(С)нежная магия

— Тиффани, Снежный праздник через неделю, и в этом году тебе все же придется поехать вместе со всеми в Вьюжхолл! Госпожа Рэ Лоур дала однозначные указания.
— Не могу, — флегматично отозвалась я, даже не обернувшись в сторону матери, которая замерла в дверях моей мастерской.
Я сосредоточенно направила магический импульс на недоделанную скульптуру. Под пульсирующей от магии ладонью мрамор стекал по фигуре девушки с кувшином, как воск, послушно принимая нужную мне форму. За высоким окном мастерской кружил первый снег — крупный, пушистый, неспешный. Снежинки с шуршанием скользили по стеклу, наполняя комнату музыкой волшебной зимы. Обычно этот звук меня умиротворял, но сейчас все было иначе. Первый снег для семьи Рэ Лоур — знак, сигнализирующий, что пора собираться во Вьюжхолл, где я не появлялась уже пять лет и планировала не появляться еще столько же, а, может, и больше!
— Тиффани!
— Я приболела, — упрямо пробормотала я, делая вид, будто изучаю складку на груди мраморной девушки. Вранье даже не пыталась скрыть.
Воздух в мастерской пах камнем, деревянными поленьями, что тлели в камине, и сладковатой пылью волшебства. Мое любимое сочетание. Запах свободы и работы.
Мама тяжело вздохнула и сделала шаг ко мне. Она явно не собиралась сдаваться.
— Ты прекрасно знаешь, вся семья раз в год собирается во Вьюжхолле — это традиция, которой сто лет. И ты прекрасно знаешь, какое наказание ждет провинившихся.
— Знаю. Старая карга лишит нас наследства… — равнодушно заметила я, усердно делая вид, что творчество поглотило меня с головой.
— Не называй так бабушку! — возмутилась мама, но я педантично поправила:
— Твою. Причем троюродную. Я не поеду, мне не нужно ее наследство. И я об этом лично написала матриарху еще в прошлом году.
Мать тяжело вздохнула, но не сдалась. Она подошла ближе, и я боковым зрением увидела отражение ее лица в окне. Мама была взволнована. Отчасти я ее понимала, договориться со мной о чем бы то ни было непросто.
— Тиффани, ты не понимаешь! — сказала мама раздраженно. — Пять лет ты училась, и нам удавалось замять твое отсутствие, сославшись на невозможность приехать. Но в этом году госпожа сдала, что не лучшим образом сказалось на ее характере. Не ровен час, это последний праздник, когда семья соберется с ней под одной крышей… Поэтому надо быть. Иначе семьи лишимся мы все.
Я на мгновение ослабила магический поток. Мрамор застыл, сохранив недоделанную плавность линии.
— В смысле?
— В прямом. Или мы приезжаем всем семьей (даже беременная жена твоего брата поедет) или все вместе окажемся вычеркнутыми из завещания.

Тебе наплевать на Лили?
Лили. Моя младшая сестра, которой едва исполнилось пятнадцать. Она обожала Снежный праздник, ждала его целый год, мечтала о ледяных фонариках в садах Вьюжхолла и о горячем шоколаде с корицей, который там подавали в серебряных кружках. Ее смех был похож на звон хрустальных колокольчиков, которые украшали елку в гостиной. Плевать Лили нее, конечно, не хотелось, как и оставлять без наследства. Старая карга знала, на кого и как можно надавить!
Я оторвалась от работы и, наконец, повернулась к матери. За ее спиной, в оконном проеме, медленно кружилась зимняя сказка, такая обманчиво-невинная.
— И когда выезжать? — обреченно поинтересовалась я, понимая, что в этот раз проиграла.

— Завтра с утра, — довольно выдала мама, чмокнула меня в макушку и, мягко шурша платьем, вышла из мастерской, оставив за собой шлейф знакомого с детства цветочного аромата, которому она не изменяла вот уже много лет.
А у меня осталось впечатление, что меня подло обманули, сыграв на слабостях. Вопрос — кто: родители или матриарх рода, которую не любили, но побаивались и уважали? Даже я. Во Вьюжхолл я не приезжала не из-за нее, хотя семья считала, что именно несносный характер леди рэ Лоур причина моей вспыхнувшей нелюбви к Вьюжхоллу. Я слышала, как папа говорил маме, что мы с госпожой очень похожи, поэтому и не в состоянии провести хоть полчаса вместе в одном помещении. Это было правдой, но отчасти. Дурной характер матриарха рода, я бы как-нибудь пережила.
Я опустила руки, магия вокруг пальцев окончательно растаяла, как от дыхания тает иней на стекле. Наверное, пришло время, когда нужно забыть старые обиды. Только вот что делать, если я не могу?
Я подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Где-то там, за несколькими сотнями километров, стоял Вьюжхолл — древний, сокрытый в вечных снегах замок, похожий на декорацию к леденящей душу сказке. Там пахло хвоей, леденцовой мятой и старинными книгами. Некогда там гремели балы и собирались мои бесчисленные родственники. И там был он.
Тот, кто послужил причиной моего пятилетнего отсутствия. Зеленоглазая, темноволосая причина.

Кассиан Рэ Лоур. Хороший друг моего старшего брата. Касс принадлежал к нашей семье лишь формально: его мать вышла замуж за моего троюродного дядю, который усыновил мальчика и дал ему нашу фамилию. Кассиан всегда относился ко мне как к милому ребенку, но тем роковым летом, когда мне исполнилось восемнадцать, что-то изменилось, и мы совершили ошибку. Точнее, он посчитал именно так и попытался исправить ее в своей манере, а я осталась с разбитым сердцем и пониманием, что не хочу возвращаться во Вьюжхолл.
Кассиан даже не пытался что-то объяснить. Просто смотрел своими изумрудными глазами — холодно, отстраненно, как смотрят на незнакомца. И этот взгляд  что-то сломал внутри меня. То, что для меня было миром, для него оказалось случайностью. Больше мы не виделись.
С тех пор Вьюжхолл перестал быть местом волшебства. И каждый Снежный праздник, пока семья собиралась там, я оставалась в своей мастерской, и старательно делала вид, что забыла свою юношескую безответную любовь.
В этом году придется вылезать из своей раковины. Ради Лили, ради семьи, которую я, вопреки всему, любила, мне предстояло вернуться в самое сердце зимней сказки, которая для меня давно превратилась в ледяную ловушку. И посмотреть в те самые зеленые глаза, которые я все пять лет так старательно стирала из памяти.
Я глубоко вдохнула. За окном снегопад усиливался, затягивая мир в белую, безмолвную пелену. Волшебная зима приближалась. И она несла с собой не только запах имбирного печенья и обещание чуда, но и привкус старой боли, которую я обещала себе преодолеть.

Путь в провинцию Соноуг занял почти сутки, и я успела сотню раз пожалеть, о том, что поддалась на мамины уговоры. Я устала, измучилась, представляя встречу с Кассом и наш разговор, который неминуемо состоится. В своих мыслях я была жалкой и косноязычной, что не добавило мне хорошего настроения.

Узкий зимник вился между гор, укутанных в переливающиеся на солнце снежные шубы, сквозь сосновые леса, где ветви гнулись под тяжестью пушистого снега. Воздух был холодным, чистым и звонким, как хрусталь. Лили, прилипшая к окну кареты, непрестанно ахала, указывая на ледяные водопады, замерзшие речные стремнины, похожие на драконьи хвосты, и одиноких белых оленей, мелькавших в чащобе. Яне разделяла восторгов младшей сестры, когда я пребывала не в духе, мало что могло меня впечатлить.

Ближе к сумеркам дорога превратилась в широкий укатанный тракт, по обоим сторонам которого возвышались ледяные скульптуры — фантастическими птицами, диковинными зверями и строгими профилями самих Лоуров. Госпожа, всегда украшала подъезды к имению, и каждый год украшения отличались. Когда-то я мечтала, что однажды тракт украсят мои скульптуры, а потом перестала сюда ездить.

Впереди, в разрыве меж двух скалистых пиков, похожих на стражей, показался сам Вьюжхолл.

Замок был высечен из темного серо-голубого камня, но сейчас на его остроконечных башенках и зубчатых стенах лежали идеально белые, пухлые шапки снега. Множество окон светились теплым желтым огнем, отражаясь в гладком, как зеркало, льду замерзшего рва. Кованые ворота, украшенные витиеватым гербом с двумя скрещенными ледяными кристаллами, были распахнуты настежь, словно гигантская черно-серебристая пасть. Вьюжхолл принимал гостей.

Наш экипаж медленно въехал во внешний двор, кишащий людьми и экипажами. Слуги в темно-синих ливреях с серебряной отделкой бегали с чемоданами, конюхи вели оседланных лошадей, а из многочисленных дверей то и дело выходили группы родственников. Я видела знакомые и полузнакомые лица: двоюродные тети, обросшие семьями, давно повзрослевшие дети тех самых тетей, пожилые дяди с важными манерами. Со всех уголков Империи они съехались в этот затертую между горами древний замок, чтобы выразить почтение источнику благосостояния и власти — баронессе Ванессе Рэ Лоур.

Мать суетливо поправила свою шляпку, отец выглядел напряженным, как всегда, перед лицом семейной суеты. Только Лили сияла, ее глаза бегали по двору, пытаясь охватить сразу все — и ледяные гирлянды на балконах, и огромную заснеженную елку в центре, и нарядных гостей. Когда-то я была похожа на нее, тогда я и увидела впервые Кассиана, и безоговорочно влюбилась, а он видел во мне лишь младшую сестренку своего друга.

— Поторапливайтесь, не создавайте толпу, — прошептала мама, выходя из кареты и оглядываясь на скопище родни.

Нас поглотил поток, движущийся к главному входу. Внутри, в просторном атриуме с громадной люстрой из ледяных сосулек (заколдованных, чтобы не таять), было еще теснее и шумнее. Воздух гудел от приглушенных разговоров, смешков, звяканья бокалов. Госпожа считала, что приветственный бокал игристого делает семейные сборища более неформальными. Пахло хвоей, воском, дорогими духами и старым камнем. И прямо перед нами, в торце зала, на невысоком каменном возвышении, куда поставили массивное, обитого красным бархатом кресло, восседала она.

Баронесса Ванесса. Сухонькая, как осенний лист, старушка, казавшаяся еще меньше в огромном инвалидном кресле с высоко поднятой спинкой. Она была укутана по самые уши в роскошную, белоснежную норковую шубу, а поверх колен лежал толстый вязаный плед из ажурной связанной шерсти. Сзади кресла, положив руки на спинку, стоял симпатичный мужчина лет сорока с аккуратной проседью у висков и спокойным лицом. Рядом стоял еще один, помоложе, с тщательно уложенными волосами и безупречной осанкой. Слухи о том, что баронесса окружает себя красивыми помощниками по хозяйству, явно не лгали. Госпожа внимательно и цепко следила за вновь прибывающими.

Тонкие губы были поджаты в жесткую, неодобрительную ниточку.

Очередь из прибывших двигалась к ней, замирала на секунду для почтительного поклона или реверанса, слышала пару сухих слов и отплывала в сторону, освобождая место следующим. Подошли и мы.

— А, Мелисса, — голос у Ванессы был неожиданно низким и хрипловатым, как скрип снега под сапогами в погожий морозный день. Ледяной взгляд скользнул по моей матери. — Поправилась. Знатно. Аристократке быть толстой — дурной тон. Возьмись за свою фигуру, а то муж начнет засматриваться на молоденьких.

Мама побледнела, но, сдерживаясь, сделала идеальный реверанс. Отец, стоявший чуть позади, инстинктивно отступил на полшага назад, будто пытаясь скрыться за ее спиной.

— Хотя… этот никого искать не будет. Он, как всегда, прячется за юбку, — тут же заметила баронесса, едва кивнув в его сторону. — Удобная позиция. Беспроигрышная. Стоите друг друга.

Ее взгляд, холодный и презрительный переместился ко мне. Баронесса медленно, с преувеличенным вниманием, осмотрела меня с ног до головы — мое простое дорожное платье, неубранные в сложную прическу волосы, руки, с неидеальным маникюром (а какой еще может быть у скульптора?).

— Тиффани, — произнесла она мое имя так, будто пробовала на вкус что-то несвежее. — Пять лет. И не стала симпатичнее. Взгляд потухший, осанка — будто тебя на кол прогнуло. Искусство, говоришь, магическая скульптура? И много на этом сказочном ремесле заработала? Судя по тому, что ты решила почтить нас своим присутствием немного. Как и все явилась за наследством.

Она намеренно игнорировала Лили, стоявшую рядом со мной, заливаясь румянцем от волнения. Для Ванессы Рэ Лоур люди моложе шестнадцати лет просто не существовали. Они были фоном, неоформленной материей, на которую не стоило тратить ни внимания, ни колкостей. Поэтому комментариев по поводу сестры не последовало.

Горячая волна возмущения подкатила к горлу. Я видела, как мама чуть умоляюще мотнула головой. Но пять лет обиды, злости и попыток забыть здесь, в этом зале, сконцентрировались в одну острую иглу.

Я не сделала реверанс. Лишь слегка наклонила голову, встретив ее ледяной взгляд своим — намерено холодным и спокойным.

— Баронесса, — начала я, и мой голос прозвучал ровно, без тени почтительности. — Вы, как всегда, внимательны к деталям. Рада, что мой внешний вид занимает ваши мысли. Что касается ремесла… оно приносит ровно столько, сколько нужно, чтобы не зависеть от чьих бы то ни было капризов и наследств. Я приехала сюда исключительно по просьбе своей матушки, которую не хотела расстраивать. Уже вижу, что зря. Пожалуй, не стану задерживать в этом на редкость гостеприимном месте.

В зале на секунду повисла тишина. Даже общий гул стих, будто несколько пар глаз вокруг уловили напряжение. Помощник, державший кресло, слегка приподнял бровь. Губы Ванессы сжались еще сильнее.

— Наглая и невоспитанная, — проскрипела она. — С возрастом не меняешься. Между тем, судьба благоволит тем, кто умеет хотя бы притворяться почтительным.

— О, я никогда не отличалась талантами притворства, — парировала я, холодно улыбнувшись. Эта улыбка не дотягивалась до глаз. — И, честно говоря, очень занята. В отличие от многих здесь собравшихся, я не намерена тратить свое драгоценное время на попытки угодить. А под судьбой, я так понимаю, вы имеете в виду себя?

Не дав ей возможности ответить, я резко развернулась. Подол платья взметнулся. Я чувствовала на спине десятки шокированных взглядов, слышала ахнувшую маму и испуганный шепот Лили. Но я уже шла прочь из атриума, пробиваясь сквозь толпу к знакомому коридору, ведущему в восточное крыло, где сейчас должно было быть потише, мне было необходимо остаться одной хотя бы на несколько минут. Наверное, не стоило так непочтительно себя вести, но долготерпением я никогда не отличалась.

Сердце бешено колотилось, в ушах стоял звон. Я только что намеренно сожгла все мосты, публично оскорбив матриарха рода в ее же замке. Глупо? Безрассудно? Возможно. Но кто сказал, что у меня лёгкий характер? Леди жаждала меня видеть? Шантажировала семью, чтобы я приехала? Что ж, я выполнила её волю. Но никто же не говорил, что во Вьюжхолл приедет безропотная девочка? Всё равно я чувствовала себя взвинченной и расстроенной. Баронесса, как никто другой, умела вывести из себя.
Мне нужно было просто добраться до комнаты. Упасть на кровать. Забыться. Но, сворачивая в менее людный коридор с гобеленами, изображающими зимнюю охоту, я вдруг замерла. У высокого стрельчатого окна, выходящего в заснеженный внутренний сад, на меня смотрел тот, кого я боялась увидеть больше всего.
Кассиан. Вероятно, он тоже был в курсе моего приезда. Вопрос, зачем он поджидал меня? Ведь точку в нашем общении поставил он сам пять лет назад.
Он стоял, прислонившись к каменному откосу, словно ждал тут именно меня. Зимнее солнце, приглушенное матовым стеклом, мягко обрисовывало его силуэт, и я невольно отметила про себя, что эти пять лет пошли ему только на пользу. Из худощавого юноши он превратился в мужчину с широкими плечами, размах которых подчеркивал камзол из темно-зеленого бархата. Поза его была нарочито небрежной, но в каждой линии чувствовалась скрытая сила, как у крупного хищника, позволяющего себе расслабиться там, где ему не угрожает опасность.
Его лицо, когда-то скорее смазливое, чем по-мужски красивое, приобрело скульптурную четкость. Высокие скулы, сильный подбородок с едва заметной ямочкой, прямой нос — Кассиан стал поразительным образцом мужской красоты. Жаль, я надеялась, что жизнь его не пощадит и наградит, например, мягким животиком или редкими усиками. Но главным по-прежнему оставались глаза. Цвета морской волны, с редкими золотистыми искорками, которые я когда-то могла описывать часами. Сейчас в них не было юношеского тепла, лишь пренебрежение и азарт. Его темные, почти черные волосы, всегда слегка растрепанные, сегодня были аккуратно откинуты со лба, но одна прядь все же выбилась, мягко касаясь виска, и от этого Касс казался менее недоступным.
Он не улыбался. Его губы, четко очерченные, были плотно сжаты. Он просто смотрел. И этого было достаточно, чтобы воздух в коридоре стал густым и тягучим, как мед. Достаточно, чтобы забыть о стычке с баронессой, о толпе родственников, обо всем на свете. Время будто замерло в этом мгновении, остановившись между прошлым, где его улыбка была для меня солнцем, и настоящим, где один лишь его взгляд заставлял сердце сжиматься от старой, знакомой боли.
Незримое притяжение, которое когда-то связало нас, вспыхнуло снова. Дыхание перехватило. Я чувствовала, как по коже пробегают мурашки, как кровь приливает к щекам, а ладони становятся влажными.
Столкнувшись взглядами, мы молчали, может быть, секунду, может, целую вечность. Я сама вряд ли смогла бы прервать это неловкое молчание.
— Тифани, — наконец произнес он. Мое имя, как всегда у Касса, прозвучало очень мягко, почти интимно. Голос его стал ниже, бархатистее, и в нём промелькнули знакомые нотки, что когда-то заставляли меня закрывать глаза и влюбляться в него сильнее.
Я снова почувствовала, как теряю опору под ногами, и осознание этого факта заставило меня разозлиться. Я не нашла ничего лучше, чем раздражённо фыркнуть.
— Так и знала, что не стоит ехать в эту задницу географии, — пробормотала я себе под нос, но в тишине коридора слова прозвучали нарочито громко. Я сделала шаг, намереваясь демонстративно пройти мимо, не удостоив его больше ни взглядом.
— И тебе хорошего дня, Тифани, — с усмешкой сказал Касс, не пытаясь даже сделать шаг мне навстречу. — Ты совсем не изменилась. Как была невоспитанной эгоисткой, так и осталась.
Его слова ужалили, и я поняла — Касс был свидетелем нашей перепалки с баронессой. Он всегда благоволил старой карге.
Я замерла на полпути, сжав кулаки. Обернулась. Наши взгляды сцепились снова.
— А ты изменился, — бросила я. — Постарел.
Кассиан лишь усмехнулся. Он был чертовски привлекателен в этот момент и прекрасно знал об этом. А так же он прекрасно понимал, что я тоже это вижу. Выйшло глупо, но я всегда рядом с ним чувствовала себя глупее, чем есть на самом деле.
Я не нашла, что ответить. Лишь бросила на него последний, сверкающий ненавистью взгляд, резко развернулась и пошла прочь, высоко подняв голову. Я чувствовала, как его взгляд прожигает мне спину, но не обернулась.

Пусть думает, что он победил. Мой побег, однако, упирался в практический вопрос: мне некуда было идти. Вернее, было — в какую-то из бесчисленных комнат замка, — но я понятия не имела, в какую именно. А в голове засело лишь одно навязчивое желание: добраться до своей кровати, упасть лицом в подушку и вычеркнуть этот день, а заодно и Кассиана из памяти. Но для этого сначала нужно было эту самую кровать найти.
Дом бурлил, как гигантский котел. Воздух гудел от смеха, музыки арфы и флейты и гомона десятков голосов, сливавшихся в один радостно-беспокойный гул. Стены, украшенные гирляндами из заснеженных еловых веток и серебряными лентами, преобразились и уже не казались такими старыми и унылыми. В нишах стояли хрустальные вазы с волшебными подснежниками, от которых исходил чарующий ледяной звон, удивительно гармонично вплетавшийся в звучащую со сцены мелодию. А из огромных каминов, где поленья трещали, извергая искры-феерики, тянуло не только теплом, но и сладковатым запахом горящего ароматного яблоневого дерева — бабушкин любимый рецепт для создания уюта.
Сегодня все вновь прибывшие гости были предоставлены сами себе — первый вечер традиционно был неформальным. В Главном зале, под сиянием люстры из заколдованных ледяных сосулек, были накрыты фуршетные столы. Они ломились под тяжестью блюд: запеченные в меду окорока, серебряные подносы с устрицами на колотом льду, который никогда не таял, пирамиды из эклеров с заварным кремом и целые замки из песочного печенья.
А мажордом, служивший в семье бабушки уже не одно столетие — воскрешенный одним из наших предков, в чьих жилах текла кровь некромантов, — степенно обходил гостей, раздавая им карточки с номерами комнат.
Мне тоже стоило взять свою и понять, в какой угол этого огромного замка меня поселили на этот раз. Распределение комнат было отдельным, изощрённым развлечением баронессы, своеобразной лотереей для взрослых. Каждый из гостей мог обнаружить себя проживающим то ли в дальнем сыром крыле, в которое даже семейные призраки боялись залетать, то ли в высокой ветреной башне, куда вела бесконечная винтовая лестница, то ли в покоях с «интересным» прошлым, где по ночам слышались шаги. Вариантов в лабиринте Вьюжхолла было великое множество, и от расположения комнаты напрямую зависело, будет ли ваш визит комфортным или превратится в квест на выживание. Зная «нежную» любовь баронессы ко мне, я на приличный вариант размещения даже не надеялась.
Начищенный до зеркального блеска череп мажордома со светящимися зелёными глазницами я заметила почти сразу — он выделялся даже в разномастной и пёстрой толпе родственников.
Те, кто видел Джейкоба впервые, обычно пугались или замирали в шоке, но мы, знавшие его с детства, уже не замечали, что мажордом баронессы — оживший скелет в безупречной форменной ливрее с серебряными пуговицами в виде стилизованных черепов. У всех свои недостатки; у Джейкоба, помимо не совсем живого состояния, их попросту не имелось. Он был безмерно вежлив, отлично знал своё дело и никогда не брал отгулов или больничных, что, учитывая его природу, было вполне логично.
Однако найти мажордома оказалось гораздо проще, чем до него добраться, минуя ломящиеся от яств столы и кажущееся бесконечным море родственников.
Сначала меня, как магнитом, потянуло к столам с горячими закусками. От румяных, истекающих сыром профитролей с трюфельной начинкой, миниатюрных кишей с дичью и нежных бутербродиков с зернистой икрой разум и сила воли меня покинули. Сдавшись, я взяла небольшую фарфоровую тарелку и замерла перед этой гастрономической роскошью. Пока я раздумывала, с чего начать, ко мне подбежала кузина Эмми.
Пять лет назад она была долговязым, вечно краснеющим подростком со взъерошенными волосами и торчащими локтями и коленками. Сейчас же передо мной стояла изящная девушка в платье цвета зимнего неба, с аккуратно уложенными каштановыми локонами и лукавым, знакомым блеском в глазах.
— Тифф! Это правда ты? — Её голос звенел от неподдельного восторга. — Мы слышали, ты тут бабушке Ванессе целое представление устроила! Все об этом шепчутся! Боги, я бы на твоем месте умерла со страху!
Мы поболтали минут пять о пустяках, и за это время Джейкоб, как призрак, переместился к выходу в Зимний сад. Я вежливо извинилась и направилась к нему, но на моё плечо легла тяжёлая рука.
— Племянница! Наконец-то отыскалась! Сто лет тебя не видел!
Дядя Маркус, пухлый, вечно запыхавшийся и пахнущий портвейном с нотками дорогой сигары, загородил собой свободное пространство, которое я могла бы использовать для побега. Маминого двоюродного брата интересовало абсолютно всё: и моё «странное» искусство, и жизнь в столице, и, конечно, мои соображения касательно наследства.
— Старая, конечно, колючая, но состояние-то у нее… ого-го! Кому достанется — уму непостижимо!
Я отвечала односложно, поглядывая поверх его плеча, где на мгновение мелькнул и снова исчез синий фрак мажордома, и чувствовала, как моё терпение тает. Только вот поругаться за один день с двумя родственниками даже для меня было слишком.
Спасение, как это часто бывает, пришло с самой неожиданной и, в данном контексте, не самой приятной стороны. Мама материализовалась рядом неожиданно.

— А вот ты где! — Её голос звучал холодно и ровно, не предвещая ничего хорошего. Она вежливо, но бросила моему собеседнику: — Маркус, извини, мне нужно срочно поговорить с дочерью, — и, взяв меня под локоть хваткой, достойной лучшего из наших стражей, оттащила в относительно тихую нишу под парадной лестницей, украшенную хрупкой ледяной скульптурой плачущей нимфы.
— Ты совершенно невыносима, — зашептала она, и её глаза блестели от сдержанной ярости. — Публично хамить главе семьи в первый же час! Ты понимаешь, что так себя не ведут воспитанные юные леди? Какой пример ты подаешь Лили? Ты должна извиниться перед баронессой, как можно скорее. Сегодня ей не до тебя, но завтра утром первым делом ты попросишь у неё прощения! — «И помашу на прощание», — добивала я про себя, а мама продолжила. — И сделай вид, что ты хоть немного искренна.
— Она первая начала, — обиженно и упрямо пробормотала я, глядя на слезу, застывшую на щеке ледяной нимфы и переливавшуюся в свете факелов.
— Неважно! — Мама резко перебила меня, понизив голос до шепота. — Ты слушай меня и запомни раз и навсегда. Ванессе Рэ Лоур девяносто лет. Она старейшина нашего рода, хранительница его истории и устоев. Она прожила жизнь, полную испытаний, держала на своих плечах и семью, и состояние, когда другие пасовали. Её характер — да, он сложный, с годами стал только хуже. Но её возраст и её заслуги дают ей право так себя вести. А мы должны быть снисходительны к её слабостям. И не потому, что мы ждем от неё наследства — боги знают, я уже смирилась с мыслью, что она может оставить всё кошачьему приюту. А потому, что так поступают порядочные люди. Потому что такова традиция. Потому что ты — Лоур, а она — глава нашего дома. И пока она жива, мы проявляем к ней почтение. Поняла меня?
Я молчала, сжав зубы, наблюдая, как за спиной у мамы в конце зала мелькнул синий фрак и блеснул знакомый зелёный огонёк. Джейкоб! Он уходил в другой зал! Да поймаю ли я этого неуловимого мажордома!
— Я всё поняла, мама, — сквозь зубы выдавила я. — Извинюсь.
— Искренне, — сурово повторила она, не веря ни единому моему слову.
— О, да, безусловно, сокрушенно и со слезами в голосе, — я не смогла сдержать едкого сарказма.
Мама вздохнула так, словно носила на плечах все тяготы мира, и, наконец, отпустила мою руку. Когда я вышла из-под лестницы, Джейкоба уже нигде не было видно. Я осталась посреди шумного, яркого, пахнущего праздником и мандаринами зала с пустой тарелкой. Мелькнула мысль взять свободный экипаж, исчезнуть в ночи, и эта мысль была крайне соблазнительной, но из зала мама показала мне кулак — как любой опытный родитель, она без труда угадывала недостойные мысли своих детей. Нет уж, мне с ней еще жить, так что придется оставаться до утра, извиняться и только после этого, если повезет, может быть, получится сбежать с этого праздника жизни.
Вздохнув, я смирилась со своей участью. Придётся играть по этим дурацким, лицемерным правилам. Хотя бы до завтрашнего утра. Осознав это, я возобновила поиски неуловимого скелета-распорядителя, мысленно составляя список самых язвительных и в то же время формально-почтительных извинений для баронессы. За окнами, в черно-синей пустоте ночи, кружились снежинки, подсвеченные магическими фонарями. Волшебная зима за стенами Вьюжхолла танцевала свой вечный, прекрасный и безмятежный вальс, а мне начинало сильнее хотеться есть, и совсем немного спать.

Забрать карточку от своей комнаты я смогла у мажордома только часа через три. И хотела бы я сказать, что это он был неуловим, как ветер в поле, но нет! Просто когда ты оказываешься заперта в зале с едой, на редкость приличным игристым и родственниками, которых не видела пять лет, время летит удивительно быстро.
Сначала я решила поесть, раз уж оказалась рядом со столами и с тарелкой, а мажордом всё равно скрылся в зимнем саду. А потом мне вручили бокал игристого, и я, подобревшая от вкусной еды и нескольких глотков волшебного напитка, отправилась в почётный круг по залу.
Раз уж я решила не оставаться на все праздники, стоило проявить уважение к родственникам. К тому же, в Вьюжхолл съехались и симпатичные люди. Например, мой брат Оливер со своей женой Дениз. Оливер держал на руках симпатичную малышку со светлыми, как у меня, кудряшками, а Дениз нежно положила руку на округлившийся живот. Буквально через три месяца мы все с нетерпением ждали появления братика для маленькой Силь. Перекинувшись парой слов с братом и его семьёй, я оказалась окружена кузинами, с которыми провела всё детство. Эмми прошлым летом вышла замуж, Тереза недавно родила второго, а Мэгги защитила диссертацию по демонологии. Мы проболтали часа полтора, и я вспомнила, почему до того злополучного года поездка во Вьюжхолл была самым прекрасным, долгожданным времяпрепровождением. Я ведь безумно любила раньше это место!
В итоге мажордом нашёл меня сам. Его глазницы полыхнули зелёным, он склонился и произнёс, не повышая голоса, но так, что его слова чётко прозвучали сквозь общий гул:
— Леди Тифани, ваша комната — 118, левое крыло. Третий этаж.
Он протянул мне пергаментную карточку с номером, который вспыхнул огненной магией, словно подтверждая подлинность.
— Надо же! — хмыкнула Мэгги. — Баронесса явно занималась распределением покоев до утреннего скандала. Центр дома, средний этаж. Там самые приличные комнаты. Я тоже недалеко, но в том крыле, где кухня. А там посудой начинают греметь с пяти утра. Не знаю, то ли это случайность, то ли намёк о том, что мне пора и о хозяйстве подумать, а не только о научных трудах.
— Это точно! Тиффани, тебе несказанно повезло, — хихикнула Эмми. — Нас с Метью поселили в башне. Я с детства помню. Сто двадцать пять ступеней по винтовой лестнице, под завывания призрака деда баронессы. Помните, как в детстве мы туда боялись ходить?
— Я и сейчас боюсь! — передернула плечами Тереза. — Но мне, как недавно родившей, сделали поблажку. Я на втором этаже. Комнатка небольшая для нас с мужем, но зато к ней примыкает отдельная детская, и мне выдали няню!
— Да, баронесса к тебе благоволит! — рассмеялись мы с девчонками.
Я задумчиво протянула:
— А мне-то за что такое счастье? Может быть, там окна выбиты, или идёт ремонт, или нет ванной комнаты? Должен же быть, какой-то подвох?
— Ничего подобного не слышала. — Тереза покачала головой. — А я тут бываю не только на Снежный день. Мама крайне дружна с баронессой и навещает её. Чаще тут бывает только…
Тереза замолчала и покосилась в дальний конец зала. Я машинально обернулась и заметила там Кассиана. Он стоял, прислонившись к каминной полке, и о чём-то спокойно разговаривал с пожилым графом Ильфом. Свет от огня играл на его профиле, отбрасывая длинные тени. Сердце, предательски ёкнув, начало биться чаще и громче. Я резко отвела взгляд, уставившись на пузырьки игристого своем бокале.
— Хорош, всё же… — мечтательно протянула Эмми.
— Ты же замужем, — фыркнула Мэгги, но сама плотоядно покосилась на Касса, а мне захотелось как в детстве, дернуть ее за кончик шикарной, причудливо заплетенной косы.
— Ну, я так… — кажется, весьма искренне смутилась Эмми, самая младшая из нас, она всегда в нашей компании робела. — Посмотрела просто в качестве эстетического удовольствия. На нас он никогда внимания не обращал. Интересно, почему он не женат?
— Потому что за красивым фасадом скрывает поганый характер, — недовольно буркнула я, желая поскорее сменить тему. — Даже не удивлена.
Подруги покосились на меня сочувствующе. Они были в курсе нашей истории. По крайней мере, той части, которую можно было рассказать. Но про мое разбитое сердце они знали. Именно поэтому через мгновение Мэгги ловко перевела разговор на последние столичные новости о модных магазинах, а Тереза принялась жаловаться, как сложно найти хорошую кормилицу для малыша.

Я уже почти попрощалась с девчонками и направилась к выходу, как вдруг воздух в зале наполнился тихим, серебристым звоном, похожим на колокольчики. Этот звук всегда ассоциировался с морозом и волшебством. Как в детстве, у меня перехватило дух.
— Феи! — восторженно воскликнула Эмми и задрала голову к потолку. Мы все замерли, вспомнив, как в детстве ждали этого момента, который символизировал начало Снежного праздника.
Люстры из ледяных сосулек замигали, свет стал мягче, зал затянула дымка и стало темнее. И тогда с самого потолка, из темноты, окрашенной в синие сумеречные тона, посыпалась мерцающая серебряная пыльца. Она кружилась медленно, словно снежинки в безветренный день, но каждая крупинка светилась изнутри. Музыка изменилась — арфы и флейты заиграли знакомую до мурашек, чарующую мелодию, лёгкую и в то же время полную древней магии.
Из облака серебряной пыльцы начали материализоваться небольшие, примерно с мою ладонь, изящные существа с тонкими, как паутинка, крылышками, отливавшими перламутром и сталью одновременно. Фигурки изящных фей были едва очерчены светом, они больше угадывались, чем виделись, но в каждом движении сквозила невероятная грация. Это были духи самого Вьюжхолла, древние хранители праздника, пробуждённые раз в году для особого ритуала.
— Загадываем желания! — прошептала Мэгги, и мы все, как по команде, закрыли глаза на секунду.
Считалось, желания, загаданные в момент танца фей, непременно сбудутся, если они идут от чистого сердца. Но была у этого танца и другая, куда более волнующая традиция. Феи помечали гостей бала, и если их благословение падало на свободных парня и девушку, именно этой паре предстояло открывать главный бал, который состоится через несколько дней. Ну а сегодня счастливчики, отмеченные, должны были станцевать прямо сейчас — первый танец праздника.
Но пока в воздухе кружились сами феи. Их танец был завораживающим. Маленький изящные фигурки, с крылышек которых летела пыльца, плели в воздухе сложные, переливающиеся узоры, словно вышивали серебряными нитями ткань мироздания. За ними тянулись шлейфы искрящейся пыльцы, которые складывались в картины, которые тут же исчезали: то венок из ледяных роз, то силуэт бегущего оленя, то контуры самого замка, то невероятно красивые снежинки. Музыка, казалось, исходила от крыльев фей, а свет от люстр играл на крошечных тельцах, делая их переливающимися. Воздух пах теперь не только яствами и хвоей, но и озоном, холодной свежестью высокогорья и чем-то неуловимо-сладким, как воспоминание.
Я поддалась общему настроению и завороженно смотрела, как в воздухе порхают крылышки, забыв обо всем, и вернувшись в детство, когда Снежный праздник был самым радостным событием в году. Меня окружала чистая магия, ради которой, возможно, стоило терпеть всё остальное.
Когда музыка начала стихать, переходя в тихое, нежное звучание, пыльца фей стала медленно оседать, спускаясь на головы гостей, подобно самому нежному снегу. И там, где она касалась волос некоторых из присутствующих, вспыхивало мягкое сияние, формируя в воздухе над головой маленькие, мерцающие короны из света. Такие короны загорелись над моим братом Оливером и его женой Дениз. Они счастливо рассмеялись, взялись за руки и выбежали в центр зала, который мгновенно расчистился, образовав импровизированную танцевальную площадку. Музыка вновь зазвучала громче — теперь это был лёгкий, радостный вальс. У Терезы тоже замерцала корона над аккуратной причёской. Она оглянулась по сторонам в поисках мужа, улыбаясь. Феи часто одаривали своей милостью уже сложившиеся пары, и это считалось благословением на весь следующий год, укреплением уз. Но это лишь подогревало основную интригу вечера — кто из незамужних окажется отмечен?
— Тиффани… — пробормотала Эмми. Её голос прозвучал тихо и взволнованно, будто она боялась спугнуть волшебство.
— Что? — нахмурившись, спросила я, всё ещё наблюдая за танцующими в центре парами.
— На тебе тоже корона…
— Что?
Я инстинктивно потрогала голову, но пальцы не ощутили ничего материального. Я уже хотела сказать, что подруга ошиблась, но мой взгляд упал на руки. На тыльной стороне ладони сверкали и переливались крошечные частицы серебряной пыльцы, будто я только что опустила руку в сосуд со звёздной пылью. Ладони светились ровным светом. Я медленно подняла глаза и встретилась взглядом с Мэгги и Терезой. Они смотрели на мою макушку с одинаковым выражением — смесью удивления, восторга и лёгкой тревоги.
— А кто же тот счастливчик, который будет с тобой танцевать? — протянула Эмми, и её глаза забегали по залу, выискивая мужчину с таким же сиянием над головой.
Я, словно парализованная, медленно обернулась, сканируя толпу. Сердце испуганно забилось.