!

Бриджит картинно поднесла руки к вискам. Она явно ожидала расспросов,  но Феликс вежливо и молча ждал продолжения, не выказывая, впрочем, особой заинтересованности. 
- Я говорю о бароне Роже и его сыне Рауле! - уточнила она после паузы. - Том самом, кто унаследовал  Шато де Линкс после Жоффруа. 
Последнее имя она произнесла с каким-то особым нажимом, словно Феликс, только лишь услышав его, должен был преисполниться ненависти ко всему, что лежало по ту сторону Серебряного Ручья.
- О бароне Рауле я худого не слышал, - проронил, наконец, капеллан.
- Охотно верю! Ведь вы здесь недавно. Тогда как те, кто живет здесь много времени, уже разобрались в этом человеке и поняли, что он ничем не лучше своего отца и старшего брата.  То, что они делали с проклятиями  и богохульством на языке, он делает с улыбкой на устах. Другие способы добиться цели, но сама цель - одна и та же! 
- Какая же у него цель, мадам?
- Приобрести как можно больше влияния в этих местах, святой отец! Всячески унизить барона Родерика! Вы ведь слышали, что между ними зимой был поединок?
- Я слышал, что мессир Родерик проиграл тогда, но его противник не воспользовался своим правом лишить его жизни. Разве это говорит о злом намерении  против рода Коллин? Будь это так, госпожа баронесса, владетелю земель Шато де Линкс было бы выгоднее нанести смертельный удар! Он ничем не рисковал, а получить мог много! Убить молодого барона Родерика, не имеющего ни наследника, ни даже родственников, которым по закону могли бы перейти все владения! Этим сир Рауль мог вызвать нешуточный разброд и шатание во враждебных ему владениях и извлечь немалые выгоды для своего семейства. Особенно если учитывать, что он пользуется доверием герцога... И недавно, насколько я знаю, выдал замуж сестру за очень влиятельного человека, что тоже упрочило его позиции в Нейстрии.
- О да! - глаза Бриджит недобро сверкнули. - Они хитры.
- Но Рауль сохранил мессиру Родерику жизнь, хотя выгоднее для него было бы поступить иначе. В чем же хитрость?
- Он хитер! - еще раз  повторила Бриджит голосом, похожим на ржавый скрежет металла.  Так  она говорила, если кто-то не придавал должного значения ее словам. - Как и тот хищный зверь, имя которого носит его род, он готов долго таиться и  выслеживать  свою добычу, но затем... Стремительный бросок, и жертва уже в окровавленных когтях хищника! Да и как он победил, святой отец? Наш верный Хродерав присутствовал при поединке, он и сообщил, что там  была  и проклятая ведьма, которой Рауль давал помощь и приют, и которую вознес теперь столь высоко! Не удивлюсь, если она наворожила победу Раулю и заколдовала оружие моего супруга! Ах, святой отец, я не напрасно еще раньше упомянула о том, что в Шато де Линкс привечают ведьм. Сир Рауль взял в жены одну из них! Он хитер, хитрее Роже и Жоффруа, вместе взятых! Он желает загубить не тела, но души людей, и этим особенно страшен!
- Я до сих пор не понимаю, в чем это выражается, госпожа моя.
- Он читает языческих авторов и склонял к тому же моего супруга! Он еретик, прикрывающийся благочестием! Такой же жестокосердный человек, каким был его старший брат!
- Но ведь сказано у Алкуина: "Хоть источник нашей премудрости — писание, средства ее — у древних мудрецов". - кротко напомнил Феликс. - О том же и в посланиях апостольских: "Вноси в сокровищницу свою и новое и старое". К тому же,  разве это не барон Рауль, обнаружив сестру вашего супруга, отправил ее на излечение в Святую Монику, даже не зная, кто эта женщина? И не он ли вносил щедрые вклады этой обители, мадам? И разве не он разыскивал ее, когда она вдруг исчезла из монастыря?
- Так он лишь замаливал грехи брата, отец мой, чтобы гнев и кара Божия не пали на него самого!  - все тем же резким голосом сказала Бриджит.
Феликс вздохнул.
- Какой же помощи вы ждёте от меня, госпожа?
 - Я прошу вас, святой отец, помочь моему супругу понять всю пагубность, весь вред любого общения с бароном Раулем! С ним нельзя идти на примирение, а Родерик... Он слишком легко всех прощает! О святой отец, я столько лет провела здесь, в Коллин де Шевалье! Все мои усилия были только во благо их рода, в который я теперь вошла и сама! Как же допустить, чтобы ложные друзья помешали Родерику идти по пути истинной веры? Чтобы они проникли сюда и изнутри развалили все, что создавалось благородным Ансбертом и иными?! О, святой отец, барон Ансберт безжалостно преследовал любую ересь на своих землях, гнал отсюда всяких  мерзких чернокнижников, бросал в темницу ведьм! А капеллан Иероним, да пребудет душа его в раю, всегда способствовал этому! 

Она говорила, все больше распаляясь ненавистью, с расширенными зрачками, и даже лицо ее как будто обрело краски и стало выразительнее.
- Я слышу, мессир возвращается, - указал ей Феликс.
Бриджит быстро поднялась. Зашелестели дорогие одежды, в какой-то миг ярко полыхнуло что-то красное. Видимо, из такой ткани был подклад ее накидки.
- О да, вы правы. Я должна встретить мужа. Но я прошу вас ещё об одном: не рассказывайте ему,  о чем я говорила здесь сегодня! Это была не исповедь, но я доверила вам, отец мой, свои мысли, свои тревоги и волнения! Я не спала ночами, терзаясь страхом за наше будущее! Но мой супруг, как вы уже, наверно, заметили, вспыльчив, и может истолковать мои слова иначе..
- Госпожа баронесса, - проговорил Феликс без улыбки, но и без каких-либо признаков гнева. - Я понимаю свой долг. И до тех пор, пока мессиру барону  не угрожает никакая опасность, передавать ему какие-либо речи, сказанные лично  мне или услышанные случайно, я не стану! Это же касается и всего, что я могу услышать о вас, мадам.

 Бриджит холодно кивнула и поспешила навстречу Родерику, который только что в сопровождении воинов въехал во двор.
Феликс же остался в доме и долго сидел у остывшего очага, задумчиво перебирая простые деревянные четки.
Эта женщина, казалось бы, не поведала ему ничего нового. 
Он уже знал достаточно много как о прежних хозяевах замка и их детях, так и о самой Бриджит.
Да, особенно о ней. У таких, как она, много общих черт,  и распознать их для опытного человека не трудно.
Разумеется, ей не надо было этого знать, пусть и дальше считает себя умнее и изворотливее всех, но...
Он видел все: преувеличение ею своей роли в жизни семейства ее благодетелей, попытки сделать нового капеллана своим союзником (или сообщником?), внушение чувства вины всем, от кого она рассчитывала получить поддержку... и желание лишить поддержки Родерика! Под видом нежной заботы она желала убедить мужа в порочности тех, с кем он мог бы общаться, посеять и взрастить семена недоверия и  раздора,  и сделать это руками капеллана  Феликса, как прежде делала руками его предшественника. С этим тоже  все было понятно, ее влияние на мужа не так велико, чтобы обойтись без союзников.
Так кто же она, эта баронесса Бриджит? Обычная проживалка, несостоявшаяся монахиня, которой просто сказочно, невероятно повезло? Женщина, стремящаяся как можно быстрее закрепить свои позиции и привязать покрепче не любящего ее мужа? 
Но ее полные ненависти речи о баронах из Шато де Линкс наталкивали на мысль, что здесь все сложнее.
Вряд ли сир Родерик смог скрыть от нее, что до сих пор любит свою бывшую невесту. Не попытается ли Бриджит отомстить сопернице, причиняя вред ее близким?

В последнее время отец Феликс замечал, что Родерик, похоже, прислушался к его словам.
О нет, его поездки к Серебряному ручью не прекратились, но он стал больше заниматься делами поместья, даже вспомнил живущих в отдалении старых слуг и навестил некоторых из них.
Продолжал уделять много времени больной сестре, даже попросил монахинь найти для него в библиотеке обители все, что можно, о лечении душевных болезней.
Теперь его не так часто видели пьяным, а с женой он был если не нежен, то, по крайней мере, учтив.

Поздно ночью, лёжа рядом с Бриджит, Родерик думал о том, чем займётся завтра.
Ему не спалось, и не случайно.
Днём он снова ездил в усадьбу Ротруды.
Сам не знал, для чего делать это так часто, но самым важным теперь казалось быть все время чем-то занятым. Загрузить себя так, чтобы отступили отчаяние, боль и чувство утраты. Это тоже посоветовал отец Феликс.

И вот он снова побывал в том невероятно красивом месте, где обосновалась старая служанка.
Было то самое время, когда лес особенно красив. Середина лета, когда голову кружат ароматы цветов, ягод и трав, а Солнце бросает повсюду свои  ярко-золотые блики. Они проникают в глубину листвы, в сонную дубраву, достигая травы и кустов. Дрожащие фигурки солнечных зайчиков появляются в чаще, трепетно  скользят по листьям и траве, прячутся среди зарослей бузины.
Прозрачные стрекозки зависают в воздухе, жужжат пчелы, а мелкие пташки в ветвях попискивают, возятся, сороки стрекочут в чаще, воркует, нежно подзывая к себе голубку, дикий голубь…

До усадьбы оставалось совсем недалеко, но если не знать этого, ее можно было проехать, не заметив, так была она укрыта от посторонних глаз. 
Тропинка, петляя между стволами, вывела на большую, залитую солнечным светом поляну, покрытую, будто густым ярким  ковром, незабудками и дикими маргаритками. 
Он вспомнил, что немного дальше начнутся заросли черники. Ее этим летом было много, и Родерик соскочил с коня, чтобы найти ягоды.
Он привязал Ориона и углубился в лес.
Крупных иссиня-черных ягод и впрямь было много. Он собрал горстку и с наслаждением съел. Но их было столько, что проще всего было усесться в траву и собирать чернику горстями.
Именно так и делала девушка в простом льняном платье.
Она пока еще не заметила незнакомого мужчину, ибо трава и толстый слой мха глушили шаги, и продолжала спокойно сидеть на земле, собирать ягоды и складывать их в корзинку.
Видимо, это была местная крестьянка, решил Родерик, отступая назад. Он не хотел напугать ее.
Но в тот миг, когда он готов был вернуться к коню и продолжить свой путь, девушка потянулась к дальнему от себя кусту, усыпанному ягодой особенно щедро. Тянуться было далеко, а тут еще полотняный головной убор зацепился за куст, и один его конец упал на лицо.
Девушка быстро сбросила его,  да так и оставила лежать.
Она продолжала свои труды, а Родерик вместо того, чтобы уйти, как собирался, остался стоять на месте, как вкопанный.
На грудь девушки упали освобожденные косы. Они были тяжелыми и очень светлыми, и потому-то он не мог уйти.
Во всем остальном она ничем не напоминала его утраченную любовь. Обычная крестьяночка,  миловидная благодаря своей цветущей юности, но не более того.
- Ивонн! - раздался знакомый голос.
На поляну вышла Ротруда.
- Идем домой. На сегодня ягод достаточно. Отнеси корзину в дом, и пора кормить птицу!
- Хорошо, тетушка, - отозвалась та, подхватывая корзину.
Голос у нее был чистый и нежный, но очень тихий, будто она опасалась говорить громче.
Они ушли.
Немного позже Родерик подъехал на коне к усадьбе и еще поговорил с Ротрудой.
Как и в прошлый раз, она угостила его молоком, но девушка больше не появилась, и старая Ротруда ни словом не упомянула, что живет не одна.
Он не стал ни о чем расспрашивать, хотя и неприятно царапнула мысль, что ему, похоже, не очень доверяют.
Теперь же  подумалось, что, быть может, у бывшей служанки или ее покойного мужа были какие-то секреты. 
Они имели на это право, и допытываться он не стал бы.
Но эти светлые косы не шли из памяти, и вдруг очень захотелось увидеть их еще раз...
И Родерик решил, что не будет ничего дурного, если он съездит и увидит.

Бриджит всегда спала чутко. Особенно теперь, когда заполучила свою вожделенную добычу и должна была устеречь ее. Последнее оказалось куда как труднее!
Сквозь опущенные ресницы следила, как он откинул одеяло и встал.
Он был так же прекрасен, как и в ту ночь, когда она впервые пришла в эту комнату и пробралась на это ложе. Такой же гладкой и смуглой оставалась кожа, под которой перекатывались литые мускулы. Так же восхитительно тело, которое сейчас не было ничем прикрыто и манило броситься, удержать, ощутить его вновь - всего! Да, он был удивительно хорош. Лицо, пожалуй, стало еще прекраснее теперь, хотя боль утрат стёрла улыбку и оставила печальные складки в уголках губ. Они почти не были заметны, но Бриджит о них знала. Ей хотелось целовать его упрямые, чуть припухлые губы, которые только казались похожими  на девичьи своим изящным рисунком, а на самом деле таили непримиримую твердость и могли сжиматься в одну суровую линию. Касаться их было наслаждением, но удавалось это так редко!  Да, он не  пренебрегал супружеским  ложем, но почти не целовал ее. Если бывал пьян, мог это сделать, но и тогда его поцелуи не были нежными и ласкающими. Он будто бы хотел причинить ими боль, наказать, раздразнить и не пойти дальше. Быть может, мстил ей за то, что она - не та, другая. За свою ошибку, когда думал, что сможет разлюбить Диану.

С тех пор, как в замке появился капеллан Феликс, Родерика реже видели пьяным. Хотя иногда ужин в обществе знатных вассалов и воинов все же переходил в веселье с дикими плясками, когда вино лилось рекой, и продлиться все это могло  до утра, когда сон валил самых стойких.
На следующий день после таких ужинов он долго спал, а потом мучился от похмелья. 
Вчера ничего подобного не было, и вот сейчас он проснулся рано. И даже не глянул на нее, свою жену, будто минувшей ночью ничего меж ними не было.
Она знала, что мужчина не уходит вот так просто от женщины, которая любима им и желанна. И не торопится отвести от нее взгляд. О, она не забыла, как он смотрел на ту, как светились счастьем его глаза! В своей ожесточенной, безумной борьбе за него, когда в ход шли любые средства, она позабыла - или и не знала никогда - о том, что обманом и хитростью можно заполучить не все! Замок - да. Драгоценности женщин рода Коллин - да.  Положение законной супруги - да. Но его сердце и этот его взгляд, которым он смотрел на любимую им женщину,  не возьмешь силой, не захватишь обманом и не вымолишь жалостью. 
Сердце он ей так и не отдал. 

Да, сейчас она была нужна ему лишь для рождения законного наследника. О, если бы это случилось! Ей приходилось видеть, как мужчины бурно радуются рождению сыновей, как они бывают благодарны  женам за это! Или своих жен они и без того любят, а ребенок лишь усиливает эту любовь? Вот об этом она ничего не знала, и спросить было не у кого. Родных и друзей у нее не было, да и как о таком рассказать? Как признаться, что терзаешься такой ревностью и любовью, когда проще убить, чем позволить жить... если это будет без нее, Бриджит?!
Новый капеллан? Он был последним, к кому она обратилась бы за советом в таком деле. 
Этот человек был неизменно учтив и, казалось, погружен в заботы о своей часовне, книгах, всяких болящих и одиноких стариках, вот теперь ещё взялся обучать грамоте детей... Но своими спокойными, чуть прищуренными  глазами он замечал гораздо больше, чем хотел показать! Это был ещё один недруг. А как ещё назвать того, кто помогает Родерику вырваться за пределы того мирка, который она строила для него, и в который могла входить только она?

Не ведая ничего о мыслях жены, Родерик бы занят своими собственными.
Раньше он никогда не думал столько, сколько теперь. Да и о чем ему было размышлять? Зачем, если жизнь и так сверх меры щедро одаривала его и казалось, так будет всегда?
Но сейчас, выезжая без сопровождения из замка, он вновь и вновь думал о том, как мало, оказывается, знал своих близких. Он почему-то думал, что его сестра, малышка Римберта, не интересуется чтением, а тут вдруг узнал, что она была начитанной, насколько возможно в их замке, где библиотека была составлена таким строгим приверженцем  догматов, как капеллан Иероним. И даже обучала других! 
Наверно, он не знал о своих сестрах очень многого. В отличие от Рауля, для которого Диана была его вторым "Я"... 
Он знал, что должен гнать все мысли о ней и старался это делать, но память то жестоко подбрасывала воспоминания о ней, то мучила, заставляя думать о том, что в это самое время делает его прекрасная возлюбленная. Нет, теперь уже - не его!
Родерик скрипнул зубами и пришпорил коня.
Возможно, ему и впрямь удастся немного отвлечься от тягостных дум, наблюдая за девушкой, которую зовут Ивонн.
Немного не доезжая до того места, где видел ее в прошлый раз, он оставил коня и пошел пешком.
Среди черничных зарослей ее на этот раз не оказалось, но лёгкий ветерок принес издали обрывок песни. Она была суровой и мрачной, и оттого вдвойне странно казалось, что напевал ее такой чистый и юный, почти детский голосок.

Он пересек поляну, сделал ещё несколько шагов, стараясь ступать неслышно. 
Песня стала  отчётливее,  теперь можно было разобрать все слова:

На землях монастырских безмолвие царит,
Там аббата проклятого тело лежит.
Что именем Бога прикрылся,
И грабил, и жег, разрушал,
Он честных людей клеветою своей 
На смерть, на костер отправлял!
И к Богу взывая, в страшных муках сгорая,
Его проклинали...

Родерик замер, сильно озадаченный.
Нельзя сказать, чтобы он никогда прежде не слышал песен о несправедливых и жестоких делах. Крестьяне часто сочиняли и пели нечто подобное.
Но тут был не просто бесхитростный в своей простоте рассказ о жертвах несправедливости. В этой песне ясно указывалось, что зло творили именем Бога. Более того, это делал аббат!

- Ивонн! - донёсся обеспокоенный голос Ротруды. - Снова ты здесь! Зачем бродишь по лесу одна, дитя?
- Я не брожу, тетушка, - смиренно ответила та. - Я привязывала бычка, как вы велели, чтобы не заблудился!
- Хорошо. Ты, кажется,  пела? Надеюсь, не ту ужасную песню про аббата? От нее просто мороз идёт по коже, милая, и ты растравляешь и свое сердце, и мое!

Ивонн, видимо, сообразила, что Ротруда, идя к ней с подветренной стороны, толком не разобрала слов песни, и потому сказала успокаивающе:
- О нет, я пела совсем о другом.
- Слава Богу! О чем же? 
- Вот, послушайте! Эту песню вы ещё не знаете!

Душу прекрасного рыцаря дама взяла в полон,
Руку свою и сердце ей предлагает он!
И золото, и алмазы, и у моря чертог златой, 
Лишь бы согласилась стать дама его женой!
Но ему отвечает дама с безжалостным смехом вдруг: 
Забудь меня, милый рыцарь, есть у меня супруг!
Как звёзды гаснут пред утром, 
Лишь первый луч Солнца взойдет, 
Так доблестью мой любимый всех
Рыцарей превзойдет!

- Это уже лучше! - сказала старуха. - Хорошо, приглядывай за бычком, да принеси воды из родника. Я буду на огороде.
Ротруда ушла.
Ивонн ещё раз проверила, надёжно ли привязан бычок, погладила его по черному боку и быстро подхватила с земли ведёрко. Оно было небольшим, с такими никто не ходит за водой к колодцу или реке, но как раз годилось для того, чтобы набрать целебной водицы в маленьком родничке, чуть слышно журчащем и прячущемся между дубовых корней.

До лесного родника было не очень близко, но Ивонн, похоже, была даже рада. Это понятно, не сидеть же до вечера одной возле бычка или на огороде, это, должно быть, для молодой девушки так скучно!
Она прошла совсем близко от Родерика, так и не заметив его среди густой листвы.
На этот раз никакого головного убора на ней не было. Косы свободно ниспадали на спину, точно до пояса,  и были и впрямь красивы. Родерик в глубине души опасался, что они окажутся другими, что это просто в тени дремучего леса они выглядели в прошлый раз такими светлыми. Но теперь он понял, что эти косы такими и были - оттенком своим они напоминали угасающий лунный свет, с которым переплелись первые лучи Солнца на рассвете. 
Нужно было непременно пойти за нею!
И он сделал шаг. Под сапогом хрустнул сучок. Девушка резко обернулась. В первый миг ее личико было испуганным. Однако же, не настолько, чтобы кинуться бежать.
Родерик не знал, что она прежде тоже видела, даже рассматривала его через щель в двери амбара, и потому сразу узнала.
- Не бойся! Я просто ехал мимо, девушка.
Он сказал это тихо, чтобы не напугать ее сильнее, и не пытался сразу подойти ближе. Пусть сначала поймет, что он не желает ей зла.
- Я не боюсь, - так же тихо сказала она, то тут же смутилась, поняв, что разглядывает его слишком пристально.
И, ужасаясь своей смелости, тут же добавила:
- Наверно, вы собирались пойти к лесному роднику!
- Как ты догадалась? - невольно улыбнулся он.
- Вода в нем очень целебная и помогает от многих хворей! Кому же, как не владетелю этих мест, лучше всех знать об этом?
- Так ты меня знаешь?
- Я видела вас несколько дней назад, - призналась, краснея, Ивонн.
-   Тогда, раз мы уже знаем друг друга, ты позволишь мне проводить тебя к роднику? А по пути расскажешь, как твое имя и где меня видела!
- Это просто! - сказала Ивонн, уже идя с ним по тропинке в сторону родника. - Меня зовут Ивонн, и я вас видела, когда вы приезжали в гости к Ротруде, моей тетушке.
- Верно, Ивонн, приезжал. Ты тоже гостишь у нее?
Вопрос застал девушку врасплох. Она не была уверена, что имеет право сама, минуя тётку, рассказать ему, что переехала на его земли насовсем, потому что больше было некуда.
- Я не знаю, ваша милость, - смутилась она. - Если вы дозволите, я...
- Не нужно бояться, Ивонн. Я не знаю, хорошо ли вы ладите с Ротрудой, это ваше дело. Но я, со своей с стороны, не препятствую, чтобы ты жила здесь.
- О, благодарю вас!  Кроме как сюда, мне было некуда больше идти... после смерти родителей.
- Где же ты прежде жила, Ивонн?

Она задумалась и некоторое время молчала. Но едва ли для того, чтобы измыслить какую-нибудь ложь. Скорее было похоже, что она пыталась что-то подсчитать.
- У меня получилось пять ночей и четыре дня пути! - наивно пояснила Ивонн. - Но я шла от деревни пешком, а на коне было бы быстрее.
- Где же та деревня?
На его удивление, девушка вполне связанно и четко рассказала, что жила на монастырских землях Святого Вандриля. О нет, ни монастырскими рабами, ни вольноотпущенниками ее родители не были.  Просто давно поселились там с дозволения старого аббата Себастьяна.
И она могла назвать самыми счастливыми годы своего детства, когда помогала матери по дому, ходила на охоту с отцом, а потом бежала к доброму аббату, который был настоящим подвижником на ниве  образования и открыл при монастыре школу. Вернее, даже две. В одной обучались сыновья сеньоров, которым не светило наследство, и  учеба была необходима для хоть какой-нибудь карьеры. В другую же могли беспрепятственно приходить любые дети, живущие на монастырских землях. В этой школе учеников было мало, ибо в полях и на огородах всегда хватает работы, а учение многие родители считали блажью и уловкой, чтобы меньше делать по дому. Зачем оно нужно, если все равно всю жизнь предстоит надрываться на хозяйстве, и грамота эта скоро забудется!
Так и получилось, что в школу ходили только дети нескольких зажиточных хозяев, в том числе и Ивонн.
Аббат обучал их чтению, письму и счету, но самыми  интересными были для Ивонн уроки, на которых старик рассказывал детям о событиях далеких времён, небесных светилах и других странах, которых, оказывается, на свете ещё так много! Аббат показывал им диковинные старинные карты и красивые миниатюры, которыми были украшены некоторые книги. Дети могли слушать его часами и не замечали бегущего времени.

Но вот однажды, когда Ивонн со сверкающими глазами прибежала домой, чтобы  рассказать родителям о новом уроке, она застала там не только их.
Во дворе с ее отцом стоял Руперт, приор обители, второй человек после аббата.
И, судя по лицам их обоих, разговор был не из приятных.
Девочка побоялась подойти, но и уйти не могла. Какое-то дурное предчувствие подсказывало ей, что Руперт может причинить вред отцу.
Она затаилась за поленницей, откуда и слышала весь разговор.

- Мне стало известно, Леодомар, что ты прежде был монахом в одной из обителей Анжу! - Руперт говорил негромко, но сурово, каждое слово ронял, как тяжёлый молот. - Как же ты дерзнул появиться здесь и выдавать себя за землепашца?
- Я ни за кого себя не выдавал, я и есть землепашец! - ответил ее отец. - И монахом я не был, только послушником. Я покинул монастырь, поняв, что это не мое призвание, и имел полное право так поступить!
- Право? - зло переспросил приор и  обвиняюще ткнул пальцем в грудь собеседника. - Но ты пошел против воли своего отца, который желал видеть тебя священнослужителем!
- Отец перед смертью пожелал, чтобы я, младший из пятерых  сыновей, был как-то устроен в жизни, а иных путей, кроме пострига, он не видел. Но я нашел свое предназначение в другом!
- Да, я вижу, - поджал губы Руперт. - У тебя зажиточное хозяйство. Но мне ещё далеко не все с тобой ясно! Уж не продал ли ты душу сатане, если из нищего стал вдруг обеспеченным человеком без чьей-либо  помощи?
- Не вдруг, святой отец! - Леодомар уже с трудом сдерживался. - Все, что вы здесь видите - результат многих трудов, моих и жены.
- Но Бог не послал вам сыновей! А значит, все ваши начинания ему неугодны! У вас есть только дочь, и она могла бы пойти по праведной дороге, став невестой Христовой и передав все имущество церкви.  Тогда, быть может, Иисус простил бы и тебя, недостойного отступника!
- Этот разговор преждевременный, святой отец!
- Но я ещё вернусь к нему, - пообещал приор, прежде чем уйти.

- Чего приор от  тебя хочет, папа? - спросила вечером маленькая Ивонн.
- Ничего особенного, - отец невесело улыбнулся. - Он просто больной человек. Надеюсь, больше не придет.
- Но он не может причинить тебе вред?
Леодомар погладил дочь по голове и промолчал.

Вскоре умер старый аббат Себастьян.
Это было большим горем для всей округи. Дети чувствовали себя осиротевшими.
Была осень. С деревьев облетала листва, а опечаленной Ивонн казалось, что это прощальные письма, которые так никто и не прочтет...

Руперт стал преемником Себастьяна. 
Вскоре им пришлось пережить очередное нашествие норманнов, монастырь сильно пострадал, но Руперту все же удалось отстоять и возродить его.
За это ему многое готовы были прощать. И никому не пришло в голову жаловаться, когда аббат закрыл школу для детей крестьян.  Тем более, что он заново создал и даже расширил ту, вторую школу.

Ивонн продолжала обучаться всему, что мог передать ей отец. Конечно, доступа к книгам у нее теперь не было, зато она научилась вполне сносно писать и читать по-латыни и делала записи на навощенных  дощечках (этому способу ее научил отец, ибо пергамент был им не по карману, а записывать углем - все сотрется).
Записывала она, в основном,   стихи и песенки своего сочинения.

Например, вот такие:

Вой страшного дракона
Губит посевы в полях.
Горько рыдают матери,
Детей своих потеряв!
Огнедышащее чудовище
Ни меч не возьмет, ни стрела,
Не честь, отвага и сила,
Лишь крест и святая молитва одна!

Руперт тем временем исправно натаскивал своих питомцев, юношей из знатных, но разорившихся семейств. Им внушалось, что, вбив намертво страх в души людей, они добьются покорности, а значит, получат власть. И для этого были хороши все средства.
Ученики Руперта появлялись в любом месте. Сперва они никого не трогали, но зорко наблюдали и сообщали аббату все, что от них требовалось.
Затем люди стали замечать, что после их появлений вскоре кого-нибудь из местных обвиняли в колдовстве.

И вот однажды отца Ивонн вызвали к аббату по какому-то делу. Не пойти было нельзя, ведь слово Руперта было законом на подвластных ему землях.
- Не волнуйтесь, - сказал Леодомар напуганным жене и дочери. - Я выясню, что это за дело и быстро вернусь.

Но вернуться домой ему не было суждено больше никогда.
В монастыре крестьянину показали табличку со стихотворением, которое когда-то сочинила его дочь. Только вот концовка почему-то изменилась.

Вой страшного дракона
Губит посевы в полях.
Горько рыдают матери,
Детей своих потеряв!
Огнедышащее чудовище
Ни меч не возьмет, ни копьё,
Не честь, отвага и сила,
Одно лишь колдовство!

Разумеется, на допросах Леодомар отрицал, что это сочинила его дочь.

Через два дня к изнемогающей от страха жене крестьянина прибежал сосед, от которого она и узнала, что муж обвинен в колдовстве. И не только он один, Ивонн тоже собираются схватить.
Сам же Леодомар будет казнён сегодня. Его приговорили к сожжению на костре.
Мать велела Ивонн быть дома и никого не впускать, сама же, не помня себя от ужаса, бросилась к монастырю...

Здесь у Ивонн перехватило дыхание. Так бывало всегда, стоило вспомнить тот день. Словно это она неслась вместе с матерью по талому мартовскому снегу. Словно она со звериным, рвущим душу криком упала наземь, увидев впереди, на пустоши за монастырской стеной, взметнувшееся к равнодушным небесам пламя костра. И осталась лежать, а крупные,  красивые и лёгкие мартовские снежинки опускались на ее лицо и не таяли...

Дальнейшее вспоминалось, как кошмарный сон.
Ивонн помнила, как все тот же сосед предупредил ее, что к дому движется целая толпа с палками, вилами и даже почему-то с факелами и вязанками хвороста. 
- Тебе надо бежать, пока не поздно! - убеждал он. 
- Но как же мои родители? - растерялась Ивонн. - Они вернутся, будут искать меня...
- Отец твой мертв! Его сожгли, понимаешь? Да и мать вряд ли жива! Беги отсюда, или будет поздно! Деньги у родителей были? Доставай скорее! Ну, где они?

Девушка указала место и кинулась к воротам, чтобы заложить второй засов.
Шум толпы приближался, уже отчётливо были слышны слова проклятий.
- Выкуривайте ведьму из дома! - это был голос аббата. - Обложить тут все хворостом, вот так! Поджигайте!
- Что так, что эдак - все равно сгорит! - визгливо крикнул еще кто-то.
- Сгорит, сгорит! - вторили другие, подтаскивая новые  вязанки.

Ивонн смутно помнила, как выбралась через запасной ход, как сосед тащил ее за руку по рыхлым сугробам, а сзади раздавались злобные голоса, которые вскоре заглушил гул бушующего пламени, а потом раздался грохот. Это обрушилась крыша.

Потом Ивонн куда-то везли.
Очнулась она в какой-то затерянной в лесу усадьбе. Над нею склонилось хмурое женское лицо в обрамлении сьехавшего в сторону чепца. 
- Попей воды! - говорила женщина, поднося ей ковш.
Тут только   Ивонн узнала ее. Это была жена того самого соседа, что предупредил об опасности. 
Она рассказала, что Леодомар и впрямь казнён, а мать умерла, не вынесла горя.
И теперь все ищут Ивонн, чтобы тоже сжечь, ибо на пепелище не были обнаружены останки, а значит, она жива. Аббат всех своих подручных  поднял на ноги. Поэтому домой ей возвращаться нельзя. Да и дома-то уже нет, одни головешки.
- Что же мне делать? - шептала Ивонн.
- Переночуй здесь, - разрешила хозяйка, - а насчёт остального поговорим завтра.

Утром выяснилось, что этот старый и неприветливый дом за почерневшим от времени частоколом принадлежал соседям Ивонн. Когда-то они получили его в наследство, но вскоре началась война и всяческое разорение, заниматься им было некогда, так и стоял заброшенный. Сейчас ещё ничего, а летом здесь все зарастает кустами бузины да сорной травой. Но им необходимо привести участок и дом  в порядок поскорее, ибо  пора женить сыновей,  а всем места в старом доме не хватит.
- Ты можешь пока жить тут, - сказали хозяева. - Пока тебя ищут, лучше из леса не выходить! А то ведь сожгут, как и отца! Вся округа говорит об этом, и многие верят в твою причастность к шабашам, составлению колдовских заклинаний и прочей мерзости!
- Но разве вы не рискуете, оставляя меня здесь? - спросила Ивонн сквозь слезы.
-  Тебе же некуда деваться! - уклончиво ответили ей. - Посидишь тут, а чтобы было не скучно и мысли всякие не лезли, приведешь тут пока все в порядок. 

И она, отрабатывая эту ветхую  крышу над головой и относительную безопасность, с утра до ночи скребла, чинила, оттирала, перетаскивала, даже взяла в руки пилу и молоток... Одним словом, выполняла все то, что обычно в крепких крестьянских хозяйствах делают трое дюжих работников.
- Ох, как тебя ищут! - твердила хозяйка при каждом посещении, одновременно прохаживаясь по дому и проверяя, все ли тут в порядке и как движется работа. - На дорогах посты расставили! Не выходи за ворота!
Каждый раз она оставляла Ивонн немного муки и какую-нибудь крупу, вздыхала жалостливо и сетовала на весеннюю бескормицу, когда припасы на исходе, каждая мера муки на счету!

С наступлением   теплых дней стало ещё труднее, ибо приехал хозяин, сноровисто построил загон для скота, а вскоре пригнали и сам скот -  несколько коров, которых нужно было  пасти, кормить и доить.
Теперь хозяйка бывала здесь чаще. Нужно же было вывозить молоко, из которого она сбивала масло на продажу.
- Не перестали ли меня разыскивать? - всякий раз спрашивала Ивонн. - О, хоть бы скорее это прекратилось!
Тогда я смогу найти своих родственников, о которых говорил отец!
При упоминании об отце на глазах выступали слезы.
Но хозяйка была тверда.
- Для твоего же блага, Ивонн, я не могу отпустить тебя сейчас! Руперт совсем на старости лет обезумел, никак не прекращает поиски! Хочет подвергнуть тебя пыткам! Надо подождать ещё немного.

Ждать, снова ждать!
Ивонн была так измучена своим страхом, горем, усталостью, даже отсутствием возможности помолиться в храме об упокоении душ своих самых дорогих людей, что чувствовала и себя уже одной ногой в могиле!
Раз она нее выдержала, заснула в траве, когда пасла коров.
Разбудили ее вопли хозяина и злобный лай его пса.
Оказалось, он приехал, когда она спала, а в это время волк чуть не отбил одну телку.
Зверя удалось отогнать, но хозяин бушевал ещё долго.

- Я тебя зачем кормлю? - корил он. - Для чего пристанище тебе дал? Ты не бережешь  добро, только спишь! Уйди, скройся с глаз моих!
- Я уйду с радостью, - ответила Ивонн. - Отдайте наши деньги, которые взяли на сохранение, и я смогу покинуть монастырские земли и добраться до своей родни. Думаю, аббат уже не так рьяно ищет меня, ведь прошло много времени!
Сосед прекратил кричать и задумался. Ее уход, найм работников за плату, а особенно возврат денег никак не входили в его планы.
Правильнее всего будет, решил он, не злить ее, а задобрить.
Будучи высокого мнения о себе, он в тот же вечер заговорил с девушкой о своих чувствах.
- Ну для чего тебе искать каких-то родственников, Ивонн? Они о тебе никогда не вспоминали и сейчас не помогут! А может, их в живых уже нет? Останься со мной! Со временем поиски прекратятся, и мы славно заживём! Жена моя уже стара и некрасива, а вот ты мне нравишься! Я потому и выручил тебя!
Он с вожделением протянул к ней руки.
Ивонн лишь чудом смогла вырваться и выбежать за частокол. Вслед ей неслась отборная брань вперемешку с угрозами спустить собаку. 

Но ей было теперь все равно. В этот дом она не вернётся. Ей бы только найти замок Коллин де Шевалье! Мама говорила, что там живет в услужении ее брат, единственный оставшийся в живых из всей родни. К нему и надо идти!
Размышления Ивонн прервало лёгкое поскрипывание осей. По лесной тропе двигалась запряженная двумя мулами повозка. А правил ими Вульф, давний знакомый,  с которым Ивонн когда-то ходила на учебу.
Что ей было терять? Ивонн окликнула парня и вышла из кустов.
- Это ты! - ахнул он и даже перекрестился. - А были разговоры, что ты вроде умерла!
- Нет, Вульф, я жива и собираюсь покинуть эти места! Ведь ты не выдашь меня преподобному Руперту? 
- Кому?! - удивился Вульф. - Руперт же помер давно!
- Когда? - только и смогла спросить потрясенная  Ивонн.
- Да после казни твоего отца, царствие ему небесное, никакой он не колдун был! Господь покарал Руперта, слышишь? Через несколько дней! Аббат тогда снова напал на кого-то, да видно, не по себе на сей раз решил дерево срубить! Сам с жизнью распростился!
- Так это ещё весной было?
- Ну конечно, ещё снег лежал! Да что это с тобой, Ивонн!
Ивонн в изнеможении опустилась прямо на землю.
Она силилась и не могла понять всю меру человеческой подлости. Ради ее крепких рук, готовых трудиться на благодетелей без платы,  да горстки серебряных денье ей лгали столько времени!
Вульф напоил девушку молоком и рассказал, что ее никто толком и не искал. Сначала просто не успели, а потом уж и аббата не стало. Сам архиепископ, как говорили, потребовал строгого разбирательства всех дел Руперта, а потому те из его людей, которые выжили, сидели тише мыши и не посмели бы её преследовать.

- Спасибо тебе, Вульф, - проговорила Ивонн. - Теперь я пойду в Коллин де Шевалье и разыщу родных! 
- Что верно, то верно. Здесь у тебя никого нет,  даже дома нет.
Он отдал ей ржаные лепешки, что были с собой, даже подвез на повозке, сколько было возможно.
Дальше она пошла сама, после тяжёлого  пути нашла тетушку Ротруду и упала без чувств на пороге ее дома...
Теперь вот живёт здесь. Все бы хорошо, только деньги свои вернуть не удалось. Жаль, они пригодились бы в хозяйстве. Но чем-то всегда приходится жертвовать, так говорил ее отец.

Они давно уже пришли к роднику и так и стояли над ним. Ивонн говорила, Родерик слушал.
Когда она замолчала, тишина долгое время нарушалась только стрекотом сороки где-то вдали, да весёлым щебетом мелких пташек.
- Ах, как я глупа! - всплеснула руками  Ивонн. - Вот же родник, а я все вам морочу голову!
- Напротив, хорошо, что ты мне это рассказала!
- Вы только, ваша милость, не говорите тетушке о нашей встрече! Она из-за всего волнуется.
- Хорошо, Ивонн.
Она наконец набрала воды.
- Я приеду ещё! - сказал на прощание Родерик.

Но прежде чем приезжать, он решил получше разобраться во всем.
Ведь он помнил только разговоры, что аббат Святого Вондриля оказался то ли одержимым, то ли просто не в себе, и стал опасен. В день нападения на барона Рауля аббата нашли мертвым. Больше он ничего не знал об этом деле.

Родерик поговорил обо всем с Феликсом, и вечером они вдвоем выехали из замка. Путь их лежал на монастырские земли, к лесному дому, в котором Ивонн была почти рабыней.
Они прибыли на место незадолго до рассвета. Людям, знающим не понаслышке, что такое войны и набеги,
удалось без особых трудностей войти в дом и вытащить хозяина из его  постели. Затем Родерик вытолкнул  его во двор и держал за одну ногу над колодцем головой вниз, в то время как Феликс невозмутимо прислонился спиной к двери, чтобы жена хозяина  не мешала беседе. 
Родерик и бывший сосед Ивонн обсуждали вопрос возврата денег над колодцем столько времени, сколько нужно для пятикратного прочтения "Отче наш", и наконец  жадный крестьянин осознал необходимость вернуть чужое. Правда, и после этого ставить его на ноги никто не собирался. Беседа продолжалась, пока в нее не вмешался капеллан.

- Вы что-то очень долго, мессир! - крикнул он от двери. - Неужели этот человек столь упрям?
- Нет, мы уже договорились насчет денег! Теперь я просто напоминаю ему некоторые христианские  заповеди. Особенно насчёт того, что нельзя красть и желать чужого добра!
- Об этом лучше напомнить ему, когда он сможет стоять! Как и о необходимости платить за работу. Но посмотрите, он сейчас весь посинел, уже закатывает глаза!
- Будь по-вашему, святой отец.
После этого Родерик поставил крестьянина на ноги, очень довольный тем, что удалось решить вопрос, почти не прибегая к насилию. Тот постоял мгновение и свалился без чувств. Оживить его удалось при помощи воды из того же колодца, после чего деньги были возвращены.

Ивонн Родерик нашел почти на том же месте, где и в прошлый раз. Она лишь немного переместилась вместе с бычком, который очень быстро поедал всю траву там, где его привязывали.
Девушка была и рада, и смущена, когда Родерик, который снился ей всю ночь, появился наяву так быстро, да ещё и привез ее деньги.
Она сразу узнала кошелек, затянутый сверху ярким шнуром.
- Я благодарю вас, ваша милость! Но только здесь больше денег, чем было! - сказала она удивленно.
- Тот человек просто решил вернуть тебе все, что был должен, и за работу - тоже.
- Но он... хотя бы остался жив? - испугалась Ивонн.
- Конечно. Ведь его просили по-хорошему. Ну, почти!

Смех Ивонн прозвучал, как нежная музыка, а Родерик почувствовал впервые за последние месяцы, что по-настоящему рад. 
Он и не знал прежде, что можно так радоваться, просто сделав что-то для другого.

Ивонн склонилась над небольшой кадкой, которую она подняла на скамью. В воде отразилось милое девичье личико. Щеки по-детски округлы, чуть припухлые губы напоминают лепестки цветущего шиповника, на подбородке - милая ямочка. Но во всем остальном... Она никогда не считала себя красавицей, но и не горевала из-за этого. Ведь и не страшилище же она, в деревне некоторые парни даже засматривались на нее во время посиделок! Но теперь, впервые в жизни, она столь придирчиво оглядывала себя и была не очень-то довольна. Глаза у нее небольшие, про такие никто не скажет, что они похожи на лесные озера! Да и не поймешь, серые они или голубые. Ресницы коротковаты, но радовало, что они густые и цветом темнее волос, это делало  глаза выразительнее и ярче. А вот волосы у нее действительно были хороши - светлые, густые и тяжелые. Сейчас они были распущены и обрамляли лицо... О, это лицо! Оно так сильно загорело! Еще немного, и станет цветом, как красный кирпич, из которого выкладывают башни богатых замков. И ничем теперь этот загар не смоешь.  
Мало того, что она не красавица, у нее нет и нарядов.

Ивонн еще раз оглядела себя, стараясь повернуться перед кадкой так, чтобы увидеть отражение хотя бы по пояс.
На ней снова была та же одежда - то ли рубаха, то ли платье из домотканого холста. В сундуке лежало еще одно одеяние, почти такое же, а других вещей у нее не было.
Она приподняла подол и вытянула одну ножку. Ступня маленькая и нежная, еще не испорченная грубой крестьянской обувью. Раньше у нее были удобные мягкие сандалии из кожи. Родители баловали свою единственную дочку. Но потом ее платья, и обувь, и бусы из ярко раскрашенных глиняных шариков, и любимая накидка на заячьем меху - все сгорело вместе с домом. И она носит деревянные сабо, ужасно некрасивые! Но просить у тетушки Ротруды денег на обновки было стыдно, они ведь даже по крови не родня, ради памяти покойного мужа приютила ее добрая старуха.

Ах, разве может она понравиться сиру Родерику? Ивонн сокрушенно покачала головой.
Но тут же напомнила себе, что он ведь помог ей! Может быть, она ему все-таки нравится? Или просто пожалел сироту, за которую некому было вступиться, и только поэтому заставил тех дурных людей вернуть  деньги?
О да, у нее же теперь есть деньги! Ивонн могла бы пойти на торг в большое селение, о котором ей рассказывала Ротруда, и купить что-нибудь там. Но сначала нужно как-то объяснить  тетушке, откуда взялись деньги. Лучше всего, конечно, было бы сразу сказать правду. Но Ротруда уж очень осторожна, жизнь научила ее быть такой. Она даже до сих пор просит Ивонн не показываться людям на глаза без особой нужды, ибо не осознает, что преследования прекратились со смертью аббата Руперта. 
Женщина может разволноваться, когда узнает о знакомстве Ивонн с Родериком, начнет просить, даже прикажет девушке не встречаться с ним, и тогда... Вдруг тогда Ивонн и впрямь не удастся больше увидеться с ним? А увидеть его так хотелось, пусть даже на минуту! И ради этой короткой встречи она пока ни о чем не расскажет. Ведь это не обман, она просто сейчас не станет говорить, но попозже обязательно сделает это!

Ивонн затянула поясок на стройной талии и, глядясь в воду, заплела косы.
И едва успела это сделать, как где-то совсем близко раздался удар грома. Дождь обрушился внезапно, сплошной стеной, как и бывает после череды жарких дней.
Ивонн поспешила затворить маленькое круглое окошко. Оно было только одно в ее каморке на чердаке, но нужно было проверить и другие окна.
Девушка сбежала по лестнице вниз.
Стукнула входная дверь, и на пороге появилась Ротруда. Она намокла до нитки. Ливень застал ее на полпути от соседки, с которой почтенная вдова иногда любила посудачить.
Ивонн всплеснула руками, принялась вынимать из сундука сухую одежду.

- Ты спустись в подпол, - велела Ротруда, - принеси вина и разогрей мне немного, а то как бы я не расхворалась.
Ивонн быстро выполнила это, даже добавила немного смолотых в порошок пряных трав из крошечного  мешочка. Пряности были очень дороги, а уж для крестьянского дома - и вовсе недоступная роскошь, но Ротруда после жизни в замке любила иногда побаловать себя ими и покупала по чуть-чуть.

Вдова выпила вино, которое Ивонн подала в простой оловянной чаше, и пришла в хорошее расположение духа. Она редко пила хмельные напитки, не имела привычки к ним, но уж если немного выпивала, становилась словоохотлива.
Вот и сегодня, устроившись на стуле у очага, принялась рассказывать о днях своей молодости.
Ивонн примостилась здесь же, на лавке, с шитьем.
Она всегда любила слушать истории о былых временах, а сегодня слушала вдвойне охотно. Ведь речь шла о замке Коллин  де Шевалье, том самом, где живет сир Родерик.

- Ах, тетушка, как же вам повезло, что своими глазами видели все то, о чем мне рассказываете, жили в таком чудесном месте! - говорила Ивонн. - Я вот бывала только в деревушках, что близ монастыря, да еще на монастырской мельнице, куда мы ездили молоть зерно. А в большой деревне, что на краю леса, была часовня, туда мы ходили молиться и исповедаться.
- В Коллин де Шевалье своя часовня, - вспоминала Ротруда. - Очень красивая, с разноцветными стеклами-витражами в окнах. На Рождественскую службу, помню как сейчас, там зажигали сотни восковых свечей, это удивительная красота, но внутри часовни зимой холодно, изо рта валил пар. Ах, как величественна была прекрасная госпожа Розамунда в золотистом свете свечей, в накидке, подбитой лисьим мехом, в золотом венце с каменьями...
- Это была матушка мессира Родерика? - спросила Ивонн.
- Да, дитя мое. Сир Родерик красотой пошел в нее. Да и обе дочки...
- А супруга сира Родерика? - Ивонн постаралась, чтобы голос звучал не натянуто, но получилось плохо. Не выпей Ротруда вина, она заметила бы волнение девушки. - Его супруга тоже красива?
- Пожалуй, нет. Могла бы выглядеть миловидной, но выражение ее лица такое недоброе! Да еще и эти губы, узкие и почти белые, бескровные. Уголками они смотрят вниз, как у хищной рыбы.
- Вы в таких подробностях ее помните! - удивилась Ивонн.
- Когда столько лет видишь человека каждый день, еще не то запомнишь!
- Но тогда она, наверно, с хорошим приданым и знатная?
- Вот уж ничуть! - теперь в голосе Ротруды заметно сквозило презрение. - Своим приданым она обязана отцу сира Родерика, который был ее опекуном. А семья ее была самая обыкновенная, даже бедная. Нынешняя баронесса еще недавно была всего-то приживалкой в семействе де Коллин!
- Но как же... Как получилось, что его милость Родерик взял ее в жены? Если она не богата, не знатна, не блещет красотой... и вы еще раньше говорили, что он ее не любит?
- Не знаю, - в сердцах махнула рукой Ротруда. Было видно, что воспоминания обо всем этом до сих пор  берут ее за живое. Да и выговориться хотелось, и тут еще это коварное вино...

Ротруда выпила еще полчаши, а затем повела рассказ о замке Коллин де Шевалье и его хозяевах. О военачальнике Ансберте, которого ее супруг сопровождал на Сицилию. О прекрасной черноглазой Субайде, дочери эмира. О троих красивых детях, родившихся у крещенной мусульманки от брака с бароном. И о сироте, подопечной Ансберта, что росла и воспитывалась с некоторых пор вместе с баронскими детьми...

- Бывают, конечно, люди, которым ведома благодарность! - говорила Ротруда. - Но чувство это у нас не врожденное, оно просто есть или его нет. Так вот,  Бриджит его начисто лишена. Зато завистлива и мстительна сверх всякой меры. И такой была с детства, но мессир барон Ансберт оставался как будто слеп и глух во всем, что касалось ее. Когда он начинал превозносить ее ум, доброту, набожность и бережливость, даже мы, слуги, удивлялись. О, еще тогда Бриджит начала прибирать замок к рукам, пыталась выведать как можно больше и казаться всюду незаменимой. Баронесса, думаю, понимала это, не слишком жаловала ее и мечтала выдать скорее замуж. Это почти удалось, но жених умер прямо перед свадьбой! И уж из этого горя Бриджит выжала все, что смогла. О, как она изображала скорбь, как плакала, как проводила целые дни в молитвах! И барон, не склонявшийся ни перед кем и никогда, уступил этой женщине! Он дозволил ей остаться в замке и не идти замуж, пока сама не пожелает...

Затем вдова поведала о болезни Ансберта и трагически закончившейся поездке на богомолье его супруги и дочерей, которых сопровождала все та же благочестивая Бриджит.
О возвращении с войны красавца Родерика и о том, как он принял последний вздох своего отца.
О его одиночестве, попытках разыскать сестер и снова о Бриджит, кружившей, подобно хищной птице, вокруг молодого барона.
И о появившейся в его жизни, подобно вспышке молнии, воинственной бастардки с именем языческой богини, ради которой Родерик примирился с ее братом, хозяином Шато де Линкс...

- Какая она? - живо спросила Ивонн. - Она очень красива?
- Диана? Ее называют первой красавицей Нейстрии. И, уж можешь поверить, это так и есть. Высокая, сильная, глаза голубые, как незабудки у ручья. А волосы, как самый светлый лен, цветом похожи на твои, только у нее они локонами вьются. Я еще жила в замке, когда она впервые появилась там. И могу тебе сказать, молодой барон не на шутку влюбился в нее. О, ты не можешь даже представить, с какой роскошью она одевалась! А туфельки - под каждый наряд специальные, сплошь выложены каменьями и расшиты золотом! Но наш молодой господин говорил, что блеск золота и алмазов - ничто в сравнении с красотой ее души и силой ума. О, как же сир Родерик  гордился своей невестой! Да, у них с Дианой уже и день свадьбы был назначен. О, как они были влюблены, как смотрели друг на друга!
- Но почему же... - в глазах Ивонн блеснули слезы то ли сожаления, то ли вспыхнувшей вдруг ревности. - Почему мессир Родерик тогда взял в жены не ее?
- Потому что перед свадьбой внезапно нашлась одна из его пропавших сестер. И оказалось, что виновен в ее похищении  Жоффруа, брат Дианы. А отыскать свидетеля помогла не кто иная, как Бриджит! И что уж у них там вышло дальше, я сама не видела, но знаю, что помолвку Родерик разорвал, а его самого в тот день принесли в замок на носилках после поединка с Раулем, это второй брат Дианы.
Ну, тут Бриджит и воспользовалась всем случившимся! Мессир тогда как будто помешался, света белого не видел с горя из-за страданий сестры, да и Диану потерять для него было ох как больно! Так вот и случилось, что он вскоре огласил свою помолвку с Бриджит. Может, и не в себе он тогда был. Ох, видела бы ты, какой бледный он стоял у алтаря. Нарядный был, как королевич, улыбался, а в глазах боль! Будто на казнь свою пришел, а не на венчание. Да еще, как на грех,  не досмотрел кто-то, окно не закрыли, и в него птица влетела! И стала метаться, биться под потолком, пока не вылетела вон! И все это во время венчания, представляешь?! Хуже этого ничего и быть не может, народ говорит: такая примета - к скорой смерти в семье!
О, конечно же, сгоряча он женился на Бриджит, и сам уже это понял, да слезами горю не поможешь! Обвенчался в храме Божием - живи с женой по христианскому закону, вот так-то! Да и госпожа Диана уже замужем...
 
У Ивонн давно уже катились слезы по щекам.
- Но как же тогда она... эта Диана, тетушка Ротруда... Она так быстро полюбила другого? Или тоже сгоряча?
- Я мало знаю об этом, дитя, но по всей округе люди говорили, что в день своей свадьбы молодая госпожа де Монришар выглядела счастливой. Слышала я, что возлюбленный долго ее добивался, а когда сир Родерик ее покинул, тот был рядом и сумел разжечь в сердце жар любви. Запомни, девочка: когда мужчина истинно любит, он сделает все, чтобы заполучить женщину! И это хорошо. А плохо - преследовать мужчину, будто он дичь. Это к добру не приводит!

Почтенная Ротруда одним глотком допила оставшееся в чаше вино и даже не заметила, что оно остыло.
- Но главное, что нужно понять в этой истории, - проговорила она не совсем внятно, уже сонным голосом, - это то, что по грехам нашим приходит и воздаяние! И если не отцам, то детям их! А значит, кто нарушает заповеди, тот лютый враг самому себе... О, я ещё не то про них знаю... Это ужас, ужас! И как хорошо, что дама Розамунда так и не...

Ивонн помогла ей дойти до лавки, служившей Ротруде местом отдыха. Та умолкла, натянула на себя одеяло из козьих шкур и через минуту уже крепко спала.
Ивонн же давно позабыла про шитье и долго еще сидела, укладывая в голове все услышанное...

Левое крыло дворца, где жила франкская чета со своей свитой и слугами, имело несколько входов и выходов, в том числе и отдельный выход в великолепный сад, окаймлявший дворец с двух сторон.  Этот сад почти  не уступал в размерах и роскоши великолепным садам таких королевских резиденций, как Аахен при Карле Великом или Компьень при Карле Лысом. Обустройство и уход обходились, как и все в этом месте, баснословно дорого. 
Если сам дворец  построили относительно недавно, уже при нынешнем архиепископе и под его зорким наблюдением, то сад был в этом месте давно. Его было приказано сохранить при сносе старого дворца, который сильно обветшал за последние сто лет.
Сад был прекрасен, чем его преосвященство Герард по праву мог гордиться, ведь все здесь находилось под его особым попечением и наблюдением еще с тех пор, как старинную резиденцию архиепископов Реннских только начали перестраивать и  приводить в порядок.
Из-за отсутствия должного ухода сад выглядел в то время заброшенным, но его преосвященство Герард решил, что это место должно стать более привлекательным, и превратил его в островок гармонии и красоты. Специально нанятые в Италии садовники разметили цветники, устроили дивные клумбы и высадили самые красивые и благоуханные цветы, какие только можно было найти.

Вот так и случилось, что великолепные покои Дианы выходили окнами на старинный сад, который был украшен изящными  беседками, нежно журчащими фонтанами и даже  прудами, через которые были перекинуты мостики с резными перилами.  В  зеркально-чистую воду   запускали  маленьких рыбок разных цветов - от светло-золотистых до красноватых, быстрыми зигзагами сновавших над каменистым дном. Слуги часто и аккуратно чистили здесь водоемы, вода была прозрачна, и на ее поверхности играли солнечные блики.

Близ одного из таких прудков, в тени раскидистого дерева Диана любила сидеть на скамье.
День выдался жарким, и она, пользуясь тем, что сад был в этот час безлюден, сбросила с головы легкое, расшитое тончайшим золотым узором покрывало. На ней было белое платье простого покроя,  из очень легкой, струящейся, как лунный свет, ткани,  перехваченное поясом в виде шнура из золотых и серебряных нитей. Это платье  свободно облегало ее тело,  подчеркивая совершенные линии фигуры,  и было немного короче, чем ее одежды для выхода. Это позволяло видеть изящные ступни в сандалиях из золотистой кожи. Волосы ее были собраны в тяжелый жгут на затылке. 

Диана наблюдала за мужем, обучавшим Алена владению мечом.
Уже сейчас, в одиннадцать лет, в мальчике проявлялось боевое неистовство, словно   загадочная древняя земля Арморика, где он теперь жил, пробудила в нем дремавшие до сих пор силы. Но, конечно же, не только она! Характер мальчика и без того был достаточно противоречив. С одной стороны, в его жилах бурлила и толкала на необузданные поступки отважная кровь Монришаров, с другой же - Ален рос под опекой старой  Клэр, что заставляло его, сколь возможно, сдерживать свои воинственные порывы. Ален мог быть терпелив, но только до поры, и когда мирные занятия слишком наскучивали ему, они тут же сменялись бродяжничеством и прочими рискованными авантюрами. Ни добрая Иоли, ни даже мессир Рауль не смогли укротить его необузданный нрав, и из мальчика мог с одним и тем же успехом получиться как разбойник, так и воин.
Гастон ясно видел это, и потому решил не отдавать воспитание племянника на откуп монахам-учителям и наставникам в воинском искусстве, а все  чаще и дольше занимался с ним сам.

Сад архиепископа изначально планировался таким образом, что сказочное царство плодовых деревьев,  цветочных шпалер и искрящихся брызгами фонтанов должно было плавно перейти в территорию, отведенную под лекарственные растения и овощные грядки.
Но к этому последнему этапу работ приступить не успели, только расчистили участок под будущий огород.
И участок этот был достаточно большим, чтобы заниматься с оружием. И не только!
Диана неизменно получала удовольствие, наблюдая, как общаются эти двое - взрослый и ребенок.
 
Недавно она задумалась о том,  что старшему сыну Гастона сейчас исполнилось бы 20 лет. Эта мысль отозвалась болью в сердце, ведь скоро должен был появиться на свет их первенец, а что ждет его в этом суровом мире, где даже силой золота и оружия не всегда отвоюешь жизнь себе и близким!
И она со всей силой пробуждавшейся в ней  мудрости женщины и матери еще раз осознала, что не только крепко любит Гастона - своего супруга и пылкого возлюбленного, но также глубоко уважает этого очень сильного человека.
Он почти ничего не рассказывал молодой жене о прежней семье, но она знала от Луизы, да и сама понимала, через какие муки он прошел, прежде чем снова увидеть свет Солнца ... и жить.
И жизнь, и семья его теперь были здесь.
Гастон, Диана, их будущий сын. Ну и, конечно же, Ален, заботу о котором они на себя взяли.
Было видно, что мальчик рад  обретенной родне, и новая жизнь ему нравилась, но порой он словно уходил в себя, видимо, вспоминал и переосмысливал события, что произошли с ним за последние месяцы. Главным событием стал переезд с вновь обретенной родней в Ренн. Гастон и Диана были добры к нему, но всё-таки его дядя старше и строже, чем Рауль, а у Дианы нрав порывистый, а не кроткий, как у Иоланды. К этому тоже нужно было привыкать.
А ведь ещё были занятия с мечом и уроки верховой езды, толпы людей на улицах и во дворце, и масса новых лиц.

Видя своенравный характер мальчика, Гастон не пытался его ломать, но неукоснительно и четко направлял эту строптивую натуру в нужную сторону и не давал отклоняться. Мягкая сила - так назвал это однажды архиепископ Герард, и Диана была с ним согласна.
Сейчас эти двое устроили перерыв в занятиях и уселись отдохнуть на каменном бортике пруда.
До Дианы долетали их голоса.

- Запомни, Ален, в бою, как и в воинском состязании, нельзя только ломить силой, так ты умелого противника не  победишь, а себя вымотаешь, - говорил Гастон. - Хотя я понимаю, что соблазн велик, когда силы и впрямь много!
- А у меня ее много? - спросил Ален.
- Для твоего возраста - да, но не надо растрачивать ее всю сразу, да ещё и без толку. Помни, что ты начал обучение все-таки поздно. Это не значит, что из тебя не получится хороший воин, но чтобы все наверстать, трудиться предстоит больше, чем другим. Потому и важно, чтобы сил хватило на все.
- Я хотел бы стать таким, как ты, дядя, - со вздохом признался мальчик. - У тебя есть и сила, и умение биться, как никто!
- Сила есть и у тебя, а боевые приемы освоишь, было бы желание. И помни, что приемы людьми придуманы для разных случаев. И для битвы с  не очень умелым противником, который надеется только на силу - тоже. Но это если говорить о поединке один на один, ну или пусть даже против тебя двое. Если же ты один, а врагов много, иногда достаточно просто взять в руки что-нибудь потяжелее и свалить сразу всех!
Глаза мальчика восхищённо загорелись.
- А ты так делал?
- Иногда случалось.
- А что делать, если враг заведомо сильнее? Неужели отступать?
- Если хочешь выиграть самый главный бой, иногда приходится временно отступить. Или действовать хитростью.
- О, я знаю! - глаза Алена весело блеснули. - Это как я тогда с крысой, да?
- Правильно. Создать себе оружие можно из чего угодно, был бы ум. Используй все средства, чтобы побеждать.

- Как продвигаются твои уроки, Ален? - спросила Диана, подходя к ним.
- Вчера сам архиепископ приходил посмотреть, как я учусь! - с гордостью сказал Ален. - И даже дал мне парочку дельных советов по бою с секирой!
 
Диана с улыбкой вспомнила своего крестного, капеллана Августина. Тот хорошо владел оружием, а в случае надобности умело сочетал это с проповедями.
Мало того, во время боев с язычниками он ухитрялся нести слово Божие даже им!
Еще при жизни ее отца, когда норманны однажды осадили, а затем  пошли на приступ Шато де Линкс и с гигантских осадных башен пытались перебраться на зубцы, капеллан рубился с ними на стене, и не раз, нанося решающий удар, выкрикивал:
- Не желай дома ближнего твоего...
Ещё один взмах топора-франциски:
- ... ни поля его, ни раба его!
А еще через несколько минут, сбрасывая супостата в ров головой вниз:
- Возлюби ближнего!
И его храбрость служила примером для многих!

Теперь Диана знала, что и архиепископ Герард достаточно воинственен, и звон мечей ласкал его слух не хуже самой изысканной музыки.
Иногда он и впрямь  приходил посмотреть на их занятия. 

Но, разумеется, не только для этого. Ему важно было знать как можно больше о своих гостях. Их привычки, увлечения, интересы, сильные стороны и уязвимые места. Да, особенно интересовали именно уязвимые места. Ведь в  политике друзей не бывает, есть лишь интересы - государства и свои собственные, и есть союзники. Хорошо, если они со временем не становятся врагами. Но если такое случается, то лучше знать о них как можно больше.
 
Герард порой сдержанно улыбался, глядя на семью своего гостя-союзника.
Когда Гастон прибыл сюда впервые прошлой осенью, он был один. Умный,  сильный, гордый, и при этом  независимый. Казалось, у него нет болевых точек. Но такого не бывает, а значит, он просто хорошо их скрывал. И Герард еще тогда выяснил, что прославленный воин влюблен в прекраснейшую девушку, отказавшуюся выйти за него замуж.
Теперь же, обретя наконец любимую женщину, которая вскоре подарит ему наследника, и вот этого мальчика-бастарда, он стал таким же уязвимым, как любой, у кого есть близкие. И это было хорошо. Кто слишком неуязвим, тот опасен.
Невозможно было не заметить полные страсти взгляды, которые Монришар бросал на молодую жену. Кто сильно любит, уязвим вдвойне. А чья любовь может быть сильнее, чем любовь взрослого, уже познавшего горечь потерь мужчины к юной красавице?

Впрочем, все сказанное не означало, что он враждебно относился к этой семье. Архиепископу нравился и Гастон, и его жена. С Монришаром можно было вести самые тайные и опасные дела, а когда дел не было, просто  насладиться хорошей охотой, изысканным ужином и интересной беседой в его обществе. Да и супруга оказалась  подстать ему - не только красавица, но и умница, предпочитает книги сплетням фрейлин и пляскам шутов, ее не раз видели вычерчивающей для мужа карты местности, и даже опытные картографы не могли придраться к ее работе.

Но архиепископ слишком долго занимался политикой, чтобы позволить себе привязаться к кому-нибудь, как привязываются к друзьям. Гораздо лучше иметь просто союзников, выполняя взаимные обязательства. Ведь от союзников можно при необходимости отречься. Но это - в крайнем случае, а пока ничто не предвещало такой необходимости. Наоборот, именно Монришар сейчас был нужен Бретани. При нем присмирели непокорные магнаты, полным ходом строились укрепления, а войско пополнялось молодыми воинами, которые проходили обучение под руководством опытных бойцов.
Если так пойдет и дальше, то с Божьей помощью через несколько лет они вернут захваченные норманнскими самозванными “королями” земли. Что же касается другого источника опасности - Рудала Ваннского, то теперь он еще подумает, прежде чем идти войной на Ренн...

- Думаю, сейчас  занятия можно завершить, - сказал Гастон. - Ален, приводи себя в порядок и готовься  к обеду. Потом с тобой еще позанимается Тео.
- А ты будешь занят делами, дядя Гастон? - спросил мальчик.
- Пока - да. Сегодня в герцогском дворце много гостей, и мы с Дианой должны быть там.
Ален побежал через сад к дому, а взрослые пошли сзади, как обычно, взявшись за руки.

- Сегодня, конечно же, принцу Даниэлу под видом придворного праздника покажут вновь прибывших невест? - со смехом поинтересовалась Диана.
- Да. И надеюсь, что для своего же блага он определится с выбором. У него прибавилось бы сторонников, вступи он в брак с девицей знатного рода, но пока  по городу продолжают ходить слухи о нем и наложнице его отца...
- Я давно не встречала эту женщину во дворце. По правде говоря, видела один раз, когда мы только приехали, на  приеме в нашу честь.
- Она в последнее время, как говорят, почти нигде не бывает. Конечно, ей неприятно, что ее владычеству приходит конец теперь, когда Даниэлу предстоит вступить в брак, а старый герцог чаще испытывает желание молиться и заниматься благотворительностью, нежели посещать женщин.

Диана пожала плечами, вспоминая тот день. 
Местный этикет дозволял наложнице наравне с законной герцогиней присутствовать среди знатных гостей. И Диана должна была признать, что эта женщина красива...

- ... но в воспитании ее точно были пробелы, - говорила она мужу после празднества. - Или здесь принято так разглядывать незнакомого человека?
- Думаю, тебя разглядывала не только она, - Гастон ободряюще сжал ее руку. - Ты была там прекраснее всех!

И впрямь, в  день приема на Диане было верхнее платье  тяжелого небесно-голубого шелка, богато расшитое золотом, из-под которого виднелись нижнее, светло-золотистое. Длинные и очень узкие, по последней моде, рукава у запястий были схвачены золотыми браслетами. Но особенно подчеркивал красоту молодой баронессы драгоценная тиара,  которую искусный ювелир украсил сапфирами и жемчугами.
 Сапфиры подчеркивали цвет глаз, а крупные белые жемчужины словно подсвечивали безупречную кожу.

Когда очень красивая женщина появляется в подобных нарядах и украшениях, не мудрено, что к ней прикованы взгляды сотен глаз. Тем более, что бретонцы, даже знатные, не получали такого воспитания, как франки, этикет во дворце был своеобразный,  и для всех было в порядке вещей разглядывать кого-либо, не стесняясь, и при этом даже обсуждать вслух объект своих наблюдений.
Диана поняла это ещё по дороге в Ренн, наблюдая за встречными людьми, и из рассказов мужа.
Но эта герцогская наложница, Бренна, о которой поговаривали, что она делит ложе еще и с принцем, смотрела как-то по особому - пристально, но не приближаясь, и почти все время - из-за спин придворных, как будто нарочно затерялась в толпе.
Диану начал злить этот взгляд. Быть может, эта женщина думает, что сможет вот так легко смутить ее? Ну, что ж! 
И Диана перестала делать вид, что не замечает ее. Взгляды голубых и дымчатых глаз скрестились, как два клинка.
Бренна была красива и на первый взгляд показалась молодой, но, стоило приглядеться, стало заметно, что ей далеко за тридцать. И выдавали это  даже не мелкие, едва заметные морщинки у глаз и не истончившаяся кожа, на которую для сияния было нанесено немного заморских румян. Взгляд. Дымчатые глаза были слишком привычны смотреть равнодушно, и не блестели, как это бывает у юных,  а лишь вспыхивали порой, становясь похожими на слитки светлого  серебра и тут же возвращаясь в свою обычную сумеречность.
Диана подчёркнуто внимательно оглядела и платье из тяжёлой темно-золотой парчи, и дорогой обруч, удерживавший головное покрывало, и изумрудное колье, и прочие украшения, которых на женщине было много.
Конечно, подумалось ей, бретонской красавице не за что любить Гастона и всех, кто ему близок. Ведь она, как Диана уже знала, является ярой противницей союза с Робертом Парижским и пыталась воспользоваться своим влиянием на Урмаэлона, чтобы отговорить его...
В это время объявили о выходе герцога и герцогини Бретонских, придворные мигом перестроились в два  ряда, открывая широкий проход в середине зала.  Тогда Диана потеряла из виду красавицу в золотом платье, а потом и позабыла о ней.

И не только она, даже Аделина стала забывать о своей встрече с Бренной в церкви. Больше эта женщина ей не встречалась и ничем не напоминала о себе, и Аделина даже подумала, не была ли та встреча наваждением? Может быть, никакой Бренны там не было? Здесь, на этой земле, ещё сильны старые верования, вот сатане и раздолье, шныряет всюду, принимая разные обличья, смущает добрых христиан! А обличье Бренны врагу рода человеческого понравилось бы, ведь она красивая женщина и при этом язычница, а это почти что ведьма.
Разумеется, Диане, как и кому-либо другому,  служанка о той встрече не рассказывала. Не волновать же молодую госпожу! Гораздо больше ей нужны сейчас забота и спокойствие.

Вечером все было, как всегда на празднествах у герцога.
Сорок откормленных свиней были поданы зажаренными целиком. Также  были  запечённые с яблоками гуси и утки,  и различные блюда из говядины и баранины. Повара и их помощники попарно входили друг за другом с большими дымящимися котлами, другие вносили миски с кровяной колбасой. Большие короваи хлеба, круги сыра, пироги с начинками и без них, печеная репа и яблоки лежали тут же на столе на глиняных блюдах. Слуги то и дело прикатывали  из погреба новые бочки с вином,  по торцам столов стояли  кувшины с брагой, чтобы чаши  всегда были полны.
Некоторое время говорили не слишком много, как за герцогским, так и за прочими столами.
Но постепенно вино и щедрое, хоть и грубоватое угощение, сняли скованность. Разговоры стали громче, все чаще звучал смех.

Главный стол находился, как водится, на возвышении, и Диане были видны все придворные и гости.
Приглашенные на пир женщины сидели за отдельными столами. Так здесь было принято, зато потом, когда столы уберут и начнутся танцы, кавалеры и дамы будут все вместе. 
Сейчас, благодаря такой рассадке, легче было разглядеть бретонских знатных дам и девиц. Все они были наряжены в парчу и бархат, с  таким обилием украшений на головах, шеях и руках, что от блеска золота и драгоценных камней больно было на них смотреть. Многие девушки были хороши собой. Почти все они сидели на пиру, скромно потупив глаза, но были и такие, которые успевали бросить быстрый и пылкий взгляд туда, где рядом с отцом сидел принц Даниэл.
Сам принц был в последнее время  не очень весел.
Был ли он недоволен тем, что скоро придется жениться, или же грустил о Бренне?
Диана не знала этого. За почти три месяца своего пребывания здесь она редко видела его.
И нельзя сказать, чтобы это ее огорчало. Всё-таки для дружеского общения он был слишком прост и грубоват,  а любое другое Диане не было нужно.
Диана вспомнила о герцогской наложнице и ещё раз оглядела женщин. Бренны среди них не было.

За деревьями показались огромные, вросшие за много веков в землю  каменные глыбы, окружавшие древнее капище.  Они были выше человеческого роста, в два-три обхвата толщиной. За этой каменной стеной снова были глыбы, более низкие и поставленные очень  тесно друг к другу.  Они были поставлены кругами. Первый, внешний круг из высоких камней заключал в себе меньший, а внутри второго круга возвышалась высокая насыпь.
Бренна  держала путь именно сюда.
Но на этот раз не для того, чтобы узнать свое будущее.
И вместо колдуньи в жреческом балахоне ее ждал здесь совсем другой человек.
Мужчина чуть старше тридцати лет нетерпеливо расхаживал возле стены из глыб.  
Одет он был скорее как знатный франк, нежели бретонец. Латы, блеснувшие из-под   алого  плаща, не имели ничего общего с копытными или кожаным  доспехами, в которых шли в бой  многие бретонские воины. Да и сам плащ он носил на франкский манер, изящно задрапированным и застегнутым на плече золотой фибулой.
Однако же, лицо этого человека, резковато очерченное, с узким ртом и холодными светло-голубыми глазами, в обрамлении прямых светлых волос, рассыпавшихся по плечам, было лицом настоящего бретонца.
Красивый, мощный караковый жеребец, на котором приехал мужчина,  был привязан на краю леса.

Завидев Бренну, воин быстро шагнул ей навстречу.
- Я уже думал, что ты не приедешь! 
- Ты же знаешь, Рудал, что мне не всегда легко покинуть дворец без сопровождения. Особенно с тех пор, как герцог болеет. 
- Он и впрямь серьезно болен? - спросил Рудал, сын покойного короля Аллэйна.
- Да.
Бренна горько усмехнулась.
- И надумал откупиться от меня. Он ведь верит, что болезни  посланы ему христианским богом как наказание за все его несправедливости к подданным и разгульный образ жизни.
- Видимо, тут он прав,  - усмехнулся Рудал.
- Но именно из-за этого он спрашивает, не желаю ли я выбрать себе мужа, и даже называл мне  мужчин, которые якобы воспылали ко мне страстью. В действительности же их прельщает приданое, которое дал бы мне  Урмаэлон.
- И что тебя не устраивает в этом? - жёстко спросил Рудал. - По крайней мере, все честно. Муж тебе - законный брак и защиту, ты ему - приданое и свою красоту.
- А почему тебя, Рудал, не устраивает положение графа Ваннского, вассала Урмаэлона? Зачем ты сеешь смуты и собираешь силы для новой войны? Не потому ли, что ты сын короля и не хочешь опуститься ниже?
Вот так и я не могу, после того, как была почти королевой, стать женой вассала!
- Если бы я стал королем Бретани, я не неволил бы тебя за кого-то идти. 
- Но ты им не станешь.
- Почему? Чем я хуже Урмаэлона Корнуайского или Матьедуа, графа Поэра, который был всего лишь зятем Аллэйна Великого, тогда как я его сын?!
- Урмаэлон сумел рассорить и стравить тебя с Матьедуа, - напомнила Бренна. - А пока вы грызлись, сам захватил верховную власть. Кто умеет добиваться своего чужими руками, тот может и править!
- Люди пошли бы за мной! - сверкнул глазами граф. - Но Урмаэлон вовремя напел Робертину, что я лже-христианин, тайком посещаю капища старых богов и не преследую язычников, а даже поощряю на своих землях жертвоприношения. Поэтому тот  поддержал его, а не меня.
- Рудал, чтобы тебя поддерживали, ты и сам должен быть очень сильным и умным!  Урмаэлон оказался умнее, поэтому стал герцогом Бретонским в обход прочих претендентов. И сделал все по закону, как положено. Ведь у нас власть может и не передаваться по наследству, верховный правитель - тот,  кого изберут магнаты. Это у франков одна династия может править столетиями...
- Да, о франках, - скривил губы принц. - Этот франк, присланный сюда герцогом Парижским, похоже, взялся за дело с размахом.
- Да, Роберт хочет видеть земли Бретани под своей властью! А Урмаэлону оставался небогатый выбор: получить поддержку, а заодно и управление извне, признав главенство Роберта, но при этом остаться герцогом, или же оказаться без поддержки, когда с одной стороны напирал ты, с другой - граф Матьедуа, а с третьей - норманны. Но все это  ты знаешь и сам. Для чего  ты звал меня сюда, Рудал?
- Чтобы предложить тебе сделку, которая выгодна нам обоим.
- Ты всегда предлагаешь только сделки, а помощь -  никогда. Даже в юности был таким!
- Согласись, что хорошая сделка лучше, чем плохая помощь! Ты возьмешь у Урмаэлона планы новых укреплений и передашь моим людям. Не бойся, они только скопируют чертежи, и ты положишь их обратно.  Я же предоставлю тебе право жить в моих владениях. Ты получишь землю и золото, Бренна, и будешь жить, как сама пожелаешь!
- Можно ли мне будет привезти туда своих детей?
- Это уж решайте с Урмаэлоном,  он же их отец!
- Это опасное поручение. Я должна подумать, ваша светлость.
- Хорошо, думай. Мне не к спеху. Но и не забывай, что слишком долгие размышления приведут тебя в монастырь, куда тебя ушлют в любой день! А выйти оттуда труднее, чем войти. Ты желаешь прожить до конца своих дней в обители, где среди жалких фанатичек и запуганных послушниц все время будешь  только молиться богу, в которого даже не веришь? Это жалкая участь, Бренна,  а ты достойна лучшего.

Он ушел. Стук конских копыт быстро замер в лесу.
Бренна тоже оставила капище, но долго сидела на краю леса.
О, конечно же, он не помог бы ей просто из благодарности, просто потому, что когда-то, в точно таком же лесу, она подобрала принца, истекающего кровью после схватки с вепрем, и спасла ему жизнь.
Какая может быть благодарность? Он был королевским сыном!

Во дворце сейчас, конечно, закончился ужин, слуги убрали столы, начинаются танцы.
И среди нарядных пар кружится дочь Роже, так похожая на него.
Предсказание бретонской колдуньи сбылось. 
Франкский рыцарь привез с собой любимую им красавицу.
Не означает ли это, что и остальное в предсказании было правдой и нужно согласиться на то, что предложил Рудал?

Для чего ей было жалеть кого-то из них?
Ее не жалели никогда, и не будут.
Одному она родила сыновей, и теперь он хочет обеспечить себе место в христианском раю, выдав ее замуж за своего вассала. Ещё и готов приплатить жениху за это.
Другому она спасла жизнь, и теперь он предлагает ей сделку, которая ничем не грозит ему самому в случае провала, но ее приведет в руки палачей.

После всего этого смешно было даже подумать о том, что ее пощадят те, кто ничем ей не обязан и имеет причины желать ее падения.
Архиепископ Герард - коварный и могущественный враг, к тому же, спит и видит себя с нимбом над головой! Да, его могут причислить к Лику святых, если покончит с язычеством в диких лесах Бретани.  
И потому Бренна и ее дети для него - препятствие, а препятствия он привык сметать со своего пути.

Герцогиня Оргэм - эта пойдет на все, чтобы у ее сына не осталось соперников в борьбе за престол Бретани. И к ее честолюбию примешалась изрядная доля женской зависти к более красивой и молодой сопернице. Герцог много лет любил Бренну, а не свою законную супругу, и это Оргэм тоже припомнит.

Даниэл? Да, они были любовниками в последнее время, но не стоит обольщаться. Он - сын своих родителей, и никакая страсть не заставит его пренебречь своими интересами будущего правителя. Тем более, что скоро его женят, и он совсем не против. Первый долг принца - обзавестись наследниками, и  понимание этого расположит к Даниэлу его будущих подданных. Невесты, которых ему показывают, все не  только из могущественных родов, но красивы и юны. Понятно, чья это рука.

Гастон. О нем говорили, что лучше быть в числе его друзей, нежели врагов. Что ж, сама судьба сделала их врагами, ибо столь противоположные интересы не оставляли надежд на мирное сосуществование.
Хотя... Она никому не призналась бы, но сначала хотела  соблазнить его. Кроме мужественной красоты, было в нем и нечто ещё, что влекло к нему, подстёгивало вызнать его мысли, испробовать, какой он... 
Да, ненависть к этому христианину не мешала Бренне желать его, но она ещё раз убедилась, что мужчина его возраста никогда не посмотрит на свою ровесницу. А этот ещё и грезил о юной красавице с телом и даже именем богини.

Диана. Она, единственная из всех, не сделала Бренне ничего дурного. Но была так похожа на своего отца, и не только обликом, но и дерзким нравом, и даже голову вскидывала так же! В  самый первый день было видно, что она не робкого десятка, стоило вспомнить, с каким высокомерием она разглядывала Бренну тогда, в зале! Девочка, которая должна была умереть, но выжила. И выросла без матери, отказавшейся от нее. Как тогда, так и теперь Бренна не испытывала ни раскаяния, ни теплых чувств к своей дочери от Роже. Но она и не ненавидела ее. И не причиняла бы ей зла, но теперь так вряд ли получится. Диана - супруга Гастона, и любой вред, причиненный ему, отразится и на ней.

Сейчас Бренна стояла перед выбором. Согласиться на то, что предложил Рудал, и жить в достатке на землях, которые он ей даст. Или сделать, как хотел Урмаэлон - выйти замуж и уехать.
И в том, и в другом случае герцог не отдал бы ей детей. 
Прими она план Рудала,  можно поставить условие, что он должен выкрасть детей и передать матери.
Вступи она в брак, сыновей забрать не сможет.
Поэтому Бренна все больше склонялась к первому варианту, хотя осознавала, что встанет на краю гибели, выбирая этот путь.
Она должна была ещё подумать. Вдруг найдется и третье решение?

- Любимый, ты возьмешь меня с собой в следующую поездку? 
- Возьму, когда поеду в Верже. Там сейчас возводится крепостная стена. Думаю, тебе будет интересно посмотреть на это, и нам можно  будет не слишком торопиться.

Диана понимала, о чем говорит ее муж. Инспектировать крепости он ее не взял бы, ведь это несколько дней или даже недель почти непрерывной скачки с короткими остановками. Крепости, которые нужно проверять, находятся далеко друг от друга, мрачны с виду, а жизнь в них слишком сурова,  ночевать там порой хуже, чем под открытым небом. Отдельных покоев нет, комнаты для купания и прочих удобств нет, зато полно насекомых.
В общем зале устроены открытые очаги, на которых постоянно что-то готовится, повсюду копоть и дым. Здесь же люди едят и укладываются спать на полу, накрываясь одеялами из шкур, между ними устраиваются громадные охотничьи псы. 
В такое место он ее не взял бы. Но строительство - совсем иное дело, там не будет большой спешки, а в летнее время  можно ночевать и в шатре.
- Я никогда не видела, как строятся замки. И до сих пор почти не выезжала из Ренна!
- Да, я понимаю, тебе хотелось бы лучше узнать страну, в которую я тебя привез.

Они стояли на мостике через пруд. В кристально чистой, подсвеченной  солнцем воде виднелись их отражения, скользили мелкие рыбешки, а где-то сверху, на дереве, звонко щебетала какая-то пташка.
Это спокойное и красивое место было и впрямь райским уголком. 
- Но это  будет недели через две, - продолжил Гастон, - теперь же должны решиться некоторые дела здесь, и это потребует моего присутствия.
- Это связано с браком принца?
- Да, любовь моя. 
- Это хорошо. Уж скорее бы он женился! Тогда прекратится это паломничество в Ренн знатных невест. Я не хочу, чтобы ты смотрел на них!
- Так ты ревнуешь?
- Да. Я знаю, что вы с его преосвященством Герардом оцениваете, кроме всего прочего, внешность этих девиц!
- Только в интересах дела, любовь моя. Невеста должна быть достаточно красива, чтобы хоть на первое время отвлечь Даниэла от других женщин, через которых наши противники пытаются влиять на политику.
Но для меня существует только одна, прекраснейшая из всех, и ты знаешь об этом!

Гастон привлек ее к себе и принялся целовать нежные щеки, а она упрямо упиралась ладонями в его грудь и твердила:
- Некоторые из них глазеют на тебя больше, чем на принца, ради кого их сюда привезли!
- Вот как? - притворно удивился он. - Не замечал. Надо присмотреться!
- Вы лицемер, господин де Монришар! Сама не понимаю, как терплю ваши хитрые речи, ваши уловки...
- Нечто подобное ты, помнится, уже спрашивала! 
Его рука быстро скользнула вниз, приподняла подол, и через секунду Диана ощутила ее уже на своем бедре.
- Вы дразните меня, супруг мой! И прямо здесь, где нас могут увидеть! 
Но в ее голосе не было ни капли недовольства или смущения, зато была страсть, от которой отказывался служить разум, а все  тело охватывала сладкая истома.
Из-за жары на нем не было верхней туники, лишь свободная льняная рубаха, и руки Дианы тотчас проникли под нее, шаловливо прошлись по жёстким  завиткам волос на груди, поднялись к плечам...
- Так вы желаете меня соблазнить, красавица? - догадался он. - Прямо здесь?
 - Да! Чтобы ты и смотреть не смог на других, когда они начнут крутить своими подолами вокруг тебя!
- Будь по-твоему! До вечера полно времени, и ты как раз успеешь!
- Что я  успею? - проговорила она и на несколько мгновений задохнулась, отвечая на его поцелуй.
- Соблазнить меня, конечно! А вечером мы ужинаем у герцога...
Он подхватил ее на руки и быстро пошел к дому.

В это время во дворце герцога полным ходом шла подготовка к ужину.
Настроение у ее светлости Оргэм с утра было хорошее. 
И потому сейчас, стоя посреди поварни и пробуя подаваемые ей соусы, она находила все вполне пригодным и ни разу  никого не выбранила.
- Я вижу, сегодня вы стараетесь на славу, - она благосклонно кивнула главному повару. - Смотрите же, не забудьте, что возле герцога не нужно ставить жирные и острые блюда.

Закончив раздавать указания, она вышла. Платье уже успело впитать запахи пищи, и Оргэм направилась в свои покои, чтобы переодеться.
- Ваша светлость, к герцогу только что пришла госпожа Бренна, -  прозвучал рядом тихий голосок одной из фрейлин.
- Хорошо, - невозмутимо кивнула та. - Думаю, у него найдется, что сказать ей... на прощание.

Герцог был в одном из дальних покоев дворца. Здесь он принимал своих людей, выполнявших особые поручения, а также любых посетителей, приход которых желал оставить в тайне.
Большинство придворных и слуг даже не догадывались о существовании этой тайной комнаты, и найти ее было не очень просто.
Но Бренна знала назначение комнаты и сейчас, когда ей сообщили, что герцог примет ее там, на миг растерялась. Почему он не мог просто поговорить с нею в своих покоях или в саду?
Но указание его светлости не обсуждают, и она последовала за слугой, который должен был проводить ее.

Урмаэлон Бретонский сидел в массивном дубовом кресле, которое, несмотря на летнее время, было придвинуто к горящему очагу. Его огонь и свечи в двух высоких шандалах ярко освещали богато обставленное помещение. Для посетителей тут имелись широкие скамьи, покрытые волчьими шкурами и заваленные тюфяками и подушками разных размеров. Вдоль стен были расставлены сундуки темного дерева, с инкрустацией перламутром и серебром. В середине, на столе из того же материала, лежал  роскошно переплетённый фолиант - Евангелие. 
Мягкий ковер из шкур глушил шаги, но герцог услышал, как Бренна вошла, и поднялся навстречу. На нем была богатая хламида из шерстяной ткани. Наверно, он и впрямь сильно мерз, если в натопленном  помещении носил такую одежду, подумалось Бренне.
Герцог выглядел усталым, что ещё больше усиливало видимость морщин и отёчности под глазами. Но держался он, как всегда, прямо, упорно не желая показать, что и он, как обычные смертные, может быть слабым.
- Присядь, Бренна, - сказал Урмаэлон. - О чем ты хотела мне рассказать?  Ты приняла решение?
- Ваша светлость, - проговорила она, опускаясь на маленькую скамеечку у его ног. - Мы столько лет были вместе, что, я думаю, поймем друг друга лучше, говоря обо всем прямо и без уверток!
- Начало красивое, но плохое!   - нахмурился он. - Такое начало всегда говорит о том, что подданный готов проявить неповиновение сюзерену!
Бренна, однако, не дрогнула.
- Я пришла говорить с вами не как подданная с сюзереном, но как женщина с отцом своих детей.
- Ещё лучше! При чем тут дети?
- При том, мой герцог, что они останутся вашими и моими, что бы не случилось.
- И что же?
- Я хочу, мой герцог, ради наших сыновей просить вас о дозволении уехать вместе с ними.
- Уехать - куда? Ты выбрала, за кого выйдешь?
- Нет. Я прошу разрешить мне жить с детьми в любой укреплённой усадьбе, какую вам будет угодно определить под наше жительство.
- Проклятье! - прохрипел Урмаэлон, падая обратно в кресло. - Ты плохо поняла, что я говорил, женщина? Ты получишь усадьбу, деньги и сохранишь подаренные мною украшения, меха и прочие вещи, только если вступишь в христианский брак с человеком из числа моих подданных! Что же касается сыновей, то они в том возрасте, когда держаться за бабью юбку уже не пристало! Они и сейчас живут не с тобой, а получают воинское воспитание в одной из моих крепостей, вот пусть все так и остаётся. Я  отец, и намерен сам заботиться об их дальнейшей судьбе, а ты еще не стара и родишь мужу других детей. Ты не веришь, что родной отец в состоянии обеспечить своих сыновей и дать им защиту?
- Я верю, что вы любите наших детей и никогда не причинили бы им зло! - Бренна говорила нарочито кротким голосом, но внутри все кипело.
Родишь других детей! А этих она должна была забыть, как забывают животные? Наверно, он считает, что это и впрямь ничего не стоит сделать.
- Тогда в чем дело? - спросил герцог. - Видеться с ними ты ведь сможешь. Что заставляет тебя волноваться о судьбе детей? 
- Лишь только то, господин мой, что все мы не вечны! Что будет с нашими детьми, случись с вами что-нибудь?
Она думала, что герцог разразится бранью, ибо  был суеверен,  к тому же,  боялся смерти и адских мук.
Но он ответил спокойно и уверенно:
- Ничего страшного с ними не случится. Даниэл - их брат, он не обидит их. А Оргэм я заставлю поклясться.
Похоже, он сам верил в то, что говорил.
Бренна едва не расхохоталась.
Известно, что мошенники и воры, обчистившие карманы сотен людей, часто становятся жертвами себе подобных. Так и герцог Урмаэлон, шедший к власти по трупам, искренне верил в то, что сейчас сказал.

- Итак, Бренна, я надеюсь, что через семь дней, которые я тебе еще раз даю на размышления, ты скажешь о своем решении. 
- А если ... Если - нет? - чуть слышно сказала она.
- Ты столько тянула время, что уже не помнишь второй возможный выход? Хорошо, напомню. Ты должна будешь  принять постриг.
- Вы жестоки, Урмаэлон, герцог Бретонский!

Выкрикнув это, Бренна резко поднялась со скамьи и встала перед ним во весь рост. Щеки ее побелели от гнева, а глаза полыхнули так, что Урмаэлон в первый момент испугался. Однако же, ему не впервой было усмирять непокорных, и он быстро успокоился.
- Я жесток, Бренна? - он говорил очень тихо, но в голосе его, отнюдь не слабом, слышалось шипение змеи.- Да я добр, как самаритянин! И терпелив, как сам Иисус! Иначе давно приказал бы засмолить  тебя в бочке и утопить живьём! Или скормил бы собакам!  Ведь именно так наказывают изменниц! А ты и есть изменница. Все твои шашни с моим сыном мне известны! И лишь потому, что ты много лет была верна и родила мне троих сыновей, я не казню тебя. Я даже тебя понимаю. Ты желала найти поддержку, а родных  и влиятельных  друзей у тебя нет. Но ты сделала неверную ставку. Даниэл, хоть по молодости пока и куролесит, но стать со временем герцогом  ему  очень хочется! Корона Бретани - одна, а женщин... Помогать тебе во вред себе он не будет. Так что смирись с судьбой и прими решение, пока его не приняли за тебя! 

Она хотела сказать что-то ещё, но герцог повелительно поднял руку.
- Семь дней, Бренна. 
- Могу ли я принять участие в празднестве  нынче вечером? - спросила она. 
- Если тебе этого хочется, приходи.

Она поцеловала его руку и вышла.
И всё-таки герцог чувствовал, что она ещё не признала себя побежденной. 
Что ж, пусть так. Главное - он настоит на своем, и она будет в безопасности, когда его не станет. А случиться это может скоро.

Книги о лечении душевных заболеваний, любезно присланные по просьбе Родерика аббатисой Марией, были аккуратно сложены на столе. Молодой барон еще раз пролистал фолиант, лежавший ближе к нему,  сокрушенно вздохнул и закрыл.

Родерик находился в библиотеке своего замка.
Она была устроена, как и любая замковая или монастырская библиотека - высокие, от пола до потолка, стеллажи вдоль стен, еще несколько таких же стеллажей пересекают помещение.
Близ входа - аналой, на нем - чернильница и подставка для перьев. Здесь когда-то читал и делал записи прежний капеллан, теперь за тем же занятием здесь можно было увидеть отца Феликса. Хотя и не часто, он посвящал большую часть времени насущным делам своей паствы, и не только внутри замка. Его можно было увидеть в окрестных деревнях, особенно там, где не было своих священников, посещал даже затерянные в лесу селения смолокуров и углежогов.

Родерик был непривычен читать и писать, стоя за аналоем, как предписывал устав священнослужителям. Он распорядился принести в библиотеку стол и стул и просиживал здесь часами, пытаясь вникнуть в сложные тексты трактатов. Некоторые из них были римских авторов, другие составлены франкскими монахами-врачевателями.

Согласно их трудам,можно было сделать краткий вывод о том, что безумцы делятся на две обширные категории: слабоумные - те, кто не в состоянии мыслить связно; помешанные - те, кто способен в припадке совершить нечто опасное для других или для себя.
Некоторые авторы утверждали, что душевные расстройства происходят из-за неких «телесных жидкостных испарений» проникающих в мозг. 
Под влиянием этих испарений формируются страхи. И дальнейший тип сумасшествия зависит от природы этих страхов.
Так, «страх перед реальным миром» ввергает в меланхолию, и человек становится даже способен на самоубийство; «страх перед бесами» приводит к тому, что человеку начинают мерещиться эти бесы наяву – и он способен накинуться на них или сделать что-либо «под их воздействием».
У буйнопомешанных или страдающих падучей страх меняет «температуру желчи» исключительно в мозгу – отчего возникают припадки, конвульсии и видения.
Летаргия или «любовная мания» вызывается тем, что страх и вожделение нарушают контроль рассудка над воображением, фантазия начинает  восприниматься как реальность.

Таким образом, продравшись сквозь дебри незнакомых ему слов и мудреных названий, Родерик понял, что  сильные чувства - страх, страсть, вожделение, жажда власти - могут нарушить здравомыслие и вызвать у человека безумие. Но все это он, получив неплохое для своего времени образование, понимал и без книг. 
А вот как лечить того, кто уже впал в безумие?

Ответы, которые он смог найти у ученых авторов, приводили в отчаяние. Некоторые из них предлагали постоянно держать  больных в темноте. Некий римлянин Тит  проповедовал лечение голодом. 
Другие предлагали  применение цепей и даже бича, утверждая, что таким воздействием можно вызвать прояснение рассудка.
И чем дальше Родерик читал все это, тем больше его охватывало сначала недоумение, а затем и злость.
Врачи, приравнивающие больных людей к диким животным, укрощаемым голодом и жаждой, должны сами считаться умалишенными и не браться за лечение других!

Еще раньше он обращался за советом к Феликсу, который разделял его мнение о подобных методах, но ничего утешительного сказать не мог.
- Святые сестры из обители Моники, которые сейчас заботятся о госпоже Герсвинде, делают все возможное, и делают правильно, - говорил капеллан. - Но, как это не прискорбно, возможности лечения подобных заболеваний ограничены, да и сама степень изученности проблемы... Вы же прочитали эти книги, и теперь сами можете сделать выводы!
- Да, я все понимаю, - грустно проговорил Родерик. - Но что же делать?
- То же, что вы и делаете, сын мой! Поверьте, это не мало. Вашей сестре необходим покой, внимание и забота. Всем этим вы ее окружили. Рядом находятся монахини, к которыми она уже привыкла. Спокойную, доброжелательную речь ваша сестра воспринимает хорошо. Конечно, нельзя допускать никаких резких и громких звуков, криков, брани в ее присутствии. Монахини говорят, что в обители она выполняла несложную спокойную работу, и это действовало благотворно. Пусть займется тем же и сейчас. А вы, мессир барон, как я заметил, читаете ей вслух...
- Да, святой отец. Когда мои сестры были маленькими, я уже тогда читал им. Обеим это так нравилось, что они могли слушать целыми часами.
- Очень хорошо. Чувство радости способствует исцелению. Продолжайте делать это. Может быть, вы вспомните, что еще ей нравилось прежде?
- Она с детства любила цветы и все время сажала их в саду, на специальных клумбах.
- Чудесно. Пусть вместе с монахинями займется этим снова.
- Но как вы думаете, святой отец, приведет ли все это хоть к чему-нибудь?
Голос Родерика звучал почти умоляюще.
- Это непредсказуемо, сын мой, - мягко ответил священник. - То, что вы делаете, хорошо и правильно, себя вам винить не в чем. Но вы сами, наверно, уже увидели, что даже люди, считающиеся лекарями и врачами, предлагают порой методы... гмм... несколько далекие от гуманных.
- Их методы здесь никто использовать не будет! - вскричал Родерик. - Мало того, что они жестоки, их действенность нужно поставить под большое сомнение!
- Да, это так. Видите ли, я прежде почти не изучал природу подобных заболеваний, ибо был войсковым священником,  для которого важнее уметь извлекать застрявшие в телах наконечники, штопать раны и накладывать перевязки. Но то, что вы делаете, само по себе верно, и ваша сестра уже выглядит намного лучше, поверьте, со стороны это заметно. Продолжайте в том же духе, не отчаивайтесь и молитесь Всевышнему и Деве Марии. Ну и, конечно, не забывайте о себе. Думаю, для вашего здоровья будет лучше, если вы оставите хотя бы на время свои изыскания в библиотеке и съездите, например, на охоту.

Сейчас Родерик подумал, что и в самом деле давно никуда не выезжал.
На охоту сейчас не хотелось, но по обществу он соскучился.
Как-то так получилось, что у него давно не бывало гостей, и его тоже не приглашали.
Когда все это произошло - возвращение его сестры, разрыв помолвки с Дианой, женитьба на Бриджит, поездка в Париж и возвращение в еще большем отчаянии, чем он был перед отъездом туда - он не принимал приглашений и не звал никого к себе, и о нем, похоже, стали забывать. Или, быть может, просто не хотели беспокоить.

Но ему был нужен  свет и воздух, а мрачные трактаты, вечно хмурое лицо Хродерава и нелюбимая жена  будто бы тянули его в какой-то темный омут.
Да, особенно Бриджит.

Начав в последнее время о многом задумываться и искать ответы, он спрашивал себя сейчас, почему не может если не полюбить жену, то хотя бы мирно жить с нею, испытывать благодарность, уважение?
Почему ему все больше в тягость ее присутствие?

Прежний Родерик мало задумывался   о жизни и ее превратностях, он просто жил в полную силу. Жил, как ему нравилось, чем-то занимался, кого-то любил, кого-то ненавидел. Если любили или ненавидели его самого, он мог ответить или остаться равнодушным, но   в причины глубоко не вникал. Непринужденно и легко переходил от войн и набегов к мирному времени с его радостями, от молитв - к празднествам, от страсти - к равнодушию, и если эта его легкость кого-то задевала или заставляла страдать, ему было все равно.

Теперь Родерик стал иным. Перенесенные несчастья научили думать и искать ответы, и он ловил себя на мысли, что не понимает своего отношения к женщине, которую взял в жены. Каких-то несколько месяцев назад все казалось так просто! Она много сделала для их семейства. Она ухаживала за больным отцом. Она страстно любила его, Родерика, уже была его женщиной, и он должен был признать, что в ту ночь, когда она сама пришла к нему, ему отнюдь не было с нею плохо. Потом она взяла на себя заботу о его сестре. Тогда он, пребывая в отчаянии и ярости, думал, что после Дианы все равно никого уже не полюбит, так пусть его женой станет уже привычная Бриджит.  Она знала, что Родерик женится на ней, продолжая любить другую, и все равно вышла за него. Зачем? Так сильно любила? Надеялась на то, что все ещё изменится? 
Странно.
Он должен был испытывать угрызения совести перед женой, которой не мог дать любви и изменял,  но их, этих угрызений, не было.

До сих пор было ужасно горько и  стыдно  перед Дианой за всю боль, что причинил ей. Одна лишь мысль, что так и не попросил у нее прощения, и она теперь, наверно, считает его негодяем, заставляла страдать.
И одновременно - полное равнодушие к тому, что чувствовала его жена. Он корил себя за это, но не мог себя заставить быть с нею нежным, и уж точно ему не приходило в голову делиться с нею своими мыслями, советоваться, строить планы, рассказывать по вечерам, как прошел день... А ведь именно так жили его родители, которые считались - и были! - образцовой парой.

Даже бедная девушка Ивонн, которую он видел всего три раза в жизни, вызвала больший отклик в его душе. Ей хотелось помочь, просто даже увидеть!

Но вот прошло уже две недели с тех пор, как Родерик восстановил справедливость и вернул девушке отобранные у нее деньги, и больше он не видел ее с тех пор.
А увидеть очень хотелось!

Ивонн узнала его недавно, и для нее он был добрым, благородным, отважным, как принц из сказки. Она никогда не видела его жестоким, способным на ужасные поступки, пьяным... и потому не могла  бояться его или презирать. Она могла только  восхищаться им, а этого ему вдруг так захотелось! Родерик прекрасно помнил восторженный блеск ее глаз, когда протянул ей на ладони этот кошелек, перетянутый шнурком.

Как хорошо было бы вновь увидеть, поговорить с девушкой. Не лучше ли это, чем читать бред каких-то безумных авторов, от которого только еще больше охватывает безысходность?

Он велел своему оруженосцу аккуратно упаковать фолианты и вернуть с благодарностью в Святую Монику.
Сам же справился у монахинь, чем занята его сестра.

- Сестра вашей милости все утро слушала Житие Пресвятой Богородицы, что так благостно влияет на нее, теперь же прилегла отдохнуть, - степенно сообщила добрая сестра Клаудиа.
Родерик кивнул.
Было самое время съездить в лесную усадьбу.
Если взглянуть в глаза милой Ивонн, услышать ее нежный голосок, просто побыть рядом, может быть, станет легче на душе?

Для Ивонн эти две недели тянулись неимоверно медленно.
Раз за разом говорила она себе, что все к лучшему, что у мессира барона иные интересы и наверняка много дел,  и помог он ей просто как благородный шевалье помогает тем, кто попал в беду, и вовсе не имел ввиду ничего иного. В конце концов, Ротруда говорила, что он не скоро забудет прекрасную и знатную девушку, которую любит до сих пор. Что ему Ивонн, крестьянская дочь, которая пасет бычка, ходит в деревянных сабо, сочиняет бесхитростные песенки по пути к лесному роднику и никогда не предстанет перед ним в нарядах из шелка и парчи? 
Она никогда не бывала в больших городах и далеких странах, о которых написано в книгах. Добрый аббат Себастьян, а потом и ее отец рассказывали, что мир так велик! Вон и тетушка Ротруда говорит, что ее покойный муж, дядя Ивонн, когда-то был воином и побывал в далеких краях, даже плыл на большом корабле по морю.

А где-то среди лесов лежит полуварварское  королевство Бретань. Там живет та самая женщина, к которой Ивонн так ревновала! О, это было ужасно глупо - испытывать ревность к знатной даме, которая о ней даже не знает. Вспоминая слышанные в детстве рассказы о Бретани, Ивонн представляла себе эту страну как один огромный лес, посреди которого стоит дивный замок.
Стены замка омывала красивая широкая река, по берегу которой свободно гуляли олени и туры.
А в самом замке жила прекрасная воительница.

О воительницах Ивонн тоже слышала. Только ей говорили, что жили они в древние времена и даже основали свое королевство, в котором запрещалось жить мужчинам.
Это было странно. А в кого же тогда они влюблялись, и кто любил их?
Размышляя таким образом, Ивонн прибралась в доме и пошла кормить кур.
А сама все прислушивалась, не донесется ли стук копыт. Ведь может же сир Родерик захотеть снова навестить старую Ротруду!

Сейчас пожилая женщина отправилась опять к соседке. В последние дни она была спокойна, но вот после того, как выпила немного лишнего и рассказала Ивонн о Родерике, его семействе, Диане и Бриджит, Ротруду надолго  охватила паника.
Она проснулась лишь на следующее утро. Память у вдовы была хорошая, и она почти тотчас вспомнила, что рассказывала Ивонн нечто такое, о чем лучше бы умолчать.

Она целый день допытывалась у девушки, что именно болтала вчера. Ивонн уверяла, что никому ничего рассказывать не собирается, но Ротруда все равно долго не могла успокоиться.
Молодые ведь такие несмышленые и доверчивые, что готовы попасть в ловушку в любой миг!

- Смотри же, Ивонн, - говорила она в двадцатый раз, - не забывай о том, что нам обеим будет грозить смертельная опасность, если госпожа Бриджит узнает хоть часть того, что я тебе рассказала!
- Ах, тетушка, ну кому я расскажу? - успокаивала ее Ивонн. - Я не болтлива, уже пообещала вам молчать об этом, и к тому же мне здесь не с кем говорить, я никого не знаю!
- Но это не значит, что и о тебе никто никогда не узнает, - вздохнула Ротруда. - У этой проклятой есть свои глаза и уши в разных местах. Специально запугивает людей, чтобы ей доносили обо всем!
- Тетушка, если послушать вас, она просто ужасна!
- Это так и есть, дитя. Она знает, как заставить человека. Например, узнает о каком-нибудь его проступке и начинает запугивать, и тот из страха ей помогает.
- Как же она все про всех узнает? - спросила Ивонн.
- Наверно, так же, как узнавал этот ваш аббат Руперт! Запомни, деточка, такие люди нарочно все выведывают и подслушивают, стараются все обо всех  знать. Это ты,  случайно услыхав чей-то разговор, через час и не вспомнишь о нем. А тот, кто хочет выведать как можно больше, слушает и смотрит всегда, и все запоминает. О да, есть люди, которые из боязни ей доносят, но есть и такие, кто ей служит весьма охотно! Например, этот мерзкий Нарцисс, карлик...

Ивонн, как могла, успокоила добрую женщину, еще раз пообещала не болтать об услышанном, но  Ротруда еще долго места себе не находила.
Слава Богу, теперь она успокоилась, даже пошла поболтать к своей приятельнице из соседней усадьбы.
Ивонн же, покормив кур, пошла проверить, как пасется бычок.

Говоря по правде, особой необходимости в такой проверке не было, здесь бычка никто бы не украл, а волки летом так близко к человеческому жилью обычно не подходят. Но все-таки эту вероятность нельзя исключать, ведь нападают же они на стада.
А еще можно прихватить ведерко и сходить за водой к родничку.

Там, возле родника, ее и нашел Родерик.
На этот раз он не стал оставлять коня на расстоянии, и девушка издали услышала топот подков скачущего рысью Ориона.
Ивонн была все в том же платье, но волосы уложила иначе - заплела одну толстую косу и несколько раз скрутила ее, а получившийся жгут закрепила на затылке.
Такая прическа очень шла ей, ибо оставляла открытой тонкую и длинную, похожую на стебель цветка, шею.

Увидев Родерика, Ивонн обрадовалась, но в то же время и смутилась. Ведь она уже взрослая, а чуть не запрыгала на месте! 
Выходит, напрасно она  думала, что он уже забыл о ней!
Оказалось, что он не забыл, а просто был занят. Он читал какие-то книги, доставленные ему из монастыря. Чем занималась она все это время? Как обычно, работала по дому, готовила пищу, смотрела за бычком, доила коров. В хозяйстве всегда найдется дело!

- Тогда ты, наверно, устала! - сказал Родерик. - Хочешь покататься на коне?
Ивонн с восхищением глянула на прекрасного серого коня. Он был такой большой и горделивый, особенно  по сравнению  с их деревенскими низкорослыми и большеголовыми лошадками!
И, конечно же, она ответила, что очень хочет.

Бриджит, между тем,  слушала доклад своего карлика.
- Мессир барон уже несколько раз ездил в ту часть своих владений, которая зовется Оленьей тропой, - гнусавил он. - Последние две недели, правда, прекратил там бывать, но вы сами знаете, моя госпожа, что он  вообще не выезжал тогда из замка.
- О, я знаю, - проговорила Бриджит едва слышно, - он изучал эти гадкие книги! Ну, а сегодня он куда поехал?
- В ту же сторону, мадам, и снова без сопровождения!
- Оленья тропа, ну конечно же! Там поселилась эта старая крыса, Ротруда!
Глаза Бриджит сухо сверкнули.
- Выясни для меня, был ли он у нее в прошлые разы и сегодня!
- Зачем ему у нее бывать, да еще столько раз? - ухмыльнулся карлик.  - Старая простолюдинка! Для чего ему к ней ездить?
- Если выяснишь и это, будет неплохо. Пока же я хочу знать, бывал ли он в последнее время у Ротруды. Если бывал, то сколько времени проводил там. 

Нарцисс уехал выполнять поручение, а она осталась сидеть, устало откинувшись на спинку кресла.
Погода стояла жаркая, и в помещениях замка никто не мерз. Только Бриджит чувствовала, что ее знобит, даже велела сегодня разжечь огонь в очаге.
Думы в голове теснились самые мрачные.
В последнее время все шло не так, как она хотела! Прежде  такого не случалось. Неужели ей изменила удача?
И ведь сначала казалось, что успех ей обеспечен, иначе просто не могло быть, ведь все продумано до мелочей. Но получалось почему-то  не так, как ей было нужно. 
Она смогла, пользуясь отчаянием Родерика, стать его женой. Но заставить его полюбить было не в ее власти. Время шло, а он отдалялся все сильнее.
И Бриджит подумалось вдруг, что это неспроста. Быть может, он что-то начал подозревать, что-то узнал?
Вот, например, для чего ему нужны эти поездки в сторону усадьбы Ротруды?
Вдова кастеляна служила в замке много лет, а значит, много знала. Какие тайны прошлого Родерик может узнать при ее помощи?
Он становился каким-то другим, и это тоже вселяло страх.
 Того, прежнего Родерика, она могла читать, как книгу.
Нынешний не раскрывал своих мыслей и чувств так легко.
Быть может, тому виной новый капеллан?
Он тоже шныряет по всей округе, прикрываясь заботой о нуждах своей паствы. Но что он выведывает на самом деле?

Она заснула прямо в кресле.
И вновь увидела во сне красную от крови траву. Кровь была там всюду, и если бы она не стекала по откосу в реку, то, наверно, затопила бы все.
Звон оружия, крики женщин, ставших жертвами насильников, предсмертные стоны мужчин...
Хриплый звук рога, новая битва, теперь яростная и короткая.
Все как и должно было быть.
Но было кое-что, не вписывающееся в ее воспоминания о том дне.
Женщина в тяжелом дорогом платье, залитом кровью с левой стороны, где сердце, должна была лежать неподвижно там, где упала.
Но вот то место, на траве кровь, а женщины нет.
Бриджит огляделась.

- Я здесь, - прозвучал тихий, как шелест ветра в кустарнике, голос где-то совсем рядом. - Подними голову.
Женщина в окровавленном платье стояла над ней.
Бриджит не могла пошевелить даже кончиками пальцев от сковавшего ее ужаса.
- Что ты боишься? - спросила женщина. - Все самое страшное ты уже сделала. Выпей же за это!
 Бриджит, словно загипнотизированная, приняла из ее рук чашу.
Едва оказавшись в ее руке, чаша начала  бурлить.  
Фонтан крови взметнулся, вырвался оттуда, и Бриджит с криком проснулась. 

Левое крыло дворца архиепископа Реннского

Диана почувствовала легкое прикосновение мужских губ к своим векам, но не открыла глаза. Лишь томно вздохнула и приподнялась, нашла на ощупь его губы, слегка тронула их своими и отстранилась, но лишь для того, чтобы тут же вернуться и проделать то же самое, но уже несколько раз подряд. При этом ее розовые, как бутоны, соски чуть-чуть касалась  завитков темных волос на его груди...
Это всегда приводило Гастона в неистовство, вот и на этот раз он с коротким рыком повалил ее снова на подушки. 
Голубые глаза распахнулись. Диана видела над собою его побелевшее от страсти лицо. В такие моменты ей казалось, что уже не кровь, а огонь бежит по ее венам, воспламеняя изнутри, и чтобы не сгореть, она должна была отдаться своему возлюбленному, который даст ей неземное наслаждение, и они поднимутся вместе к самым облакам, где дивная прохлада и ласковые ливни успокоят разгоряченные тела...
Ему нравилось удерживать ее запястья над головой во время соития. В такие моменты она бывала полностью покорена его страстью, и он обладал ею,  сколько хотел, и мог срывать поцелуи и сладкие стоны с ее губ, а потом, когда оба лежали почти без сил, зарывался лицом в мягкий шелк светлых локонов.
Так произошло и на этот  раз.

Пока Гастон отдыхал,  Диана чуть приподнялась на локте и разглядывала его. Ей нравилось это делать, ибо он был не только очень красив, но и всегда чувствовал ее взгляд и говорил что-нибудь необычное, очень страстное и волнующе-нежное, от чего у нее перехватывало дыхание.
Вот и на этот раз...
- Ты так жадно смотришь, красавица! Готов поспорить, ты полна решимости познать мои ласки ещё раз!
Блестящие, как слитки серебра, глаза глянули на нее с любовью и нежной насмешкой.
- Что же мне остаётся, когда ты так хорош! - в тон ему ответила Диана. - Говорят, в прежние века бретонцы верили в Маннанана Маклира, бога морей и рек. И вот недавно я узнала, что они считают тебя похожим на него!
- Сравнение с божеством, пусть даже и ложным, приятно каждому мужчине! - рассмеялся он. - Тем более, что этот мессир Маклир отличался, как гласит предание, редкой мужской силой, и взял в супруги саму Клиону, богиню любви.
- Тогда тебе будет ещё приятнее, если я скажу, что каждый раз ты разный! Я видела тебя и отважным, и жестоким, и надменным, и весёлым, и печальным, и интригующим, и благородным, и влюбленным! Видела в роскошных нарядах и в стальных латах, видела и вовсе без одежд. И каждый раз ты не похож ни на кого иного, каждый раз по-своему прекрасен, но я спрашиваю себя: кто же из них настоящий Гастон?

Он улыбнулся, польщенный такими словами из уст любимой женщины, и, совершенно нагой,  улегся на спину, закинув могучие руки за голову.
- Ты хочешь знать это?  Тогда взгляни на меня в эту секунду, любовь моя. Именно сейчас я настоящий.
- И самый лучший! - проговорила она, вновь целуя и лаская его тело, начиная от плеч и постепенно спускаясь ниже, к сильной груди, плоскому животу... и ещё ниже!

- Могла бы сжать его и посильнее, красавица! - поддразнил он.
И тут же добавил более серьезно:
- В каждом из тех образов, о которых ты упомянула, я любил и люблю только тебя, моя Диана! Ибо образов может быть сколько угодно, сердце же у Гастона только одно!

- Пора бы им встать с кровати и начинать собираться! - ворчала в это время Аделина, раскладывая на широком сундуке наряд своей госпожи на сегодняшний вечер.
Это было шелковое нежно-лиловое платье,  вышитое по подолу золотыми лилиями. К платью полагалось одеть роскошное аметистовое ожерелье и такие же серьги, очень длинные, почти до самых ключиц.
Флоранс достала из другого сундука туфельки из той же ткани, что и платье, с бантами, которые крепились сверкающими золотыми пряжками.
- Вот, нужен ещё только пояс.
- Из пластин?
- Нет, лучше золотой шнур с кистями. 

Флоранс подошла к лохани и попробовала пальцем воду. Она уже остывала, но это ничего, можно будет  добавить немного горячей.
Хоть Аделина и принималась ворчать в таких случаях, когда нужно было собираться, а эти двое, как нарочно, запирались в спальне, но Флоранс это очень нравилось! Ее госпожа теперь по-настоящему счастлива, а если они и опоздают немного и этот прием начнется чуть позже, что с того? Их положение это допускает. Они же не мелкие сошки,  которые всегда и всюду прибегают заранее! 
К тому же, камеристка находила очень волнующими, прямо как в сказке,  отношения  госпожи и ее супруга, и любила эту суматоху -  подготовку к различным празднествам, приемам и поездкам. Все вокруг суетятся, бегают, пьют успокаивающие настойки, откуда-то тащат благовония, ароматные масла, цветы, ленты, ларцы... а эти двое наслаждаются обществом друг друга, в последний момент начинают принимать ванну... и тогда порой можно увидеть через приотворившуюся дверь ничем не прикрытое красивое тело мессира барона...
А потом все равно все происходит вовремя, и люди восхищаются этой парой!

- Флоранс! 
Вот, наконец-то мессир смог оторваться от молодой жены!
- Иди к своей госпоже, Флоранс. Через час она должна быть готова.

- Дитя мое! - увещевала Аделина, пока юная госпожа принимала ванну. - Не пора  ли вам стать поосторожнее.. ну, в постели! Ребенок...
- Повитухи говорят, что мне сейчас нечего опасаться! К тому же, мы и так осторожны. Гастон никогда не сделает ничего во вред мне и ребенку, сама знаешь.
- Полчаса! - Флоранс подняла вверх указательный палец. - У нас осталось совсем мало времени, а ещё нужно причесать и уложить волосы, мадам!
- Хорошо. Подай мне халат, и пусть девушки идут причесывать...

Сразу четыре бретонские служанки, ловко орудуя гребнями, приводили в порядок густые вьющиеся волосы Дианы.
На этот раз их уложили на затылке в виде тройной восьмёрки и вплели ленты в тон платью. На гладкий лоб спускалась лёгкая челка. Подобную красоту жалко было скрывать головным убором, и потому Диана, как и все замужние молодые дамы, носила самое тонкое  покрывало, как будто сотканное феями из предрассветного тумана. Осталось лишь закрепить покрывало изящным золотым обручем с зубчиками по краям, и она была готова к выходу.

Флоранс поднесла ей идеально отполированное зеркало, и Диана не смогла сдержать торжествующей улыбки. Она знала, что прекрасна и любима, и только это сейчас имело значение, а все эти бретонские красавицы, что глазеют на ее мужа, просто зря теряют время!

Дворец герцога Бретонского, покои Даниэла
Что может иметь значение для принца, у которого отец тяжело болен, и вот-вот прямо в руки может упасть целая страна? Ответ очевиден: тогда он стал бы верховным правителем, и именно это было для него важно. Да, но не все так просто. Со смертью отца Даниэлу должна была достаться обширная и очень неспокойная, раздираемая на части страна. Причем даже не королевство, а герцогство,  ибо благодаря всяким... впрочем, и благодаря его отцу - не в последнюю очередь, Бретонское королевство распалось. Как только не стало великого короля Аллэйна, все его многолетние труды по созданию единого и сильного королевства пошли прахом! Монришар, помнится, рассказывал, что и после смерти Карла Великого его дети и внуки не смогли сберечь созданную им великую империю. Но та хоть не сразу развалилась, а здесь...
Внутренние распри. Рудал, Матьедуа, мятежные вассалы. Архиепископ со своими амбициями. Друиды, которые все ещё сильны. Норманны, которые ещё сильнее. Далёкие и не очень понятные, но влияющие на  будущее Бретани король Карл Простоватый из династии Каролингов  и герцог Роберт Нейстрийский из рода Робертинов. 
Видимо, права мать, мудрая Оргэм, и лучше  сейчас сделать все по слову отца. Жениться, окружить себя верными людьми и постараться найти общий язык с этим... Даниэлу не очень нравился Гастон Да -и-Нет,  да и какому своевольному молодому принцу понравился бы человек, который, пусть и не явно, но правит его землями и людьми? О да, он понимал, что выбор у него не богатый. Вассальная присяга Робертину - в недалёком будущем, а сейчас - ни одного решения без согласования с Монришаром, а в каких-то вопросах - полное повиновение ему. Да, это было во благо, да, иначе алчные до добычи и земель  норманны покорят всю Бретань, как уже покорили часть ее.
Пока, не обладая государственным умом и не имея образования, Даниэл испытывал глухое раздражение. 
Гастон со своим приятелем-архиепископом даже участвовали в выборе невесты для принца! 
Тут, правда, нужно было признать, что в женщинах Монришар толк знал.
Он даже заполучил  для себя Диану.
Женщину, на которую разве только слепой  не оборачивался.

При мысли о Диане принц до сих пор то становится мечтательным, то раздражался, вспоминая, как она сделала его посмешищем, сшибив с ног веслом на глазах у толпы  франкских придворных! Да потом ещё отказала ему, когда он предложил... ну да, все верно, не руку и сердце, но  могла бы при отказе не хохотать над ним битый час, ведь всё-таки он принц!
Но, прибыв сюда с мужем, она повела себя вполне по-дружески, не болтала никому  о том случае и даже помогла ему, Даниэлу, с изготовлением карт местности, которых, как всегда, не хватало. 
Но он-то, встречаясь с нею, видел, в первую очередь, не ученого сухаря с книгами и картами, а редкостную красотку. И ведь она, вспомнилось ему, высмеивала и гнала прочь своих поклонников! 
Интересно, как Монришар завладел этой роскошной девкой?

Пожалуй, только одна женщина из известных ему могла поспорить с Дианой в очаровании.
Это была Бренна. Совершенно другая внешне, но такая же манящая, способная сводить мужчин с ума!
Даниэл вздохнул и отхлебнул добрую половину из драгоценной чаши, которую держал в руке.
Бретань - пока ещё  полуязыческая земля, несмотря на то, что многие жители были крещены, и старые традиции оставались сильнее, чем где-либо. Это сказывалось во многом. К примеру, в прежние времена часто могучие вожди брали себе прекрасных наложниц, которых делили с сыновьями или братьями. В этом тогда никто не видел ни позора, ни  греха. С тех пор многое изменилось,  но из-за таких прочно укоренившихся традиций для Даниэла прошла так гладко связь с Бренной, которая много лет делила ложе с его отцом. 
Разумеется, герцога не обрадовало известие об их связи, но шум поднимать он не стал. Даниэл тогда не очень задумывался, почему. 

Ох, эта Бренна, ускользающая, хитрая, коварная, диковатая язычница. И очень красивая. И далеко не юная. Но тут ей, видимо, помог опыт. У молодых парней часто бывают связи с женщинами ее лет, в отличие от мужчин более искушенных, которых влечет не опыт - своего хватает! - а цветущая юность.

Скрипнула дверь. 
Легка на помине, Бренна.
Подошла, склонилась в поклоне перед ним. 
На ней не было головного убора, и Даниэл ещё раз обратил внимание, что у Бренны в длинной золотой гриве  совсем нет седых волос.
Смотреть на нее было наслаждением. 
Но вот она заговорила, и принц чуть поморщился. Снова она, как и все другие, говорит о том, чего ей хочется. А ему что, не хочется совсем ничего, никто не хотел бы поинтересоваться?

- Ты, Бренна, сама не знаешь, чего хочешь. И не понимаешь, о чем просишь! - холодно произнес он. - Подумай сама, что я могу изменить, если герцог, мой отец, уже принял решение! И, если учитывать все, это решение очень мягкое! Он мог убить тебя как неверную женщину, но вместо этого даёт богатое приданое и позволяет вступить в законный, освящённый церковью брак! Не только золото, но и очищение от грехов! А ты отказываешься, мало того,  требуешь от меня вмешаться в это дело! Очень глупо! Да, отец простил меня, но зачем мне лишний раз его злить? Поступи, как он желает, и всем будет хорошо. Тебе - в первую очередь.
- Что же для меня хорошего в том, что буду разлучена с сыновьями, Даниэл? И зачем мне идти замуж за кого-то из мужчин, к кому я не испытываю ни капли чувства! После того, как полюбила тебя, о мой принц, я не смогу быть с каким-то вассалом, это унизило бы меня. Я могла бы жить уединенно в каком-нибудь владении, а потом, когда ты станешь полновластным господином,  я вернусь! У наших  герцогов всегда было много женщин... И все герцогини мирились с этим!
- Бренна, я говорю тебе правдиво: сейчас это невозможно! И ты сама прекрасно знаешь, почему моему отцу нужен именно твой законный брак, а не просто отъезд!
- Хорошо,  мой принц!
Бренна проговорила это со сдерживаемой страстью и отступила на шаг.
- Сегодня или завтра ты изберешь  себе невесту! Но пока ты не вступил в брак, пока  свободен... если не перед людьми, то перед вашим милосердным и карающим Богом... Проведи со мною ещё одну ночь! Попрощайся со мною!
Это было неожиданно.
- И ты тогда выполнишь то, чего желает мой отец? - удивился он.
- Да, Даниэл.Ведь тогда, долгими ночами в чужих краях, среди чужих людей, со мною будет воспоминание о дивной ночи, которую мы подарим друг другу! О тебе, мужчине, которому нет равных, о твоей неутомимой мощи, твоих жарких поцелуях! 
И, не давая ему опомниться, Бренна приникла яркими горячими губами к его губам. 
Груди ее были высокими и пышными, а ткань платья - тонкой и лёгкой, и он ощутил желание, противиться которому не мог и не хотел!
Поцелуй длился нескончаемо долго.
- Но... когда же? - хрипло выговорил он наконец.
Бренна прекрасно видела, что он не против и прямо сейчас, но в ее планы это не входило.
- На днях, о принц! Твои родители и их франкские гости собираются ехать на строительство нового замка, придворные последуют за ними... но тебе ведь не будет ничего стоить остаться в Ренне под каким-нибудь предлогом! И тогда нам ничто не будет мешать, о Даниэл!
- Но столько ждать, Бренна!
Он попытался снова обнять ее, но женщина отстранилась, продолжая лишь легко касаться его плеч.
- Зато это будет сказочная ночь! А я хочу, чтобы ты помнил  меня всю жизнь...

Она поцеловала его, на этот раз лёгким, как дуновение ветерка, поцелуем, и унеслась... Куда? Он так и не понял. Наверно, в ночную тьму, ведь она же звезда, чье место - на небосводе!
Жаль всё-таки, что приходится отпускать такую женщину!

- Жаль, что такой сильный, рослый и пригожий парень - и такой болван! - могла бы добавить Бренна.
По коридору сновали в обоих направлениях слуги и служанки, пир должен был скоро начаться.
Бренна свернула на обходную галерею, там было в этот час почти безлюдно, и она могла не скрывать торжествующей усмешки.
Завтра она снова навестит ведьму Девону в древнем капище, там же будет ждать ответа и принц Рудал...

Нейстрия
Пока в Бретани причудливо переплетались страстные любовные игры и интриги, и плелись заговоры, и звучали то слова любви, то колдовские заклинания, и кружились в герцогским дворце танцующие нарядные пары, и бросала в кипящий котел высушенные лягушачьи лапки бретонская ведьма, 
в замке Коллин де Шевалье на берегу Луары Бриджит слушала донесение Нарцисса.

- Как я и думал, госпожа, вовсе не в старухе Ротруде крылась причина частых прогулок мессира Родерика в сторону ее усадьбы! Хотя усадьба и впрямь неплохая, вполне уютная, и в таком красивом месте...
- Нарцисс, мне плевать на ее усадьбу! Говори по делу! С кем он виделся там?
- С молоденькой вилланкой, ваша милость! - с притворным возмущением сказал карлик. - Она живёт в доме Ротруды, и живет весьма уединенно,  ее почти никто там не знает!
- О, вот что! - усмехнулась Бриджит.
Вилланка - это было не страшно. Вилланки у него уже были, даже рожали от него.
Теперь же, видно, Родерика потянуло на что-то новенькое и свежее, и он стал искать это в самых дальних концах своих владений.
- Она живёт в доме старухи, - продолжал Нарцисс. - Которая, похоже, пока не догадывается, с кем свела знакомство юная блондинка!
- Мессир  бывает там, когда Ротруды нет дома?
- Да! Или девчонка бегает к нему на лесную поляну!
- И что же? - усмехнулась баронесса. - Он ее прямо там...?
- В том-то и дело, что нет!
- Интересно. Где же?
- Похоже, что до этого у них пока не дошло.  Но вот на своем коне мессир ее катает, это я сегодня видел. И потом он подвез ее почти до самой усадьбы. И ждал, не уезжал, пока девчонка не скрылась за деревьями!

Бриджит побледнела так, что лицо ее почти слилось с шелковым белым покрывалом.
- Ступай, Нарцисс! И не прекращай следить за мессиром. Обо всем, что увидишь, сразу сообщай мне.
Голос ее прозвучал почти невозмутимо.
Но едва отравитель вышел, Бриджит дала волю своей ярости. 
Сорвала с головы золотой обруч вместе с покрывалом и запустила в стену.
Пробежала туда-обратно по комнате, наткнулась на стул и больно ударилась.
Боль немного привела ее в чувство.
Она опустилась на этот стул в бессилии, как будто была берсерком, только что завершившим бой.
Но ее бой как раз, похоже, только впереди!
Руки ослабели и лежали на коленях. На пальцах поблескивали драгоценными каменьями  перстни. Украшения женщин рода Коллин. Она заполучила их, как и титул, и замок. Но не сердце Родерика!
С нею он только спит, а катает на коне и мило беседует, оказывается, с какой-то деревенской девкой! 
Верно говорят: не бойся, если муж переспит с другой, а бойся, если он с этой другой ведёт беседы и провожает до дома!
Бриджит избила бы ее, могла даже убить, но она помнила слова Родерика, сказанные им однажды. Это не значило, что она была готова отказаться от мести и уступить его кому-то, но делать это придется более изощрённо и хитро!

Она спросила челядинца,  где сейчас мессир барон. Оказалось, он не так давно приехал, а сейчас уже в библиотеке. Ищет книги, которые можно было бы почитать Герсвинде. Сегодня утром он вспомнил, что в детстве они читали Житие Святой Маргариты Антиохийской, и решил отыскать ту книгу...

Бриджит вернулась в комнату. Она как-то сразу успокоилась, лицо приняло нормальный оттенок. 
Подняла и вновь надела покрывало и обруч.
Если с его дорогой сестрицей что-нибудь случится, и ей опять станет хуже, поездки к девке из усадьбы могут ведь и прекратиться!
Оставалось лишь решить, что должно произойти.

Родерик осмотрел все стеллажи и полки, насколько хватало его роста, но нужная книга никак не находилась.
Видимо, она была где-то на самом верху. Пришлось придвинуть лесенку, которая тут же недовольно скрипнула под тяжестью.

Здесь явно слишком много времени не было уборки, ибо от пыли засвербило не только в носу, но и заслезились глаза. Завтра же он велит кастеляну прислать сюда служанок, чтобы навели порядок.

Вообще же этот кастелян, недавно нанятый Бриджит, ему не нравился.
Еще не старый и такой напыщенный, будто сам был хозяином замка, он при каждом удобном случае упоминал о том, в каких богатых и знатных домах служил прежде. Но Родерик уже заметил, что тот не выполняет свою основную функцию — делать жизнь господ комфортной и удобной, причем без напоминаний, как всегда было принято в замке.
Однако же, Бриджит превозносила нового кастеляна и презрительно морщила нос, когда при ней упоминали прежнего. Мол, он был из простолюдинов, которому просто повезло выучиться грамоте и счету, но утонченности и понимания, как надо  служить в благородном доме, в нем не было ни на грош.
Видимо, ей были по душе только те порядки, которые завела сама, и те слуги, которых она наняла.

Сегодня Бриджит не вышла встретить мужа по возвращении в замок. Ее не оказалось дома, и Родерик поймал себя на мысли, что не удивлен и не обижен, а даже доволен этим.
Этих двоих, хоть они и спали в одной постели и делали то, что делают вместе мужчина и женщина, плотские отношения не сделали ближе друг к другу, как это порой случается, детей пока не предвиделось, а что еще могло их объединить?

Если первое время после женитьбы Родерик надеялся, что Бриджит станет ему хорошей помощницей с больной сестрой, то и тут получилась ошибка.
Сначала Бриджит и впрямь старалась проводить как можно больше времени с Герсвиндой, из чувства долга или чтобы заслужить его благодарность. Но время шло, благодаря лечению и заботе монахинь Святой Моники сестра барона уже не казалась такой безнадежной. Она узнавала и радовалась тем, кто заботился о ней, будь то монахини или приставленные к ней служанки, а прихода Родерика всегда ждала с нетерпением, но вот в присутствии Бриджит почему-то стала замыкаться. Даже звук голоса баронессы порой заставлял ее бледнеть и сжиматься в комок.

Видимо, Бриджит тоже заметила это, ибо стала реже появляться в покоях, выделенных больной.
Родерика все это заставляло задуматься.
Как они относились друг у другу прежде, до несчастья, постигшего их семью?

Герсвинда была добра и лишена хитрости, вряд ли она смогла бы скрыть, даже если бы и захотела, свою неприязнь к кому-либо.
Но вот Бриджит… Она умела затаиваться и чем дольше жила у них, тем меньше делилась своими мыслями и чувствами. И в то же время нельзя сказать, что она мало говорила. Она говорила о чем угодно — об урожае, ярмарке, поездках, церковных службах, воинских состязаниях, погоде, охотничьих угодьях, платьях, соседях. Но почти ничего  — о себе самой…
А ведь могла быть у Бриджит какая-то неприязнь к его сестре,  красивой, яркой девушке и богатой невесте. Чисто женская зависть, ревность, которая в чем-то проявлялась? И это сказывается сейчас?

Он снял с полки тяжелый фолиант, по виду  отличавшийся от остальных.
Он был гораздо новее, и переплет, и застежки другие.
Сердце гулко ударилось о ребра, когда, еще не открыв книгу, понял, чья она была. Как раз сердце и напомнило.
Та самая книга, которую они с Дианой читали и разглядывали в той, навсегда ушедшей счастливой жизни. И которую он убрал сюда, подальше от капеллана Иеронима, зная наверняка, что тот по дряхлости на верхние полки не полезет.
Он забыл вернуть книгу тогда, зимой. А она, конечно, не напомнила.

Она, его умница Сирэн, переписала эту книгу сама, с трудом выпросив у хитрого аббата Святого Аниана.
Даже перечертила диковинные старинные карты и тщательно срисовала причудливые изображения, на одном из которых он сейчас видел Вселенную, как представляли ее в древности.
Огромная черепаха плавала в безбрежном океане, на спине держала трех слонов, а на их спинах покоилась Земля…
А вот и та самая карта, основанная на трудах Геродота, с обозначением земель, которыми правили воинственные девы-амазонки. Вот и женщина на лошади!

Господи, ведь это было недавно, еще и года не прошло, а как все изменилось с тех пор!
И он знал: по-прежнему не будет уже никогда. И ничто не заставит его забыть свою любовь.

Нежная и вместе с тем неунывающая, смелая Ивонн влекла его, как верный и добрый друг, как человек, которому нужна его помощь и защита, и который знает его с самой лучшей стороны и даже не догадывается о его недостойных мыслях и поступках в прошлом.
Но сердцем его она не завладела, теперь он понимал это со всей беспощадной ясностью.
Она нравилась ему, с нею было удивительно легко и весело, но стоило лишь взгляду упасть на эту книгу, и перед глазами опять встала Сирэн.
Он знал, что обречен на нее.

И тут как будто она почувствовала издали, что ему нужна помощь! В следующее мгновение взгляд его упал на ещё одну книгу, стоявшую на полке рядом с фолиантом Дианы. Эта книга оказалась как раз той, за которой он пришел! Житие Святой Маргариты.

Родерик спустился вниз с двумя книгами.
Решено, он покажет Герсвинде и книгу Дианы тоже, и расскажет ей об устройстве мира и далеких землях. Покажет изображение амазонки и расскажет об этих воинственных девах, живших в долине реки Танаис.
А потом они будут читать о деяниях святой.

Ох, ну и запылилась же книга, нельзя нести ее в таком состоянии сестре. Он решил позвать слугу, чтобы тот принес тряпку, и двинулся было к двери, но тут из фолианта что-то выпало на пол.
Родерик быстро поднял.
Это оказался большой лист пергамента, который кто-то вложил в книгу. И, видимо, сделали это давно, ибо книга была так же равномерно покрыта пылью, как и все остальные на верхних полках.

Родерик развернул лист.
Это оказался рисунок, сделанный черными чернилами. Цветные чернила были большой редкостью, стоили дорого и использовались, в основном, миниатюристами для написания красивых заглавных букв, которые причудливо украшались, словно были оплетены гирляндами цветов или обвиты хвостами диковинных рыб…

Итак, рисунок был выполнен черными чернилами, с редкими вкраплениями красного цвета.
Несколько человеческих фигур выделялись в середине листа.
Двое мужчин и три женщины.
В мужчинах Родерик сразу узнал отца и себя, а женские фигурки — это были мама и сестры. Мама стояла вплотную к отцу, а сам он, Родерик — между двумя девушками, которых держал за руки.
И над их головами светили одновременно Солнце, Луна и звезды, а где-то позади были видны очертания замка.

Родерик невольно улыбнулся. Конечно же, это был рисунок Римберты. Девочке всегда нравилось рисовать, даже угольком на стене сарая или заостренной веткой — прямо на земле.
Когда подросла, заинтересовалась искусством книжной миниатюры. Видимо, делать это приходилось тайком от капеллана Иеронима, ибо тот считал только мужчин-монахов достойными осваивать это дело, да и не одобрил бы напрасного, как он сказал бы, использования дорогостоящего пергамента. Потому, наверно, рисунок и был так далеко спрятан.

О, здесь, на этом рисунке, было еще кое-что!
Какая-то мелкая, темная, искривленная фигура в нижней части листа. Она будто бы бежала прочь.
И губы у нее, в отличие от остальных изображенных, не были окрашены красными чернилами. Они должны были быть белыми… как у Бриджит? А ведь похожа!
Родерик пролистал всю книгу, но больше ничего не нашел.

На листе с рисунком была сверху чернильная надпись: «Матушка, батюшка, братец Родерик, сестрица Герсвинда, я — Римберта. И наш замок Коллин де Шевалье».
Он вгляделся. Прямо под темной фигурой, что на отшибе, внизу, тоже было  мелко что-то написано.  Всего одно, но емкое слово: «Дрянь».

После вечерней мессы отец Феликс долго сидел в кресле напротив очага.
Уж и во дворе почти стемнело, и многие в замке завершили свои дневные труды.
Издали порой доносился приглушенный женский смех, видимо, жены ратников вышли поболтать.
Скоро должны были смениться часовые.

Пора бы и капеллану отдохнуть после того, как весь день провел на ногах.
Но сон не шел, и не впервые с тех пор, как он поселился здесь.
В последнее время он ловил себя на мысли, что и на поле боя, где рядом свистели стрелы, и во время осад, когда со стен лили кипяток и швыряли огромные камни, он реже чувствовал страх, чем здесь, в отлично укрепленном замке с сильным гарнизоном.
Как там, так и тут, в самом воздухе было что-то такое… Опасность? Пожалуй, да. Но она шла не извне, а таилась внутри, с каждым днем становясь больше похожей на густое и черное расплывающееся во все стороны пятно… пока не имеющее ясных очертаний, но несущее угрозу.

Не всегда легко отличить просто неприятных людей от преступников! Ведь только один Господь всевещущ, потому только он один и может судить людские грехи.
Но здесь, в Коллин де Шевалье, многое было неясно с самого начала.
К примеру, большинство воинов, замковые слуги и вилланы, жившие на подвластных землях, приняли нового капеллана хорошо. Почему бы и нет? Он с самого начала много делал для них. Кроме всего прочего, оказался неплохим врачевателем. А главное — молодой господин с его появлением, похоже, вновь взялся за ум. Все реже были слышны звуки неуемного пьяного веселья из большого зала, все больше времени сир Родерик уделял больной сестре и поездкам по своим землям, усилил дозоры там, где это было нужно, прислушивался к просьбам людей…
Он давно не учинял никаких набегов, хотя еще зимой люди боялись, что возобновится кровавая междоусобица с соседями, и тогда — конец спокойной жизни.
Более того, он дозволил капеллану обучать грамоте детей воинов, да и сам немало времени проводил в библиотеке.

Похоже, не нравилось это только двоим, но зато имевшим большое влияние в замке людям.
С супругой барона все было понятно.
С болезненной ревностью Бриджит продолжала тянуть Родерика в тот мирок, который сама же для него и создавала и куда не желала допускать никого более. Все, что ему надлежало знать и видеть, он должен был узнавать через нее и видеть ее глазами, никак иначе.
И всех — от госпожи Герсвинды до последнего виллана — она рассматривала лишь с одной точки зрения — может ли этот человек стать нужным Родерику и хоть как-то влиять на его мысли и поступки?
Каждый, кто мог бы рассчитывать на это, был неприятен ей. Если не сказать больше.

Старому сенешалю Хродераву новый священник тоже сразу пришелся не по душе.
О да, он был противником любых реформ, упорно цеплялся за старое и, видно, просто не желал давать себе труд привыкать к новому, будь это вещь или человек.
К тому же, он пользовался расположением Бриджит и на многое приучился смотреть ее глазами.
Но недавно Феликс убедился, что сенешаль, пользуясь своим положением, давно обложил различными поборами, шедшими в его карман, почти все население, подвластное роду де Коллин.
Если в близлежащих деревнях он действовал с осторожностью, то чем дальше, тем наглее и самоувереннее становился сенешаль и приближенные к нему воины.
Не без причин у вилланов вошло в пословицу, что хозяйских сторожевых псов овцам надо опасаться так же, как и волков из леса!

Были и еще некоторые странности. Например, дозоры и разъезды из замка Коллин целыми днями бороздили берег Серебряного Ручья и пылили по дорогам поблизости от него, но в иных местах, не граничащих с землями, подвластными Шато де Линкс, стражников редко кто видел.

Феликс наблюдал за всем этим, оставаясь внешне невозмутимым, и до поры молчал.
Но его частые путешествия по окрестностям замка, иногда верхом, а чаще пешком, видимо, насторожили Хродерава.
Не далее как вчера он догнал капеллана, когда тот нес в лесную деревеньку приготовленный им для больного старика лекарственный настой.
Был еще ранний утренний час, но Феликс не удивился, когда услышал позади грохот подков, а еще через минуту с ним поравнялся Хродерав.
Тропа была неширокой, и капеллан  шагнул в сторону, чтобы не быть сбитым скачущим конем.
Но Хродерав даже не сделал попытки сдержать животное или замедлить его аллюр.
Наоборот, он пришпорил сильнее, вырвался вперед, обогнал Феликса, а затем резко заставил жеребца остановиться, подняв его на дыбы.
Конь замолотил копытами в воздухе почти над самой головой капеллана.
А тот остановился и невозмутимо ждал.
По-видимому, Хродерав ожидал иного, ибо несколько растерялся.
Что ж, понятно, он привык действовать предсказуемо и того же ждал от других.
Феликс едва заметно усмехнулся, чем окончательно вывел старого воина из себя.
— Святой отец, вам совсем жизнь не мила?! — гаркнул ищущий ссоры сенешаль. — Надо отходить с дороги, когда по ней скачет всадник!
— Меня учили, что вести себя надо учтиво, идешь ли пешком или скачешь на коне, — Феликс говорил спокойно и негромко, но Хродерав уловил насмешку. — И всегда помнить, что роли могут и поменяться!
- Вы вздумали насмехаться, святой отец? Однако же, это неумно!

Феликс произнес задумчиво, будто бы ни к кому и не обращаясь:
- …Видел я рабов на конях, и князей, шагавших пешком как рабы.
…Еще видел я под солнцем: Место суда, а там беззаконие, место правды, а там неправда.

- Чего-о? - проорал задетый за живое Хродерав. - Да ты надо мною издеваешься, поп?! Кто ты здесь такой? Я служу  тут четверть века, а вот тебя откуда принесло? Как смеешь оскорблять меня?
- Я лишь процитировал вам Священное Писание, - кротко ответил Феликс. - Не знал, что это оскорбление. Теперь же не лучше ли будет каждому из нас проследовать своей дорогой и заниматься своим делом?

Но сенешаля не так просто было утихомирить.
- Я с самого начала наблюдаю за тобой, преподобный отче! И могу сказать, что святости в тебе маловато.
- Что верно, то верно, - все так же кротко ответил тот. - Раз уж даже вы заметили...
- Ты шныряешь по всей округе, выведываешь, выспрашиваешь что-то!  Почему просто не торчишь в своей часовне?
- Видимо, потому, сенешаль, что я слишком долго был воином. И безопасность вверенных мне Богом людей  для меня важна!
Эти, казалось бы, безобидные слова подействовали на Хродерава ещё хуже, чем цитирование Писания.
- Ах ты, зараза! - выкрикнул он, все больше напирая конем на священника. - Намекаешь, что я об их безопасности не думаю?

Дальнейшее произошло почти в мгновение ока.
Хродерав с высоты седла замахнулся хлыстом. 
Феликс же молниеносным движением  не только поймал и выхватил хлыст, но и буквально сорвал с седла своего противника. 
Падая, Хродерав сильно задел и поранил шпорой бок своего жеребца, и тот с диким ржанием умчался в лес.
Падение и удар затылком об дорогу были болезненны.
Но сильнее для сенешаля был другой удар - знать, что его свалил наземь какой-то поп, да ещё с виду не такой уж и здоровяк.
Видимо, и вправду время его прошло...
Феликс же, удостоверившись, что его противник жив и в состоянии добраться до дома, вежливо попрощался и продолжил свой путь.
Днём выяснилось, что за стычкой тайком наблюдал кто-то из местных, и весть об этом разнеслась с быстротою ветра. 
Хродерава многие не любили, а потому не удивительно, что история мигом обросла подробностями, крайне неприятными для него.
Но если слуги и простые воины отворачивались и сдерживали смех при виде сенешаля, то сир Родерик, уже наслышанный о случившемся, открыто спросил:
- Верно ли, Хродерав, что священник отнял у тебя меч,  поколотил и сбросил в пруд?

Похоже, он и впрямь верил, что так и было. А значит, может предложить Хродераву уйти в отставку. 
Зачем  замку сенешаль,  который не способен защитить себя самого?
И ещё сенешалю подумалось,  что в молодые годы он не поддался бы на хитрость, как сегодня. Ведь ясно же, что проклятому капеллану  для чего-то понадобилось разозлить его!

Вот уже несколько дней Ивонн не видела Родерика.
О да, он мог быть занят, у владельца огромного поместья всегда найдутся дела. К тому же, он должен уделять время больной сестре. 
И всё-таки у Ивонн сжималось в тревоге сердце.
Она страдала и становилась  с каждым часом все грустнее. Напрасно старалась  Ротруда узнать, чем так огорчена девушка.
Ивонн через силу улыбалась,  но ничего не рассказывала.
Ротруда не могла понять, в чем дело.
Тоскует о родителях? Но времени уже пролетело много, тоска должна  была, наоборот, пройти.
Обижает кто-нибудь? Но у них никто не бывает, и Ивонн здесь ни с кем не общается. Конечно, ее знают двое работников, приходящих в усадьбу из деревни, а значит, знают и все местные, что в усадьбе Ротруды поселилась ее родственница.
Да, наверно, все дело в этом! Бедняжке не хватает всего того, что важно в ее возрасте - подружек, парней, веселья, прогулок под Луной, танцев. Ей надо где-то бывать, пусть всего лишь в деревенской церквушке или на торгу.
Ротруда даже сама на себя рассердилась. Столько времени девочка жила здесь, как в заточении, только работала.
Ведь даже она сама, Ротруда, часто навещала свою приятельницу, такую же пожилую вдову. А Ивонн все одна. Конечно, Ротруда просила ее никуда не ходить только из осторожности, чтобы с Ивонн не случилась какая-нибудь беда. Но ведь преследовавший ее семью аббат умер, Ивонн никто не обвиняет и не  разыскивает. Она не рабыня и имела право уйти, куда пожелает. Так что с этой стороны опасности нет. 
Надо бы только, рассуждала старуха, сообщить мессиру Родерику, что Ивонн - ее родственница и будет жить у нее. Она уж и не помнила, почему не захотела рассказать ему сразу. Наверно, это все ее привычка к осторожности, привитая с младенчества.
 
Ротруда очень удивилась бы, если бы узнала, из-за чего на самом деле страдает Ивонн.
Она была уже по-настоящему влюблена и думала о Родерике ежеминутно.
Мало того, что ее угораздило влюбиться не в свою ровню, так ещё он был женат на другой!  И где-то в далеких краях жила та, любимая им женщина с глазами русалки.
Какое же тогда место в его душе занимала сама Ивонн?
Она была для Родерика просто забавной девочкой, восхищавшейся им - знатным красавцем, хозяином всех окрестных земель? Девочкой, чей наивный восторг был ему приятен и веселил? И он забудет ее и перестанет приезжать, как только ему надоест? А может быть, уже не хочет к ней ехать, и поэтому не появляется?
И если так, то что же теперь с нею будет? А с ним? Он так и останется со своей ужасной женой? Или утешится с кем-нибудь, а долгими зимними ночами будет лежать без сна, вспоминая ту, которую так любил?
Думать об этом было совершенно непереносимо.

Ивонн поднялась с поваленного ствола, на котором сидела, подхватила корзинку и направилась домой.
Сегодня она собрала некоторые лекарственные травы, зимой они очень пригодятся.

Дома, когда она связывала эти травы в маленькие пучки и развешивала сушиться в тени, старая Ротруда вновь принялась рассказывать о былом.
- К нам в замок Коллин приезжала вместе с госпожой Дианой  одна ее подруга, врачевательница. Такая, что почти любые раны исцеляет. Все травы знала. А уж как настой от зубной боли готовила, сразу помогал!
Теперь она вышла замуж, и за кого бы ты думала? За мессира барона Рауля! Говорят, живут они в любви и согласии. Даа,  все живут счастливо, только не наш господин Родерик! И за какие грехи ему досталась в жены эта..!
И вновь Ивонн заметила, что Ротруда с трудом сдерживает свое желание о чем-то рассказать. 
А старуха и впрямь слишком давно носила в себе тайну, известную, кроме Бриджит, только ей.
- Да, кто-то красотой берет, кто-то умом, а эта - наглостью и хитростью. Совсем она Бога не боится. И как после того, что она сделала, ещё посмела прицепиться, как репей, к молодому господину!
- Но что же она сделала? - спросила Ивонн.
- С отцом его путалась! - в сердцах сказала старуха. - А потом под сына легла.
У Ивонн даже рот приоткрылся от удивления и страха.

А Ротруда так ясно, будто это было вчера, представила залитую солнечным светом летнюю поляну, на которой и увидела их однажды. 
Она была тогда моложе, могла без устали ходить в дальний лес, где ягод больше.
Вот и в тот день она бродила по лесу и вышла на поляну, где предавались греховной страсти мессир Ансберт и его юная воспитанница.
К счастью, они не заметили ее.
Об увиденном Ротруда рассказала только мужу, а он велел ей забыть.
Конечно, он был прав. Рассказать об этом - значило не только нажить врага в лице своего господина, но и причинить ужасную боль его супруге. Да она могла и не поверить, и тогда на кастеляна и его жену обрушился бы гнев сразу двоих людей, от которых они зависели.
Впоследствии, наблюдая, какое влияние Бриджит получила на барона, Ротруда поняла, что и впредь говорить никому ничего не стоит.
Пожалуй, Бриджит вскоре стало тесно в тех рамках, которых она вынуждена была придерживаться, будучи в этом всего лишь воспитанницей, а по сути - просто приживалкой.
У нее была неуёмная жажда властвовать, но хозяйка в замке может быть только одна, и она была. И очень хотела удаления Бриджит. Догадывалась ли дама Розамунда, почему ее супруг так мягок и снисходителен к Бриджит, или просто не любила ее, Ротруда не знала наверняка.
Но однажды служанка услышала, как баронесса говорила Бриджит: 
- Сир Ансберт выделяет тебе хорошее приданое. Думаю, не каждой сироте так повезет! Пора решить что-то с твоим будущим! После поездки на богомолье займемся этим, откладывать уже нельзя.

Почему нельзя, Ротруда тогда не знала, но потом догадалась. 
Розамунда хотела, пока жива, обезопасить своих детей от этой женщины.
Бриджит не должна была занять в замке положение, на которое не имела права. 
Баронесса тогда говорила жёстко,  не терпящим возражений тоном. Это было само по себе удивительно, ибо случалось редко. Чем же Бриджит так разгневала ее? Уж не заметила ли Розамунда пылкие взгляды воспитанницы на своего красавца-сына?
А потом случилось то, что случилось.

- Но тетушка! - проговорила Ивонн! - Ведь ты не думаешь, что она...
- Я думаю только то, что очень странно, когда при нападении викингов из всех спасается один! Уж не помогает ли такому человеку сам сатана? А другой человек после этого же нападения оказывается не у норманнов в плену, а у Жоффруа в темнице! Вот это как понять?
- Не знаю, - Ивонн пожала плечами. - Наверно, он потом отбил у них девушку. Он мог и не знать, кто она.
- Тогда зачем он держал ее в темнице?

Ответить на этот вопрос Ивонн не могла.
К тому же, вскоре пришла приятельница Ротруды, почтенная Берта. 
На этот раз Ротруда решила познакомить ее с Ивонн, но Берта, видимо, была чем-то взволнована, и почти сразу начала рассказывать об увиденном ею по дороге сюда  странном существе.
- Сначала я подумала, что это ребенок, - говорила она. - Но оказалось,  это был карлик, похожий на тех, что выступают перед толпой на ярмарках. Но что ему здесь делать? Выступать здесь негде, до замка далеко. Он спрятался за деревьями, увидев меня, но на какой-то миг его взгляд встретился с моим. О, какой же он был весь черный!
- Черный? - удивилась Ротруда. - Арап? Откуда ему тут быть?
- Не знаю я, откуда, но надеюсь больше его не увидеть. О, как он был страшен!
- Но ведь он не напал на вас! - сказала Ивонн. - Может быть, просто отстал от каких-нибудь гистрионов и не мог найти дорогу.
- Зачем тогда прятался вместо того, чтобы спросить? Нет, дело тут нечисто!

И Ивонн убедилась в том, что дело нечисто, в этот же день.
После обеда решила она к роднику сходить. Может быть, втайне надеялась, что случится чудо и там окажется Родерик.
Ротруда была под впечатлением от рассказа Берты и настояла, чтобы Ивонн взяла с собой одну из собак.
Спорить не хотелось, да и разве мог помешать такой весёлый попутчик, как рыжий пёс Даго? Это был крупный и еще молодой пёс,  очень любивший побегать, погоняться за зайцами, да и просто так. Но на чужих всегда грозно лаял, и с таким провожатым можно было  ничего не бояться.
Сейчас Даго весело бежал впереди,  а Ивонн, чтобы развеять грусть, принялась тихонько напевать:
 
Скажи скорей, кто всех быстрей?
Орел, парящий в вышине,
Олень, бегущий по холмам,
Иль Родерик на боевом коне?

Ее бесхитростную песенку прервал лай Даго.
Он явно нашел добычу покрупнее зайца, ибо лай его от злости переходил в хрип и рычание. 
Ивонн бросилась на шум.
Пёс стоял под деревом, даже пытался кидаться на ствол.
А с дерева неслась отборная брань.
Человек, которого Даго загнал на дерево, сперва показался Ивонн черным.
Но приглядевшись, она поняла, что цвет кожи у него такой же, как у всех местных. Но вот столько злости у местных, даже всех вместе взятых, не было. Эта злость отображалась на лице  и делала его черным.
Глядя снизу вверх на забравшегося на дерево человека, Ивонн сразу распознала в нем карлика. 
Должно быть, он обладал большой ловкостью и силой, если с такими короткими и кривыми ногами сумел так быстро и высоко взобраться.
Она подошла к Даго и взяла за ошейник.
- Теперь вы можете спуститься! - сказала она. - Я его держу. Вам нужна помощь?
- Пошла вон! - рявкнул он сверху. -  Какая от вас может быть помощь? Я шел спокойно, а теперь из-за вас сижу на дереве, да еще и штаны порвал!
И он вновь начал сквернословить.
- Вы находитесь на земле моей тетушки, - строго сказала Ивонн. - И я имею полное право спросить, что вы тут делаете! 
- Я отстал от своих! - ответил тот немного спокойнее. - Хотел найти дорогу, а тут эта собака, будь она неладна!
- Собаку я держу, вы успеете ещё догнать  своих друзей. Спускайтесь.
Она отошла с Даго в сторону.
Карлик на удивление быстро слез с дерева и, переваливаясь на кривых ногах и все ещё ругаясь, исчез за деревьями. 

Ивонн же продолжила путь к роднику. Даго все никак не успокаивался, и ей еще долго пришлось держать его, чтобы не кинулся в погоню.
Неприятный осадок от встречи остался и у нее. Противный карлик даже не подумал поблагодарить ее за помощь, а уж какими словами ругался! Она вспомнила, что о каком-то злобном  карлике рассказывала Ротруда, будто бы он...
Она не успела додумать эту мысль.
Родерик ждал ее у родника. И это было так чудесно, было таким счастьем, что Ивонн позабыла обо всем на свете. Еле сдержала себя, чтобы не кинуться к нему.
Он и сам уже шел к ней, и словно жемчуг, блестели приоткрывшиеся в улыбке белоснежные зубы.
- Ты не сердишься, что я не приезжал? - спросил он после обмена обычными приветствиями. - Не сердись! Моё присутствие было нужно сестре.

Он рассказал о книге с рисунками, которую читал и показывал больной. 
Он был доволен, ибо Герсвинде книга понравилась. Она даже улыбалась, слушая его. Правда, раньше ее улыбка была веселой, а теперь стала робкой и слабой. 
От монахинь Родерик знал, что подобное улучшение у его сестры уже было. Тогда она еще жила в обители, и ее звали там Кристиной. Но внезапно что-то неблаготворно подействовало на нее, и бедняжка убежала, затерялась в лесах.
Помня об этом, Родерик был очень осторожен. Но сейчас, видимо, опасаться было нечего. 
Поэтому с утра он оставил сестру на попечении монахинь, а сам решил увидеться с Ивонн.

Предстояло ему ещё одно дело, делать которое будет неприятно, но не сделать нельзя. Он достаточно откладывал, но ему был нужен новый сенешаль.
Хродерав уйдет в почетную отставку, будет жить в собственной  усадьбе, пожалованной ему Ансбертом. 
У старика будут собственные  слуги,  и наконец-то начнется спокойная жизнь, причем не только у него. 
У Родерика - тоже. Ибо в последнее время случаи неповиновения Хродерава участились. Оставалось гадать, нарочно ли он так поступает, из-за своего дурного характера, или же просто возраст брал свое, но указания барона он выполнял с точностью "до наоборот".
Даже количество конных разъездов не мог упорядочить, в результате почти все они, мешая друг другу, патрулировали границу с владениями де Линкс, зато в иных местах неделями не появлялись. Все напоминания о том, что в прошлом году банда Серпена наводила ужас на всю округу и успела совершить ужасные преступления, прежде чем была обезврежена, не действовали.

Зато поборы за порубку, проезд из одного села в другое, да и за то, что удалось что-то продать на торгу, только возрастали. И Хродерав напрасно думал, что молодой господин этого не знает.
Последней каплей стало нападение на Феликса. Тот не жаловался Родерику, но слухи дошли и так, и барон сам явился к капеллану для беседы.
По всему выходило, что старый сенешаль, как это нередко бывает с доверенными лицами высоких особ,  начал решать за своего господина и говорить от его имени.  И очень враждебно относился к тем, кто мог в этом помешать.
Уже завтра, чтобы не оттягивать решение, Родерик поговорит с Хродеравом. Заодно заменит тех, кто был приближен к нему. Ведь ещё зимой собирался сделать это!

Бриджит, едва услышав историю о нападении на капеллана, поняла, что на этот раз вступаться за Хродерава нельзя, этим она только разозлит Родерика.
Но самому-то сенешалю знать о ее мыслях было не нужно, и Бриджит даже пообещала ему содействие и свое покровительство.
Каждый должен довести свое дело до конца, прежде чем уйти или умереть, в этом баронесса де Коллин была уверена.
А потому Хродерав сделает перед уходом кое-что еще.
С его уходом она лишалась, конечно, сильного союзника. Как лишилась перед этим отца Иеронима. Но ведь все меняется! Прежний священник был стар, болен и почти не покидал замок. Новый еще молод,  полон сил и деятелен. И Бриджит считала его своим врагом. А для борьбы с таким врагом ей нужен кто-то помоложе и поумнее, чем Хродерав.

Вечером она переговорила с сенешалем.
Как обычно, ничего не было сказано прямо, но каждое слово, подобно острой стреле, выпущенной умелым лучником, достигало своей цели.
- Да, это было неразумно, -  качала головой Бриджит, - затеять стычку со святым отцом! Если бы ты хоть победил, ещё куда не шло,  но он вывалял тебя в земле! И барон, как я слышала, смеялся больше всех!
- Что же делать, госпожа баронесса? - хмуро говорил тот. - Признаю, что погорячился, но уж слишком меня взбесило его поведение! 
- Выход теперь только один! - вкрадчиво  сказала Бриджит. - Сделать так, чтобы над тобою больше  не смеялись! Ведь тот, над кем смеются, не может командовать людьми.
А ты покажи барону, что печешься только о безопасности замка и всех владений. Исправь свои ошибки. Например, прекрати патрулировать этот Серебряный ручей, не надо таких крайностей. Лучше подумай, сколько нарушений закона случилось за последнее время. И пресеки это на корню! Например, на моего Нарцисса натравили собак, он едва спасся. И сделала это какая-то неизвестная девица, которая просто вселилась и живёт на наших землях. Кто ей это разрешил, непонятно. Живёт она в усадьбе Ротруды!

Луиза
Мне только что исполнилось восемнадцать, а жизнь в очередной раз круто изменилась.
Мессир Гуго, мой супруг, скончался от лихорадки. Как странно порой распоряжается людьми судьба! В этом году выдалось жаркое и в меру дождливое лето, но на несколько дней вдруг резко похолодало, и в первый же такой день мой супруг попал под ледяной дождь, слег и больше уж не поднялся. Он много лет провел в походах и битвах, был еще силен и крепок, а от какой-то лихорадки сгорел в три дня.
Все эти три дня он был в полубеспамятстве и почти ничего не говорил, но вот наконец пришел в сознание, исповедался нашему капеллану, велел позвать меня и ласково, как обычно говорил со мною, сказал, что нам пришло время проститься в этой земной юдоли.
Я разрыдалась.
— Ну-ну, не надо, — проговорил он, касаясь мой руки ослабевшими пальцами.
Потом он добавил:
 — Я сильно любил тебя, Лу. А ты… ты хоть немного меня любила?
— О да, да! Я люблю тебя, Гуго, — сквозь слезы говорила я.
— Врешь ведь, — беззлобно улыбнулся он и чуть сжал мои пальцы. — А мне все равно приятно!
Через час я приняла его последний вздох.

Теперь мой супруг покоится в усыпальнице замка, рядом с первой супругой.
Я, кажется, не упоминала раньше, что сир Гуго до брака со мною уже был женат? Да, был, и первая супруга умерла, не родив ему сына и наследника. Но зато она родила дочь. Та старше меня, давно замужем, и вот у нее-то сын есть!
Как известно, капитулярии Каролингов не дозволяют женщине наследовать земли. Она может лишь управлять ими до совершеннолетия сыновей. У меня их нет. Поэтому все земельные угодья, замок и иные постройки и сооружения перейдут к единственному внуку моего супруга, я же получаю обратно свое приданое и вдовью долю, оговоренную отцом с Гуго еще перед нашим обручением.
Это громадная сумма. Известны случаи, когда и за меньшие деньги разные негодяи похищали богатых вдов и принуждали их к замужеству. И хорошо еще, если женщина вскоре после такой свадьбы не умирала от несварения желудка или в результате внезапного падения с лестницы.

Я оплакала моего дорогого Гуго, как подобает жене. Теперь он счастлив в вечности и, конечно, все знает и простил мне тот тяжкий грех. Ведь Гуго, хоть ему и недоставало широты взглядов, свойственной моему отцу, был добрым человеком и очень любил меня. Он не обижался, когда я подшучивала над частой сменой его управителей, уличенных в краже штуки полотна, или над попытками заставить сервов сорвать несколько вишенок, оставшихся после сбора урожая на самой макушке дерева, в сочетании с готовностью тратить баснословные суммы на мои наряды.
Мне было больно потерять его, и отчасти страшно. Ведь привычный для меня мир теперь разрушен, а новый только предстоит создать. Каким он у меня получится? Пока не было времени подумать!
По закону, да и по завещанию Гуго, я имела право остаться жить в его владениях до тех пор, пока снова не вступлю в брак. В этом случае для меня должны были сохраниться те же условия, в каких я и жила при супруге.
Но я так и не сумела сдружиться со своей падчерицей, которая годами старше меня. Мы редко виделись, что не способствует развитию взаимоотношений, да и отторгнуть мою вдовью долю, проще говоря, отдать гигантскую сумму в золотых и серебряных слитках и монете, ей и ее супругу не просто, да и не очень-то хочется это делать.
Но закон есть закон, да и возможности моего отца они хорошо знают, а потому — делать нечего — выплатили мне, что причиталось.
Вид у обоих при этом был весьма унылый, а их приближенные шептались по углам, что несправедливо отдавать подобные суммы девчонке, которая даже родить не смогла, а теперь еще и выскочит снова замуж за какого-нибудь шалопая и станет транжирить деньги покойного супруга, которые так пригодились бы его малолетнему внуку и любящей дочери!

Так что вы можете себе представить, какая атмосфера царила в замке после похорон Гуго и переезда туда его родственников. Не подумайте, что у них нет своего замка. Просто они прекрасно понимают, что так я уеду быстрее, а им только того и надо.
Впрочем, это не шло вразрез с моими планами. Меня ничто не удерживало в доме, ставшим теперь чужим, а деньги были уже получены.
У моей бабушки, не понаслышке знающей, что такое опасность, есть одно золотое правило: не оставайся слишком долго в обществе людей, которые знают, где лежат твои деньги.
Поэтому я стала собираться в путь.
Отцу я отправила письмо, но вот когда он его получит, Бог весть. Сначала послание будет отвезено в Париж, а уже оттуда, с различными герцогскими грамотами, при ближайшей оказии уедет в Бретань. Это может занять несколько месяцев.
За все время, что отец с Дианой уехали в Ренн, от них пришло лишь одно письмо, и то совсем недавно. Похоже, они совершенно счастливы. Я рада за них.
А вот что готовит судьба мне?
Ладно, не буду пока заглядывать слишком далеко вперед!
Сейчас я должна позаботиться о надежном сопровождении, ибо супруг моей падчерицы вряд ли будет ломать голову над этим. Да, он обязан выделить мне отряд охраны, но пока я ему не сказала об этом сама, вел себя так, словно это его не касается.
Потом начал ныть и жаловаться, якобы у него и так не хватает людей для несения службы, все они заняты, все в разъездах по каким-то отдаленным гарнизонам, и мне он даст лишь дюжину всадников, и даже это будет трудно сделать… Пришлось резко одернуть его и вновь воспользоваться именем моего отца, чтобы получить свое! Он через силу согласился выделить две дюжины воинов. А его супруга, присутствовавшая при разговоре, нагло заявила, что при таких деньгах я могла бы нанять недостающих охранников и сама.

Я и так уже понимала, что придется это сделать. Ведь добираться мне предстояло почти через всю Нейстрию, страдавшую от набегов язычников с севера, не в меньшей степени — от самоуправства и междоусобиц местных феодалов, и от многочисленных банд.
У меня есть личная охрана - это шестеро прекрасно обученных вавассоров, коих приставил ко мне когда-то отец, он же и выплачивал им жалованье все годы моего замужества. Их начальник  Нивард вполне надежен, он и возглавит мой отряд.
Да, нанимать дополнительную  охрану — дорогое удовольствие, и она не всегда бывает надежна. Но думаю,  Нивард сумеет подыскать кого-нибудь. Да и можно воспользоваться  помощью одного из приятелей моего Гуго, этот человек занимался вербовкой наемников и кого-нибудь посоветует.
Мои средства порядком истощатся в дороге, где я должна буду кормить воинов, фрейлин и челядь, покупать ячмень и овес для лошадей и платить пошлину каждому мелкопоместному сеньору, через чьи земли проеду. Ну, тут уж ничего не поделаешь.

Моя компаньонка, благонравная вдова Ингунда, советует мне не торопиться в путь, а отправить послание в Шато де Монришар, чтобы бабушка прислала оттуда воинов.
Но пока письмо дойдет, пока за мною приедут — это же так долго!
Нет, я и так уже слишком долго слушаю едкие высказывания падчерицы, наблюдаю унылую физиономию ее мужа и терплю выходки их отпрыска, из которого они, похоже, растят грубого рубаку.
Решено, нанимаю еще десяток охранников и вперед!

Город Лаон
Гигантские размеры Лаонского дворца были способны потрясти любого. Ещё 20 лет назад, в конце царствования последнего Каролингского императора, Карла III Толстого, этот дворец поражал ещё и роскошью, почти идеально отлаженным бытом и хорошей работой всех служб.
Затем, в годы правления Карла Простоватого, уже не императора, а короля, Лаонский дворец пришел в упадок. Не хватало то хозяйского глаза, то средств на его содержание в надлежащем виде. Огромные пышные покои здесь соседствовали с пустыми помещениями, в которых даже старинная мозаика на стенах была так испорчена сыростью и разъедена плесенью, что невозможно было разобрать рисунок.
В пиршественных залах и помещениях для приемов могли расположиться, не теснясь, до семи сотен человек. Залы эти поражали великолепным убранством, и в то же время в коридорах и на лестницах, ведущих к ним, освещение было очень тусклым или его не было вообще, если нерадивые слуги забывали налить в светильники масло или вовремя заменить факелы. И тогда здесь легко было было упасть и поломать кости или врезаться в стену.

Тем не менее, Лаон был столицей королевства, и сотни придворных, гостей, послов, священнослужителей и просто просителей постоянно находились во дворце, многие из них здесь же и жили, а обслуживающей их челяди было в несколько раз больше.
Обедали и ужинали здесь очень роскошно и помпезно, с обилием изысканных блюд и соблюдением пышного каролингского церемониала, который, однако же, не мешал пирующим через некоторое время перейти к обычной оргии.
Развлечения и увеселения следовали друг за другом почти непрерывной чередой, хотя разнообразием и не отличались.
Каждый вечер во дворце раздавались звуки бубнов и дудок. Шуты и уродцы-карлики с размалеванными физиономиями, увешанные бубенцами и украшенные яркими перьями, скакали и кривлялись, плясали непристойные танцы. Король и его гости поощряли фигляров хохотом и рукоплесканиями.
Бросалось в глаза, что среди гостей большинство составляли молодые мужчины, все как на подбор красавцы, атлетически сложенные, очень нарядно и ярко одетые, надушенные, как женщины, а некоторые, что было хорошо заметно при ярком свете факелов, использовали даже румяна и белила.
При дворе это никого давно не удивляло, всем было известно, что король Карл отдает предпочтение не дамам, а красивым юношам. Что, впрочем, не помешало ему заиметь несколько внебрачных детей от разных женщин. Законного же наследника у короля пока не было.

Сейчас был поздний вечер.
Веселье было в самом разгаре. И все во дворце знали, что закончится оно лишь на рассвете, когда вино и усталость свалят даже самых стойких.
Но рано утром повара, кондитеры и хлебопеки бросятся к своим печам и плитам; дворцовая челядь начнет делать уборку и наводить всюду чистоту, дабы сеньоры, проснувшись, видели вокруг себя лишь красоту, блеск, приятные ароматы и истинную гармонию во всем.
Так происходило здесь изо дня в день.

Архиепископ Реймский Эрве, высокий, представительный человек лет пятидесяти, проследовал мимо пиршественного зала, не обращая внимания на ставшие давно привычными разухабистые песни и оглушительный хохот.
У архиепископа всегда много дел и забот, а если он одновременно еще и канцлер королевства, то их количество становится втрое больше. Дня и ночи для него не существует.
Вот почему Эрве, канцлер короля Карла Каролинга по прозвищу Простоватый, хотя время было и позднее, не отправился отдыхать в свои покои, а прошел по верхней галерее, опоясывающей пиршественный зал, затем свернул на узкую, тускло освещенную чадящими факелами лестницу, спустился по ней на два этажа и, пройдя по длинному коридору, исчез в проеме одной из выходивших в него неприметных низких дверей.

— Тот человек уже прибыл? — спросил Эрве сопровождавшего его нотария.
— Да, ваше преосвященство, он ожидает.
— Хорошо. Прямо сейчас сходишь и приведешь его ко мне.

Архиепископ оказался в небольшом покое, где обычно принимал своих шпионов, лазутчиков и прочих лиц, чьи сведения были для него важны, а присутствие нежелательно предавать огласке.
Он расположился в высоком кресле перед очагом, которое было намеренно поставлено так, чтобы лицо канцлера оставалось в тени, собеседник же его должен был быть хорошо освещен.

Отблески огня играли на украшавших двурогую митру драгоценных жемчугах, высвечивали массивный, усыпанный алмазами крест на золотой цепи.
В коридоре раздался звук быстрых и уверенных, явно мужских шагов, чуть приглушаемый рассыпанным по полу сухим тростником.
Дверь распахнулась, впуская высокого мужчину в длинном, до самых шпор, темном плаще.
Посетитель почтительно преклонил колени перед его преосвященством, коснулся губами драгоценного перстня на пальце Эрве.
— Поднимитесь, сын мой, — проговорил канцлер глубоким, прекрасно поставленным голосом.

Тот выпрямился и отступил назад, встал напротив на расстоянии, которого требовали приличия. Взгляд его, однако же, был дерзок.
В иное время Эрве не удостоил бы беседы этого человека без роду и племени, но сейчас тот был нужен королю. А значит, придется говорить с ним.
Посетитель был мужчина лет сорока, плечистый и темноволосый. Черты продолговатого смуглого лица вполне правильные, но красивым его не назовешь. Возможно, виной тому было неприятное выражение, и особенно — слишком цепкий, оценивающий взгляд узковатых темных глаз.
Возможно, именно эти глаза мешали сразу заметить сходство этого человека с другим, о котором сейчас и должна была пойти речь.

— Итак, мессир Мелловульф, мне передали, что вы имеете важные сведения для его величества. Я готов выслушать вас.
Посетитель раздраженно передернул плечом.
Плащ его от этого движения распахнулся. Архиепископ успел заметить под ним тунику из  дорогого  фризского сукна и тяжелый кованый пояс, на шее блеснула толстая золотая цепь.
Да, видно, правду говорят, что человек этот не имел привычки в чем-либо себе отказывать. Но, хоть одет он был и дорого, как подобает знатному сеньору, но проглядывало во всем его облике нечто хищное, какая-то алчность, желчь и чрезмерная готовность к стычке, и это сразу выдавало в нем ловца удачи, скорее наемника, нежели вельможу.
Также канцлеру было известно, что бережливостью Мелловульф не отличается, как и последовательностью действий. Этот человек был неглуп и предприимчив, но ему быстро наскучивало любое занятие, и, видимо, именно из-за этого он до сих пор не сумел выслужить ни земельный надел, ни должность при дворе. А ведь до недавнего времени семейство отца всячески поддерживало этого бастарда, и он мог пользоваться связями своего брата, барона де Монришара, открывавшими перед бастардом многие двери.
Но затем, после того, как из-за трусости и предательства Мелловульфа брат чуть не погиб, многое изменилось.
Мелловульф был изгнан бароном с запретом появляться в его владениях во веки веков.
Зато с тех пор его не раз видели в Париже, Туре, Анжере и иных местах.
Что же привело его сюда, в Лаон, столицу Карла Каролинга?

 — Да, я имею такие сведения, — произнес посетитель. — И готов сообщить их. Если, конечно, мои условия будут приняты.
— Ваши условия мне сообщили, — сухо сказал канцлер. — Вы хотите много, очень много!
— Не спорю, — усмехнулся Мелловульф. — Но то, что я сообщу, стоит этих денег! И ведь его величеству очень хочется знать то, что пока знаю только я!
— Я вижу, вы подготовились к разговору.
— Это верно. Всегда предпочитаю быть готовым к любым разговорам.
— Тогда я вас слушаю.
— Итак, ваше преосвященство, что бы вы сказали, если бы нашелся человек, который поможет отыскать и доставить в Лаон некую очень богатую юную вдову, в поимке которой заинтересован сам король? И которая словно сквозь землю провалилась с тех пор, как выехала из замка покойного мужа?
— Я сказал бы, что тот, кто доставит эту даму в Лаон или укажет ее местопребывание, получит вознаграждение — две тысячи денье.
— Ваше преосвященство, я вынужден сообщить, что на этом условии вы ее не получите. Вдовья доля моей племянницы составляет сумму, в десятки раз превышающую ту, что вы назвали! И это не говоря о ценностях, которые дама везет с собой — на ту же сумму, если не больше, и даме понадобятся не менее двадцати хороших крепких возов, чтобы доставить все в Монришар, замок ее отца… или в иное место! А ведь его величество желает, не так ли, чтобы этим местом стал, например, славный город Аррас?

Мелло ждал ответа, но канцлер на некоторое время словно забыл о своем посетителе и, не отвечая, смотрел на пляшущие в очаге рыжие язычки огня.
— Почему я должен верить вам? — спросил он наконец. — Уж не взыщите, сын мой, но ваш образ жизни далек от праведного, ничто вас нигде не держит, сегодня вы тут, а завтра — где-нибудь там, за много лье отсюда, будете предлагать свои услуги герцогу Аквитанскому или любому другому, кто готов хорошо платить.
— Деньги — не главное для шевалье! — сверкнул глазами Мелловульф.
— О, вот как? Что же для вас главное? — в голосе Эрве явственно сквозил сарказм.
— Главное — восстановить попранную справедливость!
— О да, я слышал. Ваш брат и мачеха были жестоки с вами, не так ли? И вы намерены с ними расквитаться?
— Именно так, святейший! Эта корыстная, взбалмошная старуха вымещала на мне злость за то, что муж не любил ее. Брат по ее злому наущению изгнал меня, оставив без гроша, и это после того, как сам же поклялся нашему отцу, лежавшему тогда на смертном одре, что станет оказывать мне покровительство! Мало того, опять же по наущению своей матери он лишил меня единственного и горячо любимого сына, которого я много лет разыскивал! Пользуясь своим положением и связями, барон нашел мальчика первым, но не отдал мне, а потащил за собой в дикие бретонские земли. Потому я и желаю отомстить!
— Хорошо, — канцлер повелительно поднял руку. — Я уполномочен вести речь о четырех тысячах. Согласны?
— Хорошо, святейший. Четыре тысячи и боевой конь со всей збруей. И прекрасная Луиза через две-три недели будет в Лаоне или ином месте, какое назначит его величество. Половину суммы — сразу.
— Можно ли доверять слугам, которых вы сманили на свою сторону? — спросил канцлер.
— Разумеется, нельзя, — усмехнулся Мелловульф. — Но доверие тут и ни при чем. Деньги, которые им обещаны, а еще более — некоторые… гмм. события из прошлого, которые стали мне известны, делают их покладистыми, как…
Он не стал говорить, кого имел ввиду, но это было понятно и без слов.

После ухода Мелловульфа архиепископ еще некоторое время смотрел на огонь.
— О да, это воистину подонок, — задумчиво проговорил он, поглаживая по голове сидевшую у его ног любимую борзую. — Но дела королевства должны вершиться, а есть среди них и такие, на которые честные люди просто не пойдут! Так что без подонков, выходит, пока нельзя. Что ж, я, скромный и недостойный служитель Божий, буду неустанно молиться об исправлении сего грешника! А он пусть пока послужит нашему делу!

Эрве не был бы канцлером, если бы в своей жизни поддавался жалости и прочим сентиментам. В конце концов, Монришар — не вассал Каролинга. Он служит Робертину, врагу короля. А значит, никакого снисхождения!
Сейчас у Карла Простоватого почти пустая казна, что не удивительно после войн, смут последних лет и потакания все время растущим запросам алчных фаворитов.
Да, вот и сейчас королю понадобились деньги, и очень большие, для его нынешнего фаворита, белокурого красавца графа Альтмара Аррасского. Прежде этот граф о титуле и мечтать не смел и был простым дворцовым стражником. Король возвысил его и не переставал осыпать дарами.
Но лучше всего, по мнению короля, да и самого фаворита, было бы найти Альтмару богатую супругу. Очень богатую. Это закрепило бы его положение.
Но кто из знатных вассалов короля согласился бы выдать дочь или сестру за бесстыдного и безродного распутника, которому брак нужен только ради приданого?
Власть короля была достаточно шаткой, и восстановить против себя влиятельных вассалов, принуждая к браку с фаворитом чью-либо дочь, он не решался.
Однако же, он давно пообещал своему милому красавцу, как он называл фаворита, обеспечить и обезопасить его будущее. И теперь Альтмар, попеременно закатывая истерики и придумывая для короля все более изощренные  забавы и развлечения, требовал своего.
Король поручил канцлеру найти решение вопроса. Поручение было не особенно нравственным, но Эрве посвятил себя служению роду Каролингов, который он боготворил, и это было превыше всего. Да и что плохого, если огромное состояние дочки Монришара осядет на королевских землях, зачем отдавать его Нейстрии, подвластной Робертину? На эти средства можно воздвигнуть замок, и именно такую мысль Эрве решил подкинуть королю. Все лучше, чем разгульный Альтмар потратит все на свои оргии и золотые украшения, до которых он большой охотник.
К тому же, граф Альтмар, хоть еще и молод, порядком поистаскался в кутежах, а короля осаждают новые, более молодые желающие стать фаворитами...

Что же касается родичей юной дамы, то они, конечно, будут в ярости и захотят отомстить, но что с того, когда дело уже будет сделано? Брак все равно никто не расторгнет и не признает недействительным.

Да, очень вовремя пришло в Лаон известие о внезапной смерти одного из богатейших вассалов Роберта Парижского, некого мессира Гуго, владевшего замком и обширными угодьями в долине Луары.
Теперь молодая вдова, так и не подарившая супругу наследника, возвращается в отцовский замок.
Разумеется, у нее будет сильная охрана.
Устраивать побоище и привлекать слишком много внимания к этой истории Эрве не хотел. Но вот если за дело возьмётся человек, хорошо знакомый с кем-нибудь из окружения молодой вдовы и узнающий заранее обо всех ее перемещениях, то все очень упростится! 
И, похоже, такой человек был уже найден.

Нотарий Хельер по указанию канцлера проводил Мелловульфа до дворцовых ворот.
Было уже совсем темно, но во дворце веселье шло полным ходом.
Бастард еще раз заверил, что завтра же двинется в путь, и растворился в ночи.
Хельер и не сомневался, что прожженный авантюрист выторгует для себя те условия, какие захочет. На кон было поставлено слишком много, чтобы канцлер, представляя интересы короля, стал чрезмерно скупиться и терять время.
Нотарий пошел обратно, но вместо того, чтобы подняться в комнаты, выделенные в Лаонском дворце людям канцлера, свернул с лестницы в открытую галерею, расположенную этажом ниже. Здесь чадили только два или три факела, остальные погасли и, конечно, как всегда, никто не спешил их заменить. Но лунный свет падал на галерею, позволяя найти нужную дверь, к тому же, в этом полумраке его труднее будет узнать, если кто встретится.
Ничего подозрительного в поведении нотария не было, но осторожность была в его деле главным. Хельер прошел почти до конца галереи и быстро свернул в одну из комнат.
Она была невелика и обставлена скромно, видимо, здесь оруженосцы коротали время, свободное от несения службы. Но сейчас они, должно быть, где-нибудь веселятся, как и все в этом дворце.
Сейчас здесь находился только один человек, крепкий молодой парень с хитрыми глазами на круглой загорелой физиономии.
При звуке открывшейся двери он поднял голову и молча, выжидающе глянул на нотария.
— Сегодня всюду необычайно много нетопырей, сын мой, — проговорил вошедший, не здороваясь.
— В Лаонском дворце есть нетопыри? — спросил парень.
— Да, и днем тоже.
— Тогда — к делу.
Они были в комнате вдвоем, но Хельер, всегда очень осторожный, не довольствовался условленным паролем, а взял со стола масляную лампу и прошелся по комнате, заглянул во все углы, посмотрел даже под лежанками, и только удостоверившись, что посторонних нет, сказал:
— Завтра утром, Аманд, передашь герцогу, что бастард Мелловульф предложил свои услуги Простоватому и попытается выкрасть Луизу де Монришар. Он собирается передать девушку и ее деньги королю. Часть их плана мне известна…
— Почему только часть? — спросил Аманд.
— Мелло хитер и осторожен, вот почему. Он не открыл всех карт в разговоре с канцлером.
— Верно, — усмехнулся Аманд. — Иначе, сделав все самое трудное, он мог в одно прекрасное утро проснуться с перерезанным горлом… а дамочку сопроводил бы к замечательному жениху кто-нибудь другой!
— С перерезанным горлом не просыпаются, — нотарий любил во всем точность и не очень понимал шутки.
— С перерезанным горлом не получают денег, вот что самое неприятное!
Нотарий рассказал Аманду о том, что смог узнать. Обратно пошел другим путем, запутывая тех, кто мог бы заинтересоваться его ночными прогулками.

Утром, когда дворец уже бурлил, как водоворот, и отовсюду неслись голоса, смех, пение, конское ржание и лай собак, Аманд ненадолго ушел в город. Путь его лежал в квартал, где были дома торговцев средней руки.
Уверенно поднявшись в старую, увитую плющом башню, он распахнул окно. Через минуту оттуда вылетел, взмыл ввысь голубь. Он быстро набрал высоту, став размером с точку, и мигом исчез из виду.
Завтра Аманд придет сюда снова и на всякий случай отправит еще одну такую же птицу с точно таким же донесением…

Вот уже несколько дней Луиза находилась в пути.
Первый день прошел для нее хуже некуда.
Она и не предполагала, что будет так тяжело покинуть замок, который три года был ее домом, а ее все здесь называли госпожой.
Отстояв утром мессу в часовне замка, она ещё раз, и видимо, последний, помолилась в усыпальнице возле мраморного надгробия сира Гуго, и вышла, не оборачиваясь. Глаза ее были сухими, но сердце терзала боль.
Прощание с падчерицей и ее семейством было коротким, и все вздохнули с облегчением, когда речи, произносимые не от души, а по обязанности, закончились.
Гораздо более искренним вышло прощание со слугами и служанками.
Луиза и не предполагала, что эти люди так привязаны к ней, и когда они, сгрудившись во дворе, со слезами на глазах пожелали ей удачной дороги и счастливого будущего, она и сама ощутила соленый ком в горле и поспешила скорее раздать приготовленные заранее подарки.
Потом она прошла к дормезу. Шлейф траурного платья волочился по земле. Черным было и покрывало, а вот украшений на ней не было, как и подобает вдове.
За нею уселась дама-компаньонка и молодые фрейлины. Прислужницы должны были ехать следом за ними, в повозке.
— Жалко хороший дормез, — говорила в это время Батильда, новая хозяйка. — Нам бы он и самим пригодился!
— Но это же ее, — вздохнул ее супруг.
— Ну да, — желчно откликнулась она. — Ее отец покупал ей все, на что только тыкала пальцем эта избалованная девчонка! И мой отец все делал для нее, но не для меня!
— Теперь ее отец женился, — утешил муж, — на такой же девчонке, и будет осыпать дарами ее, а не дочку. А Луизу опять выдаст замуж, когда закончится траур.
— Что и обидно! Они столько содрали с нас, а пользоваться будет неизвестно кто! Ах, не будь мой батюшка так влюблен в нее, Монришару нипочем бы не подсунуть ему такой брачный договор!
— Одно радует, больше мы её не увидим.
Батильда махнула рукой и ушла. Супруг последовал за нею.

Дормез тем временем преодолел мост и выехал за пределы замка.
Теперь они должны были пересечь поле и ехать сначала по неширокой лесной дороге. Это не слишком удобно и отнимет много времени, особенно учитывая, что госпожу сопровождают воины и слуги, и на пол- лье растянулся обоз.
— Не поднять ли занавеси, госпожа? — осторожно спросила одна из фрейлин. — Вам не темно?
— Нет.
Луиза откинулась назад и закрыла глаза.
— Свет Солнца будет нестерпим для меня сейчас. И не говорите ничего. Я хочу тишины.

На следующий день вновь собрались тучи и пошел ливень.
На Луизу это произвело удручающее впечатление, ибо вновь напомнило о болезни и смерти мужа.
Стало холодно, девушкам пришлось набить раскаленными углями маленькие жаровни, чтобы обогреваться в пути.
На стоянке Луиза закуталась в кожаную накидку с капюшоном и вышла наружу. По голове и плечам забарабанили частые капли, но в непромокаемой одежде было вполне уютно, и Луиза приободрилась, лично проверила свой обоз и даже шутила, чтобы притихшие фрейлины немного встряхнулись.
Видя, что она ожила, начальник охраны Нивард вздохнул с облегчением.
Когда охраняешь такой груз, приходится забыть о сне и отдыхе. И будет вдвойне тяжело, если хозяйка от огорчения заболеет. Ведь хлопот и так слишком много!
Самое плохое — мало людей, на которых можно положиться.
Разумеется, сам Нивард и пятеро воинов из замка Монришар всецело преданны своим господам. Но остальные воины — это люди, прежде служившие сиру Гуго, ныне — вассалы Экберта. Разумеется, они были верны прежнему господину и не посмеют причинить вред его вдове, но вот что будет, если случится нападение, не разбегутся ли?
Часть отряда составляли воины-наемники, нанятые по рекомендации. Их Нивард решил взять, чтобы численный перевес людей Экберта не был слишком уж явным.
И все равно на душе было не очень спокойно.

Правильнее было бы, конечно, отправить посланников к госпоже Элинрате, и она прислала бы за внучкой людей из Шато де Монришар.
Но это было бы долго, и Луиза решительно отмела это предложение.
Впрочем, письмо в Монришар все равно было отправлено с вестовыми еще перед их отъездом, даст Бог, вдовствующая баронесса вышлет навстречу надежных воинов.
— Не унывай, — сказала Луиза, видя настроение верного воина. — Скоро снова двинемся в путь.
— Скоро ли? Плохо, что эти тучи вплотную обложили все небо! — вздохнул он. — Ливень продлится долго, а значит, дороги будут размыты. Придется завтра искать объездные пути, а эти места нам плохо знакомы.

Места были и впрямь дикие, людское жилье не встречалось уже второй день, лишь изредка кое-где виднелись поросшие кустарником развалины старинных, еще римских построек.
Даже местные феодалы, кем бы они не были, не расставили здесь своих постов, чтобы собирать плату за проезд. Видно, здесь так редко кто-либо ездил, что в постах не было смысла.
- Хорошо бы нанять проводника, - сказала Луиза, - только где же его найти?
О проводнике Нивард и сам уже подумывал.
- Как только попадется какая-нибудь деревня, наймем, - согласился он. - Не может же здесь совсем не быть людей!
Ночь Луиза и ее женщины провели в дормезе, благо он был достаточно велик. Воины же, кто не стоял в дозоре, расположились в палатках.
На следующее утро, под непрекращающимся дождем, все вновь двинулись в путь.

Одинокая хижина смолокура попалась очень вовремя. И сам хозяин был здесь же.
- А какая работа в такую непогоду? - крикнул он, пытаясь перекрыть шум ветра и дождя. - Сходил вот, силки проверил и сижу тут, ничего не зарабатываю! А что поделаешь, если это Бог посылает невзгоды за наши грехи? Не роптать же на Бога!
Он истово перекрестился.
Это был, судя по голосу, еще молодой человек, но лицо его разглядеть почти не удавалось. Половину его скрывала повязка наискось, как носят одноглазые, да и борода у этого смолокура основательно отросла.
Одет он был в грубую дерюжную рубаху и такие же штаны, на ногах - башмаки, крепившиеся ремнями крест-накрест. За грубый пояс из сыромятной кожи был заткнут длинный нож, похожий на охотничий, с рукоятью из кости.
Говорил и смотрел этот человек слишком дерзко для смерда, но Нивард знал, что лесные люди не имеют того подобострастия, которое отличает горожан и замковых челядинцев, а уж представления о титулах и званиях у них весьма смутные.

- Сам ты местный? - спросил воин.
Получив утвердительный ответ, предложил смолокуру на время наняться к ним.
Все равно работы сейчас нет, а дельному проводнику всегда удастся получить пять-шесть серебряных денье.
- Да, места эти мне знакомы, - усмехнулся парень. - Куда надо отвести?
Нивард развернул карту.
- Вот тут - Турья пустошь. За нею небольшая обитель Святого Матурина, а дальше, если двигаться на запад, через лес можно выехать на старую римскую дорогу. Сейчас лесные дороги и тропы размыло, а мы не знаем объездного пути. Сможешь проводить хотя бы до Матурина?
- Смогу, и даже дальше, - ответил тот. Единственный глаз весело блеснул. - Шесть денье, и я готов сопровождать вас.
- Готов ты отправиться с нами прямо сейчас?
- Готов, господин.
- Хорошо. Как твое имя?
- Зовите меня Сильван.
Новоявленный проводник бросил в заплечный мешок какие-то нужные в пути мелочи, накинул широкий непромокаемый плащ и взял в руку массивный деревянный посох. Он быть готов идти.

- Это хорошо, что вы меня встретили, - говорил он позже воинам. - Тут топкое болото совсем близко, большое, его надо обойти, а кто не знает, тот точно увязнет.
Он указал рукой.
- Вон там. Если приблизиться, то можно увидеть рядом кресты. Они установлены для тех, кто так и остался навсегда в этой топи! Чтобы неупокоенные души не бродили по округе ночами.
- И что, не бродят? - боязливо спросила одна из служанок.
- Бродят! - захохотал тот. - Еще как!
- А как же кресты?
- Ну, может, на кого-то из них креста не хватило!

Сильван, похоже, и впрямь хорошо знал местность.
С ним отряд стал двигаться не в пример быстрее, и только Ингунда, компаньонка молодой госпожи, смотрела немного настороженно.
- Не нравится мне этот проводник! - говорила она Луизе, осеняя себя крестным знамением.
- Прости, других не было! - сердито сказала та. - Да и почему он должен тебе нравиться? По-моему, он знает местность, это главное.
- Но он дерзко смотрел на вас, мадам!
- Смерды всегда смотрят на знать, чтобы потом обсудить, - пояснила Луиза, - для них это что-то вроде развлечения. Ничего особенного.
- Ах, не знаю, госпожа! Может, я и слишком осторожна, но он не внушил мне доверия. Вы заметили, что в своей хижине он ходил в обуви?
- Что с того?
- Госпожа, смолокуры - бедные люди, а бедняки дома обувку снимают, чтобы не изнашивать зря! А этот еще и шнурки так завязал, будто и не собирался башмаки снимать. Опять же, на шесть денье согласился сразу, даже не думая. На деревенском торгу у людей до драки доходит из-за медной монеты, вот как торгуются, а тут... Даже цену набить не пытался, хотя видел, что вы богаты, да и другого выхода не было, кроме как его нанять. А разговаривает как бойко! Лесной человек так не может, он редко бывает на людях, диковат и больше молчит при чужих. Нет, нечисто тут дело! Не смолокур он!
- Хорошо, я скажу Ниварду, чтобы получше приглядывал за этим человеком. Может, он и не смолокур, а просто браконьерствует на землях сеньора. Ты думала, он так прямо об этом и расскажет? Видела, какой у него нож? Наверняка чем-то таким промышляет! Но нам важно, чтобы он показал дорогу, какое нам дело до остального?

Ингунда вздохнула. Может быть, она и в самом деле стала слишком мнительна. Ведь этот Сильван - всего лишь один человек, а у них сорок вооруженных воинов, да еще и слуги.
Конечно, он мог быть подослан кем-то, но имя Монришара во владениях герцога Нейстрийского - уже само по себе охранная грамота! Кто здесь дерзнет напасть на дочь сира Гастона?
Она, Ингунда, тоже поговорит с начальником охраны, но, скорее всего, госпожа Луиза права и это просто мелкий авантюрист и бродяга.

Однако же, если бы госпожа и ее компаньонка видели, чем в эту минуту занимался Сильван, они не оставались бы спокойны.
Ибо он углубился в лес под предлогом, что надо посмотреть, где лучше переправляться через глубокий ручей, спуск к которому был слишком труден и неудобен, чтобы без разведки тащить туда всех.
В лесу он дважды свистнул, подражая голосу коростеля, и точно такой же звук послужил ему ответным сигналом. Через несколько секунд из ближайшего кустарника показался Мелловульф.

- Ну что? - спросил он вместо приветствия.
- Порядок! К ночи приведу их в условленное место, а там все будет зависеть от тебя.
- Молодец. Уверен, что они ничего не заподозрили?
- Это вряд ли. Я чисто все сделал. Правда, этот идиот, ну, чья хижина... Чуть все не испортил! Явился так не вовремя, когда я там засел и ждал их, и накинулся на меня. Слава Богу, я его задушил, а за нож браться не стал. Кровь я не успел бы так быстро вытереть, а так...
- Да, - кивнул бастард, - это тебя Господь вразумил.
- Ну, а я о чем? В овраг его оттащил и скинул. Пришел назад, а тут и они пожаловали.
- Хорошо. Думаю, я не ошибся, когда тебя нанял, Шовсури-паломник!
- Здесь я для всех Сильван!
- Ладно, Сильван, возьми вот это и возвращайся, а то ещё хватятся!
Мелло передал своему сообщнику маленький свёрток, который тот быстро сунул в карман.
На этом они пока разошлись.

Сильван, который оказался таким же смолокуром, каким до того был паломником, вернулся назад, не вызвав подозрений. Только вот старуха из свиты госпожи смотрела на него с недоверием. Ну, знать-то она ничего не могла. Пусть смотрит, как хочет, ему не долго оставаться в этом обществе.
Он не смог заставить себя сразу отвести глаза, когда из окошка дормеза выглянула девушка в траурном покрывале. Совсем молоденькая, с веснушками на маленьком носике. Пичуга, совсем не похожая на своего отца, но взгляд такой же надменный.
А тому, пожалуй, больно будет узнать, что его дочь похитили. И еще больнее, что вернуть ее он не сможет.
Шовсури довольно ухмыльнулся под низко опущенным капюшоном.

Он уверенно шел под дождем, опираясь на свой посох. А в памяти всплыла почему-то каторга, где он провел полгода.
Барон Рауль сдержал обещание и не казнил его, как других. Но, конечно, и не отпустил, а отправил на каторгу, в каменоломни. Там Шовсури кое-как оправился после пыток, которым его подвергли после поимки, и полгода просыпался от удара сапогом под ребра. Так охранники здесь будили заключённых. Работал целый день до ночи под ударами и бранью, и каждый раз, когда бич опускался на его спину, проклинал тех, кто упрятал его сюда. Особенно же ненавидел Монришара. Вот ведь тварь! Таким спокойно не живётся в своем богатстве, нужно ещё портить жизнь другим! Так трудно было просто пройти мимо, когда усадьбу грабили?! Ну вот просто не лезть туда! И все прошло бы гладко, как уже бывало не раз. А так, вместо добычи, Шовсури получил дыбу и прочие удовольствия, а потом ещё оказался в этом ужасном месте. И все из-за того гада!
Мечты о мщении, сладкие, но несбыточные, немного скрашивали существование. До тех пор, пока каторжники не устроили побег, перебив часть охраны.

Шовсури удалось затеряться вместе с ними в непроходимых лесах, но там удача снова оставила его. Он заболел. Дружки помогать не стали, и он бы, скорее всего, умер, но монахи подобрали и выходили.
От них он ушел здоровый, с запасом ржаных лепёшек на один день и без единого гроша.
Раскаяния за преступное прошлое он не испытывал и собирался вновь примкнуть к кому-нибудь вроде Серпена. А потом можно сколотить и свою шайку. Да, это было дело! Он до сих пор помнил свой триумф, когда после гибели Кафарда провозгласил себя главарем. Власть его длилась не больше часа, но запомнилась. Это было упоительное чувство, которое он хотел испытать снова.
Пока же просто крал по мелочи, чтобы прокормиться.

И вот тогда на одном из постоялых дворов ему шепнули, что есть человек, который вербует смельчаков для всяких тайных дел, по прозвищу Мелло-бастард.
Так сошлись их пути с Мелловульфом.

Прежде, до женитьбы, Родерик любил утром хотя бы еще немного поваляться в кровати.
Если было лето, открывал окно, впуская в комнату прохладный и чистый  утренний воздух и чириканье птиц, зимой же подкладывал дров в очаг и просто лежал, ни о чем не думая.
Тогда вставать рано совсем не хотелось.
Иное дело - теперь.
Как все переменилось! Теперь он старался, проснувшись, сразу встать, одеться и уйти из спальни.
Наверно, люди удивились бы, если бы узнали, что в первый год брака молодой и пылкий мужчина может вот так торопиться покинуть жену.
И, тем не менее, это было так.
Ночами он выполнял супружеский долг, ведь Бриджит была его женой, и законный наследник ему был необходим. Но когда все заканчивалось, давно уже не делал попыток быть ласковым с нею и быстро засыпал. Иногда  делал вид, что заснул,  просто чтобы она не пыталась заговорить с ним.

Вспомнилась когда-то услышанная фраза, что спать можно почти с любой женщиной, но вот просыпаться хочется не с каждой! 
Сейчас он понимал, что все так и есть.
Кто же и когда сказал эти слова? Вспомнился Париж и свой приезд туда. Не последний приезд с Бриджит, а другой, ещё в той жизни. Некрасивая, но усыпанная драгоценностями девица, чьи родные усердно добивались ее брака с Родериком, даже вели переговоры с его отцом. Вспомнил он и свой отказ, и тут же распространившиеся по дворцу сплетни и слухи. Свой отъезд на войну и ночь перед отъездом, когда веселился в обществе других шевалье. Когда все выпили, но ещё не слишком много, пошли разговоры о женщинах и браках с ними. Вот тогда и прозвучала та фраза. О да, конечно же, это сказал  Монришар.
Человек, который долго был один, а теперь и спит, и просыпается с самой прекрасной женщиной...
Нет, стоп. Он решил не думать об этом.

Впереди ещё целый день, который будет заполнен делами.
Он почитает сестре книгу, посидит с нею, а потом отдаст необходимые указания воинам... и поговорит с Хродеравом. Он наметил разговор на этот день и был не намерен откладывать. Тем более, что, приглядевшись за последнее время к своим воинам получше, выделил среди них молодого и деятельного, отлично владеющего оружием Аудомара. Ко всему прочему, Хродерав относился к нему настороженно, видимо, чувствовал, что это и есть главный соперник.
Да, Аудомару он и предложит должность сенешаля, но сперва скажет Хродераву об отставке. Так будет честно.
А когда  неприятный разговор будет окончен, Родерик поедет к Ивонн.
Нужно было, наконец, убедить ее рассказать  Ротруде об их знакомстве. Иначе Ивонн так и не сможет пользоваться своими деньгами, да и Ротруде пора перестать бояться. Пусть узнает, что ее родственница теперь под защитой барона, а значит, никто на его землях не тронет их обеих.

Родерик быстро встал, подхватил свою одежду  и вышел в маленькую смежную комнату, где уже была подготовлена вода для умывания.
На Бриджит глянул лишь вскользь.
Казалось, она спала.
Но стоило ему выйти, она открыла глаза. Взгляд вспыхнул и словно бы рассыпал вокруг мелкие жгучие искры. О, если бы этими искрами можно было поджечь, от некоторых людей давно остались бы лишь горстки пепла,  и их она развеяла бы над речным омутом!  Но такое было невозможно, и Бриджит использовала свою дьявольскую изобретательность. Скоро, очень скоро все будет так, как она желает.  
И тогда Родерик будет только ее... или не будет совсем.
О да, у него не останется никого, кроме нее, Бриджит, и он будет вынужден понять... Она заставит его! Он поймет, в конце концов, что только с нею ему хорошо, а все остальные - это пустая трата времени и лишь глупая иллюзия счастья, ведущая к страданиям! Сначала ему будет больно, но ведь и лекарь причиняет боль,  прижигая раны раскаленным железом. Это нужно, чтобы спасти...

Вот Родерик снова показался в комнате, причесанный и одетый, на ходу застегивал тяжёлый кожаный  пояс.
Сквозь опущенные ресницы Бриджит следила, как он шел к выходу.
На нее и не взглянул. Мыслями был уже где-то в ином месте. 
Родерик вышел и притворил за собою дверь. Поэтому Бриджит не слышала, но догадывалась, вернее, знала, что произойдет дальше.

- Господин, господин! - звали перепуганные служанки.
Они завидели его с другого конца коридора и бежали навстречу.
При виде их бледных, искаженных страхом лиц Родерик ускорил шаг. Сердце болезненно стукнуло и сжалось. Точно такие же лица он уже видел здесь. Это было, когда он вернулся с войны и узнал, что отец при смерти.

- В чем дело? - резко спросил он.
- Молодой госпоже стало плохо, мессир! - со страхом проговорила старшая из женщин.
В гневе барон мог не владеть собою, и все это знали.
Но Родерик уже мчался к покоям сестры.
Дверь была открыта, он вбежал туда, в два шага пересёк маленькую комнатку-переднюю, где размещались монахини, и распахнул следующую дверь.
Одна из святых сестер укладывала Герсвинду, вторая взбалтывала в кружке какой-то пахучий отвар.
Девушка была без  чувств и мертвенно бледна, и тем явственнее выделялось на ее лбу темное пятно-кровоподтек.
- Что с нею? - воскликнул Родерик, бросаясь к кровати. - Как это случилось?
- Тише, мессир! - это был голос Феликса.
Оказывается, он тоже прибежал сюда, как только  узнал.
- Тише! - умиротворяюще говорил капеллан, увлекая Родерика  назад. - Я уже вижу, что физически госпожа не сильно пострадала. Это только ушиб. Сейчас святые сестры помогут ей, и можно будет поговорить с ними...
- Но если это просто ушиб, почему она потеряла сознание?
Родерик прислонился к стене. Феликс встал рядом. 

Вскоре выяснилось, что сестру барона обнаружила утром вошедшая к ней, как обычно, монахиня.
Девушка лежала на полу. Ударилась она, по всей вероятности, о край сундука, когда падала.
Но это и впрямь был обычный синяк, из-за которого человек, даже больной, не испытает ужаса и потрясения. 
Было похоже, что Герсвинду испугало что-то другое, из-за чего она и упала без чувств и ударилась.
По крайней мере, жизни ее сейчас ничто  не грозило.

- Может быть, не стоило ей ночевать в комнате одной? - хмуро спрашивал Родерик.
- Наоборот, - возразил Феликс. - Сначала она не могла оставаться одна, но лечение и хороший уход давали результаты, она становилась спокойнее, уже меньше боялась, потому аббатиса Мария и рекомендовала для закрепления успеха  попробовать, чтобы ваша сестра ночевала одна, а монахини находились бы поблизости, чтобы, если понадобится, сразу прийти на помощь. И госпожа Герсвинда восприняла это изменение хорошо. Чего и следовало ожидать, ведь одиночество необходимо каждому хоть иногда, а чье-то постоянное присутствие тяготит. То, что она больше не боялась спать одна, было признаком начала выздоровления.

- Но кто мог напугать ее, святой отец? Ведь в смежной комнате находились монахини, они никого  к ней не пустили бы. Да и стража никого не видела  в коридоре. Быть может, страшный сон?
- Все могло быть, однако же, до сих пор, если ей и снилось что-то, эти сны не вызывали страха  и обмороков.
- Олух,  болван я! - вдруг воскликнул барон. - Там есть ещё комната, рядом,  все это время она пустовала!

Позднее, когда обморок Герсвинды перешёл в тяжёлый неспокойный сон, а монахини вновь дежурили подле нее, Родерик провел  капеллана через комнату и показал ему дверцу, ведущую в соседнее помещение. Оно было устроено почти так же, как его собственная комната, смежная со спальней и служившая чем-то вроде умывальной и гардеробной одновременно.
Только его сестра такой комнатой не пользовалась, и дверь эту никто не открывал.
- Как же мог кто-то проникнуть туда, а потом уйти незамеченным? - спросил Феликс.
- Все просто. Внутренние помещения замка существенно перестраивались, чтобы сделать их более удобными для проживания. Ведь Коллин де Шевалье построен давно, он гораздо старше, чем, например, Шато де Линкс, и в  то время, когда мой отец стал бароном, замок был похож на груду камней, пригодную для обороны в дни войны, но мало подходящую для жизни в мирное время. Вот отец и решил обустроить помещения получше. Работы то начинались, то приостанавливались, так как частые разъезды и войны тоже отнимали у отца время. И уже когда мне было лет семнадцать, работы наконец завершились.
Эта маленькая комната прежде не сообщалась с покоями, но имела выход в коридор  с другой стороны. Здесь было тогда подсобное помещение, нечто вроде чулана. Потом ее сделали гардеробной и для удобства совместили с одним из хозяйских покоев. 
- Так значит, кто-то мог войти к вашей сестре через дверь, которой много лет никто не пользовался?
- Именно так! Хотя я и ума не приложу, кому это могло понадобиться. И кто мог осмелиться на такое?
- По ошибке не мог войти кто-нибудь из слуг?
- Едва ли. Дверь в коридор была давно заперта.
- У кого же был ключ?
- Все ключи от внутренних помещений и замковых служб находятся у хозяйки замка. 
- И больше ни у кого? Как же тогда запасные ключи? 
- Некоторые из них  у кастеляна, он выдает их при необходимости, но каждый вечер обязан проверять, чтобы все ключи были возвращены на место. И я сейчас же вызову его!

Кастелян был вызван и полностью отчитался о хранении и всех выданных за последнее время ключах. 
Все они были, как полагается, возвращены. А вот тот самый ключ, которым запиралась маленькая дверь, ведущая из покоев в коридор, у него никто не брал.
Ключи хранились вставленными в специальные ячейки-гнезда, в запертом помещении. И те из них, которые недавно использовались, было легко отличить. На них не было пыли, тогда как другие, невостребованные долгое время ключи, были основательно покрыты ею. На искомом ключе пыль была даже не серой, а черной - верный признак того, что не стряхивали ее долгие месяцы.

В другое время Родерик отругал бы управителя за такую небрежность. Но сейчас было не до того.
Он приказал принести масляные светильники  и вместе с Феликсом обследовал комнату.
Никаких улик они не нашли, поняли лишь, что здесь недавно кто-то побывал. В середине помещения, от двери до входа в опочивальню, слой пыли на каменных плитах пола был местами стёрт, как если бы здесь ходили. Но явных отпечатков ног не было видно, может быть, их пытались стереть.
Родерик попросил капеллана пока не говорить Бриджит и любому другому человеку о том, что кастелян вне подозрений, а также велел и самому кастеляну держать язык за зубами.

Разговор с Бриджит, которая вскоре прибежала, услышав о происшествии, тоже ничего не дал.
Она весь предыдущий день была на виду у многих людей, а ночь провела рядом с ним.
По ее словам, ключ у нее никто не брал.
Оставалось думать, что злоумышленник мог сделать слепок замка при  помощи воска и изготовить ключ.
Но кто мог пойти на такое?
Это ещё предстояло выяснить.

Вопреки чаяниям Родерика и капеллана Феликса, что небольшой ушиб не может сильно повредить, легче Герсвинде не становилось. У нее начался жар, и Родерик не отходил от сестры.

Бриджит в это время у себя в покоях слушала стоявшего перед нею Нарцисса.
На тонких губах баронессы змеилась странная усмешка. Прежде карлик назвал бы ее коварной, но сейчас появилось в ней и нечто новое. Этого пока никто не заметил, но Нарцисс, давно искушённый в людских пороках и низменных страстях, уже понимал: через некоторое время признаки безумия молодой баронессы могут стать более явными. Он решил подумать на досуге, какую корысть мог бы извлечь из этого для себя, а пока просто стоял и докладывал.

- Уверен ли ты, что все сделал чисто? - спросила она.
- Да, госпожа моя. Там, ясное дело, скопилась пыль, на которой могли бы остаться мои следы, но я же не идиот и предусмотрел это. Они, конечно, поняли, что гость приходил именно этим путем, ну тут уж ничего не поделаешь, других способов туда попасть  не было, и мессир об этом знает лучше всех. Так что я обмотал башмаки сеном и тряпками, и вместо следов ног, по которым легко было бы меня найти, остались  только расплывчатые пятна. Ну и открыл дверь запасным ключом, который вы дали, мадам. Девица спала вполне спокойно, я подошёл к ней и коснулся руки. Так что можете себе представить, каково оказалось ее пробуждение... если учитывать, что на голове у меня был норманнский рогатый шлем! Бедняга вскочила в страшной панике, но тут, видно, силы покинули ее, да ещё при падении, кажется, ударилась. Но мне некогда было долго смотреть. Вознося благодарность сатане за то, что она не может говорить, я убежал тем же путем, что и явился.
- Да, ты заслужил свое вознаграждение, - Бриджит протянула ему  тугой кошелек с серебряными денье. - Служи мне столь же хорошо и впредь, это не останется без награды!
- А на кого подумали? - спросил карлик. - Я думал, что подозрения падут на управителя.
- Главное - они не пали на меня! - усмехнулась Бриджит. - Возможно, этот хитрец как-то отговорился и пока  отвел от себя подозрения. Но главная цель уже наполовину достигнута!
- Наполовину? - переспросил карлик.

Бриджит не ответила, будто и не слышала его.
Она подошла к окну и распахнула ставни. Солнце стояло совсем высоко.
- Пора бы ему вернуться, - тихо проговорила она. - Подай мне накидку, Нарцисс.

Она спустилась во двор как раз в ту минуту, когда через распахнутые ворота туда въезжал Хродерав в сопровождении нескольких воинов.
Бриджит сразу увидела, что хищный взгляд под нависшими кустистыми бровями светится мрачным торжеством.

Прошло 3 дня.
Все это время обитатели Коллин де Шевалье молились о выздоровлении молодой госпожи, которая все ещё была очень плоха и не приходила в сознание.
Родерик не отходил от сестры, не спал и почти не ел.
Феликс служил мессы, возносил молитвы о здравии Герсвинды, а затем спешил отнести мессиру Родерику какую-нибудь еду. Только капеллану удавалось уговорить его хоть немного поесть.
Все остальное время он пытался узнать  хоть что-нибудь, что могло пролить свет на случившееся.
Но люди в этом замке не были расположены к откровенности и, стоило начать разговор, замыкались и  вспоминали о важном и срочном деле, лишь бы поскорее уйти.
Поэтому Феликс был удивлен и обрадован, когда юный Хидульф, один из его учеников, проходя мимо, шепотом попросил о встрече за сараями, где размещались склады. Это было подходящее место, ибо праздно гуляющих оно не привлекало, а густой кустарник, образовывший живую изгородь, надежно скрывал от посторонних взглядов
Феликс отправился туда, как было условлено,  но уже почти около складов встретил Хродерава. Сенешаль прошил его злобным взглядом. 
Феликс думал, что этим он и ограничится, однако Хродерав, уже пройдя мимо, не удержался и бросил вслед негромко, но с угрозой:
- Скоро ты поймёшь, что сильно ошибался...
- Вы что-то сказали, сенешаль? - обернулся Феликс.
Но тот больше ничего не добавил и через минуту исчез за загоном для скота.
Хуже было то,  что Хидульфу, видимо, злой старик тоже попался по пути, и мальчик, перепугавшись, на встречу не пришел. 
Оставалось ждать, когда  тот явится на урок, и тогда можно будет хоть на минуту остаться с ним наедине...
Но до следующего занятия оставалось еще два дня.
Феликс решил зайти в оружейную, вдруг мальчик там? Он часто помогал старшему брату чистить оружие. Заодно они проверяли, не нужно ли отнести к замковому оружейнику тот или иной меч или секиру для правки какого-нибудь изъяна.
 Хидульф и впрямь был там. Его брат только что пошел к оружейнику, и мальчик остался на время один.

- Простите, что я не пришел на встречу с вами, святой отец! - сказал Хидульф. - Но поблизости оказался Хродерав, и я не стал рисковать. Может, он и не следил за мною, но тогда так показалось... Он злопамятный человек, а мы с братом от него зависим, пока он командует всеми воинами этого замка. 
- Но сейчас, пока мы одни, ты можешь сказать мне то,  что собирался. Клянусь, я никому ничего не расскажу, если это может повредить вам с братом.
- Дело в том, святой отец, - тихой скороговоркой ответил подросток, - что тогда, ночью... Ну, после которой молодая госпожа сильно заболела... Я тогда  задержался в оружейной, работы было много, а на обратном пути увидел в коридоре человека в рогатом шлеме, какие носят норманны!
- Где именно? - быстро спросил Феликс.
Мальчик подробно объяснил. Выходило, что это был именно тот коридор и та дверь.
Но вот человек... 
- Конечно же, ты его не узнал в этом шлеме? - спросил священник.
- Как раз узнал, - чуть слышно сказал Хидульф. - Его нельзя не узнать. Но если он поймет, что я его видел, точно убьет меня.
- Как же ты смог разглядеть его лицо, если на нем был шлем? Как ты узнал его?
- Узнал, потому что это был Нарцисс, - выдохнул Хидульф. - Он не заметил меня в этом полумраке, а может быть, шлем оказался непривычен для него и мешал осмотреться.  
А это много значит, я занимаюсь оружием и точно знаю! Думаю, Нарцисс  не ожидал такого и принялся снимать шлем на ходу, когда убегал по коридору.  Я затаился в нише стены. Тогда я ещё не знал, что он там делал, но подумал, что точно  ничего хорошего! 
И ещё я удивился, почему вдруг карлик госпожи баронессы выбежал из той каморки, ведь ею так давно никто не пользовался!  Только потом, когда на другое утро все узнали, что госпожа Герсвинда была  найдена в своей опочивальне без чувств, я понял, что дело в  проклятом карлике!

Послышались быстрые шаги. Это возвращался брат Хидульфа.
Феликс успел ещё раз пообещать, что ничего не скажет и не сделает во вред мальчику.
- Добрый день, святой отец! - сказал вошедший в оружейную крепкий светловолосый парень. 
- Мир вам, - откликнулся капеллан. - Я зашёл лишь на минуту, напомнить Хидульфу о задании. Твой брат хорошо учится, и хотелось бы, чтобы он продолжал в том же духе.

Услышанное могло многие вещи расставить по местам. Конечно, мальчик не лгал. 
А Нарцисс мог сделать нечто подобное только по приказанию своей госпожи. Всех остальных в замке он в грош не ставил, хотя у него хватало ума не показывать этого, когда не надо.
Это нужно было обдумать. Пока придется молчать, но и не спускать глаз с Бриджит и ее карлика. 
Есть и ещё один ее человек - Хродерав. А значит, присматривать нужно и за ним. По крайней мере, до тех пор, пока за стариком не закроются ворота замка. Мессир Родерик упоминал, что отправит сенешаля в отставку, но тем опаснее может стать Хродерав, когда ему об этом скажут!
Размышляя обо всем этом, Феликс пришел на кухню, чтобы взять у повара что-нибудь для Родерика, который, конечно же,  сам в трапезную не пойдет.

Хродерав в это время стоял там же, где до него - Нарцисс, и докладывал Бриджит о визите, который нанес в усадьбу вдовы Ротруды.
- Думаю, старуха еще отлежится, - говорил он. - И наперед ей будет наука, как привечать в своем доме всякий сброд! Что же касается девки, то она вздумала сопротивляться моим людям...
- Так она жива или умерла? - Бриджит подалась вперёд.
- Тогда еще дышала. Но сейчас, наверно, уже нет! 
Далее из рассказа Хродерава Бриджит поняла, что он с несколькими преданными ему воинами явился в усадьбу вдовы и потребовал рассказать, что за чужачка поселилась в ее доме, и почему никто не сообщил мессиру барону о том, что она живёт на его земле. Что, если она бежала от своих хозяев? Или её разыскивают за преступление?
Старуха при этих расспросах сильно перепугались, даже говорить не могла, но молодая, та самая, что обидела Нарцисса, принялась нести всякую чушь. Например, сказала, что знакома с мессиром бароном, и это он дозволил ей здесь жить. И он якобы подтвердит ее слова, если спросить.
Это было не просто возмутительно, но и смешно! Кто стал бы беспокоить господина, чтобы задавать ему глупые вопросы?

- Поедешь с нами, - сказал Хродерав девушке. - За то, что ты жила тут без разрешения, напала и травила псом одного из замковых слуг, да к тому же еще и бесстыдно врешь, я заточу тебя в темницу, где ты пробудешь до суда!
- Я не пойду ни в какую темницу! - возразила она. - Ибо не совершала ничего из того, в чем вы меня обвиняете. Мессир барон подтвердит, что я поселилась здесь с его согласия, стоит только спросить!
- Я уже сказал тебе, что спрашивать ничего не буду! 
- Но что я сделала вам, почему вы так несправедливы? - спросила девушка. - Прошу вас, господин сенешаль, позвольте мне предстать перед бароном, а мою тетю оставьте в покое! Она стара и слаба, ваши суровые слова пугают ее...
- Ты ещё смеешь рассуждать! - прорычал Хродерав. - И впрямь, я вижу, ты склонна к неповиновению!

Воины по его знаку схватили девушку и связали ей руки. 
Старая Ротруда при этом лишилась чувств, а собака - единственное существо, кинувшееся на защиту девушки, тут же получила удар копьём и с жалобным визгом покатилась наземь.
Ивонн только в тот миг поняла, что напавший на нее человек способен на все. Теперь она рыдала, умоляя дать ей оказать помощь Ротруде, а потом пусть её саму везут куда угодно!
Хродерав лишь усмехнулся.
- Я и так отвезу тебя, куда мне угодно! А за то, что  посмела перечить, ты будешь наказана.
Он подал знак, и второй конец веревки, которой связали Ивонн, приторочили к седлу одного из воинов.
Ее поволокли по земле, даже не думая хоть немного замедлить конский аллюр.
Путь до замка не близкий, и Ивонн не выдержала бы и четверти его, но вдруг один из воинов  крикнул одурманенному победой Хродераву, что пленница, похоже, мертва.
Сенешаль чертыхнулся. С коня не слез, но приказал проверить, что с девушкой.
Ее лицо и тело были покрыты коркой из крови и грязи, и узнать прежнюю Ивонн в этом несчастном изувеченном создании было невозможно.

- Не дышит, - повторил воин. 
- Сердце ещё бьётся, - возразил второй, ощупав запястье Ивонн. - Но совсем слабо.
- Хродерав, мы так не договаривались, - сказал ещё один. - Доставить и бросить в темницу - это одно, убить - другое! За это мы и сами можем ответить.
- Нельзя ее везти дальше, - вторили остальные. 
Хродерав и сам понял, что его наказание за непокорность зашло слишком далеко и теперь может выйти боком для него же, если узнает барон. В прежние времена Хродерав не опасался бы этого и нашел бы, что сказать, но сейчас он был в немилости. И раз уж не удалось доставить эту пришлую в тюрьму, то лучше оставить ее здесь, чем привозить с собой труп.
Они приказал перерезать верёвку.
Воины оттащили девушку с дороги и умчались в замок.
Бесчувственная и неподвижная Ивонн осталась лежать там, где ее бросили.

- Все это хорошо,  - кивнула Бриджит, когда сенешаль закончил говорить. - Думаю, мессир Родерик одобрил бы твои действия, если бы знал о них. Но сейчас он всецело занят уходом за своей сестрой, и пока не нужно его беспокоить.

После ухода Хродерава она удовлетворённо улыбнулась. Теперь Родерик не скоро вздумает поехать к своей девке, может быть, больше и не вспомнит о ней.
Сестра теперь надолго удержит его дома. 
А девка, скорее всего, и не выживет.
Все складывалось удачно.
Бриджит достала из сундука массивный ларец с золотой инкрустацией и склонилась над ним, увлеченно перебирая украшения. Это всегда развлекало и успокаивало ее.

Родерик, между тем, склонился над ложем сестры.
Он ожидал, что Герсвинда проспит дольше, но внезапно она открыла глаза и тихо застонала.
Взгляды двух пар совершенно одинаковых черных глаз встретились.
- Родерик! - тихо проговорила девушка.
- Ты можешь говорить! О Боже! - потрясённо прошептал он. - Господи, благодарю тебя! 

Луиза
Мы с отцом когда-то, до моего замужества, любили побродить в окрестностях нашего замка.
Места у нас красивые и, несмотря на близость такого большого города, как Тур, лишнего шума там нет, и даже охота на крупную дичь вполне хороша. Ах, отец всегда умел так устроиться. Всегда близко к тем, кто ему нужен и кому нужен он, но недоступен всем прочим!
Теперь, в моем чудесном сне, от которого так не хочется пробуждаться, мы шли рядом, как в былые времена, он держал мою руку в своей. Его ладонь такая большая и сильная, загрубевшая от привычки к рукояти меча и древку секиры. А моя рука маленькая и хрупкая даже сейчас, когда мне исполнилось восемнадцать лет. А там, в моем сне, я вижу себя такой, как была 10 лет назад. Вижу тот день, перед моим отъездом в монастырь. Мы вышли тогда погулять, и оба не знали, что готовит судьба каждому из нас. До сих пор она была сурова, лишив меня матери и братьев, а отца — жены и сыновей. Оставалось лишь уповать, что хуже уже не будет, просто не может быть. Так я думала тогда. А отец, конечно, понимал, что остаться вдвоем — все же лучше, чем одному! А ведь могло случиться и так.
Теперь я это понимаю. А тогда было просто ужасно грустно и не хотелось ехать в обитель Урсулы, но возможность не делать этого даже не обсуждалась. Отец все решил, а хорошая дочь должна слушаться.

Я шла по высокой, намокшей под дождем траве рядом с отцом, а он старался приноравливаться к шажкам моих, тогда ещё детских, ножек, и не шел так быстро, как привык, чтобы я не устала…
— Ну вот, пора ехать, Лу. Будь смелее!
Это сказал отец. Я молчала, только сильнее сжала его руку, по-детски надеясь на чудо, что он останется со мной наяву, или же мы оба останемся в моем сне, хотя бы ещё немного!

Просыпаться не хотелось.
Ведь там, наяву, как и во сне, идёт дождь и холодно, но тут, по крайней мере, со мной папа, а там я опять буду одна.
Но я знала, что надо просыпаться и вставать.
Отец, я думаю, не просто так приснился мне. Наверно, желал напомнить о моем долге. Да, он часто говорил, что мы должны заботиться о тех, кто зависит от нас, а не просто ждать от них покорности. Поэтому сейчас я встану и, пока мои девушки спят, проверю, накормлены ли лошади и мулы, и все ли готовы сниматься с лагеря. Дождь вроде немного утих и уже не так громко и часто стучал по крыше дормеза, в котором я спала. А может, это я просто привыкла к дождю и не замечаю? Да, сейчас я всё проверю, потом мы быстро позавтракаем тем, что сможет приготовить повар в этих условиях. Походную кухню пришлось налаживать под навесами, которые спешно сооружали слуги вчера вечером. Ну и после завтрака — в путь!
Кстати, странно, что до сих пор не начали готовить. Запах дыма от костров почти не ощущается, и совсем нет запаха стряпни. А ведь я предупреждала всех, что в путь двинемся с первыми лучами Солнца!
Странно и то, что моя обстоятельная Ингунда до сих пор не явилась будить! Может быть, ее наконец сморила усталость, ведь она не так уж молода.

Я улыбнулась во сне, принимая поцелуй отца перед долгой разлукой. Потом открыла глаза, села и огляделась.
Верно говорят, что если тридцать поколений предков были воинами — смотря по ситуации, захватчиками чужих земель или защитниками своих, то ты, если даже не захочешь, будешь чувствовать опасность в самом воздухе.
Что-то было не так. Но я знала, что не должна показать свою настороженность прежде времени. А потому спокойно шагнула к окну и принялась скатывать толстую ковровую занавесь, загораживавшую его. Открывать окно, как только я проснусь, было обязанностью одной из молодых фрейлин.
Я делала это медленно, чтобы иметь возможность оглядеться.
Утренний свет вместе с резким сырым воздухом проник в дормез, и я еле удержалась от крика.
Фрейлина лежала на полу, головой к выходу. И голова эта была пробита, из нее сочилась кровь, пропитывая белый ковер из пушистых овечьих шкур…
Рука скользнула к поясу, на котором я носила кинжал в изукрашенных каменьями ножнах. Я неплохо умела владеть им, но сейчас моего кинжала не оказалось на месте!

Дверца распахнулась. Я увидела высокий мужской силуэт, загородивший проход.
Он стоял спиной к свету, я не могла разглядеть лицо, но это было и не нужно. Голос я узнала сразу.
— Хотелось пожелать тебе доброго утра, племянница, — это сказал Мелло, мой дядя. — Но боюсь, что это прозвучит для тебя, как издёвка! Поэтому просто говорю: здравствуй.
— В чем дело? — резко спросила я. — Это ты убил мою фрейлину, дядя Мелловульф?
— Ну вот, всегда так! — протянул он притворно-огорченным тоном. — Как только где кого убьют, сразу думают на Мелло!
— А ты не задумывался о причинах, почему так думают, дядя Мелло? — усмехнулась я, стараясь сохранять спокойствие.
— О, ты даже шутишь и улыбаешься, красавица! Что ж, я рад. Всегда знал, что ты пошла характером в отца. Такие люди, как вы, способны шутить и по дороге на собственную казнь! Да, это хорошо. Будь ты слабой девочкой, я переживал бы, а так меня не будут терзать угрызения совести!
 — Совести? — я проговорила это слово с насмешкой, и он понял это.
Шагнул ко мне. Теперь я чётко видела его лицо, которое могло бы считаться красивым, если бы не было таким злым.
— Да, — сказал он невозмутимо, — фрейлину убил я. Но ты не жалей о ней. Она была одной из тех, кто предал тебя.
— Так их было много?
— Четверо, дорогая Луиза. Сама понимаешь, без помощников из числа твоих людей я не сделал бы того, что замыслил. Хотя у меня есть и свои люди, я здесь не один. Говорю это, просто чтобы ты понимала: бежать не удастся!
— Где Ингунда и еще две фрейлины? — я повысила голос. — Что вы сделали с остальными людьми, негодяй?!
— К сожалению, твоя верная Ингунда тоже мертва. Ей просто не повезло, захотела выйти наружу в самый неподходящий момент, и пришлось…
— Что ты сделал с людьми, негодяй? — повторила я.
— Могла бы и догадаться. Я не стал бы нападать открыто и устраивать бой среди ночного леса. Эти шутки в духе Гастона, но не в моем! Но он — вельможа, ведущий свой род от римских патрициев, а я — только бастард, и всякие молодецкие забавы не для меня!
А потому я, как уже и сказал тебе, просто и незатейливо заранее договорился с некоторыми вашими людьми, в числе которых был и повар, и он согласился взять у моего человека и подсыпать во всю еду и питье один чудесный порошок…
— Будь ты проклят! Ты убил…
— Но не всех же! — цинично ухмыльнулся он. — Это сонное зелье, а не яд. Хотя лгать не стану, зелье мощное, а доза была двойная, для пущей надёжности, и выдержат ее не все.

Теперь я понимала, почему было так тихо, и извне не доносились голоса, когда я проснулась. Мерзавец еще раньше опоил всех, и люди спали. И проснуться было суждено не всем!
— Ну да, — он будто читал мысли. — Повар добавил зелье, пока проводник — чудесный человек! — заговаривал всем зубы рассказами о своих странствиях по свету…

Похоже, повествования о собственных «подвигах» доставляли ему удовольствие, и он готов был смаковать каждую подробность.
— Меня воротит от твоих рассказов! Не хочешь ли ты перейти к главному и сказать, зачем затеял это все? — резко прервала я.
— Скажу с радостью, дорогая Луиза! — с притворным добродушием, сквозь которое сквозила издевка, ответил он. — Я решил посодействовать твоему новому браку, племянница. А говоря точнее, стал посредником в этом деликатном семейном деле. Такое ведь не каждому доверишь, правда? Отец твой сейчас далеко, решает политические задачи и ласкает молодую жену, и тобою заниматься не может. Вот я и взялся помочь. И нашел тебе жениха, которому благоволит сам король!
— Жениха, которому нужны деньги — очень быстро и очень много? — спросила я.
— Прямо в точку! — рассмеялся он. — И без обиняков, вот что мне нравится в тебе! Да, так все и есть, детка. И сейчас мы направимся к твоему жениху. Дормез, уж извини, стал бы нам в пути помехой, ведь мы спешим. Так что пересядешь в повозку. Идем.
— Кто он? — спросила я.
— Что ж, скажу. На тебе остановил свой выбор граф Аррасский!
— Фаворит короля? Этот мерзкий распутник?
Я не смогла сдержаться на этот раз и выкрикнула это ему в лицо.
— О, да ты привередлива! — хохотнул Мелло. — Ты жила со стариком, а граф молод и полон сил…
— Ты и сам почти ровесник покойного Гуго! А граф Аррасский растрачивает свои силы на ложе короля, он извращенный, гадкий!
— Но и такому человеку нужна жена, семья! — продолжал издеваться Мелло. — Кто-то же должен указать ему праведный путь! И ты дашь ему семейный очаг, красотка! Приданое у тебя знатное, происхождение подходящее…
— Да лучше выйти за клейменого раба с полей моего отца! — прорычала я, бросаясь на него.
Обычно от такой маленькой, хрупкой женщины, как я, никто не ждет нападения, и я успела, пользуясь неожиданностью, пустить в ход ногти и расцарапать ему щеку до крови.
Но Мелло быстро опомнился и скрутил мои руки за спиной.
— Смотри у меня! — прошипел он, приблизив свое лицо к моему. — На первый раз прощу, лучше все же доставить тебя невредимой к графу. Но не переполняй чашу моего терпения, Луиза, иначе… В общем, деньги ему очень нужны, и он не побрезгует взять тебя и со следами моего хлыста на теле!
— Но если ты смог похитить меня, то зачем отдаешь какому-то графу? Не проще было довольствоваться деньгами, которые ты мог просто взять себе? — спросила я, еще надеясь воздействовать на его алчность и как-то договориться.
— Не проще, — возразил он, прикладывая к щеке мой платок. — Если бы я делал это всего лишь по своей воле, меня стали бы преследовать за нападение. А так я действую по воле самого короля, выполняю его приказание! И, что тоже очень важно, детка, деньги
для твоего папы — тьфу, он и считать-то их не привык, а вот судьба дочери — это дело иное! Тут он поплачет, наш несгибаемый Монришар, зная, что ты навеки отдана Альтмару Красавчику, любовнику Простоватого! И вместе с ним пусть плачет эта чертова кукла, твоя бабка! Мне это нужно почти так же, как деньги. Так что не пытайся договориться, Луиза, ничего ты этим не добьешься.

Он вытолкнул меня наружу.
Как не была я напугана перспективой быть выданной за безродного, развратного Альтмара, но при виде того зрелища, что мне открылось, забыла о себе.
Прямо около дормеза лежала в луже крови, уже размытой дождем, моя добрая Ингунда. О, конечно же, она хотела предупредить меня, за что и была безжалостно убита.
Глаза ее были полуоткрыты, и в остановившемся взгляде читалось недоумение и страх.
Капли дождя стекали по белым щекам, как слезы.
Дальше, на поляне, я увидела нескольких спящих прямо на земле воинов и слуг. Бедняги не смогли добраться до палаток, которые находились в нескольких шагах, и свалились прямо тут. Наверняка в лесу были еще такие же беззащитные люди.
— Ну, эти-то живы, — пояснил мой дядя. — Просто зелье хорошо действует. Сейчас они не чувствуют дождя и холода, как не почувствовали бы и раскаленного железа.
— Но лежа в воде, да еще на холодной земле, они заболеют до смерти! — сказала я. — Пожалуйста, Мелло, скажи своим людям, пусть отнесут их в палатки. Это не долго!
Я готова была пересиливать себя и стала просить подонка, но все было тщетно.
— Моим людям есть чем заняться, — холодно усмехнулся он. — А кому не суждено очнуться, значит, так тому и быть!
Он не согласился даже предать земле бедняжку Ингунду, сказав:
— Долго она здесь не пролежит. Волки свое дело знают!

Он толкнул меня в сторону деревьев.
Там виднелась повозка и раздавались голоса. Это оказались его сообщники, среди которых был и Сильван, наш так называемый проводник.
Эти люди выглядели, как наемники — все как на подбор громадные, грубые и вооруженные до зубов.
А чем они были только что заняты, я узнала здесь же.
На ближайшем дереве покачивался труп только что повешенного человека.
Лицо его страшно посинело, язык высунулся изо рта, но я все равно узнала нашего повара-предателя.
— Он свое дело сделал, — пояснил Мелло. — Ну не оставлять же в живых такого свидетеля!
Фрейлина, как ты видела, тоже уже готова, а еще подальше, вон там, деревья украшены еще двумя такими же замечательными плодами!
Это я понимала.
Сообщники устранены, остальные — те, кто выживет — не смогут ничего рассказать.
Я дрожала от ненависти и чувства собственного бессилия.

Люди Мелло тем временем проверили все мои дорожные повозки, оставили наиболее ценное, а утварь, мебель и большую часть одежды решили бросить прямо тут, чтобы двигаться быстрее.
Когда кто-то зароптал, что платья все с золотым шитьем и стоят больших денег, Мелло указал на повешенного повара и пообещал вздернуть рядом каждого, кто не подчинится его приказам.
Это подействовало, и больше споров не было.
Мелло подтолкнул меня к повозке, на которой предстояло ехать, но не успела я сесть, как приблизился Сильван.
Повязку свою он на сей раз не одел, и я поняла, что оба глаза у него на месте. И смотрели эти глаза с сатанинской злобой.
Он подошел ко мне почти вплотную и вдруг схватил за подбородок, заставляя поднять лицо.
Я вскрикнула от ужаса и неожиданной боли. Но тут же сжала зубы, поняв, что он наслаждается моим страхом.
— Надо же, не плачет! — зло захохотал он. — Ты красивая девчонка, хоть на мой вкус и слишком тощая. Но, видать, упрямая и хитрая, как и твой отец! Я его знавал, крошка. И тебя я убил бы, если бы не уговор с вот с этим мессиром Мелло!
Он сплюнул под ноги и отошел.
— Вот так-то, детка, — сказал Мелло, усаживая меня. — Твой отец поступил с ним жестоко, приказав вздернуть на дыбу, и вот его грехи могут пасть теперь на главу твою!
— Прости, не поверю, что не было причин так поступить с этим… Ты так часто твердишь о том, что якобы мой отец жесток! — сказала я. — Этим ты пытаешься оправдать  хотя бы в собственных глазах то, что делаешь?
Но Мелло никогда не интересовала правда, если она касалась моего отца и его самого.
— Для своего же блага сиди тихо и не выкидывай никаких опасных шуток! — прорычал он. — Да и болтовня твоя мне только мешает! Молчи, а не то вот он лицо тебе изрежет или еще чего похлеще учинит, так уж ты знай это!

Лаонский оруженосец Аманд, он же — лазутчик Роберта Робертина при дворе Карла Каролинга, не напрасно отправил с записками одного и того же содержания двух голубей.
Из них долетел до Парижа только один. Тот, что был выпущен вторым. А первый, видимо, стал добычей какого-нибудь пернатого хищника.
Поэтому донесение попало в руки герцога на следующий день после похищения, когда торжествующие Мелловульф и Шовсури уже держали путь к условленному месту. Там они должны были передать юную вдову людям короля.
Но в Париже ещё не знали никаких подробностей случившегося.

Получив донесение, Роберт, герцог Парижский, выругался сквозь зубы и сжал в кулаке записку с такой силой, словно представлял вместе этого исписанного мелкими каракулями кусочка ткани шею своего сюзерена, короля Карла.
Разумеется, Простоватый, этот недалекий, но хитрый обманщик и притворщик, знал, что делал.
Если девушка и деньги окажутся в его руках, сделать уже ничего будет нельзя. Ее и впрямь обвенчают, с кем захотят. Или просто уморят, убьют, если вздумает противиться, а деньги, золото и все имущество так и останутся в жирных, унизанных перстнями ручонках этого коронованного ничтожества и его алчных фаворитов!
Оставалось надеяться лишь на то, что планы негодяев не осуществятся, или размытые дороги помешают Мелловульфу доставить Луизу в Лаон или Аррас достаточно быстро.
Но если они уже похитили дочку Монришара, то нужно перехватывать их по пути, и поскорее, пока они не достигли королевских аллодов, где будут в полной безопасности под защитой Карла.
Герцог не долго колебался с выбором, кому поручить это рискованное дело.
Конечно, он отправит на поиски юной вдовы и ее похитителей своего молодого помощника Гонтрана в сопровождении верного и опытного вавассора Альдомера и его людей. И как можно быстрее. Если Мелловульфу удастся достичь земель Карла, уже ничего не поделаешь. Вторгаться туда нельзя, это будет расценено как военные действия и приведет к новому противостоянию. А этого Нейстрии уже не выдержать, врагов и так достаточно, и даже ради Гастона и его дочери Роберт на такое не пойдет.

Гонтран теперь в родстве с Монришаром через свою сестру, к тому же, как было известно герцогу, влюблен в прелестную хрупкую Луизу. Что ж, тем лучше. Он сделает все возможное и невозможное для того, чтобы спасти ее… и вернуть золото и серебро, конечно же.
Роберт вызвал дежурного пажа и велел срочно привести Гонтрана.

Итак, двое негодяев и сопровождавший их отряд двинулись в путь ускоренным походным маршем, увозя с собою похищенную юную даму.
Но если помыслы Шовсури были примитивны и сводились в тот момент лишь к удовлетворению местью и радости от полученного, хоть ещё и не полностью, вознаграждения, то Мелло рассматривал события несколько шире. Это не было удивительно, ибо, как говорится, больше знаешь - хуже спишь.
Бастард Монришаров знал много, ещё больше он сделал, а уж собирался сделать... От этих планов захватывало дух. Ещё недавно мысли, обуревавшие Мелло, показались бы опасными и пустыми фантазиями, в первую очередь - ему самому. Теперь же, воодушевленный своей победой, он мог торжествовать. А главное - он решил, что невозможного для него не существует.
Он мрачно усмехнулся, пропуская над головой низко растущую ветку дерева, и пришпорил сильнее.
Девчонка, наверно, была удивлена, что он решился на подобное. Еще бы! Не могла же она знать, что ее дядя уже не впервые предложил свою службу Простоватому. Этого в Нейстрии не знал никто.

В первый раз это случилось более года назад, когда началось нашествие принца Эйрика Кровавая Секира.
Каролинг с охотой оплатил его услугу полновесным золотом. Услуга была серьезной, и Мелло справился со своей работой хорошо. А заключалась она в том, чтобы оставить без подкрепления и отправить на верную гибель его брата Гастона. Опытный и удачливый полководец, служивший Робертину, должен был погибнуть, что вызвало бы поражение и панику в рядах ненавистного королю соперника. Ради того, чтобы ослабить герцога Парижского, Карл шел на все!
В тот раз, правда,  его усилия не увенчались особым успехом. 
Искушённый в военном деле Монришар все же успел вызвать подкрепление после предательства Мелловульфа и спас парижское войско от уничтожения.
Да, сам он был окружен, ранен и захвачен в плен. Уже одно то, что Эйрик казнил бы его, стало бы праздником как для Карла, так и для Мелло. Но тому празднику не суждено было состояться. Норвежец был вынужден согласиться на обмен пленными, и Гастон вернулся домой живым. 
Самым противным для Мелловульфа было то, что его брат не только выжил, но и остался героем в глазах герцога и всей Нейстрии. Ещё бы, сохранил армию, не допустил поражения, рисковал собственной жизнью и был мужествен в плену, закованный в цепи!
Жажда жизни Гастона всегда удивляла, даже помимо воли восхищала Мелловульфа. Вернувшись, его вельможный братец быстро оправился от ран и принялся обхаживать первую красавицу, ровесницу собственной дочери, и был весь в любви.
Но к Мелло барон не смягчил свое сердце и презирал настолько, что поговорил с ним по возвращении лишь раз. Длился разговор ровно 5 минут, а чем он закончился, всем известно.
Больше братья не общались.
Утешало лишь то, что всё-таки он, Мелло, перехитрил их всех!  В глазах общества он остался трусом, не выполнившим свой воинский долг, но о том, что действовал он умышленно, так и не узнали.
Изворотливость и хитрость бастарда весьма впечатлила Карла. Подобные люди были нужны королю, и новое появление Мелловульфа в Лаоне он воспринял  благосклонно. Особенно когда узнал, с каким предложением тот явился.

Сейчас будущее виделось бастарду в весьма ярких и завлекательных красках.
В первый раз он хорошо послужил королю, ведь не его же вина, что пленного потом обменяли. Главное - Мелло проявил  тогда свою ловкость и был замечен венценосцем.
Теперь у него был шанс закрепить успех. Он передаст племянницу будущему супругу, фавориту короля, а сам не только получит щедрую плату, но и станет доверенным лицом Простоватого. Ведь не каждому дано выполнять особые поручения, а он, Мелло, уже себя зарекомендовал.

Хотя, как верно заметила Луиза, он мог присвоить все ее добро себе, и такой соблазн у него и впрямь был. Но, поступи он так, остался бы изгоем, которому могли и отомстить. Можно было, конечно, с такими деньгами бежать хоть за море. Но в своем разговоре с королевским канцлером  Мелловульф сказал правду. Деньги - не все, чего он жаждал.
Ему нужно было подняться высоко. Стать вровень с Гастоном. В Нейстрии это было уже невозможно, но во владениях короля - почему нет? Там часто добивались высокого положения и титулов такие ничтожества, что ему был бы грех не добиться. Такую цель он поставил, и теперь шел к ней.

Сейчас ему нужно было доставить Луизу в Лаон. Дело это было не простое. Ведь большая часть пути будет через земли Робертина, и чем скорее Мелло их минует, тем лучше.
А потом предстоит ехать через спорные земли, лежащие близ границ с Нормандией. Земли эти кишат разными бандами, от норманнов до сбившихся  в шайки дезертиров и бездомных бродяг. Но отряд у него сильный, это люди, отправленные с ним по приказу короля. С обычными наемниками он не рискнул бы путешествовать, имея при себе такие деньги и  ценности. 
Когда они достигнут спорных земель, их встретит ещё один отряд, и тогда мало что сможет угрожать им в пути. Главное было - оставить за спиной владения герцога Роберта.

Пока Мелловульф строил свои корыстные планы, Луиза обдумывала пути спасения, а юный Гонтран мчался к ней на выручку, в Коллин де Шевалье тоже произошли некоторые события.
Родерик давно не испытывал такой  радости, как в тот день, когда его сестра очнулась и заговорила с ним.
Радовались и монахини, и капеллан Феликс, и все население замка. 
Герсвинду люди помнили как добрую, милостивую госпожу, и теперь, побыв под властью Бриджит, все охотнее вспоминали прежние времена.
Даже старый Хродерав был рад. Ведь речь шла о дочери его любимого господина Ансберта.
Он даже поставил  большую восковую свечку в часовне и заказал за свои средства благодарственный молебен.
Но на душе у него все же было неспокойно.
Сир Родерик пока ничего не знал о произошедшем в усадьбе вдовы Ротруды, да и потом, когда Ивонн силой увезли оттуда.
Но он узнает, и хорошо, если окажется, что девка лгала насчёт своего знакомства с бароном. А если это правда? Теперь Хродерав понимал, что перегнул палку в стремлении доказать, что  бдительно несёт службу. Не скажи ему дама  Бриджит, что в той усадьбе творятся беззакония, он бы ведь не так себя вел с девчонкой. Значит,  Бриджит намеренно подталкивала его к подобному поступку? Но зачем? Этого он понять не мог.

Родерик не отходил от сестры. Боль и отчаяние, испытанные им, когда ее нашли лежащей без чувств, сменились радостью. То происшествие, как оказалось, случайно принесло больше пользы, чем вреда.
Теперь Герсвинда могла говорить, она узнала брата, а значит, была ближе к выздоровлению, чем когда-либо!
Она была ещё слаба и часто погружалась в сон. Родерик пока опасался расспрашивать, помнит ли Герсвинда, кто напугал ее. 
Сейчас ему хотелось быть рядом, когда она просыпалась, чтобы всякий раз убеждаться, что успех не был мимолетным. И он совсем не покидал замок.

Что касается Бриджит, то она не пришла в покои Герсвинды при известии, что та заговорила.
Ночь Родерик провел в той самой смежной комнатке, где  вчера прятался Нарцисс.
Потом, уже на следующий день, Бриджит объяснила мужу, что не решилась зайти сразу, ибо Герсвинда  могла  вновь замкнуться, испугавшись большого количества людей возле себя.
Родерик равнодушно кивнул и ушел опять к сестре.
Бриджит затаенно улыбнулась. Его поведение подтверждало, что Герсвинда, скорее всего,  ничего ему не рассказала. Да, Бриджит ещё раз убедилась, что сестра ее мужа и не знала ничего. 
Главное сейчас - он сидит возле Герсвинды, восторгается тем, что она разговаривает, и больше ему ничего не нужно. Когда ещё вспомнит про ту девку? Возможно, до тех пор она и не доживёт.
Ведь, по словам сенешаля, ее волокли на верёвке за всадниками! А помочь ей некому. Старуха свалилась в обморок, а больше там никого и не было. Очень хорошо!

Капеллан Феликс, между тем, собирался в дорогу.
После мессы один из слуг успел ему шепнуть о случайно услышанном обрывке разговора. 
Воины, близкие к Хродераву, шептались у очага  о своем налете на усадьбу Ротруды. 
Подробности до сих пор не были известны, и Феликс решил выяснить их сам. Родерику пока ничего говорить не стал, но велел конюху оседлать для себя лошадь, быстро сменил монашеские сандалии на высокие кожаные сапоги и уехал.
Куда он направлялся, знал только подросток Хидульф, который должен был,  если капеллан к заходу Солнца не воротится, рассказать обо всем барону.

Стоило Феликсу выехать за ворота, как Бриджит отыскала Хидульфа сама.
Нарцисс ещё раньше успел шепнуть ей,  что проклятый поп особенно отличает этого своего ученика. Больше ничего ему разнюхать не удалось, но Бриджит надеялась как следует припугнуть мальчишку, и тогда он что-нибудь да выболтает.
Хидульфа она нашла в оружейной, где он чаще всего и трудился.
- Куда это направился верхом отец Феликс? - резко спросила она. - Ты же знаешь! Отвечай!
- Откуда же мне знать, мадам? - если мальчишка и прикидывался удивлённым, то играл он хорошо. - Кто я такой, чтобы святой отец докладывал мне?
- Что ж, верно.  Ты здесь никто. И поэтому должен отвечать на все мои вопросы, сопляк, если не хочешь неприятностей себе и брату! Итак, куда поехал Феликс?
Но Хидульф был не трусливого десятка и продолжал твердить, что ему это неведомо.
Бриджит решила на время оставить его в покое, тем более, что сюда мог прийти кто-нибудь из оруженосцев или воинов.
- Смотри, если ты мне солгал, гадкий мальчишка! - прошипела она, уходя. - Беседа ещё не окончена, а в замковой темнице так много голодных крыс!

Отец Феликс нашел Ивонн в усадьбе ее тети, куда девушку перевезли работники Ротруды.
Вдова оказалась крепче, чем думал Хродерав.
Она быстро пришла в чувство и, рыдая, взобралась на своего мула. Ивонн поблизости не было, по всей видимости, сенешаль увез ее в замок. Но ведь он мог и не сделать этого, а просто повесить на ближайшем дереве девушку, которую  считал преступницей! Это нужно было выяснить, и Ротруда погнала  мула к полю, где трудились ее работники.
Потом она и двое парней бросились на поиски и обнаружили Ивонн там, где ее бросили умирать люди сенешаля.
Девушка почти не дышала, а под слоем застывшей крови и грязи трудно было разобрать, какие ранения она получила.
Она не подавала признаков жизни, пока работники со всеми предосторожностями перекладывали ее на повозку.
Потом пришла соседка Берта. Вдвоем с Ротрудой они сняли с Ивонн лохмотья, оставшиеся от платья, и промыли раны. Обе женщины рыдали, глядя на нее. У девушки была разбита голова, сломана рука и нога, и это не говоря о кровоподтёках по всему телу! Лицо оказалось покрыто синяками и ссадинами так, что невозможно было рассмотреть его черты.
Но все это могло оказаться не самым страшным.
Когда к вечеру, несмотря на приготовленные для нее целебную мазь и отвар, снимающий боль, Ивонн не пришла в себя, Ротруда сказала:
- Плохи дела! Если у нее отбито что-нибудь внутри, мы не справимся сами. Я такое лечить не могу.
- А похоже, что так и есть,  - всхлипнула Берта. - Жар усиливается, и это после того, как дали лекарство! Это не просто так.
Ивонн, и впрямь, уже бредила, звала то родителей, то Родерика, то молила кого-то о помощи. Дыхание вырывалось из ее груди неровно,  с хрипом, а порой она почти переставала  дышать, и от этого становилось ещё страшнее.
Через час она уже горела, словно в огне.

В таком состоянии и увидел ее Феликс, явившись в усадьбу Ротруды.
Ему не нужны были долгие расспросы, чтобы все понять.
Девушка умирала. Как верно подумали Ротруда и Берта, тут не обошлось без внутренних повреждений.

- В наших краях есть только один человек, кто мог бы помочь ей! - сквозь слезы говорила Ротруда. - Если только ещё не поздно!
- Это баронесса Иоланда, верно? - спросил капеллан.
- Да. 
- Ну, значит, не будем тратить время! Запрягайте повозку. Девушку нужно скорее доставить в Шато де Линкс.
- Но не разгневается ли наш господин  на то, что обратимся за помощью к его врагам? - встревожилась Берта.
- Не говорите ерунды! Эту несчастную надо спасти, а мессиру Родерику я сам все объясню.

Феликс отнес Ивонн и осторожно  уложил в повозку.
- Только бы госпожа Иоланда никуда не уехала из замка! - стонала по пути старая Ротруда.
Первый же встреченный ими конный разъезд Рауля возглавлял Сигерод.
Он помнил Ротруду по тем временам, когда госпожа Диана была обручена с Родериком, и дозволил им беспрепятственно проехать к замку, дав в сопровождение двоих воинов.
Верного сенешаля ничуть не удивило, что эти люди кинулись именно сюда.
Где же ещё получишь помощь такой врачевательницы, как его госпожа?
К счастью, баронесса Иоланда была дома, Сигерод только утром видел ее.
Как обычно, эта добрая душа спешила помочь кому-то из заболевших слуг.
В лечении ран и болезней для этой совсем ещё молодой женщины не много было тайн, но сейчас Сигерод хмурился, глядя с высоты седла на израненную девушку. 
Похоже, ее дела были совсем плохи.

4Когда ты едешь верхом, какая удаль и стать!
Ты настоящий герой, не смеют даже мечтать...
Как ты неистов и смел, и, словно зверь, похотлив,
И бьется  сердце в груди,
Иль это гром жарких битв? *
За крепостными стенами Ренна, на пологом берегу реки Вилен, располагалось немалое количество селений и отдельно стоящих усадеб. Все это образовывало нечто вроде пригородов, или предместий.
Как водится, при нападении врага население предместий укрывалось за городскими стенами, туда же загоняли и скот. Сами же предместья уничтожалось противником, а чаще — самими защитниками города, чтобы не дать врагу скрытно подобраться к стенам или разобрать строения, которые можно использовать как материал для осадных сооружений.
Селения потом отстраивались заново, и люди жили там до очередного нашествия.
Так было здесь всегда.

Но теперь, говорят, все должно измениться.
Предместья Ренна скоро тоже обнесут каменной стеной и включат, таким образом, в черту города.
Работы по подвозу материалов для строительства уже велись полным ходом. Со всех сторон стекались и люди для выполнения работ.
Хоть и были, как всегда, недовольные ростом податей и непрекращающимся шумом стройки, и наплывом огромного количества людей, но многие уже понимали, что в прежнем состоянии городские укрепления оставлять нельзя. По городу до недавнего времени даже ходила шутка, что в случае, если норманны подойдут близко, то им катапульты и осадные башни даже не понадобятся. Настолько велики бреши и так много слабых мест в городских стенах, что их и пробивать не надо!
Теперь с этим скоро будет покончено. А кто будет верховным сюзереном — Урмаэлон или Роберт, обычному человеку не так уж и важно.
Важна безопасность, а она зависела сейчас от Монришара, которого сперва встретили настороженно, но сейчас с каждым днём всё больше уважали.

Пожалуй, ни о ком в Ренне и окрестностях столько не говорили, сколько о мессире Гастоне и его прекрасной молодой жене. Обсуждалось все: на каком коне мессир выехал на охоту, какие камни сверкают на рукояти его меча, какие доспехи носят его воины, сколько жертвует на строительство храма и помощь нищим и калекам его супруга, изящно ли накинут на светлую головку капюшон ее плаща, что покупают на базаре ее служанки… и многое, многое другое. Но главное — какой любовью зажигаются глаза мессира при одном лишь взгляде на молодую жену, как заботливо поправляет он ее накидку, и как доверчиво и нежно она берет его за руку…

Все эти пересуды доходили, конечно, и до известняковой башни в близлежащем городском предместье, где поселили бывших наложниц барона.
Конечно же, несмотря на протесты, Гастон давно дал им свободу. Ведь в ближайшее время эти девушки все равно не смогут уехать отсюда, вот и пусть пока перенимают привычки и обычаи христиан, учатся жить так, как живут местные женщины.
Гастон надеялся, что они привыкнут быть свободными, а со временем, как знать, может быть, примут христианство и найдут себе здесь хороших мужей. А не захотят — он поможет им вернуться в королевство Аль-Андалус, откуда они родом.
Но до этого, в любом случае, еще далеко, а пока им был выделен дом и содержание.
Дом охраняли сменяющие друг друга стражники, они же сопровождали женщин на рынок или в иные места. Убирала и готовила пищу специально нанятая прислуга, и у обеих бывших наложниц хватало времени… но для чего?
Барон не посещал их с тех пор, как вернулся из последней поездки в свою страну.
Еще бы, ведь с ним прибыла прекраснейшая дева Франкистана, его возлюбленная, наконец-то ставшая женой!
И одну ее он ласкал теперь, ее подхватывал в объятия, чтобы отнести на ложе… и только ей можно было проводить с ним ночи, засыпать и просыпаться в кольце его сильных загорелых рук!

От одних мыслей об этом можно было сойти с ума.
И любая франкская или бретонская женщина, наверно, уже сошла бы.
Но Захра была мавританкой, мусульманкой. Кроме того, была рождена в неволе и с молоком матери впитала понимание того, что она рабыня. А значит, таковой и оставалась, даже будучи формально освобожденной. Что такое печати на пергаменте, если на сердце и в мозгу — печать рабства?

Карим говорил, помнится, что теперь она вольнотпущенница. Это означает, что она не рабыня. Что еще? Да, господин не оставит ее без средств, даже когда она уедет.
Захра грустно улыбнулась, не прекращая своего занятия. Она вышивала.
На пяльцы была натянута тонкая канва, на которую ровно ложились яркие стежки. Она только сегодня начала вышивать эту картину, и пока был виден только ярко-алый, прямо-таки полыхающий мак, точно в середине.
Тем, кто верует в Аллаха, не дозволяется вышивать, рисовать и любыми иными способами изображать людей и животных. Остается вышивать цветы и грезить. Грезить о мужчине, который любит другую.
Захра укололась иглой, тихо вскрикнула и принялась сосать палец.
Что ж, впредь ей будет наука! Нельзя отвлекаться. Надо быть осторожнее с иглой… и с мужчинами! Еще там, дома, их мудрая наставница в искусстве страсти предупреждала: главная заповедь и основное правило — не влюбляться, не привязываться к своему хозяину, кем бы он не был! Иначе пропадешь. Истерзаешь себе сердце и погибнешь.

Захра так и поступала… пока ее не привезли в холодное полуварварское королевство, где подарили этому франкскому эмиру. И здесь она впервые нарушила правило. Она влюбилась в своего господина и повелителя.
И даже, о глупая, смела надеяться на счастье! Смела жадно слушать и даже специально выискивать истории и песни о королях и султанах, влюбившихся в простых девушек, даже рабынь… Там все либо заканчивалось хорошо, либо влюбленные умирали, не вынеся разлуки… но вместе!
И все-таки это были сказки, не больше! А действительность была совсем иной.
Его сердце не могло принадлежать ей.
Он наслаждался ею на ложе, а потом она должна была идти в свою комнату и ждать, когда господин позовет снова.

Сейчас Захре вспомнилось, как прежде она иногда играла на арфе и пела для него песни своей знойной земли.
Пела на своем языке, и он, конечно, не понимал ни слова. Хотя не мог не догадываться, что эти преисполненные затаенной страсти напевы были о любви.
Однажды он спросил:
— О чем ты пела только что, Захра?
В тот вечер он был в хорошем настроении, и она ответила как можно безмятежнее:
— Это старинная песня о любви молодой невольницы к прекрасному повелителю и воину, мой господин.
— По-твоему, такая любовь возможна? — спросил он, подбрасывая дров в очаг.
— Да, господин! Как же женщине не полюбить такого мужчину?
— А со стороны мужчины?
От его взгляда не могло, казалось, укрыться ничто, и Захра в тот миг испугалась, что он узнает ее секрет.
И потому покорно ответила:
— Я не знаю этого, господин мой.
— Тогда я скажу тебе.
Он уселся на край ложа и провел ладонью по ее гладкому бедру. Однако же, голос его звучал серьезно, даже чуть печально.
— Мужчина может полюбить женщину, кем бы она не была. Как и она — его. Но для этого они должны быть предназначены друг другу самой судьбой. Быть двумя половинками одного целого. Это случается редко, очень редко. И только безумцы могут ждать и надеяться на такое! Остальные просто берут от жизни, сколько могут, и они более счастливы, наверно.

Вскоре после того разговора он уехал в далёкий город на острове и отсутствовал долго.
А потом вернулся с прекрасной молодой женой.
Захра видела его после возвращения только раз.
Вернее, видела и ещё, но просто в городе, стоя в толпе, когда он проезжал мимо верхом, один или с той женщиной, которая стала его супругой.
А наедине — один раз.
Он сам пришел тогда к ним, в эту башню. Как благородный человек, он должен был попрощаться и удостовериться, что их разместили хорошо.
Вторая вольноотпущенница, рыжеволосая Нашх, ласковая и хитрая девушка, рассыпалась в благодарностях перед ним. За освобождение из рабства. За заботу и средства, которые дал им для жизни. За подаренные украшения и наряды, которые оставил им. О да, Нашх была умной! Она не влюблялась и смело смотрела в будущее.
А значит, оно было у нее.
Сказав свои слова благодарности, Нашх вышла, оставив Захру наедине с бароном.

— Вы счастливы теперь, мой господин? — спросила Захра. Она с трудом сдерживала слезы.
— Да, — коротко ответил он.
Потом она поняла, что он специально говорил так нарочито ровно и спокойно, без тени нежности. Он не хотел давать лишних надежд и этим причинять боль. Наверно, она должна была быть благодарна за это.

Он прошёлся по комнате, давая Захре время успокоиться.
— Я дал вам с Нашх свободу. И содержание, которое вы будете получать, пока не выйдете замуж. Но если выйдете, все равно получите приданое.
— Вы щедры сверх всякой меры, господин. Но вы не станете больше посещать нас? - решилась спросить она.
— Нет. Ты подарила мне много приятных минут, но теперь это в прошлом. Прощай, Захра.
Она хотела преклонить колени перед ним, но он не позволил этого, напомнив:
— Ты больше не рабыня.
Он легко коснулся губами ее лба и поспешил уйти.
Ведь где-то там, во дворце, его ждала бело-розовая юная богиня. Что могло значить в сравнении с нею все остальное?

Нашх подошла и взглянула на вышивку через плечо Захры.
— Хорошо ты вышиваешь! — промурлыкала она. — Я узнала, что здесь, а ещё больше — в городе Париже, очень ценится изысканная вышивка. За нее богатые женщины платят много денег, и у хороших мастериц, таких, как ты, нет отбоя от заказчиц! А ещё один из воинов рассказал мне, что…
Она понизила голос:
-… что есть ещё у франков город Лаон, в котором живёт их султан. Ну, вернее, король, так у них называется верховный правитель. Так вот, их король и почти все его приближенные эмиры и нойоны тоже… очень любят вышивки и кружева и наряжаются, как женщины!
Она хихикнула.
— И поэтому, милая Захра, нам с тобой в том городе делать нечего! Лучше жить там, где много настоящих мужчин, которые хотят женской ласки! Франки и бретонцы слегка грубоваты, но и среди них можно найти хороших покровителей. Особенно нам!
— Почему — особенно? — не поняла Захра.
— Да потому что мы умеем то, чему не обучают франкских девиц. Искусство любви — это то, что вместе с приданым, которым нас наделит господин, даст нам найти хороших мужей. Я уже все узнала! У них тут каждый мужчина имеет только одну законную супругу, хотя наложниц и любовниц может быть сколько угодно. Если, конечно, ему средства позволяют. Но главное — только дети от законной жены могут наследовать имущество и земли! Разве плохо?
Захра покачала головой.
— Для того, чтобы выйти здесь замуж, надо принять христианство, Нашх.
— Я не вижу в этом проблемы, знаешь ли. Ох, как же сегодня жарко!

Нашх подошла к окну и раскрыла его пошире.
Дом, в котором они жили, был огорожен частоколом из толстых бревен, и звуки улицы почти не проникали сюда. Зато было слышно приятное журчание маленького фонтана, расположенного во дворе.
Лишь этот звук, да ещё звонкий щебет какой-то птахи на дереве, оживлял тишину.
Казалось, что и нет поблизости ни большого шумного города, ни полноводной реки, по которой плывут лодки и целые караваны судов…

Нашх прилегла на низкое, укрытое добротным новым покрывалом ложе.
Из-за жары она была одета лишь в полупрозрачное домашнее одеяние. А может, и не только из-за жары. Нашх усиленно готовилась к тому дню, когда сможет стать женой обеспеченного мужчины — купца или землевладельца. На меньшее она не согласилась бы. И подготовка заключалась не только в изучении христианских законов. Эта практичная девушка была обучена показать в выгодном свете свою красоту, и была всегда во всеоружии. Ведь кто знает, где и когда она встретит счастье?

Удобно откинувшись на мягкий тюфяк и слегка свесив одну ножку, Нашх брала ухоженными пальчиками и отправляла в рот вишни, которые им подали на красивом глиняном блюде. При этом она не переставала болтать.
— Но всё-таки я поняла, что поселиться лучше в Нейстрии, чем тут. Бретонцы, хоть и перешли в веру Христа, но все равно часто заводят себе много женщин, ибо так у них всегда было принято, и даже наделяют средствами детей от таких женщин! А ведь гораздо лучше, если наследниками моего мужа будут только мои дети! К чему мне лишние сложности?

Захра почти ничего не отвечала, но для Нашх это и не играло особой роли. Она больше любила говорить сама, нежели слушать других.
— Ну вот даже здешняя султанша, то есть герцогиня, госпожа Оргэм, хоть она женщина знатнейшего рода и является матерью наследника, а всю жизнь мирилась с тем, что у ее мужа множество наложниц и любовниц! Говорят, они так растаскивали казну, что на эти деньги можно было снарядить не одно войско! А ещё говорят, что самая красивая женщина Бретани — Бренна, ведьма, над которой не властно даже время, и Урмаэлон любит ее сильнее, чем всех остальных. Она родила герцогу сыновей, за что он вознес ее на небывалую высоту. Даже прощал ее измены… с собственным его сыном!

При этих словах Захра немного оживилась.
— Я никогда не видела эту Бренну. Неужели она красивее даже супруги Гастона, нашего господина?
— Вот что значит нигде не бывать! Я-то видела их обеих, — Нашх закинула в рот еще одну ягоду и поднялась, чтобы немного пройтись по комнате и размяться. — Так вот. Они обе красавицы, и очень разные с виду, но в то же время они похожи.
— Не понимаю тебя, Нашх.
— Сердечная тоска сделала тебя тугодумкой, милая Захра! Ты прежде такой не была. Так вот. Общее в них — какое-то колдовское очарование. Подобные женщины манят мужчину, как светильник — мотылька. Или как роза — соловья. И он готов погибнуть, лишь бы заслужить ее любовь!
— Ты все знаешь, Нашх! Скажи, все бретонки так красивы и обворожительны? Ведь супругу нашего господина тоже называют Бретонкой!
— Ну, это лишь прозвище, данное в детстве, а родом она не из этих мест. Так говорят люди.
— А еще, — с горечью проговорила Захра, откладывая свою работу, — еще говорят, что Диана-Бретонка — самая прекрасная из женщин, которые когда-либо рождались на свете. Рядом с нею все становятся тусклыми и непривлекательными. Неужели Бренна может соперничать с нею?
Нашх хотела ответить, но в этот миг распахнулась дверь.
— Любезные дамы, к вам приехала госпожа Бренна! — испуганно-восторженным шепотом доложила молоденькая прислужница.
* Этот отрывок арии из мюзикла "Нотр Дам де Пари" показался мне очень подходящим для описанной ситуации. Хотя Гастона с персонажем мюзикла и романа Гюго не стоит и сравнивать:) 
Автор этой версии перевода - Лора Московская).

Бренна вошла, чуть пригнув голову, чтобы не задеть притолоку.
Она была очень высокой, да ещё и носила венец с острым, похожим на клюв зубцом впереди.
Головного покрывала на ней не было, и обе вольноотпущенницы могли рассмотреть ее золотые тяжёлые волосы, туго заплетённые и скрученные по обе стороны головы наподобие бараньих рожек. Это была самая модная прическа у придворных красавиц, и те, кому недоставало густоты и длины собственных волос, даже использовали накладные косы, чтобы сделать нечто подобное.
На Бренне было платье тяжёлого шелка, цветом напоминавшее предрассветный туман. По подолу оно было искусно украшено вышитыми серебряной нитью цветами. Странным образом даже в этом неярком наряде она выделялась среди всех, и ещё — он очень подчеркивал прелесть ее светло-серых, как дымка тумана, глаз. Со стороны могло показаться, что эти глаза обведены широким шелковистым контуром. На самом же деле они были окаймлены очень густыми и настолько черными ресницами, что и создавалось такое впечатление.
Когда эта женщина заговорила, голос ее оказался низким и воркующим, он словно обволакивал чем-то мягким и тягучим, но был также и немного грустным.

Она сразу перешла к делу, по которому явилась.
Ей сказали, что в этом доме живёт женщина по имени Захра, отличная вышивальщица.
А поскольку она, Бренна, в ближайшее время должна вступить в брак и готовит себе приданое, ей необходима как раз такая мастерица.
Уже сидя в кресле, которое ей почтительно придвинули, Бренна разглядывала красивый шарф с вышитыми концами. Его только что вынула из ларца и принесла сюда бойкая Нашх, чтобы богатая заказчица могла убедиться в мастерстве Захры.

Теперь Нашх вспомнила, что и впрямь как-то встретилась с герцогской наложницей в рядах, где заморские купцы продавали редкий в этих краях товар, например, белила, румяна и драгоценные благовония.
Покупатели здесь толпами не ходили, ибо подобный товар был по карману не многим, но Нашх забредала иногда. Выделяемые им средства позволяли не бедствовать, а ароматные масла бывшая рабыня обожала.
В тот раз она приостановилась на ходу, ибо заметила знакомое лицо. Это был Тео, силач-оруженосец барона, и сопровождал он самоуверенную девицу с рыжеватыми толстыми косами, заплетёнными от висков. Девица была кокетливо наряжена, как и полагается камеристке из богатого дома. Нашх уже знала, что это личная служанка Дианы де Монришар и пришла, видимо, что-то купить по ее поручению.
Итак, Нашх из любопытства замедлила шаг, и вот тогда увидела госпожу Бренну. Та прошла с другой стороны, совсем близко, и даже пристально оглядела ее. И впрямь, на Нашх в тот день была красивая накидка, которую для нее расшила алыми и желтыми цветами Захра.

— Я прежде уже обратила внимание на твою работу, Захра, — говорила Бренна, вертя шарф в тонких пальцах. — Если ты возьмёшься расшить для меня рубашки, я буду рада и щедро заплачу за работу! Рубашки эти уже готовы, но вышивка — такое тонкое дело, до сих пор я тщетно ломала голову, кому можно доверить эту работу.

Захра, хоть и была, как обычно, в своем подавленном настроении, все же почувствовала радость. Впервые за долгие месяцы кто-то, кроме Нашх, сказал ей добрые слова. О нет, с нею не обращались грубо или непочтительно, но ведь никому не было до нее никакого дела! Перестав быть наложницей Гастона, она обрела не нужную ей свободу, но и сразу сделалась неинтересна всем.
И она, конечно же, согласилась выполнить работу для Бренны. Это должно было скрасить ее тоску.

— Какую же цену ты хочешь получить? — спросила бретонская красавица.
Тут Захра растерялась, ибо до сих пор плохо ориентировалась в здешних ценах и никогда раньше не вышивала на заказ.
Тогда гостья с едва заметной усмешкой пристально глянула на Нашх и попросила ее принести какой-нибудь прохладительный напиток.
Как только за девушкой закрылась дверь, Бренна вновь повернулась к Захре.
— Итак, твоя цена?
— Десять денье, госпожа, — потупившись, наугад ответила та.
— Что? — Бренна удивлённо подняла брови. — Это стоит вчетверо дороже! Другие воспользовались бы твоей неосведомлённостью, но я не такова. Завтра, Захра, я приеду снова и привезу рубашки. Тогда же обговорим и рисунок. Да, рисунок…
Все это время она продолжала вертеть и рассматривать все тот же шарф и наконец дала свою оценку.
— Прекрасная работа. Но ведь ты никогда не делала этого на заказ, да и вряд ли вышила эту вещицу для себя или подруги. Цвет не женский…
Шарф был, и впрямь, темно-синего цвета, с вышитыми золотыми контурами корабля*, а над ним — силуэт могучего, распахнувшего крылья в полете ворона…

Смуглые щеки Захры вспыхнули.
-… а значит, — продолжила Бренна, — ты хотела подарить его кому-то! Прекрасному  и сильному шевалье, верно?
— Самому прекрасному на свете! — прошептала вольноотпущенница.
— О, что это? Ты плачешь?
Из глаз Захры, действительно, катились две слезинки.
Этот шарф она вышила для того, кого любила.
— Почему же ты не подарила его? — мягко спросила Бренна. — Это такая красивая вещь…
— Да разве я бы посмела?! — вырвалось у мавританки.
— Почему нет?
— Ему не нужны мои дары, госпожа! Он на такой недосягаемой высоте… я для него — ничто, и он любит другую!
— Все как в грустной балладе христиан! — сказала Бренна, качая золотистой головой. —
 Их авторы умеют нагнать тоску, как никто!
На этот раз в ее голосе было заметно пренебрежение, и Захра рискнула спросить:
- А вы... разве вы не христианка, госпожа Бренна?
- Тише! - предупредила та. - Ренн - христианский город, и здесь нужно быть христианкой, желаешь этого или нет. Иначе - смерть  или цепи рабства.
- Цепи - лучше, - чуть слышно прошептала Захра.
- Чем лучше? - спросила Бренна.
Она не хотела говорить резко, но в тот миг не сдержала себя. Голос прозвучал, как удар бича. 
Мавританка испуганно попятилась.
- О нет, - опомнилась Бренна, - не страшись меня! Я не хотела пугать или обижать тебя, Захра. Просто некоторые вещи мне трудно понять. Мне ведомо, что ты исповедуешь веру Аллаха, и только потому я с тобою откровенна, как никогда не была с христианами. Им я не очень доверяю. Так вот, я родилась свободной, на свободной земле.  Но христианским попам не понравилось, что мы храним верность старым богам, и они начали войну против нас. Травили вольных бретонцев, как лесных зверей! И вот тогда я была вынуждена, чтобы не погибнуть, для вида принять их, ненавистную мне, веру. И эта вера сделала меня несчастной! Ты ведь знаешь, просто не могла не слышать, кем я была в этой стране долгие годы? Меня полюбил сам герцог, повелитель Бретани. Он стал отцом моих детей и клялся мне в любви. А то, что у него есть законная, по их понятиям, супруга, и еще всегда были младшие женщины в доме... это не играло особой роли и не мешало нашему счастью! Я жила бы так и дальше, ибо полюбила его с годами. Но наше счастье, видимо, очень мешало его жене и всем этим христианским попам. Они разлучили нас. Внушили герцогу, что его тяжелые хвори - якобы кара за блуд, в котором он живет со мною! И вот на меня обрушилась такая беда,  такое унижение! Теперь меня вынуждают идти замуж... А за кого? Ты думаешь, я знаю, за кого выйду? Мне велели выбирать из кучки полудиких грязных варваров, а если не выберу, это сделают за меня! Это после того, как я жила в любви и счастье с моим повелителем! И все эти мои заказы рубашек, платьев и вышивок - это как агония, как злая насмешка! Жертву хотят получше украсить прежде, чем  тащить на заклание!

Захра стояла, совершенно растерянная этой внезапной вспышкой откровения и горечи.
Так значит, эта красивая и с виду такая уверенная в себе дама  тоже несчастна, и ее судьбу, не спрашивая, тоже решали другие...
- Вот почему, - продолжала Бренна, - я и удивилась, когда ты сказала, что цепи рабства лучше смерти. Смерть хотя бы спасает от позора!
- Но цепи дают шанс сохранить жизнь! - проговорила Захра.
- А так ли уж нужно за нее цепляться? - горько засмеялась та. - Хотя для кого как! В моем случае поделать ничего нельзя, и остается лишь плыть по течению, так я  хоть уберегу от печальной участи если не себя, то детей. Но ты... Скажи, в чем твое горе? Быть может, как раз тебе думать о плохом не стоит, и твоя судьба, в отличие от моей, еще изменится к лучшему?
- О нет! Как же она изменится? Мой господин отказался от меня.
- Кто же он? - спросила Бренна, делая вид, что удивлена. - Кто тот мужчина, что отказался от такой красивой, страстно любящей его девушки?
- Это мессир де Монришар, госпожа, - выдохнула Захра и закрыла лицо руками.
- О, вот оно что! Я слышала как-то во дворце, что у этого человека есть прекрасная наложница, так значит, ею была ты.
- Теперь уже нет. Он женился, а нам с Нашх дал свободу. Живем мы безбедно, но я не могу забыть моего господина! Он красив и неистов в любви, как берберийский жеребец, и  временами  бывает сладостен и нежен, как весенний ветер  в Атласских горах... О, Нашх легче, она полна идей и планов на будущее, а я... 
Я не могу разлюбить его и не знаю, как буду жить дальше!
- Как жить? - повторила Бренна. - Ты еще сможешь жить счастливо, поверь мне.
- Вот и моя подруга так говорит, но я уверена, что никогда не смогу быть счастливой.
- Даже с мессиром Гастоном? - вкрадчиво проворковала Бренна.
- Но... как? - Захра схватилась обеими руками за спинку кресла, ибо от пережитого волнения силы почти покинули ее.
- А как обычно это делается? Во все времена, у всех народов, и у христиан тоже? Когда жена в тягости и не может услаждать своего супруга на ложе, он ищет, кто будет это делать вместо нее. Мужчина не может без этого,  он так устроен! Супруга мессира барона  прекрасна и молода, но она носит сейчас дитя. Скоро они не смогут предаваться утехам любви, а он далеко не монах! И вот тогда  прекрасный шевалье вспомнит о тебе. 
А лучше, если ты сама ему напомнишь, и поскорее. Я имею  друзей при дворе и от них знаю, что жена мессира уже сейчас мучается, испытывая тяготы, связанные с ее состоянием! Это тотчас заметили придворные дамы, ведь многие из них полжизни отдали бы, чтобы...

Захра хотела что-то сказать, но из коридора донеслись шаги.
Вернулась Нашх с подносом и красивой керамической кружкой.
Пока Бренна утоляла жажду, Захра немного успокоилась.
Но такой разговор не мог продолжаться при свидетеле, и гостья больше ни словом не упомянула о любви, изменах, мужчинах и прочем.
- Я приеду, как мы условились, завтра, - сказала она. - А ты пока подготовь красивые шелка, которыми будешь вышивать, я желаю увидеть их и выбрать цвета для будущего узора.

Она уехала.
Нашх вновь прилегла на низкую софу и прикрыла глаза.
 - Что-то мне вдруг стало так нехорошо, - проговорила она. - Как только я вышла отсюда. Даже закружилась голова. Пришлось посидеть на скамье там, на улице. Только сейчас полегчало. Она не рассердилась, что я долго не приносила воду?
- Нет, - задумчиво ответила Захра.
Она думала о другом.
А Нашх, верная своей привычке больше говорить, чем слушать, уже через несколько минут оседлала любимого конька:
- Да, я вот еще что хотела сказать. Не важно, кто у женщины муж - христианин, мусульманин, иудей... Да хоть варвар! Это все не имеет значения! Главное - чтобы был не бедняк. Тогда женская красота получит нужную оправу и уход, ее будут лелеять, и она сохранится на долгие годы, как и любовь. Тогда как женщина, прозябающая в бедности, обречена на страдания и тяжкий труд, она быстро увянет...
- Да, ты права, - откликнулась Захра. 

Она даже улыбнулась, ибо хитрый яд речей Бренны, замешанный на коварстве, любви, ревности и страстном желании, проникал в кровь быстро и действовал всегда безотказно!
Бренна даже не сомневалась, что так будет и на этот раз.
Главное - не дать этого яда сразу слишком много.
Вторую дозу ее наивная жертва получит завтра, после бессонной ночи. И будет полностью во власти Бренны, и выполнит все...
А потом она, Бренна, получит то, что нужно ей!

- Ты что-то долго там была. И так развеселилась! Не рано ли? - ворчливо спросила ведьма Девона, вглядываясь в улыбающееся лицо дочери друида.
Конные носилки уже везли их к герцогскому дворцу.
- А ты уже устала ждать? 
- Сама знаешь, мне в этом городе лучше никому на глаза не показываться.
- А ты и не показываешься. За этим капюшоном, в длинном плаще тебя никто не разглядит. Даже и не подумают, что ты можешь быть здесь. Ведь люди, как правило,  совсем не умеют думать!

Замки в приграничье норманны еще не успели воздвигнуть, это было долго, дорого, да и сокрушительные набеги со стороны Роберта Парижского не способствовали началу строительства.
Однако, укрепленных усадеб за последнее время стало больше, и каждую из них охраняли отряды суровых воинов-северян.
Люди Карла Каролинга ехали здесь, изначально заручившись согласием местных ярлов, подданных Роллона Нормандского, и заплатив за свой проезд. Впрочем, получение норманнами платы не гарантировало безопасности, ибо они все равно могли, ссылаясь на какое-то свое варварское право, найти причины напасть, а если не находили, то нападали без причины, просто ради грабежа и выкупов. Подобное не было редкостью на спорных землях или территориях, захваченных враждующими между собою выходцами из Дании или Норвегии, с которыми было трудно договориться.
Но здесь была граница с Нормандией, владыка которой правил твердой рукой и не дозволил бы никому из подданных нарушать договоренности, которых он достиг. К тому же, именно сейчас возобновились переговоры с Каролингом насчёт брака Роллона с франкской принцессой. А значит, нападать на людей, едущих к Простоватому, было никак нельзя.
Отряд без каких-либо опознавательных знаков и эмблем, но зато имеющий охранную грамоту с королевскими печатями, нужно было беспрепятственно пропускать на всем пути его следования по приграничной местности.
Читать из норманнов мало кто умел, но как выглядит королевская печать, знали все.
Из соображений наибольшей безопасности для себя Мелловульф, едва достигнув ничейных земель, распорядился не ехать по территории, подконтрольной людям Робертина, а слегка углубиться во владения, считавшиеся уже нормандскими.

Земли вдоль границы, остававшиеся спорными, то есть обширные территории, которые не могли завоевать одни и удержать — другие, были почти безлюдны. Как и в любом месте, где не прекращаются стычки и набеги, здесь можно было ехать целыми днями, нигде не встречая селений и монастырей. Лишь старые обгорелые развалины и заброшенные поля и виноградники указывали на то, что прежде здесь был плодородный и цветущий край.
Теперь в этих местах никто не жил, а встретить можно было только патрулирующие границу нормандские разъезды, да ещё шайки бандитов и отряды наемников. Последние враждовали не только с норманнами, но и между собой, и при случайных встречах резня была почти неминуема. Поэтому в лесу или среди развалин порой можно было увидеть незахороненные, обглоданные волками и выбеленные солнцем человеческие кости.

Лишь преодолев спорные земли, можно будет увидеть крепости за высокими стенами или частоколами, над которыми поднимались бревенчатые дозорные вышки.
Чем дальше, тем больше будет таких сооружений, затем появятся деревни, обработанные поля и сады, города и аббатства.
А потом, наконец, впереди покажется цель путешествия - столица Каролингов, богатый и древний город Лаон.

Говоря об этом во время коротких привалов, Мелло хищно усмехался. Видимо, представлял себе, как в Лаоне получит условленную плату, а главное - какие лица будут у его мачехи и брата при известии о новом браке Луизы.
Луизе же хотелось в такие минуты растерзать его.
Но победить его силой она не могла, а хитростью... Легко рассуждать, но что можно сделать, когда тебя везут в повозке под охраной? Стоило Луизе лишь повернуть голову, как на нее устремлялись взгляды охранников, окружавших повозку со всех сторон. Как будто она могла выскочить на полном ходу и убежать от всадников!
Чем дальше ее увозили, тем меньше оставалось надежды на спасение.

До земель, граничащих с Нормандией, они долетели, почти как на крыльях. Непогода была в помощь похитителям, ибо дороги и лесные тропы обезлюдели.
К тому же, благодаря Шовсури, который и впрямь отлично знал местность и умел обходить посты, они хитро уклонялись от встреч с людьми местных сеньоров. Когда же этих встреч было особенно трудно избежать, просто перемещались ночью, а день проводили, отсиживаясь среди развалин монастырей и усадеб. Таковых было немало, а лже-смолокур, казалось, знал их все.
Один раз им попался разрушенный монастырь, руины которого были обитаемы.
Здесь на беду себе заночевали несколько нищих бродяг, которые были вполне безобидны, но люди Мелло все равно без всякой жалости их вырезали. Они даже не озаботились оттащить трупы подальше, просто выкинули их в лес, всего в двух десятках шагов от места ночёвки.
- Ну а что нам оставалось? - равнодушно сказал Мелло, когда Луиза возмутилась этой жестокостью. - У нас такой груз, что вот просто так под кустом не спрячешь! Поэтому нам и был нужен этот х..в монастырь, чтобы заночевать и не быть обнаруженными. А свидетели тут ни к чему.
Вскоре он развеселился, сидя за ужином у костра, который развели за частично уцелевшей стеной, чтобы не было видно с дороги. Мелло даже хохотнул, обращаясь к племяннице:
- Ты же ведь не хочешь остаться без своего приданого, Луиза? Тогда доверься моему опыту и не спорь!
Луиза промолчала и отвернулась, чтобы не было соблазна вцепиться в его наглые глаза.

Так они и добрались до приграничных нормандских земель.
Здесь тоже нельзя было терять бдительность, но Мелловульф почувствовал себя теперь гораздо спокойнее. Здесь Робертин уже не имел права распоряжаться. Но все же это была приграничная область, и Мелло прекрасно знал, что границу нарушают люди и с одной, и с другой стороны, вторгаясь ради добычи или что-то выведывая, на чужую территорию, и порой не на одно лье.
Оставалось уповать на мечи королевских наемников и собственную хитрость.
Местные норманны ему никакого доверия не внушали.
И это было не удивительно.
Несколько раз по пути им встречались отряды северян, преимущественно конные. Норманны, осевшие здесь, должны были приучаться ездить верхом, ибо это прекрасно умели делать их враги - франки, а пешему против конного биться не сподручно.
Часто за такими отрядами следовали, стараясь не отстать, вереницы вьючных лошадей и мулов, нагруженных товарами какого-нибудь купца. 
Также отряды  северных воинов сопровождались размалеванными девицами, вульгарным хохотом отвечавшими на непристойные шутки мужчин.
Гнали норманны и закованных или просто связанных пленных.
Видимо, работорговцы держали путь к берегу Сены, до которого было отсюда близко, чтобы погрузить живой товар на драккары.

Но вот норманны исчезли вдалеке, стих конский топот и лязг железных пластин на доспехах.
Местность  опять казалась  пустынной, только птицы щебетали в вышине, да изредка перебегали дорогу зайцы.
Они ехали почти весь день, делая короткие остановки, чтобы позаботиться о лошадях, съесть лепешку и умыться у ручья.
К счастью, после дождей сохранялась прохладная погода. В долгом пути это приятнее, нежели жара.
Из разговора Мелло с воинами Луиза поняла, что самое большее через 2 дня они будут во владениях Простоватого.
А дальше... Луиза не могла себе представить, что будет с нею дальше. Ее силой потащат к алтарю? А если на вопрос священника, желает ли она взять в мужья королевского фаворита, она ответит "нет"?
О, вряд ли это поможет! А что, если притвориться покорной, а потом вырвать у этого так называемого "графа" кинжал... И убить его! Тогда ее тоже убьют,  быть может, перед этим подвергнут пыткам, но честь их рода будет спасена.

На следующем привале, который устроили на речном берегу, она закрыла занавесями окно повозки и сбросила накидку, а затем и платье.
Запасное у нее было всего одно, его она смогла забрать из дорожного сундука в последний момент, когда ее увозили.
Она быстро переоделась и выдернула из волос шпильки.
Золотистые волосы упали на плечи и спину.
Луиза принялась причесывать их костяным гребнем. Раз уж она попала в руки врагов, надлежало вести себя гордо и ни в коем случае не выказать слабости! Тщательно приводя себя в порядок, она давала всем понять, что страх не завладел ее душой, и опускаться она не собирается.

 Она смотрелась в дорожное серебряное зеркальце, и потому не сразу заметила, как кто-то кончиком дротика или копья приподнял занавесь на окошке.
- Вот это да! - раздался неприятный грубый голос.
Луиза резко опустила зеркало и обернулась.
На нее смотрел их проводник, назвавшийся Сильваном. Тот самый, что говорил о своей ненависти к ее отцу.
Видимо, этого наглого бродягу восхитили ее волосы.
Они были цвета расплавленного золота и вились мелкими колечками, обрамляя тонкое личико и составляя контраст с черным траурным платьем.
- Твои волосы, как золотая пряжа... - медленно проговорил бродяга.
С людьми надо говорить на понятном им языке, это она много раз слышала от бабушки.
Поэтому Луиза не стала объяснять Сильвану, или как там его ещё звали, что появляться вот так, без разрешения - невежливо.
Он вряд ли понял бы это, и Луиза, смерив проводника насмешливым взглядом, откинула волосы на спину и сказала:
- Ты лучше уйди отсюда, а то сейчас насмотришься, а потом на всяких девок и глядеть не сможешь!
- В вашей семье все так дерзки? - спросил он. - Я знаю твоего отца, наверно, ты характером в него. Хотя с виду и не похожа!
- Ты ещё не знаешь мою бабушку, и в этом тебе до сих пор везло! - усмехнулась она.

Разговор было прерван появлением большого отряда.
Это были норманны, не менее двух десятков, все на хороших конях.
Они тоже хотели устроить привал и напоить коней. После короткого разговора с Мелло расположились лагерем немного поодаль, в начале леса, который в этом месте совсем близко подступал к воде.

- Здесь многие останавливаются. Место удобно для отдыха, - пояснил Мелло. - Если хочешь, можешь выйти и немного размяться. Но не смей отходить далеко.
Он был в хорошем настроении, ибо цель пути была близка, и теперь уже похититель не опасался погони со стороны герцога Роберта.
Как только он приблизился к повозке, проводник отъехал, но Луиза продолжала чувствовать его прожигающий взгляд.
Она откинулась было назад, чтобы не слушать Мелловульфа, но тут...
Ветерок донес со стороны норманнского отряда вместе с дымком костра песню.
Пел ее красивый и звучный молодой голос.

Villemann gjekk seg te storan å,
Hei fagreste lindelauvi alle
der han Ville gullharpa va sla
For de runerne de lyster han å vinne
Villemann gjenge for straumen å stå,
Hei fagreste lindelauvi alle
Mesterleg konne han gullharpa sla
For de runerne de lyster han å vinnе
Da slo han si harpe til bonns i sin harm,
Hei fagreste lindelauvi alle
Og utvinner krafti av trollenes arm
For de runerne de lyster han å vinne

(Филлеман шёл к реке,
К самой красивой липе.
Там хотел он поиграть на золотой арфе,
Потому что руны обещали ему удачу.
Филлеман обходил течение реки,
Мастерски мог он на золотой арфе играть.
Он играл на ней нежно, он играл на ней искусно,
И птицы затихали на зелёных деревьях.
Он играл на ней нежно, он играл на ней громко,
Он играл, чтобы освободить Манхильд из рук тролля.
Поднялся тролль из глубин озера,
Он громыхал в горах и грохотал в облаках.
(Норвежский фольклор Х века, прим. автора).

Сердце на несколько мгновений прекратило биться, замерло, боясь поверить.
А затем заколотилось снова, да так, что Луиза испугалась, что этот грохот услышит Мелло.
Она знала и этот голос, и песню! Он не раз пел ее, но лишь однажды - для нее одной!

Когда через несколько минут она вышла из повозки, лишь румянец на щеках мог бы выдать ее волнение. 
В остальном она выглядела как обычно, но Мелловульф все же обеспокоился:
- Можно подумать, что у тебя лихорадка! Как ты себя чувствуешь?
Понятно, он ведь договаривался привезти богатую невесту живой. Иначе это похищение сразу стало бы  очень похоже на грабеж и убийство.
 - Посиди несколько дней в крытой  повозке, и тоже будешь так выглядеть, - капризно сказала она. - Там  душно, не хватает воздуха, это же так  легко понять!
Мелловульф дотронулся тыльной стороной ладони до ее лба и, видимо, не обнаружил ничего опасного, ибо настроение его опять улучшилось.
Он даже поднес ко рту походную флягу с вином и отпил одним махом добрую половину.
- Ну, хорошо. Пройдись, тебе нужно размяться. Но будь у нас на виду, тут рядом норманны!
Хотя по его тону было заметно, что этих норманнов он не боялся. Их было не так и много, да и здесь, так близко от королевских аллодов, они остерегутся напасть.

Луиза стала прогуливаться, но люди из отряда ее дяди следили за нею, в особенности лже-смолокур прямо-таки пожирал глазами хрупкую фигурку в черном.
Волосы она оставила распущенными, надеясь быть замеченной благодаря им.
Но воины то и дело загораживали ее, и подойти ближе к норманнскому отряду пока нечего было и думать.
Зато Шовсури вновь приблизился к ней.
- Скучаешь, красавица?
- Да! Все это время мне не с кем было и слова сказать, и даже мою арфу взять с собой вы не дали! А я так люблю музыку! Тебе, бродяга, этого не понять.
- Так ты смирилась со своей участью? - удивился он.
- Если я не могу ее изменить, остаётся лишь принять с христианским смирением. 
- Что ж, правильно, - хмыкнул он. - Что ещё остаётся слабой женщине?
- Изливать свою печаль в песне, - грустно проговорила она.
- Так ты умеешь петь? Хотелось бы послушать!
- Помоги-ка мне! - скомандовала она, указывая рукой на поваленный ствол огромного дерева.
Дерево это упало во время урагана всего несколько дней назад, и ветви его благодаря дождям были еще живыми, с яркими зелёными листьями, которые только начинали вянуть.
Оказавшись на этом своеобразном помосте, Луиза выпрямилась среди доходившей почти до пояса листвы.
Нежный, как звон колокольчика, девичий голос взвился к макушкам вековых деревьев:

Серый сокол в небе голубку терзает,
Рыцарь бессердечный деву покидает!
Зачем так жестоко
Сердце ты мне точишь,
Выпил кровь по капле,
А любить не хочешь!

- Молодец, девчонка! - прошептал в это время старый вавассор Альдомер. - Умница.
Юный Гонтран стоял с ним рядом, но вряд ли видел и слышал в те минуты что-нибудь, кроме милого голоса и маленькой, окутанной золотыми волосами фигурки среди листвы.

Ночью Луиза поднялась и бесшумно выскользнула из своей повозки.
Поблизости горел костер, возле которого сидели несколько воинов. 
 В нескольких шагах от них спали на земле еще двое или трое. 
Мелловульфа нигде не было видно.
Наверно, тоже прилёг отдохнуть после выпитого.
Всё-таки правду говорили, мелькнула мысль, что он был беспечен и редко доводил начатое до конца...
Стоп, некогда об этом думать!

Некоторое время Луиза стояла, вглядываясь в ночную мглу, чтобы глаза привыкли к темноте. 
Со стороны лагеря норманнов доносилась негромкая речь на их языке, смех...
С замирающим сердцем Луиза  тенью скользнула к лесу и, едва оказалась под деревьями, побежала. Ее никто не останавливал, и она летела, почти не касаясь ногами земли. Над головой пронеслась с хриплым клекотом ночная птица.
Луна в эту ночь  то пряталась за тучами, то показывалась вновь.
Как раз сейчас она светила ярко, и в ее серебряном сиянии Луиза увидела бегущего навстречу, через заросли папоротника, человека.
Она прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать, и так, молча, кинулась ему на грудь.
- Луиза! - шептал Гонтран, прижимая ее к сердцу. - Не бойся! Я люблю тебя и не отдам никому!
Она хотела ответить, что тоже любит, но язык не слушался, и девушка лишь молча целовала его.
- Завтра, - шепнул он. - Завтра у нас будет подкрепление, и я увезу тебя. Все будет хорошо!
- Сейчас надо возвращаться, - хрипло проговорила она. - Пока не хватились. Завтра... О Гонтран, я люблю тебя! Возвращайся туда...
Ещё один неистовый, дикий поцелуй, и она бросилась назад. 
Нельзя, чтобы его обнаружили по ее вине!

И, как оказалось, убежала она вовремя.
Ломая сучья, по лесу мчался ей навстречу лже-паломник, а позади него - кто-то ещё.
Она пошла тише, даже смогла почти выровнять дыхание.
Шовсури схватил ее за руку.
- Ты почему разгуливаешь по лесу, как по своему поместью?! Куда это тебя понесло?
- Ты болван, если спрашиваешь! - расхохоталась она. 
- Не могла сказать, чтобы проводили?
- Послушай! - она топнула своей крошечной ножкой в сафьяновом сапожке. - Это у вас, смолокуров, может быть, так принято, но для меня это... У меня сильно схватило живот, тебе не понятно?
- Ах, ну да! - ухмыльнулся он, успокаиваясь. - Ты же высокородная дама, вот у тебя и полно всяких заморочек! Только я вот что тебе скажу: устроены-то все люди одинаково! 
- Там, в лесу, меня напугала сова, - Луиза потянула его за рукав. - Очень   большая! Не найдется ли у тебя немного вина, а то я до сих пор трясусь!

- Порядок! - говорил в это время Гонтран Альдомеру и Ниварду. - Завтра заберём девушку, она теперь предупреждена и будет вести себя правильно. Так что напрасно ты, храбрый Нивард, хотел броситься на меч, и я рад, что удержал тебя! Так ты принесешь больше пользы, чем если был бы трупом!

Бренна хорошо знала человеческую природу и могла безошибочно нащупать слабое место, куда затем собиралась нанести удар. Она  была не слишком сильна в ведовстве, что бы о ней не болтали, зато умела чувствовать  людей, а главное, чему  она научилась от отца-друида, было использование  человеческих слабостей, пороков и вообще любых особенностей.  
Бренна знала: что могло не получиться с христианкой, то легко сработает с мусульманкой или язычницей, для которых нет греха в том, чтобы у мужчины была не одна женщина.

Бывшая наложница уже попала на ее крючок, и Бренна понимала, что именно та представляет себе, ворочаясь бессонной ночью в своей постели.
Захра была бы удивлена, если бы узнала, что в эти же самые минуты Гастон ласкает молодую супругу, которая и не думала жаловаться на самочувствие. Сейчас она видела лишь то, что ей хотелось видеть.

Да, Диана чувствовала себя хорошо.
Единственное, что изменилось в ней за последнее время, это  пристрастия в еде.
Диана хотела то фруктов,  сваренных в меду, то кислых ягод, то копчёного окорока на толстом ломте хлеба.
Но все это она уже ела днём, а сейчас была ночь, и она лежала в объятиях Гастона.

- Надо придумать имя для нашего сына, - говорил он, нежно касаясь ее живота.
- А если там девочка? -  Диана положила ладонь поверх его руки.
- Там мальчик.
Он погладил ее атласную щеку и добавил:
- Но если ты хочешь, потом у нас будет и дочка!
- Конечно, хочу. Детей должно быть много!
Она провела кончиками пальцев по его волосам.
Гастон по-прежнему предпочитал стричься коротко. Диане нравилось это, особенно  чуть скошенная челка над упрямым лбом, которая ему очень шла.

- Выбери сам имя для мальчика, - сказала она. - Говорят, это правильно, когда для сына имя выбирает отец, а для дочери - мать.
Диана  улыбнулась в темноте, вспоминая рассказы о том, что для нее самой имя выбрал пьяный  капеллан Августин, тогда ещё молодой и легкомысленный. Мало того, он чуть не забыл, как окрестил ее, и если бы не Аделина, мог и не вспомнить!
До сих пор жаловаться на свое имя у Дианы причин не было, но это правда, что у знати имя для сына выбирает отец.
Чаще всего наследника называли в честь деда, а младших сыновей - в честь прадеда и других родственников по отцовской линии. Но три наиболее славных имени рода Монришар уже были когда-то заняты. Так звали умерших сыновей Гастона.
Ангерран, Эмон и Эрве.  
Давать новому ребенку имя умершего - значит накликать беду, нет приметы хуже!
Можно назвать в честь сюзерена - Роберт. Или в честь его брата, короля Эда, победителя норманнов под стенами Парижа и при Монфоконе. Именно там началась служба Гастона, в то время - юного оруженосца...
Но  Диана была бы больше всего рада, если сын носил бы имя Гастон!  И стал бы таким же храбрецом и таким же умным, как отец. Она сказала мужу об этом.
- Это мы ещё решим, радость моя, - ответил Гастон, но Диана видела, что его очень обрадовали ее слова. - 
А пока подумай о том, что послезавтра мы вместе едем на строительство укреплений в Верже.

Диана мигом воодушевилась и села среди разбросанных подушек.
- О, я очень хочу увидеть, как возводят этот замок на берегу! Я видела  много замков и монастырей, но все они были уже построены. Но посмотреть на строительство до сих пор мне приходилось не часто. Вот разве только, когда по чертежам Рауля строили наш Каменный Брод! Но там нет крепостной стены, а только частокол из стволов деревьев, пусть и самых  больших... Ну и потом здесь, в Ренне,  новую городскую стену начали возводить только недавно... 
Гастон подтвердил, что построить укрепления в Верже сейчас не менее важно, чем восстановить городскую стену здесь. Это будет мощный форпост для отпора норманнам, когда они соберутся подступить к столице по реке.
- Если бы я могла поехать туда на моей Фее, или на Летунье! - проговорила Диана. - Я целую вечность не садилась верхом, Гастон, милый! Ты подарил мне такую красивую лошадь, а не разрешаешь на ней ездить.
- Я разрешаю, но только если мы с тобой вдвоем. Здесь же будет огромная свита, воины, нотарии, слуги. В такой толпе  меня будут  часто отвлекать, и я не смогу все время быть рядом с тобой, красавица. Поэтому лучше, если ты поедешь в дормезе с герцогиней и ее дамами.
- Послезавтра - да. Но завтра... почему бы нам не выбраться из дома вместе, только ты и я?
- Хорошо, милая. Так мы и сделаем.
Она благодарно чмокнула его в  плечо, свернулась под боком и через несколько минут уже спала. А Гастон подумал, что  совместная прогулка развлечет их обоих. Это гораздо приятнее, чем тащиться со всем двором по пыльной дороге. Гигантский обоз в таком путешествии  растягивался самое меньше на 2 лье, и расстояние, которое всадник легко проезжал за несколько часов, в итоге преодолевали втрое, а то и вчетверо дольше.
Диана ни разу не пожаловалась, что проводит много времени без него, она вообще не была приучена  ныть и понимала долг - его и свой, но Гастон помнил, что она еще совсем юная, и сразу же после свадьбы уехала с ним сюда, так что их медовый месяц прошел в дороге! Новая  баронесса де Монришар даже до сих пор не была во владениях супруга, ставших теперь и ее владениями. Это не может не волновать Диану, хоть она и понимает, почему было необходимо оказаться в Бретани как можно скорее. Конечно же, следующим летом он повезет ее и сына домой, где все подданные будут восхищаться ими.  О, только бы роды прошли хорошо! Он не подавал виду, но предстоящее Диане испытание сильно волновало его, ибо это было то, на что он повлиять не сможет. Зато потом, когда это останется позади,  он будет так любить и оберегать их обоих, как Диана и представить себе не может!
Гастон поднял на ладони шелковистый локон и приник к нему губами.
Завтрашний день будет посвящен ей. Они позавтракают вместе, а потом он  повезет ее кататься по берегу реки Вилен, да мало ли куда еще! Главное - они будут вдвоем.

 На следующее утро Бренна снова приехала к мавританке. В коробе, который внесла за нею служанка, лежали рубашки - предлог визитов в этот дом.
Бренна тщательно, со сводящей с ума медлительностью выбирала шелка для вышивки, прикладывала их то один к другому, то к своему лицу, то к рубашкам.
Она сразу поняла, что вольноотпущенница провела бессонную ночь. Глаза Захры были покрасневшими и немного припухли, но главное - во взгляде не было прежней подавленности и тоски, зато появилась надежда.
Захра, будучи по натуре доброй и мягкой, вовсе не желала ничего дурного супруге Гастона. Но ее понятия о любви и верности сильно отличались от тех, которые были привиты Диане сначала дома, а затем у урсулинок. То, что для мавританки, выросшей в гареме, было в порядке вещей, неминуемо вызвало бы гнев прекрасной христианки.
Вольноотпущенница вовсе не надеялась вытеснить из сердца Гастона его жену, она готова была оставить за нею первенство во всем, ведь Диана - госпожа в его доме и в сердце,  жена по их христианским законам и будущая мать его наследника. А она, Захра, желала всего лишь, чтобы господин не удалил ее от себя, являться по первому его зову, а потом уходить и ждать, когда он позовет опять. А эта свобода, которая, по сути, и есть одиночество, страшила ее, как страшит  человека все непонятное.

Бренна понимала, что творится в душе Захры и намеренно подводила к точке кипения, вела себя так, будто вчерашнего разговора и не было.
Поэтому, едва с заказом появилась ясность, Захра была вынуждена первая заговорить на ту же тему -  как снова вызвать интерес Гастона, когда он будет нуждаться в женских ласках.

- Так ты решилась? - Бренна вскинула брови, как будто в удивлении. - И хочешь занять место младшей женщины в его доме? Вчера мне показалось, что ты предпочитаешь покорно смотреть из укромного уголка, как он проводит время в обществе франкской красавицы!
-  О нет! - ответила Захра. -  Я желаю только одного - не расставаться с ним.
- Хорошо. Я и сама поступила бы так же, - одобрила Бренна. - Но у меня нет такой возможности, ибо женщины теперь мало интересуют герцога Бретани!
- Что же мне сделать, чтобы он вспомнил обо мне поскорее? - спросила мавританка.

Бренна едва не рассмеялась. Эта рабыня - да, именно рабыня, ибо на свободе она жить не хочет - совсем не знает жизни. За нее всегда и всё решали другие, даже мужчине она досталась в качестве подарка!
- Все просто. Преподнеси ему что-нибудь в дар. Например, тот шарф, который я вчера у тебя видела. Вот тебе и предлог для разговора! 
- Но если он не возьмет?
- Возьмет, если сделаешь все правильно. Ведь ты работала, думая о нем, и он это почувствует. Дай мне еще раз взглянуть на эту вещь.
Захра повиновалась уже без колебаний. Ведь она нашла человека, который мог все решить!
Бретонская красавица вновь развернула темно-синий шарф и долго изучала его.
Захра терпеливо ждала.
- Принеси мне воды, девушка, - внезапно попросила Бренна, - здесь душно, а я так привыкла к тени и прохладе моих родных лесов, что до сих пор трудно дышать в этом смрадном городе!
Она  принялась обмахиваться узорчатым краем накидки, но едва за Захрой закрылась дверь, быстро выхватила из кармана маленький флакон темного стекла. Миг - и крошечные капли прозрачной жидкости упали на шелк, который тут же впитал их без следа...
Затем Бренна приняла вид безмятежного ожидания, и очень вовремя, ибо Захра быстро вернулась с водой.

- Уверена ли ты, что все получится? - спросила Бренна через несколько часов. 
Ведьма Девона, которой был адресован вопрос, медленно помешивала черпаком  какое-то темное, густое  варево, похожее на кровь. Оно уже начинало бурлить, и отвлекаться ей было нельзя.
- Это уж тебе виднее, - хмыкнула та, продолжая смотреть на закипающую жидкость. - Как ты настроила свой инструмент, так он и сыграет, правда?
- Я не о том! Эта тупая красотка, ясное дело, кинется на шею своему хозяину, и тот из жалости примет ее дар. Он мягок к слабым существам, чем делает слабее и себя. Но вот остальное... Ведь ты готовила свой отвар, просто думая о том, кого называют Ворон, а не заколдовала  вещь, которой, к примеру, он уже пользовался! Я, конечно, капнула отвар на эту тряпку, как ты учила, но достаточно ли его силы в таком виде? 
- Конечно, этого достаточно, ведь мавританка беспрестанно думала о нем, пока вышивала эту вещь.  А вещи тоже могут запоминать! Не напрасно же бретонцы издавна вешают свои дары богам и лесным духам на священное дерево. Каждый дар напомнит божеству о дарителе...
- Но что, если он просто выбросит шарф?
- Если он выбросит шарф, чары не будут властны над ним, - кивнула ведьма, снимая ухватом котел с огня. - Но не будет же он бросать подарок наземь прямо на глазах у этой дурочки. Сунет в карман, да и забудет. Пока заколдованная мною вещь у человека, пусть даже просто в его комнате, она действует... и убивает! 
- Это случится быстро? - Бренна подалась вперед. Ноздри ее тонкого носа немного расширились от волнения.
- Достаточно быстро для того, чтобы колдовской подклад  не успели обнаружить и сжечь или, к примеру, утопить. И  медленно для того, кого хотят уничтожить. Ему будет плохо, очень плохо!
- А мне? Я ведь касалась шарфа, когда разбрызгивала зелье. Да и эта черномазая дура...
- Мой заговор был направлен только на чужака! Тебе, как и мне, бояться нечего. 
- Нечего? За подобную ворожбу всегда следует расплата, и мы обе это знаем!
- Да, наказание неотвратимо. Но мы знаем сильные заклинания, чтобы вся тяжесть содеянного пала на другого, - усмехнулась Девона. - Я уже прочла одно из них ночью, когда готовила отвар. Осталось завершить дело! Поэтому, как только мавританка передаст свой дар мессиру,  ты возьмешь тринадцать монет и пойдешь к храму. Внутрь на заходи, а на паперти раздай эти деньги нищим. Если их там не окажется, бросишь монеты  наземь. Скажешь тихо: "Все, что взяла, отдала. Не мое это дело, а сатанинское,  колдовское!" И  сразу  уйдешь, ни с кем не говоря до самого дома!  И тогда эту рабыню постигнет та же участь, что и ее хозяина, а нас никакая кара не коснется.

Больше Бренна ни о  чем не спрашивала. Не будучи столь искушена в колдовстве, как Девона, она все же имела достаточно знаний, чтобы понимать: огонь вместе с заколдованным предметом сжигает и чары, ибо ему дана очистительная сила. Вода - источник жизни, а не смерти и имеет неограниченную способность воспринимать информацию, а значит, снимет, смоет колдовские чары.  Если же заколдованная вещь не попадет в огонь или воду, чары подействуют безотказно.
Что ж, теперь не долго ждать, когда одуревшая от любви овца всучит свой подарочек... 
Дочка Роже, конечно, будет плакать. Но она молода, останется далеко не бедной и быстро утешится с  кем-нибудь другим.
Жалости к ней Бренна не испытывала. Как, впрочем, и ненависти. Она не могла тратить свое время на это.
Сейчас важнее было выполнить вторую часть плана. 
Заполучить чертежи строящихся замков. И в этом, сам того не подозревая, ей поможет Даниэл.