(С)НЕЖНАЯ РОЗА

Дверь открылась, едва я подошла. Открылась бесшумно, приглашая войти. Но в комнате меня точно никто не ждал, потому что колдун Близар, стоявший возле стола, спиной ко входу, резко обернулся.

- Добрый вечер, - сказала я спокойно, хотя внутри всё дрожало, а сердце так и вовсе прыгало перепуганным зайчонком. – Принесла вам чашку какао.

Хорошо, что не положила на блюдце ложечку. Она бы сейчас зазвенела, выдавая моё волнение.

- Благодарю. Оставьте и уходите, - сказал колдун сквозь зубы, провожая меня взглядом, пока я шла от двери к столу.

На столе лежала огромная старинная книга. Она была раскрыта, и я увидела текст - что-то на незнакомом мне языке. Не латынь, не французский, и не немецкий… Поставив блюдце и чашку на край стола, я посмотрела на книгу, посмотрела на кровать под тёмно-красным балдахином…

Одеяло было откинуто, открывая подушку и простыню – из белоснежного шёлка.

И он собирался лечь сюда один?

- Благодарю, теперь уходите, - повторил колдун громче.

Он уже начал раздеваться – рубашка была до половины расстёгнута, открывая широкую, мускулистую грудь.

- Как же я могу уйти? – спросила я, глядя на эту грудь и боясь поднять глаза.

- Как? Ногами! – ответил он с раздражением.

- У нас первая брачная ночь, - напомнила я ему и внезапно успокоилась, насколько можно было быть спокойной в такой ситуации. – Вы – мой муж, а я – ваша жена. И я намерена выполнить все обязанности, что полагается выполнять хорошей жене.

Последовала долгая пауза, во время которой колдун дёргал пуговицу на рубашке, словно не знал, что делать.

- Я погашу свечи, если вы не против? – произнесла я голосом монашки.

- Против! – тут же ответил он наперекор. – И я уже говорил вам, что мне от вас ничего не надо!

- Угу, - ответила я и распустила пояс своего халата.

- О, Боже, - устало вздохнул мой муж и потёр лицо ладонью. – Проваливайте, Роза. Просто уходите!

Когда он снова взглянул на меня, я уже успела сбросить халат и стояла перед ним в батистовой ночной рубашке. Той самой. Полупрозрачной. С оборками, чисто символически скрывавшими женские прелести.

- Просто уходите… - повторил колдун гораздо тише и не так грозно.

- Нет, не уйду, - тут я набралась смелости и взглянула ему в лицо. - Даже если вам противно смотреть на меня, можете закрыть глаза.

Глаза он не закрыл. Наоборот, смотрел так пристально, словно собирался заколдовать. И эти глаза говорили… совсем обратное говорили, не то, что произносили его губы.

- Я не прикоснусь к вам, - процедил он, и желваки у него на скулах дёрнулись. – Я ведь предупреждал. Ни одного ласкового слова, ни одного нежного прикосновения…

- Не повторяйтесь, я запомнила всё с первого раза, - сделав шаг вперёд,  я почувствовала, как рубашка заколыхалась вокруг меня невесомым облаком. – Не прикасайтесь ко мне… Давайте, я буду прикасаться к вам… А вы подсказывайте, что мне делать.

Ещё шаг, ещё… И вот уже мы совсем рядом. Я могу протянуть руку и коснуться его одежды, его плеча, груди…

Секунда… другая… третья…

Молчание.

Напряжённое, жаркое.

Я вижу, как тяжело и порывисто поднимается и опускается мужская грудь под распахнутой рубашкой. Как Близар терзает пуговицу, которая уже висит на одной нитке.

Молчание.

Ни одного ласкового слова… Я помню об этом. И я к этому готова.

- Если молчите, тогда начну… - произнесла я и несмело подняла руки. – Я уже видела вас… Почти всего… И примерно представляю…

- Подожди! – рыкнул он так грозно, что я от неожиданности вздрогнула, а он вдруг приказал: - Все вон! Никому близко не подходить! И закройте дверь!

Дверь захлопнулась с оглушительным грохотом, хотя я знала – ни в комнате, ни в коридоре никого кроме меня и мужа не было.

Это они – невидимые и вездесущие слуги колдуна…

Облизнув пересохшие губы, я хотела спросить, сколько в доме этих таинственных подручных, но тут Близар сказал совсем другим тоном - негромко, приглушённо и чуть-чуть хрипло:

- Раздень меня. Сними с меня рубашку, - и медленно развёл руки в стороны. – Если и правда готова стать моей женой.

- Да сколько это может продолжаться?! Хьюго, я вас спрашиваю!

Не очень хорошо началась зима в нашем доме.

В первый день декабря, когда всех должны охватывать умиротворение и радость в ожидании новогодних праздников, от истошного вопля мамы мы с сестрой подскочили, как ужаленные. Айрис с перепугу выронила пяльцы с незаконченной вышивкой, а потом очень некстати захихикала. Ну да, уже пора было привыкнуть к таким крикам. С тех пор, как мы переехали, ссоры между отцом и мамой происходили часто. Слишком часто.

- Что на этот раз случилось? – спросила Айрис, невинно хлопая глазами.

- Тише, - я прижала палец к губам, делая знак молчать, отложила чулок, который штопала, и отправилась наверх.

На правах старшей дочери мне разрешалось подниматься в «родительские покои». Название было громким, но на самом деле так называлась спальня, расположенная в мансарде. С роскошным домом в центре Мюлеза мы уже два года как распрощались, а вот повадки у нашей семьи остались прежними. Прихожую по привычке называли холлом, а кухню, служившую нам по совместительству и гостиной, и столовой, именовали не иначе, как зал. Маленькую, словно эльф, кухарку Мерит называли прислугой, хотя прислуга громко и настойчиво требовала жалованье строго по первым числам, и не стеснялась в беседе с зеленщиком и молочницей называть нас «эти голодранцы». Впрочем, в остальном кухарка была просто золотом, потому что никто лучше неё не умел приготовить обед из трёх блюд, используя одну курицу и три морковки, и соорудить на десерт бисквит с кремом, хотя в доме не было ни яиц, ни масла.

Хорошо, что сегодня Мерит взяла выходной и не услышит, как мама опять ругается с отцом. Неприятно, когда потом весь маленький город Фархайм в лицах пересказывает наши семейные ссоры: «а она сказала!..», «а он ей ответил!..».

По мере того, как я поднималась по ступенькам к спальне родителей, голос матушки звучал отчётливее. И всё отчётливее в нём слышались истеричные нотки.

– Как вы это объясните, Хьюго?! – выговаривала мама. - Я открываю почтовый ящик, а там опять – счета, счета, счета! Бесконечные счета! Ваши актриски уже озолотились! Оставьте хоть немного денег семье!

- Это мои деньги, если помните, – ответил отец без капли раскаяния. – Поэтому я буду распоряжаться ими на своё усмотрение. Вы мне достались без единого талера. Так что извольте помалкивать, как и положено хорошей жене.

- Помалкивать?! – повысила голос мама. – От ваших слов так и несёт плебейством! Наш брак сразу был мезальянсом! Мои сёстры вышли за кронпринцев! Две моих сестры теперь королевы, а я… - тут она громко всхлипнула. – Подумайте о детях! Ваши дочери не могут выехать в свет! Им надо подыскивать мужей! А не дарить браслеты с изумрудами актрисулькам!

- Моим дочерям деньги для замужества не нужны, - отрезал отец, когда я уже стояла под дверями. - Младшую возьмут замуж и без приданого, а старшую не возьмут замуж, пусть даже в придачу к ней дадут корону!

Мне в лицо словно прилетело снежком. Холодным, крепко слепленным.

Айрис умеет лепить такие снежки. И умеет метко их бросать. Мне не раз прилетало. Но даже тогда не было так больно, как стало сейчас.

Пока мы жили в Мюлезе, отец никогда не говорил о моей внешности. Морщился, поглядывая на меня, но ничего не говорил. Хвалил за усердие в учёбе, называл «хорошей девочкой». Айрис он называл красоткой, феей или милашкой. И всё было понятно. Но услышать об этом прямо… То есть не совсем прямо… Отец ведь не знал, что я слышу…

В комнате раздались приближающиеся шаги, и я не успела убежать и спрятаться в уголке.

Отец распахнул дверь, увидел меня, на секунду замер, а потом вскинул голову и гордо прошёл мимо.

Помедлив, я зашла в спальню.

Мама сидела у секретера, устало подперев голову и перебирая письма, сваленные грудой. На многих были печати магазинов Мюлеза – ювелирного, цветочного, модистки госпожи Бертран.

- Сколько же их!.. – мама в сердцах бросила очередное письмо, подняла голову и увидела меня.

Или не увидела, потому что мне показалось, что она смотрит куда-то мимо, словно я была стеклянная.

- Что случилось, мама? – спросила я, но не удержалась, и голос жалко дрогнул.

- Ты всё слышала, Роро? – сказала мама рассеянно. – Прости, он не должен был такое говорить… Мне жаль, дорогая… - она опять занялась письмами, продолжая перекладывать их с места на место. – Мне жаль… Но не расстраивайся. Всё наладится… Главное, чтобы ты была доброй, честной девушкой…

Одни и те же слова. Их повторяли мне на разные лады мама, многочисленные родственники и даже кухарка Мерит. Но я понимала, что они не могли сказать мне ничего другого. И отец прав. И мама права. Таким, как я, надо быть добрыми и покладистыми.

Это красавица вроде Айрис может позволить себе капризы, причуды, даже грубость, и это будет выглядеть милым. Красивым позволено многое. Иногда мне казалось, что мир принадлежал только красивым, другим в нём нет места. Таким, как я.

Зеркало на стене отразило меня и маму. Такие похожие и такие… непохожие. В свои юные годы мама была первой красавицей королевства. Айрис – копия мамы в юности, так говорят. И хотя кажется, что у меня те же самые черты, и такой же рот, и такой же нос, и волосы тоже золотистые, но всё не то. В чертах мамы и Айрис есть тайна, непостижимая тайна красоты. Когда всё так же, но смотришь – и сердце радуется.

Наверное, это и называется гармонией. Когда лицо словно само по себе поёт песню. А моё лицо… Хм… Скорее, оно рассказывает скучный урок по геральдике.

- А это что?.. – мама выхватила из груды писем одно и замерла, прочитывая обратный адрес, а потом лихорадочно принялась вскрывать конверт ножом для бумаги.

Я отвлеклась от зеркала и посмотрела на маму, которая уже читала письмо, и её бледные щёки постепенно розовели.

- О Боже! - воскликнула она, схватившись за сердце. – Тётушка приезжает! Через неделю! Боже! Боже! Боже! – она вскочила, запустив руки в прическу. – И это как раз тогда, когда он спустил все деньги от ренты! Так… надо договориться с мясником, чтобы дал мяса в долг… И с кондитером… Нам нужен торт…

- Кто приезжает? – переспросила я.

У нас было много тётушек. Четыре родных – мамины родные сёстры, шесть двоюродных, а троюродных и того больше. Кроме того, тётушками именовались жёны маминых двоюродных и троюродных братьев. Айрис всегда их путала, а я знала каждую по имени, по родословной и по выгодному или морганатическому браку. Уроки геральдики и семейной истории даром не прошли.

У мамы был именно морганатический брак. Она – принцесса из древнего и славного рода Биркен, вышла замуж за простого графа, и сколько я себя помню, никак не могла с этим смириться. Жаль, что Биркены кроме громкого имени не смогли сохранить ни серебряного талера, ни даже медного грошена. А вот папина семья, наоборот, богатства сохранила и преумножила. Собственно, это и стало причиной, почему мама согласилась стать графиней фон Эгельхайм. Папа прекрасно знал об этом и открыто презирал её за такое решение. Но ему подобный брак тоже был выгоден, потому что одним махом он породнился с четырьмя королевскими домами, и с выгодой пользовался этим, разъезжая из страны в страну и останавливаясь пожить в королевских дворцах и замках – у новых родственников.

Мама называла свой брак «жертвой» и постоянно напоминала отцу, какие они разные. Впрочем, и тут она была права. Мои родители были очень разными. И не пытались узнать друг друга или стать ближе. Просто удивительно, что они смогли родить пять детей – трёх сыновей и двух дочерей. Двое моих старших братьев были уже взрослыми и жили своими семьями, при дворах наших венценосных тётушек, а дома в Фархайме оставались я и мои младшие брат с сестрой – Людвиг и Айрис.

- Кто из тётушек приезжает? – повторила я и посмотрела на печать, но она была мне незнакома.

На ней была корона Биркенов, но почему-то с императорским гербом.

- Это не ваша тётушка, - ответила мама, забегав по комнате, в волнении переплетая пальцы. – Это моя тётушка. Бабушка императора.

- Августа София? – вспомнила я имя из семейной родословной. - Которой в следующем году должно исполниться сто лет?

- Да! Именно она! Пишет, что едет по святым местам и заглянет в Фархайм, в церковь Святой Одилии! Боже, Боже, Боже! Нам всем нужны новые платья!

- Думаю, если бабушка Августа едет на богомолье, мы должна поразить её не новыми платьями, а смирением и приветливостью, - заметила я.

- Ты как всегда права, - мать прекратила бестолковую беготню. – Да и старушке почти век, она, может, и не видит ничего…

- Тем более, - я подошла и обняла маму. – Торт мы испечём сами. Мы должны кондитеру за три месяца. Вряд ли он даст в долг. Говядину купим - боковую часть, она самая дешёвая. Нафаршируем хлебными крошками с луком, подадим морковный суп-пюре, и такой обед удовлетворит даже королевские аппетиты.

- А ведь верно, - согласилась она. – Такой пожилой особе многого и не нужно. Знаешь, я ведь не видела тётушку Августу лет тридцать, если не больше. После того, как его величество Карл преставился, тётушка перестала выходить в свет. Пожалуй… да-да, мне было двенадцать, когда я видела их в последний раз. Тогда тётушка подарила мне веер. Такой красивый веер из слоновой кости Интересно, помнит ли она об этом? Жаль, его пришлось продать… Но где мы её поселим? – снова заволновалась мама. – Она пишет, что не хочет останавливаться в гостинице!

- Людвиг прекрасно переночует на кушетке в вашей комнате, - подсказала я, - а мы с Айрис переберёмся в кладовую. В нашей комнате бабушке будет удобно и по-домашнему уютно.

О приезде гостьи было торжественно объявлено за ужином, и это очень скрасило простую капустную похлёбку с салом, которую мы обычно ели по вечерам.

Если Людвиг был совсем не против переехать из кладовки, где спал обычно, в родительскую спальню, то Айрис тут же раскапризничалась:

- Почему я должна спать в кладовке? Зачем бабушке короля останавливаться у нас? Пусть живёт в гостинице! На это у неё точно хватит денег!

- Она пишет, что терпеть не может постоялых дворов, - строго заметила мама. – Она отвыкла от публичных мест и ценит уют и спокойствие. Поэтому все мы должны быть нежны и предупредительны с милой старушкой.

- Милой старушкой? – отец совершенно неприлично расхохотался. – Это той самой, из-за которой были разорваны дипломатические отношения с Паруссией? После того, как милая старушка прямо в театре отвесила пощёчину их наследной принцессе?

Людвиг и Айрис тоже рассмеялись, а мама поджала губы. Что касается меня, я не смогла припомнить подобного случая из своих учебников. Впрочем, о таких вещах в учебниках не пишут…

- В любом случае, её приезд может быть полезен, - продолжал отец. – Будем нежны и предупредительны, чтобы тётушка расщедрилась. Надеюсь, она понимает, что столоваться за чужой счёт неприлично?

- Хьюго! Что вы такое говорите? – возмутилась мама. – От ваших слов веет расчётом и купечеством! Кто думает о деньгах, принимая гостей?

- А подумать было бы нелишним, - огрызнулся отец, поднимаясь из-за стола. – Меня не ждите. Я уехал по делам. Если тётушка приедет без меня, передавайте ей пламенный привет.

Он, и правда, уехал, и встречать тётушку нам пришлось без него. За неделю я сбилась с ног, натирая полы, обметая стены от пыли, выбивая перины и подушки. Айрис была совершенно бесполезна, но её, впрочем, никогда и не нагружали домашней работой – на правах младшей и чтобы руки не огрубели. Людовик пару раз бегал в лавку, но после того, как ему не дали масла в кредит, наотрез отказался «клянчить», и в лавку пришлось ходить мне.

Мама была занята составлением праздничного меню и продумыванием нарядов. Я прекрасно знала, что половина её идей никуда не годится, поэтому мы с Мерит вдвоём придумали более-менее приличное меню и за день до приезда важной гостьи приступили к его осуществлению.

Был сварен крепкий бульон из самых бросовых частей курицы – лапок, шеек и крылышек, с кореньями и душистыми травами. Бульон выставили на чердак, где ему полагалось стоять и дожидаться своего часа – когда суждено будет превратиться в морковный суп-пюре, прозрачный бульон с крохотными клёцками или стать основой для подливки.

Дешёвый отруб говядины был самым немилосердным образом отбит деревянным молотком и замаринован в смеси красного вина, нарезанного кольцами лука, раздавленных долек чеснока, горошин черного перца и листочков тимьяна, после чего отправлен на чердак, в компанию к куриному бульону.

Ещё мы напекли гору солёных крендельков, чтобы пить с ними утренний кофе, сделали пару бисквитных коржей и яблочный пирог. Бисквит предполагалось подавать либо с заварным кремом, либо со взбитыми сливками, а то что останется можно было перетереть в крошку и сделать крохотные пирожные, в виде шариков с «сердечком» из миндального орешка или лещиного.

Когда все приготовления были закончены, я валилась с ног от усталости. А пришлось ещё пришивать к платью ленты, на туфли – пряжки, и чистить до блеска поясную бляху братцу Людвигу, который в это время декламировал стихи собственного сочинения, которыми предполагалось встретить тётю Августу.

Наконец, наступил знаменательный день. Приезд тёти ожидался в одиннадцать часов, и ради такого случая никто даже не пошёл в церковь к заутреней. Я тоже не пошла, но встала пораньше и сбегала поставить свечи святой Одилии. Хоть меня и назвали Розой, но родилась я в декабре, и своей святой покровительницей считала святую Одиль, день памяти которой тоже празднуют в первый зимний месяц.

В церкви было пусто и холодно, потому что печь ещё не успели протопить. От дыхания с губ срывались облачка пара, окна ещё не оттаяли.

Приложившись к холодному распятию, я зажгла свечку и поставила перед статуей святой Одилии, мысленно попросив, чтобы все были здоровы и счастливы, чтобы встреча тётушки Августы прошла хорошо, и она осталась нами довольна.

Статуя изображала совсем юную красивую девушку, которая держала раскрытую книгу, со страниц которой смотрели два человеческих глаза.

Мне всегда было немного не по себе от этих глаз, хотя я прекрасно понимала аллегорию – святая Одиль родилась слепой, но прозрела во время Крещения. И всё же, эти глаза пугали… Они будто пристально следили за всем и за каждым…

Я поклонилась, прошептала молитву и хотела уже уйти, как вдруг заметила, что в этот ранний час я не одна в церкви. В последнем ряду скамеек для прихожан сидела женщина. Она сгорбилась, завернувшись в плащ, и то ли спала, то ли молилась. Капюшон скрывал лицо, и я видела лишь длинные седые пряди, которые падали до самых колен. Плащ был потрёпан, сапоги стоптаны, а рядом с женщиной лежал простой дорожный посох, изрядно потёртый у основания.

Паломница. Или нищенка.

Словно почувствовав мой взгляд, женщина подняла голову, и наши взгляды встретились.

Невольно поёжившись, я подумала, что взгляд у паломницы такой же пристальный и неуютный, как каменные глаза на каменной книге.

Женщина была не слишком старой, но от крыльев носа до уголков губ пролегли глубокие морщинки, как бывает у брезгливых людей или скептиков.

Она смотрела на меня как-то слишком настойчиво, и я смутилась. Может, мы знакомы? Наша семья не слишком общительна, поэтому за два года я так и не запомнила всех жителей городка.

- Доброе утро, - сказала я на всякий случай.

Женщина не ответила, но медленно кивнула в ответ, продолжая пристально на меня смотреть.

Наверное, хочет попросить милостыню, но не решается. Или она немая?

- У меня нет с собой денег, - сказала я, извиняясь, - но есть лента… - я сняла с волос розовую ленту, которую повязала сегодня ради встречи важной родственницы. – Она шёлковая и совсем новая. Возьмите, вдруг пригодится, - подойдя к женщине, я с улыбкой протянула ей ленту.

- А я у вас ничего не просила, барышня, - ответила женщина красивым, сильным голосом.

Ответила она чуть насмешливо, и я почувствовала себя глупо. И правда, с чего я решила, что ей нужна милостыня? Под плащом у неё виднелась бархатная чёрная шубка с белым пушистым воротником. Я никогда не видела такого меха – он искрился и переливался, как снежный сугроб.

- Впрочем, давайте, - она проворно протянула руку и выхватила у меня ленту. – Хорошая лента, красивая, - женщина пропустила её между пальцев. – Вы добрая девушка. Я вам тоже кое-что подарю.

Она была очень странной. И мех на её воротнике как-то странно затрепетал, хотя сквозняка не было.

- Благодарю, но мне ничего не нужно, - я снова улыбнулась и попятилась, потихоньку передвигаясь к выходу.

- Ну что вы, мне ничего не стоит быть любезной в ответ, - заверила меня паломница. – Чем вас порадовать? Хотите выйти замуж за прекрасного принца?

- Что, простите? – пробормотала я, отступая всё дальше.

Воротник зашевелился ещё сильнее, и вдруг из-под плаща высунулась белая кошачья мордочка, топорща веера усов и с любопытством поглядывая на меня совсем не звериными глазами. Я чуть не вскрикнула от неожиданности, а кошка потянулась и зевнула, показав острые зубки и совершенно белый язычок.

- Не что, а кого, - очень серьёзно сказала седая женщина. – Хотите прекрасного принца в мужья? Прекрасного, как языческий бог. А в придачу дворец, кучу нарядов, драгоценности. Правда, характер у принца не очень…

Лучше было бы поскорее уйти и не продолжать бессмысленный разговор, но я не удержалась от ответа. Тем более, хотелось ещё посмотреть на чудесного зверька.

- Благодарю, но я бы хотела выйти замуж за обыкновенного человека, - неловко засмеялась я, с удивлением и чуточку со страхом разглядывая живой воротник. - И чтобы в приданое ему достались не богатства и дворец, а доброе сердце и справедливая разумность. Прекрасные принцы – они для прекрасных принцесс. А я совсем не прекрасная, и даже не принцесса из сказки.

- У каждого своя сказка, - сказала женщина, ничуть не смутившись. - Как вас зовут?

- Роза, - ответила я машинально. – Роза фон Эгельхайм.

В любой другой ситуации я не стала бы так легко называть своё имя, это лишнее – представляться незнакомцам. Но я растерялась. Странная женщина, странная кошка, ещё более странные слова… Надо было уговорить Айрис, чтобы сходила в церковь вместе со мной…

- Роза фон Эгельхайм, - задумчиво повторила паломница. – Красивое имя. Очень даже королевское.

Она сунула за пазуху мою ленту, поднялась со скамейки, взяла посох и запахнула плащ поплотнее.

- Всего вам доброго, Роза фон Эгельхайм. Ждите своего принца, он скоро появится, - сказала паломница и неторопливо вышла из церкви.

Когда я опомнилась и осторожно выглянула следом, улица была пуста так же, как церковь. Только небо понемногу розовело на востоке, над лесом Буа-де-Брюн, и заметала позёмка.

До дома я добежала на одном дыхании, а в голове всё крутились и крутились, как снежинки в метель, слова странной паломницы: «Ждите своего принца… Ждите своего принца… Он скоро появится».

Никто никогда не обещал мне прекрасного принца. Принц, герцог или на худой конец какой-нибудь маркграф должен был достаться Айрис. А мне в лучшем случае прочили в мужья «хорошего человека». Впрочем, папа считал, что даже хороший человек на меня не соблазнится.

Поэтому слова незнакомки смутили меня необыкновенно. Мне не терпелось рассказать кому-нибудь об этой встрече, чтобы… чтобы…

Первой, кого я увидела, когда влетела в дом, была мама. Она уже надела парадное платье – бархатное, порядком поношенное на вороте, но потёртости ткани скрывал кружевной воротничок.

- Куда ты бегала, Роро? – рассеянно спросила мама, глядя на себя в тусклое зеркало, висевшее в холле. – Что там? Кареты тёти Августы ещё не видно?

- Ещё нет и восьми, - ответила я, разматывая платок и снимая шапку, - а тётушка обещала приехать к одиннадцати.

- Она могла и перепутать время. Кто знает, о чём думает женщина, когда ей вот-вот исполнится сто лет?

- Наверное, о достойной смерти? – предположила я, снимая шубу, сапоги и надевая домашние туфли. – Мама, сейчас я в церкви…

- Так ты в церковь бегала? Умница! Мне тоже надо было сходить, - мама посмотрела в окно, - но уже не успею… Да, не успею, конечно же, - утешила она саму себя. – Надо ещё проследить, как накроют на стол, надо расстелить дорожку…

- Мама, - я подошла к ней, заглядывая в лицо, - сейчас в церкви я встретила странную нищенку… Хотя, может, она и не нищенка вовсе… - и я коротко рассказала об утренней встрече.

Пока я говорила, на лице матери всё чётче проступали раздражение и досада, а под конец она и вовсе рассердилась.

- Сколько раз я тебе говорила! Не общайся с нищими! – отругала она меня. – Ещё и ленту отдала! Роро, хорошо быть доброй, но не настолько же! Где я найду тебе сейчас другую ленту?

- Не беспокойся, подберу волосы шпильками, - сказала я. – Мама, как ты думаешь, почему она так сказала? Про принца?

- Да какая разница, что она там сказала? – мама сжала виски пальцами. – Хотела сделать тебе приятно, вот и сказала. Роро, сказки оставим детям. У нас сейчас взрослая жизнь и очень взрослые проблемы. Если тётушка решит тебе что-нибудь подарить – бери и не отказывайся. Можешь даже намекнуть, что желаешь получить что-нибудь ещё.

- Но мама… - начала я.

- Всё! Всё! Не сейчас! – мама воздела руки к потолку и отправилась в кухню.

Вскоре оттуда послышался недовольный голос Мерит, и ещё более недовольный – мамин.

Вздохнув, я пошла в нашу с сестрой комнату, чтобы разбудить Айрис и перенести постели в кладовую до приезда гостьи.

Айрис уже не спала, потягиваясь и сладко зевая, как та удивительная белая кошка, и я тут же выложила сестре всё, что приключилось со мной в церкви. Айрис слушала рассеянно, то и дело хихикая, и любуясь собой в маленькое зеркальце, которое всегда лежало у неё под подушкой.

- Слушай, Роро, а тебе это не приснилось? – спросила она, когда я закончила рассказ.

- Конечно, нет. Всё именно так и было.

- И эта старуха пообещала тебе принца? – недоверчиво улыбнулась Айрис.

- Представь себе. Сказала, чтобы я ждала своего принца… Он скоро появится.

- Какая чушь! – сестра обидно рассмеялась. – Принц придёт к тебе? К тебе?! Роро, на мой взгляд, это – откровенная ерунда. Нищенка просто тебя пожалела. Наверное, добрая женщина… Как и ты, - тут она снова рассмеялась.

Не слишком приятно, когда над тобой смеются. Вернее – совсем неприятно. Айрис взглянула на меня и резко оборвала смех.

- О, прости… - забормотала она, виновато хлопая ресницами. – Я как-то не подумала…

- Ничего страшного, - я достала из шкатулки шпильки и туго заколола косу, свернув её узлом на затылке. – Ты права, всё это лишь болтовня. Просто женщина хотела сказать мне что-то приятное. И я ей за это очень благодарна.

- Роро, я не то хотела сказать… - покаянно начала сестра, закатывая глаза.

- Поднимайся, умывайся, одевайся, - скомандовала я и, чтобы показать, что не сержусь, потрепала Айрис по златокудрой макушке. Когда приедет тётя Августа, комната должна быть свободна. Может, тётушка захочет сразу прилечь с дороги.

- Вообще не понимаю, зачем столетним старушенциям ездить в такую даль, - фыркнула Айрис, выбираясь из постели. – Сидела бы в Мюлезе… Окажись я в столице, меня оттуда всемером бы не вытолкали!

- Да-да-да, всё именно так, - сказала я, собирая наши подушки, простыни и одеяла, чтобы перенести их в кладовую, а на кровать сестры постелить свежее бельё.

- Господи, как я скучаю по тем временам, когда мы жили в Мюлезе, - затянула Айрис свою обычную песню, вертясь перед зеркалом. – Как там сейчас весело! Сколько огней, наверное! Везде музыка, смех, везде нарядные люди, радостные лица… А тут? На днях спрашиваю у Сесиль Карстье… Ну, знаешь её? Долговязая девица вот с таким носом!.. Живёт через дом от нас… Так вот, спрашиваю: начали ли вы готовиться к новому году? А она мне: вы с ума сошли? до Рождества ещё целый месяц, а до нового года и того больше!

Сестра так похоже передразнила нашу соседку, что невозможно было не отметить актёрский талант. И хотя мне не нравилось, что она высмеивала Сесиль, с которой мы иногда дружески болтали, встречаясь на улице, я всё равно не могла не восхититься Айрис. Говорила же – красивым идёт всё. Даже насмешки.

И даже сейчас, только что встав с постели, с неприбранными волосами, сестра выглядела великолепно. В белоснежной рубашке с кружевами, в алом корсаже и алой юбке, она походила на фею. По мнению мамы, блондинке лучше подошёл бы нежно-розовый, но Айрис настояла на красном наряде, и ей, как обычно, не смогли отказать.

Она кружилась перед зеркалом, встряхивая головой, чтобы волосы летели, и колыхала юбкой, отчего казалось, что она полыхает пламенем.

Ну а я тем временем связала подушки и простыни в одеяло и потащила их в кладовую, где нам с сестрой сегодня предстояло спать.

В холле я столкнулась с Людвигом, который шатался без дела, грызя орехи.

- Только не бросай скорлупки, пожалуйста, - попросила я.

- Опять ты, мамаша Ворчунья! – вздохнул Людвиг и подобно Айрис закатил глаза к потолку, продолжая усиленно работать челюстями. – Прикажешь есть орехи вместе со скорлупой?

– Всего лишь донеси их до кухни. Сделай одолжение.

- Слушаюсь, кухонный генерал, - Людвиг потешно отсалютовал мне и уселся на подоконник, болтая ногами. – Скорее бы мне исполнилось восемнадцать! Я в тот же день потребую от отца свои деньги и уеду куда-нибудь подальше. В Мюлез, например. Или ещё дальше. В Мексику или Венгрию.

- Мечтатель, - я покачала головой. – Откуда у отца деньги на Мюлез, не говоря уже о Мексике?

- Разве это моя забота? – искренне удивился Людвиг. – Мне полагается наследство, и я хочу получить его прямо сейчас. То есть когда мне исполнится восемнадцать, конечно…

- Конечно, - передразнила я его. – А ты подумал, что будет с нами, когда ты заберешь последние деньги и уедешь?

- Всё будет хорошо, - успокоил меня Людвиг. – Выдадите Рири замуж за герцога.

- Где его найти – герцога, не подскажешь? – поинтересовалась я, а потом невпопад сказала: - Сегодня в церкви одна женщина сказала, что я должна дождаться прекрасного принца…

- Ты уже всяких сумасшедших слушаешь? – брат протянул мне горстку орехов – угоститься, но так как руки у меня были заняты, угостился сам, благополучно ссыпая скорлупки прямо в отцовский сапог, стоявший у стены. – Я очень люблю тебя, Роро, - продолжал Людвиг, - но при всей моей любви и при всём моём уважении – где ты и где прекрасный принц? Лучше задумайся о монастыре. Тебе ведь нравится ходить в церковь?

- Нет, мне нравится Мексика. В монастырь отправляйся сам. Тогда и деньги у отца клянчить не понадобится, - сказала я и пошла в кладовку.

- Забудь о своих принцах! – крикнул он мне вслед. – Живи реальностью! И нечего обижаться. Ты же не такая дурочка, как Рири!

Тётушка Августа сообщила, что прибудет к одиннадцати. Но назначенный час прошёл, уже перевалило за полдень, а гостья так и не появилась.

Айрис язвила по поводу того, что столетняя бывшая императрица просто позабыла, куда собиралась. Братец откровенно скучал. Мама волновалась всё больше и бегала по комнате, заламывая руки и причитая на разные лады – не случилось ли чего?..

Обед давно остыл, но обедать было нужно, и я отправилась в кухню, чтобы приготовить на всех бутерброды и чай с вареньем.

Пока я кипятила воду и заваривала малиновые листья, которые сама же собирала летом, Мерит сетовала, что её труды пропали даром.

- Так и знала, что никто не приедет! – выговаривала она мне. – Кому вы нужны тут, в этой дыре? Якобы прежняя императрица о вас вспомнила? Да ладно!

Чтобы остановить её жалобы, я рассказала о встрече в церкви. Мерит выслушала меня, не перебивая, и боязливо поёжилась.

- Ой, барышня, вы, верно, со снежной ведьмой Хольдой разговаривали, - сказала она, перекрестив лоб и сплюнув через левое плечо. – Я слыхала, что Хольда часто бродит среди людей. То в Риквире её видят, то в Бергхайме. Неужели теперь и до нас добралась?

- Ты уверена, что это именно ведьма? – спросила я, сдерживая улыбку, потому что слушать разговоры про снежных ведьм было забавно.

- А кто же ещё? – искренне удивилась кухарка. – Говорят, что она выглядит, как седая старуха, и повелевает снежными духами. Та тварь, похожая на кошку, поди, тоже дух. Она ведь была белой?

- Белой, - согласилась я, вспоминая.

- Ой, барышня, - покачала Мерит головой, - помяните моё слово, ничего хорошего от такой встречи не будет.

- Она была добра ко мне, - возразила я. – И пообещала мне принца…

- Я бы не верила обещаниям ведьмы, барышня, - многозначительно сказала Мерит и ещё более многозначительно перекрестилась. – И как у вас духу хватило с ней заговорить? Ещё и ленту подарили… А вдруг ведьма через вашу ленту наведёт порчу или сглаз?!

- Не болтай глупостей, - ответила я и взяла блюдо с бутербродами. – Отнеси, пожалуйста, чайник в гостиную.

- И вовсе это не глупости, - разобиделась кухарка. – Вот моя двоюродная бабушка рассказывала…

О чём там рассказывала двоюродная бабушка, я слушала краем уха, а сама думала, насколько же поразила меня встреча в церкви, если я готова была говорить о ней даже с Мерит?

Верю ли я сама тому, что сказала женщина с кошкой? Верю ли, что могла встретить ведьму? Да полноте. Ведьм на свете нет, об этом всем известно. И Людвиг прав… Надо жить реальностью. А реальность такова, что любовь – она не для меня. Все наши знакомые молодые люди смотрели лишь на Айрис, а после того, как мы разорились, исчезли и они. Первое время Айрис ждала, что кто-то из поклонников явится просить у отца её руки, чтобы избавить от нищеты, но шли дни, месяцы, а о нас позабыли так же легко, как порхает теперь за окном снег.

На что могу рассчитывать я, если даже моя сестра при всей её красоте не смогла внушить никому сильных и искренних чувств? Не смогла внушить любви… Да есть ли она, эта любовь? Судя по отношениям наших родителей, брак – это не про любовь. Хорошо если в браке будет хотя бы взаимное уважение. А если нет и этого…

Когда наша семья разорилась и мы переехали в провинцию, мне, пожалуй, было легче, чем остальным. Мама была убита горем, а что касается Айрис, то она рыдала дни и ночи напролёт. Её можно понять, в одночасье она потеряла всё - надежды на блестящий брак, на жизнь в достатке, на развлечения в столице. Я же… Что я потеряла? Возможность брака по расчёту. Брак по расчёту – так себе перспектива. Встретить бы простого, доброго человека… Хотя, если такой и встретится, он выберет Айрис. Если будет не совсем слепой.

Мы сели за стол, скромно пообедали, и хоть бутерброды были неважной заменой мясному рулету, который дожидался своего часа в кухне, чай с вишнёвым вареньем был выше всех похвал.

Мама только-только разлила всем по второй чашке, как вдруг дверной колокольчик зазвенел так, словно его собирались оторвать. Мы вскочили, позабыв и о чае, и о варенье, и бросились в холл. Мама распахнула двери, а мы вытянули шеи, чтобы получше видеть, кто стоит на пороге. Даже Мерит выбежала из кухни, на ходу вытирая руки фартуком.

- Вы заставили меня ждать! – услышали мы недовольный скрипучий старческий голос.

Мама отступила в сторону, пропуская в дом высокую сухощавую женщину в черной бархатной шубе, опушённой собольим мехом, и в собольей шапке. На вид даме было лет семьдесят, не больше. Она сняла шапку и сунула её в руки растерявшейся маме, а потом очень энергично принялась стаскивать перчатки.

- Такой холод, - ворчала дама, неодобрительно оглядывая всех нас, - а вы заставили меня ждать на крыльце! Просто возмутительно! А ведь я предупреждала о своём приезде!

- Тётушка Августа! – ахнула мама, от волнения сминая шапку и прижимая её к груди. – Но мы ждали вас в одиннадцать…

- Видно, как ждали, - отрезала долгожданная гостья, сняла шубу и так же бесцеремонно перебросила её маме.

Пышный воротник попал маме в лицо, и локоны надо лбом, которые она так тщательно укладывала с утра, тут же распушились. Под шубой у дамы обнаружилось чёрное атласное платье – траурное, строгое, но с алыми вставками на рукавах и вороте. Сочетание красных и чёрных цветов придавало этой величественной старухе облик царственной ведьмы. Волосы у тётушки Августы были сложены в старомодную высокую причёску, и, судя по тому, что под шапкой причёска сохранила форму, локоны были напомажены и напудрены до железной прочности.

- Ну, знакомимся, - продолжала гостья, изучающее разглядывая нас. – Юноша, назовитесь, - обратилась она к Людвигу.

- Л-людвиг фон Эгельхайм, - невесть отчего наш братик начал заикаться, а уж про приветственные стихи и вовсе позабыл.

Они, и в самом деле, были бы сейчас неуместны.

- Людвиг? – тётушка Августа насмешливо скривилась. - Слишком большое имя для такого крошки. Тебе больше подошло бы Отто или Юлиус. Людвиг – это имя для настоящих мужчин. Дальше, - она перевела взгляд на Айрис, пока Людвиг хлопал глазами, возмущённый таким оскорблением.

Впрочем, он так и не нашёлся, что сказать, фыркнул и удалился в гостиную. Действительно, обидно семнадцатилетнему парню, который мнит себя взрослым, услышать, что он "крошка", и вовсе себе Юлиус. Или даже Отто.

- Меня зовут Айрис, бабушка, - моя сестра сделала изящный реверанс и посмотрела с улыбкой. – Это потому что у меня синие глаза, как ирисы. Мама меня так назвала. Правда, красиво?

Мама с опозданием заулыбалась, всем своим видом изображая радушие. Хотя я не сомневалась, что она обескуражена словами нашей гостьи о Людвиге. Что касается меня, то я не то что растерялась, я опешила. Пощёчина в театре, да ещё и принцессе - раньше я думала, что отец присочинил, но теперь готова была поверить. Эта женщина явно была способна не только на пощёчину.

- Лучше бы мать назвала тебя Ренарой, - отрезала тётя Августа, и личико Айрис удивлённо вытянулось. – И повадки у тебя, как у лисы, - продолжала тётя, - и волосы почти такого же цвета, как лисий мех. Синие ли у тебя глаза, я не разберу, а вот то, что они хитрющие – это сразу видно. И физиономия у тебя хитрющая. Поскромнее надо быть, девочка, поскромнее. И какая я тебе бабушка? Упаси небеса от таких внучек.

Обычно красота Айрис действовала на всех и всякого, и то, что происходило теперь, было просто невероятным. И возмутительным, конечно. Разве можно такой важной особе, бабушке императора, в прошлом – самой императрице, вести себя, как торговка зеленью? Но мама делала за спиной гостьи отчаянные знаки, и Айрис, поджав губы, ещё раз поклонилась и промолчала, опустив глаза с видом оскорблённой невинности.

Настала моя очередь, и я почувствовала себя, как бабочка, которую пришпилили булавкой прямо в брюшко.

- Позвольте представиться, госпожа Августа, - сказала я, стараясь улыбаться приветливо, - меня зовут Роза. Надеюсь, ваше путешествие было приятным? Разрешите предложить вам чаю? Или хотите отдохнуть с дороги?

- Прекрати тарахтеть, - тётушка досадливо поморщилась и демонстративно потёрла висок. – Столько слов! У меня голова закружилась! Ты точно родная дочь Амалии? – она кивнула на мою маму. – Насколько я помню, Ами, твой муж был недурён собой…

- Тётя, Роза – наша старшая дочь, - сказала мама и вся пошла красными пятнами.

Я готова была провалиться сквозь пол, но, разумеется, осталась стоять на прежнем месте.

- Тогда удивительно, в кого она такая, - заявила гостья. – Ты, наверное, когда была беременная, смотрела на чертополох вместо роз, Ами? Или согрешила в аккурат на сносях?

- Нет, тётя, - только и смогла ответить мама, заливаясь краской всё сильнее.

- Понимаю ваше удивление, госпожа Августа, - сказала я, потому что повисла неловкая тишина, - но внешность даётся нам небесами. Ни моей, ни маминой, ни отцовской вины нет в том, что я выгляжу вовсе не цветущей розой.

- Скорее ты выглядишь, бледной поганкой, - согласилась тётушка, неодобрительно рассматривая меня. – Явно не в Биркенов. Наверное в этих… бывших торговцев, которые по недоразумению получили графский титул. Где, кстати, этот бездельник? Который старший Эгельхайм?

- У Хьюго важные дела, он отсутствует, - сказала мама, невольно поджимая губы.

- Ага, сбежал, - со злорадством сказала тётушка. – Тем лучше. Без него спокойнее. Ведите уже старушку к камину, угощайте чаем и что там ещё припасли. Я голодная, с утра в дороге.

- Конечно, тётушка, - засуетилась мама, перебросив шубу и шапку гостьи мне. – Извольте пройти в гостиную…

Вскоре из гостиной раздалось ворчание – мол, это не гостиная, а клетка для мышей.

- Какая милая старушка! – шепнула мне Айрис, пока я вешала шубу и шапку тётушки на вешалку у входа. – Папа правильно сделал, что сбежал. Я бы тоже не отказалась сбежать. Надо было попроситься с ним.

Я промолчала о том, что вряд ли отец взял бы с собой Айрис туда, куда сбежал.

Между тем, гостья высказывала недовольство всем, что видела. Чашки на столе – мы даже не потрудились навести порядок к её приезду. Кресло не возле камина – мы не проявили должного гостеприимства. И свечи чадили, и чай был недостаточно горячим, и бисквит недостаточно мягким. Айрис слишком часто смеялась, Людвиг был слишком хмур, а я недостаточно расторопна, когда передавала блюдце со сливочным маслом. Досталось и маме – за то, что не умеет воспитывать детей, что плохо ведёт хозяйство, что слишком легкомысленна, раз завивает волосы, и прочее и прочее.

Мама сидела, как на иголках, натянуто улыбалась и пыталась перевести разговор на столичные новости, но тётушка упорно возвращалась к выявлению наших тайных пороков, а если таковых не имеется, то хотя бы к исправлению недостатков.

Мне уже казалось, что почётная гостья нарочно старается довести нас до белого каления.

Вот уже и Людвиг еле сдерживается, цедя слова сквозь зубы. А моя сестра откровенно потешается над сварливой бабулей, невинно спрашивая, не слишком ли тяжело путешествовать в такие преклонные годы – вот, мол, нашей лошади было пятьдесят лет, так она подохла по дороге в Мюлез.

Айрис умудрилась перещеголять даже тётушку Августу, и мама чуть не поперхнулась чаем, а я застыла на стуле, заледенев от ужаса.

Но гостья и глазом не моргнула.

- Если бы твой отец, Ренара, - сказала она Айрис, - был бы толковым человеком, вам не пришлось бы сейчас разъезжать на престарелой лошади. У вас бы была конюшня в центре Мюлеза и у каждого – по прекрасной арабской кобыле.

На это Айрис возразить было нечего, и она позволила себе презрительно надуть губы.

После обеда тётушка дотошно осмотрела дом, осталась им недовольна (разумеется!), и пожелала играть в карты, в «Ослиную голову». Так как игроков требовалось чётное количество, мама сбежала под предлогом, что надо проследить, как будут готовить ужин.

Мы составили две пары – Людвиг с тётушкой против меня с Айрис. Тётушка играла на удивление хорошо, а так как Айрис была никудышным игроком, то играть мне приходилось за двоих.

Тётушка играла с азартом. Хитрила, запутывала, придерживала карты и прекрасно помнила, что пошло в бой, а что оставалось на руках. И не скупилась на насмешки в адрес проигравших. Особенно доставалось Людвигу, когда тот глупо сбрасывал не ту карту. И «голова осла» - было самое мягкое, что тётушка Августа себе позволяла, говоря о его умственных способностях.

Но и мы с Айрис получили своё, когда проиграли почти подчистую. Гостья не скрывала злорадства и изощрялась в остроумии, угадывая, в кого мы такие уродились – не в того ли самого осла, в честь которого назвали игру? И советовала нам поменять фамилию на Эсельхаймов, то есть не Эгели-с-Побережья, а Ослы-с-Побережья.

К вечеру мы все готовы были сбежать из дома вслед за отцом. Или хотя бы переселиться в гостиницу. Но там все комнаты были заняты сопровождавшими тётушку Августу фрейлинами и охранниками – Людвиг узнавал.

После ужина, который был немногим лучше обеда, тётушка, наконец-то, пожелала отправиться на покой, и все мы очень невежливо, но с огромным облегчением вздохнули.

- Убила бы эту противную старуху! – сказала Айрис, когда мы укладывались спать в кладовой. – Из-за неё я вынуждена спать тут, между полок, как крыса!

Для двух постелей в кладовой места не было, и мы положили матрасы прямо на пол. Получилось жестковато, но сносно.

- Не говори так, - остановила я сестру. – Грешно даже в шутку желать кому-то смерти.

- А кто сказал, что я шучу? – возмутилась Айрис. – Вот сейчас эта карга уснёт, а я… вот что я сделаю!.. - она схватила подушку и набросилась на меня, пытаясь прижать подушку к моему лицу, будто собралась придушить.

Некоторое время мы возились, борясь и хихикая, но потом я осадила Айрис:

- Не будем шуметь. Можем потревожить нашу гостью.

- Я готова стоять на голове всю ночь и дуть в трубу, если от этого старушенция лопнет от злости, - заявила сестра, падая на спину и раскидывая в стороны руки.

- Так нельзя говорить, - опять одёрнула я её.

- Ой, Роро, какая ты скучная… - вздохнула она. – Неужели она тебя не бесит?

- Она старая, - пожала я плечами. – Кто знает, какими мы будем в её возрасте? Если доживём до таких лет, конечно.

- В этом всё и дело, - согласилась Айрис. – Она старая. И завидует моей… нашей молодости. И красоте.

- Она вышла замуж за императора, который влюбился в неё с первого взгляда, - напомнила я. – Это написано во всех учебниках по истории.

- Да? Просто удивительно, - Айрис фыркнула. – Врут, наверное. Кто мог влюбиться в такую мерзкую…

Дверь в кладовую внезапно открылась и на пороге возникла тётушка Августа - в ночной рубашке до пола, с накрученными на папильотки седыми волосами, а лицо у неё было странного жёлтого цвет, с тёмными пятнами вокруг глаз, натянутое, как чулок на череп.

Сейчас тётушка до такой степени походила на жуткую ведьму, что у меня просто дух захватило. Айрис, кажется, тоже слегка испугалась, потому что тихо ойкнула.

- Вы что расшумелись, негодные девчонки? – строго спросила тётя Августа. – Вы знаете, который сейчас час? Завтра будете похожи на двух бледных призраков. А нам пока хватит одного, - тут она выразительно посмотрела на меня.

Говорила она тоже как-то странно – стиснув зубы, не двигая ни одним мускулом на лице.

- Что с вами?.. – только и смогла произнести я.

- Что со мной? В смысле - что со мной? – искренне удивилась гостья.

- С лицом… - выдохнула я.

- С лицом у меня – маска из яичного желтка и коньяка, - отрезала тётушка. – Придаёт коже свежесть и румянец, к твоему сведению.

- Маска? – переспросила Айрис тоненьким голоском.

- Маска, - передразнила её тётя пискляво. – Что за дремучие девицы! В ваши годы я прекрасно знала, как вернуть румянец на щёки и сияние коже. Чему только вас учат сейчас? Потише! Завтра я иду исповедоваться, мне рано вставать.

Дверь закрылась, и мы с Айрис перевели дух.

- Думаешь, она слышала, о чём мы говорили? – шёпотом поинтересовалась сестра.

- Думаю, нам надо ложиться спать, - ответила я, задувая свечу.

- Впервые сплю в кладовке, - хихикнула из темноты моя сестра. – Говорят, когда ложишься спать в новом месте надо попросить, чтобы приснился жених. Пусть мне приснится мой жених! Который скоро умчит меня из этой дыры! Господи, Господи, пожалуйста! Прошу! Я была хорошей девочкой, пошли мне жениха! Можно даже не прекрасного принца.

- Прекрати паясничать, и спокойной ночи, - сказала я, поворачиваясь на бок и складывая руки под щёку.

Было слышно, как Айрис что-то тихонько бормочет. Наверное, заклинала неведомого жениха явиться к ней во сне.

Отец всё правильно сказал. У неё был шанс получить мужа и без приданого. У меня же…

И всё-таки я не удержалась – одними губами прошептала известную фразу: «На новом месте приснись жених невесте».

- Наконец-то! – провозгласила за столом Айрис, подкладывая себе вторую порцию телятины, тушеной в пряном соусе. – Сегодня у нас почти праздник, хотя до Рождества ещё далеко. Но надеюсь, Господь простит нам эти излишества, ибо мы выстрадали их!

- Ведьма уехала, - подхватил Людвиг, - давайте веселиться! Сколько она выпила у нас крови, так одной телячьей отбивной тут делу не поможешь. Дайте две!

- Дети! – упрекнула их мама, покачав головой. – Как можно быть такими жестокосердными? Надо проявлять доброту к тем, кто рядом с нами…

- Можно я буду проявлять доброту к тётушке Августе на расстоянии? – засмеялась Айрис. – Конечно, я благодарна ей за сегодняшний обед, но видеть эту старушенцию больше не хочу.

- Рири… - вздохнула мама, но без особой строгости.

- Ты её больше и не увидишь, - заверил Людвиг, тоже подкладывая себе на тарелку мяса и прихватывая хорошую порцию капустного салата. – Старушенция живёт в Мюлезе, а мы – прозябаем в этой дыре. Честное слово! Бабуля могла бы расщедриться и на побольше! Например, подарить мне арабского скакуна, о котором говорила…

- Расщедриться после того, как ты сказал, что когда смотришь на неё, вспоминаешь черепах из императорского зверинца? – невинно заметила Айрис, и они расхохотались – Айрис и Людвиг.

- Дети, дети! – снова попыталась усовестить их мама. – Грешно смеяться над старшими. Сказать честно, вы вели себя просто ужасно. Одна Роро была добра к бедной старушке…

- Бедной?! – поразился Людвиг. – Ты видела, какое кольцо у неё на пальце? У этой старушки? Там рубин с воробьиную голову! А карета? Из морёного дуба, с атласной подбивкой, да ещё шесть отличных лошадей в упряжке! И эта особа только и расщедрилась, что на корзину провианта из местной лавки! Вот это – точно грешно. А ведь бабуле помирать пора. Спешила бы делать добрые дела перед смертью. Вдруг зачтётся?

Разговор пошёл в сторону обсуждения богатств и жадности нашей гостьи, и только я не принимала в нём участия. И так и не притронулась к мясу, хотя оно выглядело роскошно, а пахло и вовсе умопомрачительно – Мерит расстаралась, и в кои-то веки не ворчала, жалуясь на нашу нищету.

Но никто не слышал, что корзина провианта, о которой говорил мой брат, была получена нашей семьёй вместе с уничижительными словами, что бледным поганкам, вроде меня, надо есть побольше мяса, чтобы на щеках заиграло подобие румянца.

Тётушка Августа сказала это мне лично. И соизволила больно ущипнуть за щёку – видимо, в знак дружеского расположения.

Я не выказывала по поводу отъезда нашей гостьи такой откровенной радости, как Айрис и Людвиг, но тоже была очень довольна. Потому что за четыре дня, пока тётушка Августа жила у нас, я устала и вымоталась сильнее, чем после полной уборки и стирки, накопившейся за две недели.

Накануне отъезда тётушке вдруг вздумалось проэкзаменовать нас. И долгих четыре часа донимала меня, Айрис и Людвига вопросами по истории, арифметике, грамматике, литературе и логике. Мои сестра и брат с позором провалили испытание, а я смогла ответить на все вопросы.

- Какая-то ты слишком умная, - вынесла свой вердикт тётя Августа, когда я без запинки перечислила всех королей Нейстрии, а потом процитировала на латыни выдержки из эклогов Данте Алигьери.

Айрис тогда хихикнула, но когда тётя строго посмотрела на неё, невинно захлопала ресницами и закашлялась, сделав вид, что поперхнулась. Что касается меня, я услышала и эти слова, и этот смех, но они прошли словно мимо меня.

И сейчас, когда семья весело болтала за богато накрытым столом, какого мы не видели больше двух лет, я не участвовала в разговоре, а думала о своём. Не о приезде венценосной тётушки, которая умудрилась поставить вверх дном весь дом. И даже не о странной женщине со странной кошкой, встреченной в церкви. Я думала о том сне, что приснился мне в кладовой.

На новом месте приснись жених невесте.

Глупости, конечно, я не верила, что если перенести матрас и уснуть в другой комнате, может пригрезиться жених, но…

Но сон был таким ярким, таким настоящим… Я шла по цветущему саду, хотя знала, что вокруг была зима. И хотя знала, что всё это – сон, но чувствовала аромат роз так отчётливо, что могла бы поклясться, что всё происходило наяву.

В саду, который я увидела во сне, росли прекрасные розы – красные, розовые, белые… Их было много – удивительно много! Даже в королевском ботаническом саду не было столько цветов!..

Я шла вперёд, и слышала звуки скрипки. Нежная мелодия звала меня, манила, упрашивала сделать ещё шаг, ещё…

А потом я увидела розу… Необыкновенную… Ни на что не похожую…

Словно сделанная из самого тонкого хрустального стекла, молочно-мутноватая у основания лепестков, прозрачная на их кончиках… Роза изо льда и из снега. И она, тем не менее, была живой. Она росла. Она дышала. Я чувствовала это.

Она была одна-единственная среди пышной листвы. И я остановилась перед ней, с восторгом и страхом разглядывая необыкновенное чудо природы.

А потом повеяло холодом, в лицо хлестнул колючий снег, я зажмурилась, а когда открыла глаза, то по ту сторону розового куста увидела человека. Мужчину.

Молодого, красивого, как ангел.

У него были светлые, почти белые волосы – длинные, спадали на плечи, и удивительно синие глаза, почти как у Айрис. Вернее, это у Айрис – почти синие. Потому что только теперь я поняла, что значит по-настоящему синие глаза. Это когда смотришь в них, и кажется, будто плывёшь по вечернему небу среди звёзд. Или опускаешься в морские глубины, которые пронизаны лунным светом.

Ветер снова взметнулся колючей волной, и волосы мужчины тоже взметнулись волной – но мягко, текуче, словно создавая прекрасную раму для ещё более прекрасного лица. Синий, расшитый серебром и подбитый белым мехом плащ распахнулся, как крылья.

Я вдруг подумала, что оказалась в раю и вижу ангела, и поэтому набожно перекрестилась, но продолжала смотреть абсолютно бессовестно. Не могла отвести взгляда или просто потупиться. А ведь на силы небесные грешно смотреть с вожделением…

Но ангел не разгневался, а засмеялся, и стал от этого ещё прекраснее, хоть это и казалось невозможным – как можно быть ещё прекраснее? А потом он сорвал с куста снежную розу и протянул мне. Я хотела взять цветок, но тут сон оборвался.

Обычно когда просыпаешься, сновидение помнится ярко, даже кажется реальностью. Но проходит время, и краски тускнеют, сон становится далёким, а потом забывается. Остаются лишь обрывки воспоминаний, да и те уже теряют остроту и разноцветность.

Только этот сон был совсем другим. Прошло несколько дней, а я помнила его до мельчайших подробностей. Помнила чудесный сад, аромат роз, улыбку ангела… И сердце трепетало. Может… может это не ангел, а тот самый прекрасный принц, которого мне пообещала Хольда?..

Про встречу в церкви я рассказала, а вот про сон – не смогла. Почувствовала, что ни с кем не хочу делить его, никому не хочу отдавать это прекрасное чувство. Когда сердце дрожит тонко-тонко, и тает сладко… слаще мёда и патоки… Как в далёком детстве, когда слушаешь сказку тёмными предновогодними вечерами и мечтаешь о Празднике…

- …Роро, ты не заболела? – голос мамы вырвал меня из сладкого плена воспоминаний.

Я вздрогнула и вернулась в настоящий, земной мир. Мир, где нет места грёзам.

- Что с тобой? – мама смотрела на меня с беспокойством.

- Мечтает о прекрасном принце, - хихикнула Айрис. – Ей же нагадала принца какая-то нищенка. Вот наша Роро теперь и думает – что надеть на свадьбу? И подойдут ли ей стоптанные туфли к золотой короне?

Они с Людвигом дружно расхохотались, и даже мама не удержалась – засмеялась тоже. Да, пожалуй, это смешно. Роза – невеста ангела небесного. Или это знак, что мне надо уйти в монастырь?..

С огромным трудом я заставила себя улыбнуться.

Всё равно я знаю, что ни у кого в целом свете не бывает таких синих глаз, так к чему обманываться?

Прошла неделя после отъезда венценосной госпожи Августы Софии, и постепенно мы перестали обсуждать её визит. Корзина с отборными продуктами, которую теперь каждый день приносили из лучшей лавки, уже воспринималась, как самой собой разумеющееся, и я с трудом уговорила маму поблагодарить тётушку письмом за такую заботу.

- Благодарить за кусок мяса, булку хлеба и вилок капусты?! – сокрушалась мама, поливая письмо слезами. – Неужели я, Амалия Биркен, так низко пала?!

- Из-за благодарности никто не может пасть, - утешала я её, аккуратно забирая перо и обмакивая его в чернила, а потом опять вкладывая перо маме в руки. – Уверена, тётушке Августе будет приятно получить от тебя письмо.

- Будто бы, - всхлипнула мама.

Но письмо было написано и отправлено. Его увёз городской почтальон, а через два дня он вернулся с ответом.

Уже ударил мороз, и я пригласила почтальона в гостиную, чтобы отогрелся и выпил чашку чая, пока мама будет читать письмо и решит, напишет ли ответ.

Людвиг с папой играли в шахматы, Айрис сидела на подоконнике и смотрела на улицу через «глазок», протаянный на заиндевелом стекле.

- От старушенции? – спросил папа, не поднимая головы от шахматной доски.

- Хьюго, вы невыносимы, - поджала мама губы, вскрыла конверт ножом для бумаги, который я ей подала, и углубилась в чтение.

- Благодарю, что заехали, - сказала я почтальону, наливая ему ещё чашку. – Как там в Мюлезе?

- Всё в огнях, барышня, - ответил он, шумно прихлёбывая, отчего мама досадливо поморщилась, а Айрис скорчила за спиной почтальона рожицу, будто её тошнило. – Столица сияет, как солнце, - важно продолжал он. – На улицах поставили ледяные скульптуры, они блестят и сверкают, особенно вечером, когда зажигают фонари.

- Должно быть, это очень красиво, - улыбнулась я.

- Это как в сказке, - признал почтальон. – На главной площади огромная горка, и с неё катаются даже знатные господа и дамы, не то что дети. Везде разъезжают сани, все делают покупки… Как будто Рождество уже наступило. А ведь ещё пост. Столица живёт не так, как мы тут… - закивал он головой, и я тоже закивала, показывая, что согласна.

А сердце тоскливо сжалось, едва вспомнился наш дом на Пурпурной улице. Улицу назвали так, потому что дома там обвивал красный плющ, который зацветал как раз к Рождеству. И как это было красиво! Особенно когда выпадало много снега. Это было настоящим праздником. Когда мы были маленькими, то бегали оттуда на площадь и катались на санках. Кто сeйчас живёт в нашем бывшем доме? И есть ли у них дети? Нам так нравилось играть на чердаке… А подвал казался запретным подземным царством… Счастливое время детства… И милый дом, в котором прошли самые беззаботные и приятные годы…

- Я видел императора и императрицу, - разглагольствовал почтальон, подставляя чашку для третьей порции чая. – Они проезжали по площади.

- Как же вам повезло! – не утерпел Людвиг и выразительно посмотрел на маму – когда уже она дочитает и определится, будет ли ответ.

- Они проехали мимо – император и императрица, и даже заметили меня, я поклонился…

Рассказ почтальона прервала мама.

- Боже! – воскликнула она и вскочила, вцепившись левой рукой себе в волосы, сминая причёску.

Похоже, мама запустила бы в волосы обе руки, но в правой у неё было письмо.

- Боже! Боже! Боже мой! – причитала она, вглядываясь в строчки, будто глазам своим не веря.

- Что там? – спросил папа без особого интереса. – Старушенция скончалась и оставила тебе большое наследство?

Айрис рассмеялась.

- Ах, Хьюго! Как мне надоели ваши глупые шутки! – мама оторвалась от письма и посмотрела на меня так, будто увидела впервые. – Тётя приглашает Розу приехать в Мюлез на следующей неделе, и погостить у неё несколько дней…

.- Погостить?! – Людвиг и Айрис разом вскочили – один со стула, другая с подоконника. – Розу?..

Даже папа поднял голову и с интересом посмотрел на меня.

- Она пишет, что ждёт Розу к понедельнику, - продолжала мама, и письмо в её руке заметно дрожало. – Хоть сейчас и пост, но в императорском дворце устроят небольшой музыкальный вечер… Тётя выражает надежду, что Розе будет приятно послушать музыку в узком семейном кругу…

- Не может быть! – Айрис подбежала к маме и попыталась схватить письмо, но мама оказалась проворнее и вовремя отдёрнула руку. – Почему её, а не меня?! – Айрис в досаде топнула ногой, и в её глазах тут же заблестели слезинки. – Это несправедливо!

- Потому что ты смеялась над милой тётушкой, а наша Роро была с ней мила и услужлива, - поддразнил её Людвиг.

- Замолчи! – крикнула ему Айрис и разрыдалась.

Я стояла неподвижно, потому что разом потеряла способность двигаться, как те ледяные статуи, о которых рассказывал почтальон. Чайник обжигал ладонь, но я этого не замечала.

Поехать на несколько дней в Мюлез? Провести музыкальный вечер с императорской семьёй?.. А почему бы и нет? Ведь я не только Эгельхайм, но ещё и Биркен… Император – мой родственник… Пусть и дальний-предальний…

- Почему Роза? – продолжала причитать Айрис. – Папа! Пусть я поеду? А про Розу скажем, что она заболела!

- Хм… - только и произнёс отец.

В этот момент я по-настоящему заледенела, потому что после такого «хм» обычно Айрис получала всё, что требовала – мои новые туфли, мою подушечку, которую я вышила, ленты, которые я с трудом отглаживала утюгом, полным горячих углей…

- Прекрати кричать. Ты не поедешь, поедет Роза, - сказала вдруг мама таким строгим тоном, что сестра от удивления перестала плакать. – Тётя пишет, - мама снова посмотрела на меня широко распахнутыми глазами, - что кронпринц вернулся из путешествия. Он будет на музыкальном вечере, их с Розой представят друг другу, и тётя надеется, что к новому году будет объявлено об их помолвке.

В комнате стало так тихо, словно в статуи обратились все мы. Даже почтальон застыл, не донеся до губ чашку.

- Помолвка?.. – первым заговорил папа.

- Помолвка с кронпринцем, - ответила ему мама, и лицо её просияло. – Моя дочь может стать императрицей! О, хвала небесам! Мои молитвы услышаны! – она пылко перекрестилась и поцеловала ладанку, висевшую на шее.

Айрис воспользовалась этим и выхватила у мамы письмо.

- А про меня там ничего не написано? – Людвиг заскакал вокруг Айрис, заглядывая ей через плечо. – Мне даже принцессы не надо! Пусть подарят породистого жеребца, и я буду счастлив.

Сестра прочитала письмо и тут же разорвала его в мелкие клочки, а потом заревла во всю голову.

- Почему принц достанется Розе?! – кричала она, размазывая слёзы по щекам. – Почему ей?!

- Потому что бабуля захотела в невестки Роро, а не тебя, - тут же отозвался Людвиг. - Ты ведь показала ей язык, если помнишь.

- Просто высунула! – взвизгнула Айрис. – А ты ей рожи строил! И вообще, это не бабушка будет смотреть на плоскую Розину физиономию, а принц! Его-то спросили? Он хочет жениться на Розе?

Я поставила чайник на стол и быстро вышла из гостиной. Но ещё успела услышать, как почтальон спрашивает, будет ли ответ, и мама нервно отвечает, что, конечно, будет. А Людвиг потешается над Айрис, вспоминая, что нищенка нагадала мне принца.

Папа что-то буркнул, и тут же раздался мамин раздражённый голос: «Разумеется, ей хочется сейчас побыть одной! Такая новость… такая честь…».

Спрятавшись в кладовую, где снова спал брат, я не зажгла свечку, а так и осталась в темноте.

Обожжённую руку немного саднило, но я поглаживала её и улыбалась.

Значит, я поеду в Мюлез… Буду представлена императорской семье… И даже если кронпринц не захочет жениться, это всё равно будет новогодним чудом… Почти приключением.

А он не захочет… А вдруг?..

Воспоминания о моём сне, в котором был чудесный сад и прекрасный юноша, нахлынули с новой силой.

Вдруг, всё правда?.. Ждите своего принца, Роза фон Эгельхайм, он скоро появится… И он появился… Вернее, это я появлюсь перед ним. Но какая разница?.. Кто перед кем?

Я сжала виски пальцами, стараясь собраться с мыслями.

Значит, тётушка Августа вовсе не сварливая мегера… Она просто… просто… И эти поездки по святым местам… Да она подыскивала невесту для своего правнука! Мудрое решение? Или нет? Я не могла понять, хорошо это или плохо, если невесту кронпринцу ищут без его согласия. Сейчас ведь не древность какая-нибудь, когда вопрос брака решался родителями, и дети не смели слова против сказать. Но с другой стороны, очень часто наши близкие лучше видят, кто нам подходит. Их глаза не затуманены любовью. А молодость, зачастую, позволяет сердцу говорить громче разума.

Возможно, госпожа Августа увидела во мне то, что понравится её внуку. Общность интересов… Может, она посчитала, что мы подойдём друг другу по характеру…

Интересно, какой он – кронпринц Фредерик Филипп Феликайт Нестрийский? Я ни разу его не встречала. Он всё время путешествовал, у него было слабое здоровье, поэтому врачи рекомендовали наследнику то один курорт, то другой, то путешествие по морю. А на юбилейных талерах, которые отчеканили в день его пятнадцатилетия, он походил на нашего учителя музыки, длинноносого господина Дюбуа, которому как раз исполнилось пятьдесят. Вряд ли кронпринц в пятнадцать лет – вылитый господин Дюбуа.

А если это именно его высочество я видела во сне?..

Ждите своего принца, он скоро придёт…

Разве бывают такие совпадения?

У меня горели щёки, а руки были ледяными. И сердце то замирало, то пускалось вскачь. Всё было как в сказке… Всё было сказкой…

Около четверти часа я простояла в полной темноте, пытаясь привести мысли в порядок. Едва я чуть-чуть успокоилась, как дверь в кладовую приоткрылась и заглянула мама.

- Роро, ты здесь? – она посветила свечкой, которую держала. – А, вижу. Выбирайся. Некогда прятаться, у нас много дел.

Я вышла из своего укрытия, и мама повела меня в мансарду.

- Во-первых, возьмёшь мои платья, - говорила мама, пока мы поднимались по лестнице. – То, лиловое, и которое второе. Лиф ушьём, юбки затянем потуже, и ты будешь прелестно выглядеть.

Можно было сказать, что «прелестно» - это слово точно не для меня, и что лиловый и пурпурный цвета не подходят молодой девушке, но, с другой стороны, мамины платья были самыми приличными и могли, хотя бы, сойти за новые. А я была уже не такой уж и молодой девушкой. Когда тебе уже пару лет за двадцать, смешно стыдиться лилового платья.

- И знаешь… - мама слегка замялась, - сегодня тебе лучше переночевать со мной. Твой отец будет спать в кладовой, с Людвигом…

- Почему? – спросила я, не подумав.

- М-м… Айрис немного расстроена, - мама с трудом подбирала слова. – Лучше тебе не беспокоить её лишний раз.

Словно в ответ на её осторожные слова снизу, из нашей комнаты, раздался грохот, потом звон, а потом Айрис завопила, словно её резали по живому.

- Не ходи туда, - мама схватила меня за руку, потому что я дёрнулась бежать вниз по лестнице. – Не ходи, - мама обняла меня за талию и опять повела наверх. – Бог с ними… с вещами… Станешь императрицей, и у тебя буду тысячи новых платьев и туфелек. Не говоря уже о книгах…

- О книгах?! – воскликнула я и снова сделала попытку броситься в нашу с сестрой комнату.

- Не ходи! – мама повысила голос и преградила мне дорогу. – Пусть злится. Сама виновата. Тётя Августа выбрала тебя.

Она, подталкивая, довела меня до комнаты и почти затолкнула внутрь.

- Постарайся понравиться кронпринцу, Роро, - заговорила она, усадив меня в кресло и поставив свечу на стол. – Не знаю, что там за принц… Но это ведь не важно? Будь он хоть чудовищем, он – будущий император. Но он не чудовище конечно же… - тут она сбилась, помолчала немного, прикрыв глаза и виновато улыбнулась, взглянув на меня. – Сама не знаю, что болтаю. Я сразу знала, что у тебя будет особая судьба. Ты родилась в день святой Одиль, это что-то да значит. Она всегда отличалась разумностью и кротким нравом, ты такая же. Потом она получила огромную награду, и я верю, что ты тоже получишь… Просто будь хорошей девочкой, - добавила она быстро, - для нашей семьи это шанс… Возможно, последний.

- Да, мама, я понимаю, - ответила я послушно и кротко, как и положено «хорошей девочке».

Снизу снова что-то грохнуло, и Айрис опять завизжала и затопала ногами.

В Мюлез мне пришлось ехать без мамы. Тётушка Августа прислала свою карету, и там уже сидела сопровождающая дама – госпожа Дафна Уберакер. Я не была знакома с ней лично, но знала её родословную наперечет. Её семья числилась в благородных фамилиях со времён так называемой Варварской правды - древнего кодекса королевских законов.

Госпожа Дафна полностью оправдывала свою знатность и даже не соизволила выйти из саней, пока я прощалась с родными, и пока к запятками привязывали мой скромный багаж – чемодан с нарядами и корзину с провиантом.

Айрис не вышла меня проводить, и этому я была втайне рада, потому что до сих пор сердилась на неё – она не только изрезала ножницами мои незаконченные вышивки и акварельные рисунки, но и порвала все мои книги. Книги были последним напоминанием о былой роскоши. Я сберегла их, даже когда мы начали распродавать имущество, чтобы рассчитаться с долгами. Мне казалось, что легче прожить без серебряного подсвечника, чем без истории о приключениях красавицы Изабеллы в таинственном замке Муральто, над которым властвовало древнее проклятие. И вот теперь у нас не осталось ни подсвечника, ни книг.

Мама уговаривала меня не держать зла на сестру – она расстроилась, да и кто бы не расстроился на её месте. Тем более трудно той, которая до сих пор ни в чём не знала отказал.

Когда сани тронулись, я подумала, что если бы это сестру пригласили провести музыкальный вечер в императорском дворце, я не стала бы жечь её ленты и высыпать в камин пудру. Я бы порадовалась за неё.

Но мама права. Мне было бы легче смириться с удачей Айрис, чем ей – с моим везением. Я привыкла уступать, а для неё это произошло впервые.

Когда мы выехали из Фарехайма, миновали мост через реку Иль, и слева потянулись тёмные ели леса Буа-де-Брюн, я опомнилась, что молчу слишком долго. Уважаемая дама могла принять это, как оскорбление, поэтому я поспешила завести беседу.

- Сегодня довольно холодно, не правда ли? – сказала я, улыбаясь как можно приветливее.

- Да, за последние пару дней заметно похолодало, - согласилась госпожа Дафна, словно ненароком окинув взглядом моё пальто, которое следовало носить осенью.

Мне, и правда, было в нём холодно. Даже в крытых санях, и несмотря на то, что мама отдала свою пуховую шаль, чтобы я повязала её поверх шапки.

- Не подскажете какую-нибудь гостиницу? - продолжала я, пытаясь за улыбкой скрыть смущение. – Что-нибудь приличное, но… не очень дорогое.

- Вам не понадобится гостиница, барышня, - чопорно ответила дама. – Госпожа вдовствующая императрица приготовила вам апартаменты в своём доме. Это прекрасный дом с видом на набережную, и оттуда всего четверть часа пути до императорского дворца.

Поддержать беседу не получилось, потому что я снова замолчала.

Жить во дворце вдовствующей императрицы – это почти признание меня членом семьи. Не слишком ли торопится госпожа Августа? Ведь Айрис была права… Это его высочеству кронпринцу придётся смотреть на меня, а не его прабабушке…

Мы проехали Моденхайм – городок чуть побольше нашего, потом Ридисхайм, и к вечеру прибыли в Мюлез.

Как и рассказывал почтальон – город горел сотнями огней. Несмотря на мороз, я приоткрыла окно и выглянула, радуясь, как ребенок, возвращению в родной город.

А он стал так красив! И так изменился за последние два года!

- Вы ведь не видели статую императора на площади трёх фонтанов? – спросила госпожа Дафна. – На это стоит взглянуть. Он высотой почти пятнадцать футов и отлит из бронзы. Но вы посмотрите на него и не заметите высоты и веса – такой он изящный. Это шедевр скульптуры и инженерной мысли. Император изображён верхом на коне, а конь стоит на двух задних копытах, подняв передние. Удивительно, как мастеру удалось сохранить баланс и гармонию.

Статуя, и правда, выглядела впечатляюще.

Я высунулась в окошко, с изумлением разглядывая её. Грандиозно! Невероятно! Такая громадина, но как легко бронзовый конь встал на дыбы! Будто ещё чуть-чуть – и он оживёт и поскачет галопом! Но вот сани повернули на Улицу Кронпринца, и я не удержалась – вскрикнула от восторга:

- Боже! Что это?!

На Большой площади, напротив императорского дворца, стояли удивительные ледяные фигуры – огромные! в четыре человеческих роста, если не больше! Чудом казалось уже то, что были созданы такие большие скульптуры. Но ещё это были не просто обтёсанные ледяные глыбы. Это были статуи, словно вышедшие из-под резца искусного мастера. Прозрачные, будто хрустальные, нимфы, языческие боги, звери и птицы переливались гранями в свете фонарей. Пышные кудри, ветви плюща, шерсть на шкурах гибких барсов, и рога у стройных оленей – это было куда тоньше, интереснее и прекраснее бронзовой скульптуры.

- Какой волшебник сделал это? – произнесла я с придыханием, не в силах оторвать взгляда от сверкающей ледяной красоты.

- Нравится? – спросила госпожа Дафна. – Это сделал придворный маг, господин Близар. Он виконт и любимчик его императорского величества и её императорского величества. Странная личность. Между нами говоря, высокомерный и грубый тип. Но должна признать, дело своё он знает. С его приездом императорский двор засиял. На музыкальном вечере он тоже будет. И наверняка, покажет что-нибудь интересное. Но лучше не заговаривайте с ним. Это… это очень неприятно. Кстати, его высочество кронпринц тоже будет на вечере. Вас представят друг другу.

Вот как. Значит, и придворная дама знает, для чего я приехала. Никакой тайны. Всё давно решено. Вот только как к этому относится сам кронпринц?

- А… вы видели его высочество? – спросила я тоненьким голоском, сразу потеряв интерес к прекрасным статуям изо льда.

- Конечно, - величественно кивнула госпожа Дафна. – Он живёт в Императорском дворе, так пожелала её императорское величество. Императрица Каролина слишком долго была в разлуке с сыном и теперь хочет видеть его рядом всегда.

- Он… красив?.. – выдохнула я и замерла, дожидаясь ответа.

- Да, кронпринц – очень красивый молодой человек, - с удовольствием ответила дама. – Высокий, статный, широкоплечий. У него пышные волосы и такая, знаете, мужественная и одновременно озорная ямочка на подбородке. Но кроме этого он ещё и умён, очарователен, у него чудесное чувство юмора, широкий кругозор, и он прекрасно танцует. Все девушки во дворце от него без ума, - тут дама позволила себе улыбнуться и добавила: - Вам он обязательно понравится.

- Не сомневаюсь, - ответила я тоже с улыбкой, а про себя подумала: «Вот только понравлюсь ли я ему?».

Наверное, мне было бы приятнее услышать, что принц не слишком хорош собой. А так я разволновалась ещё больше, и ещё больше загрустила.

Когда сани въехали за кованую изгородь Шато де Шер, где жила вдовствующая императрица Августа София, я чувствовала себя крайне неуютно. И оказаться в этом огромном, залитом огнями, великолепном доме, где было ещё и тепло, ко всему прочему – это меня совсем не радовало. Я бы предпочла сейчас же проделать обратный путь в Фарехайм. Сразу же. Немедленно. Даже не попросив чашку горячего шоколада, чтобы согреться перед дальней дорогой.

Но это, конечно же, было невозможно.

Потому что сани уже остановились, лакеи уже распахнули дверцу и опустили лесенку, подавая мне руку. А с крыльца уже бежали слуги, чтобы встретить и проводить в дом. Госпожа Дафна со мной не пошла. Поклонившись, она чопорно и очень официально сказала:

- Всего доброго, барышня фон Эгельхайм. Надеюсь встретить вас на приёме у их императорских величеств. И надеюсь, что поездка в моей компании не показалась вам слишком утомительной.

- Совсем не показалась, - я тоже поклонилась ей. – Благодарю, что проводили меня.

Мы раскланялись ещё раз, и госпожа Дафна пошла к воротам, а я – к дому. Вернее, ко дворцу. Потому что назвать «домом» это мраморное великолепие в пять этажей, язык не поворачивался.

Внутри было божественно тепло, и меня пробила запоздалая дрожь.

- Разрешите, помогу вам снять шаль, барышня? – спросила одна из служанок-горничных.

- Снимайте с неё эти линялые тряпки, - раздался вдруг голос госпожи Августы Софии, и сама она появилась из бокового коридора в своём ярко-мрачном траурном платье с алыми вставками на рукавах. - Модистка уже ждёт, - она окинула меня пристальным взглядом и добавила: – Но сначала – чашку горячего шоколада. И парочку пирожных, разумеется.

Вскоре я сидела в самой настоящей гостиной – огромной комнате, обставленной немного старомодно, но роскошно. Здесь горел камин, и моё кресло придвинули поближе к огню, что было очень кстати.

И горячий шоколад тоже был кстати. И пирожные с миндальным франжипаном и клубничным джемом. В дороге мы с госпожой Дафной перекусили сэндвичами и ломтиками колбасы, и я была не голодна, но то, что мне подали в доме госпожи Августы – это была не еда, это было наслаждение и удовольствие в чистом виде.

Раньше в нашей семье на Рождественский пост всегда пекли хлеб из франжипана, но миндаль стоит дорого, поэтому последние два года я не пробовала этого лакомства. И теперь забытый вкус властно напомнил мне, чего мы лишились, и что рассчитывали вернуть мои родители, отправляя меня сюда.

Когда я поела и немного отдохнула, в гостиную пригласили модистку.

Полненькая молодая и энергичная женщина ворвалась в комнату, принеся с собой деловитую суету и запах коричного печенья. Её сопровождали три помощницы, которые вкатили огромное, в рост человека, зеркало на колёсиках. Модистка попросила меня встать и бесцеремонно покрутила, разглядывая со всех сторон.

- Что скажете, Берти? – спросила у неё госпожа Августа, которая пожелала участвовать в примерках. – Завтра у этого бледного цветочка важная аудиенция, надо соответствовать. И потом понадобятся повседневные наряды, что-то на выход, и что-то очень и очень - ведь новогодние праздники на носу.

- К завтрашнему дню быстренько перешьём что-нибудь из готового, - ответила модистка, подперев пухлой ручкой подбородок и хмуро разглядывая меня, - а через пару дней сошьём для барышни всё, что потребуется.

Всё, что потребуется?..

Я испуганно оглянулась на вдовствующую императрицу. Знает ли она, что моя семья вряд ли сможет оплатить полный гардероб?..

- Госпожа Августа, - начала я осторожно. – Понимаю, я очень отстала от моды, но мне хватит одного платья.

- Не трясись так, лепестки осыплются, - ответила она с уже знакомой мне грубоватой прямотой. – За одежду заплачу я. Твоей семье это не будет стоить ни талера.

Тут я и вовсе пошла красными пятнами. Вот так мы превратились из уважаемой семьи в нахлебников и попрошаек!

- Не думаю, что это приемлемо, - начала я, готовая решительно отказаться от такого щедрого подарка.

- Говорила же, что слишком ты умная, - перебила меня госпожа Августа. – Думай поменьше. Вроде бы, это приносит счастье.

Модистка Берти хихикнула, и я не нашлась, что сказать.

- Не могу же я позволить, чтобы над Биркенами смеялись какие-нибудь выскочки? Вроде Крейгелев или Дюхтелев? – заявила вдовствующая императрица. - Хватит и того, что красотой ты похвастаться не можешь. И вообще, - она посмотрела на меня с возмущением. – Ты гостья? Значит, изволь слушаться хозяйку. Продолжайте, Берти.

- Благодарю, - без малейшего смущения отозвалась модистка. – Итак, я предлагаю холодные нежные тона и тоненькую клетку. Это по-зимнему мило, освежит и оживит внешность нашей модели. Талия тонкая, но… - тут модистка сморщила нос. – Впрочем, к корсажу можем пришить подушечки и сделать турнюры сзади под юбку. Они давно не в моде, но в нашем случае небольшие валики…

- Не надо ничего пришивать, - выпалила я. – Пожалуйста, пусть всё останется так, как есть!

Модистка вопросительно посмотрела на госпожу Августу, та – пристально – на меня, помолчала, а потом махнула рукой. Я поняла это, как признание моей правоты и перевела дух. Не хватало ещё обманывать кого-то ватными мешочками пониже спины. Какая есть – такая есть. Вряд ли меня сделают красивее модные хитрости.

Модистка привезла с собой готовую одежду, и её помощницы быстренько подогнали по мне пару юбок и корсаж, подходящий по цвету. Так же сняли мерку с моей ноги, чтобы к завтрашнему дню сшить атласные туфли в тон юбкам.

- Из украшений тут подойдёт жемчуг, - сказала госпожа Августа, когда меня в готовом наряде подвели к ней и заставили покружиться, чтобы показать со всех сторон. – Эффи, - обратилась она к одной из горничных, - принесите мой жемчуг. Который в чёрной шкатулке.

Я опять попыталась отказаться, но хозяйка прервала меня на втором же слове.

- Что за жеманство? – спросила она строго. – Я ведь не дарю их тебе, а ссужаю на время. Твои топазики, - она указала на мои скромные серьги с крохотными голубыми камешками, - слишком просты для двора. В таких серёжках надо идти к первому причастию, а не к императору.

На это мне нечего было возразить. Я и сама прекрасно понимала, что мои украшения – серьги и серебряная цепочка с подвеской-крестиком – слишком просты.

Когда меня подвели к зеркалу, я посмотрела и сразу отвела глаза.

Конечно же, чуда не произошло, и из зеркала на меня посмотрела всё та же Роза, которая видом совсем не роза. Но в новом наряде я, хотя бы, не буду выглядеть смешно на императорском приёме.

Тут я перехватила взгляд модистки, устремлённый на меня.

Берти смотрела со снисходительной жалостью, и этот взгляд больно резанул по сердцу. Наверное, кронпринц посмотрит на меня так же. И не заметит ни мелкой клетки на ткани, ни атласных туфелек.

- Волосы лучше уложить гладко, - вслух размышляла госпожа Августа, пока мне в уши вдевали новые серьги и вешали на шею ожерелье в три ряда. – И, пожалуй, понадобится серебряная лента. Она придаст волосам густоты и будет красиво переливаться.

- Лента, туфли, - повторила модистка, и одна из её помощниц тут же записала это в блокнотик, висевший на ленточке у пояса. – Я бы ещё порекомендовала сумочку из серебристой парчи. Это будет мило и в тон ленте.

- Пусть будет сумочка, - тут же согласилась госпожа Августа. – Завтра у нас начало в пять. Рассчитываю на вас, Берти. Сделайте всё в лучшем виде.

- Всенепременно, госпожа, - модистка присела в книксене и удалилась вместе с помощницами и зеркалом.

Горничные помогли мне переодеться в прежнее, «линялое», платье и унесли новые наряды – их надо было выгладить к завтрашнему приёму. Впервые за два последних года гладить предстояло не мне. Но такая привилегия не слишком обрадовала меня.

- Что за унылый вид? – спросила госпожа Августа, жестом отпустив служанок. – Ты будто не рада!

- Очень благодарна вам за участие, - сказала я, когда дверь за последней служанкой закрылась, - но я не совсем понимаю, за что вы так добры ко мне.

- А хотелось бы понять? – госпожа Августа усмехнулась.

- Хотелось бы, - произнесла я твёрдо, но глаза не подняла – как и положено «хорошей, благоразумной девушке».

- Мне надо сразу извиниться, дитя моё, что я была такой несносной старой перечницей, - сказала вдовствующая императрица, и я невольно с удивлением на неё посмотрела, забыв о правилах приличия.

Она как раз достала колоду карт, перетасовала их и начала раскладывать пасьянс.

- Это была вынужденная мера, Роза, - продолжала она, выкладывая карту за картой. - Скажем так, я выбрала тебя в жены моему внуку. Его родители – пустоголовые бесполезные канарейки. Они хорошие люди, но это не те правители, которые нужны нашей империи. Фредерик тоже не обладает таким характером, как мой покойный муж или мой покойный сын, но если рядом с ним будет достойная королева, из него выйдет толк.

- Но я…

- Ты будешь достойной королевой, - властно сказала госпожа Августа, продолжая, как ни в чем не бывало раскладывать карты. – Ты подходишь. Даже не сомневайся.

- Но я сомневаюсь.

- И совершенно зря, - она пожала плечами. – Ты умна, спокойна, у тебя есть необходимая выдержка. А это при дворе главное. Позже поймёшь, почему. Поверь мне, всему можно научиться, но не терпению. Я наблюдала за тобой. У тебя премерзкая семейка, дорогая моя. Но ты ведёшь себя так, словно этого не замечаешь. Особенно мерзкая эта, младшая. Та ещё выдра, будь с ней осторожнее. Такие, как она, ни перед чем не остановятся, чтобы получить желаемое. А ещё больше – чтобы навредить тому, кому завидуют.

- Не говорите плохо о моей семье, - сказала я ровно, хотя внутри всё заполыхало от обиды и гнева. – И Айрис совершенно мне не завидует. Не завидовала… - тут я замолчала, потому что не так уж и неправа была вдовствующая госпожа.

- О, конечно, - опять усмехнулась она, не отрываясь от карт. – Ты ещё очень молода и неопытна, милая девочка. Но это придёт со временем. А сейчас у тебя есть главное – терпение, как я уже говорила, и то, что интересы семьи ты ставишь превыше собственных. Вот два главных качества, которые нужны императрице. Так что не спорь со мной и просто слушайся. Взамен ты получишь больше, чем можешь себе представить.

- Но я ничего не прошу взамен. И в брак я предпочла бы вступить не по чьему-то приказу, а по доброй воле. Как своей, так… так и моего будущего мужа.

- Мы гордые? – старуха улыбнулась и соизволила посмотреть на меня.

При свете свечей её улыбка была совершенно дьявольской. Я вздрогнула и мысленно напомнила себе, что тётушка Августа – моя родственница, а не ведьма из детских сказок. И точно меня не съест и не превратит в лягушку.

- Или начиталась глупых романов о том, что выходить замуж надо по безумной любви? – госпожа Августа склонила голову к плечу. – Вроде, ты показалась мне умной.

- Дело не в этом. И вы прекрасно понимаете, что такой, как я, не стоит думать о любви. Я не так красива, как были вы в молодости.

Она рассмеялась неожиданно звонким и приятным смехом.

- Кто тебе сказал, что я была красивой? – спросила она, просмеявшись от души.

- Все знают, что император женился на вас, влюбившись с первого взгляда…

- Враньё и сказки, - отрезала госпожа Августа, возвращаясь к картам. – Уверяю тебя, с первого взгляда мой муж влюблялся в любую женщину, которая встречалась ему на пути, если этой женщине было меньше сорока.

- А-а… - я захлопала глазами, не зная, что ответить на такое откровение.

- Но я убедила его, что лишь со мной он будет счастлив, - невозмутимо продолжала она. – И он был. До самой смерти. После пятидесяти мы и вовсе стали жить душа в душу. Пойми, Роза, женщин любят не за смазливое личико и выпуклую пятую точку. Это кажется мужчинам важным лишь поначалу. Потом приходит осмысление. Раньше – если мужчина поумнее, позже – если не очень умен. Бывают такие дурачки, которые до старости сходят с ума по гладеньким мордочкам, но мы же не о них сейчас, а о тех, кто более-менее разумом не обделён.

- Ваш правнук именно такой?

Она отвлеклась от карт и некоторое время гипнотизировала взглядом пламя свечи, постукивая пальцами по столешнице.

- Он – мой правнук. Этим всё сказано. И для него я хотела бы такую жену, которая была бы настоящей опорой, поддержкой, крепким тылом, а не безмозглой пташкой в клетке двора. Ты не знаешь, дитя моё, но императорский двор – не место, где развлекаются. Это всегда поле боя. Поэтому я хочу, чтобы ты была рядом с Фредериком.

- Но я ничего не понимаю в управлении государством…

- Тебе это и не нужно. Императрица не должна управлять войсками и налогами. Но при желании научишься и этому. У тебя память, как у папского камерария. Захочешь - вникнешь во все дела королевства и наших колоний. Но главное, императрица – это мать народа. Надо, чтобы тебя полюбили не за красоту, а за доброе сердце, за добрые дела. Полюбят тебя, полюбят и моего Фредерика. Ты будешь заниматься благотворительностью, помогать сиротам и вдовам, будешь устраивать благотворительные балы, присутствовать на праздничных службах… когда другие сладко спят в тёплых кроватках.

Я так и подскочила, потому что сказано это было явно с умыслом.

- Да-да, я тоже была тогда в церкви, - подтвердила перекладывая карты госпожа Августа. – И слышала, как нищенка нагадала тебе прекрасного принца. И тогда подумала – а почему бы нет? Вдруг это дитя – счастье Фредерика? Промысел Божий, если угодно.

- Это всего лишь случайность, и она не нищенка… - попыталась я возразить.

- Пусть так, - пасьянс сошёлся, и госпожа Августа с удовольствием потёрла руки. – Но завтра ты идёшь на императорский приём, и тебе нужно выспаться. Поэтому иди в свою комнату, принимай ванну, почитай на ночь что-нибудь лёгкое, и пусть на новом месте приснится принц невесте.

- Я ещё не невеста принца, - возразила я.

- Ты будешь ею, - сказала вдовствующая императрица очень уверенно. - Кроме всего, у тебя, Роза, есть ещё одно несомненное достоинство.

- Какое?

- Ты сможешь сделать своего мужа счастливым, - тут она задумчиво посмотрела на меня. - Я видела много браков, и знаю, что говорю. А я хочу, чтобы мой правнук был счастлив. Это - самое главное. Тогда я могу и умереть спокойно.

- Но буду ли счастлива я? - вырвалось у меня против воли.

Взгляд её из задумчивого стал пристальным, и внезапно - холодным.

- Если полюбишь мужа, то будешь счастлива и сама, - сказала она. - Но не беспокойся, ты полюбишь Фредерика. Его невозможно не полюбить.

В эту ночь, в доме Шато де Шер на Улице Кронпринца, на мягкой постели с пуховыми перинами и шелковыми простынями, мне снова приснился тот странный сон, что и в душной кладовой нашего маленького домика в Фарехайме.

Снова я шла по заснеженному саду, в котором – вот странное дело! – пышно цвели розы. Их было много – розовые, красные, жёлтые, но больше всего было белых. Но мне нужны были не они, я искала ту самую – снежную розу. Иногда мне чудилось, что я вижу её, и я бросалась к розовому кусту, раздвигала листья, кололась о шипы, но нет, всё было не то… Иногда мне казалось, что я вижу, как плещет на ветру край синего плаща, и я бросалась вслед за этой грёзой с ещё большей надеждой. Ещё раз увидеть синеглазого ангела… Ещё хоть раз…

И когда я уже почти отчаялась, и снег пошёл сплошной пеленой, засыпая цветущие розы, кто-то обнял меня со спины, развернул к себе, и я увидела его – моего ангела. С синими, как небо и море глазами, со светлыми, почти белыми волосами, развевающимися не ветру.

Сразу стало неважно, что вокруг – зима и завевает метель. А потом он обнял меня – как в романе про прекрасную Изабеллу и её верного Теодора – и его губы коснулись моих…

Проснувшись, я всё ещё чувствовала этот поцелуй. Чувствовала не только губами, но и сердцем. Будто мы соприкоснулись не губами, а душами. Будто его душа поцеловала мою. А может, так и было? Разве сон – не волшебный мир, куда есть вход лишь душам? Может, он так же искал меня, как я искала его?

Может, я видела во сне принца Фредерика?

Я всё ещё лежала в постели, вспоминая каждую частичку своего сна и переживая его, как наяву, снова и снова, когда появилась горничная с чашкой горячего чая. Было уже восемь. И пора было вставать. В девять подавали завтрак.

Мне принесли тёплую воду для умывания, полили из белого фарфорового кувшина, помогли расчесать волосы и заплели простую косу, спрятав её под утренний чепчик, которого до этого дня у меня не было.

Поверх ночной рубашки я надела бархатный халат, который тоже мне не принадлежал, и спустилась в столовую.

Завтрак был выше всех похвал, хотя сидеть за одним столом с госпожой Августой мне было неуютно.

После завтрака привезли зимние сапожки всех фасонов и цветов, несколько шуб, шапок, рукавички и перчатки, шали и горжетки, и вдовствующая императрица принялась подбирать мне подходящие наряды.

Больше всего это походило на игру в куклы, где роль любимицы хозяйки отводилась мне. Меня наряжали, одевали и раздевали, заставляли пройтись по комнате, встать неподвижно, повернуться.

Мне не слишком нравилась эта роль, да и принимать столько подарков я побаивалась, и время от времени пыталась донести это до бабушки императора, но госпожа Августа игнорировала мои слова.

После обеда, который был так же великолепен, как и завтрак, приехала модистка, меня снова нарядили, но уже не раздевали, а велели сидеть на краешке стула, чтобы не смять юбки.

Потом наряжали госпожу Августу, и она была совсем не такой терпеливой моделью, как я.

К четырём часам мы обе были готовы, с причёсками, надели шубы, шапки и шали, и вышли из дома, где возле крыльца нас уже ждала карета.

Погода была прекрасной – лёгкий морозец, чуть пропархивал невесомый, блестящий снег, и я с большим удовольствием прошлась бы пешком до дворца императора, чем сидела в закрытых санях, но госпожа Августа строго напомнила мне, что я не босячка с улицы, и должна ехать, а не идти, даже если меня пригласили на чай в соседний дом.

Пришлось согласиться, и всю дорогу мне только и оставалось, что подглядывать в «глазок», который я растопила на стекле окошечка, а так хотелось увидеть знаменитый императорский сад, и сам императорский дворец – не через железную изгородь, а прямо перед собой, огромное светлое строение с колоннами, украшенное флагами и венками из еловых веток и алых лент.

Нас встретил целый отряд слуг, нас проводили во дворец, указали дамскую комнату и принесли чай со сливками и булочками, чтобы мы могли привести себя в порядок после дороги и согреться.

То, что дорога заняла, максимум, десять минут, и у нас даже кончики носов не успели замёрзнуть – это было неважно.

Чай я пить не стала, потому что чувствовала, что от волнения не смогу проглотить ни глоточка, а госпожа Августа с удовольствием выпила чашку, пока служанки поправляли ей немного помявшуюся под шапкой и шалью причёску, и доставали из бархатной сумки наши бальные туфельки из атласа.

Наконец, мы обе были готовы, и нас повели в Белый зал, где сегодня устраивали «музыкальный вечер в узком кругу», как объяснила мне вдовствующая императрица.

Белый зал был, действительно, белым. Мраморным и перламутровым, словно сама зима заявилась в гости. Уже горели свечи, а шторы были немного приспущены, создавая таинственный и уютный полумрак. На небольшой сцене стояла прислонённая к креслу виолончель, на другом кресле лежала скрипка. Музыкальные инструменты дожидались своих хозяев, а госпожа Августа непринуждённо взяла меня под руку и повела к камину, возле которого сидели мужчина и женщина – император Генрих Филипп и императрица Каролина, конечно же. Были ещё мужчины и женщины, но все они почтительно стояли. Некоторые держали в руках хрустальные бокалы с вином, некоторые негромко, но оживлённо беседовали.

Когда мы с госпожой Августой приблизились, все замолчали, а императрица отложила ноты, которые держала.

Я поклонилась, госпожа Августа представила меня, я что-то сказала и, кажется, даже очень к месту, хотя сама не запомнила ни слова из сказанного.

Всё прыгало перед глазами, и я видела лишь лица императорской четы. Его величество Генрих Филипп был статным, немного грузным, но это его ничуть не портило. У него было красивое, породистое лицо и пышные усы, которыми он, по всей видимости, очень гордился, потому что постоянно горделиво подкручивал кончики. Он уже начал лысеть, поэтому зачёсывал волосы набок, и почему-то это умилило и расположило меня к нему. Так же, как и к императрице, у которой было нежное и мягкое лицо уроженки севера. Она приветливо улыбнулась мне, спросила о здоровье родителей, как я добралась до Мюлеза, хорошо ли меня приняли…

- Сегодня у нас не приём, - сказала она, словно извиняясь, - а так, вечер в кругу приятных людей. Будет всего человек пятьдесят… Граф Габелькофен и госпожа Бранд исполнят зимнюю пасакалью, потом будем пить чай, поиграем в карты. Надеюсь, вы весело проведёте время.

Госпожа Августа повела знакомить меня с остальными гостями, и тут я услышала, как императрица шёпотом произнесла:

- Бедная девочка…

Я не покраснела, наоборот, меня словно опахнуло холодным, северным ветром.

Госпожа Августа предостерегающе сжала мою руку и пробормотала – довольно громко, надо сказать:

- Пустоголовая канарейка.

Придворных было много, больше пятидесяти человек. Все подходили знакомиться, и я старалась быть милой, улыбаться, но не выказывать чрезмерной радости. Постепенно ледяной комок внутри разжался, и я вздохнула ровно и полной грудью.

Чего я ждала? Императрица всего лишь пожалела меня за неказистую внешность. Но что внешность неказистая, я знала и раньше. Так что ничего нового я не услышала, а только лишь правду. Я должна быть ей благодарна за сочувствие.

Приезжали новые гости, лакеи называли их имена, и я немедленно вспоминала страницу из учебника по геральдике – род, герб, чем знамениты, кто представитель фамилии сейчас… Это было довольно забавно – видеть тех, про кого читала в книге.

У лорда-маршала Абенсберга я спросила, выращивают ли в его оранжерее ананасы, потому что Абенсерги первыми привезли в нашу страну этот экзотический плод, смогли вырастить его и так гордились своей ананасной плантацией, что даже поместили этот плод на свой герб. Лорд-маршал пришёл в восторг от моих знаний и долго рассказывал, как продолжает дело своего отца, и сам, порой взрыхляет землю и поливает фрукты.

Когда все гости собрались, императрица предложила мне сесть на скамеечку рядом с её креслом.

- Хочу поговорить с вами, - сказала она с мягкой, извиняющейся улыбкой. – Вы музицируете?

- Да, ваше величество, - ответила я, присаживаясь на подставленную скамеечку и расправляя юбки.

- Фортепиано?

- Да, ваше величество. Но и на виолончели тоже умею играть. А моя младшая сестра Айрис играет на скрипке. Мама очень любит музыку, дома мы часто музицировали.

- Может, вы нам тоже что-нибудь сыграете? – предложил император, перегнувшись через кресло императрицы, чтобы лучше видеть меня.

- Может быть, - согласилась я и впервые улыбнулась не деланной улыбкой, а вполне обыкновенной. – Но не сегодня, с вашего позволения. В программе ведь не заявлена Роза фон Эгельхайм. Предоставим графу Габелькофену и госпоже Бранд стать центром сегодняшнего вечера. Я слышала, госпожа Бранд не только виртуозная скрипачка, но ещё и прекрасно поёт?

- Да, она часто радует нас в домашних операх, - императрица явно обрадовалась, что разговор пошёл непринуждённо.

Он, и правда, пошёл легко и приятно, мы увлеклись и замолчали лишь когда было объявлено о прибытии кронпринца Фредерика Филиппа Феликайта. Я поднялась со скамеечки, чувствуя слабость во всём теле. Сердце забилось, перед глазами запрыгали тёмные пятна, но двустворчатая дверь уже распахнулась, и на пороге возник стройный мужской силуэт.

Стройный, высокий, широкоплечий… Плащ всплеснул, как крылья…

В первое мгновение я перестала дышать, потому что мне показалось, что это явился ангел из моих снов. Но мужчина шагнул в зал, свет осветил лицо и фигуру, и я сразу поняла, что ошиблась.

Абсолютно ничего похожего.

У кронпринца были совсем не белые волосы. И не длинные. Обычная мужская стрижка. Волосы, как и говорила госпожа Дафна – пышные, лежащие надо лбом волной. И тёмные. Почти чёрные. И глаза у принца были карие. Красивые, яркие. И сам он был красивый. Но не ангел из цветущего зимой сада. А то, что я приняла за плащ-крылья, было всего лишь придворным удлинённым камзолом.

Кронпринц вошёл в зал, поклонился, приветствуя гостей, и поклон был именно такой, какой надо – уважительный, но горделивый, вроде бы и поклон, но в то же время немного свысока. Всё, как полагается наследнику, а потом и императору.

Быстрым шагом сильного, ловкого человека, кронпринц подошёл к родителям и поцеловал императрице руку.

- Мадам, вы сегодня сияете, - сказал он по-французски очень чисто и без акцента.

И засмеялся, показав ровные, белоснежные зубы.

- Какой ты льстец! – притворно поругала его императрица, тоже на французском, но было видно, что ей очень приятно, и она очень рада.

- Отец, простите, немного опоздал, - повинился принц перед императором и даже вытянулся в струнку, как солдат на параде. – Не мог решить, какой камзол надеть. Я же известный модник, - последние слова он добавил углом рта, немного понизив голос, и это вызвало смех не только у императорской четы, но и у некоторых придворных – тех, что стояли сразу возле кресла императора.

Мне уже представили их – канцлер Винек, пфальцграф Ингельстетер, герцог Диепольд. Таким важным господам вполне можно посмеяться вместе с их величествами.

Я даже не улыбнулась, и госпожа Августа, сидевшая в креслице подле кресла императора – тоже. Кронпринц подошёл и к ней поцеловать руку, и вдовствующая императрица вдруг дёрнула его за ухо.

- Шутки сейчас неуместны, дерзкий мальчишка, - сказала она, но в её голосе не было особой строгости. – Не слушайте его, Роза, - обратилась она ко мне и сделала это гораздо громче, чем требовалось, - если он и задержался, то точно не из-за того, что крутился перед зеркалом. Мой правнук не видит большой разницы между шёлком и бархатом. Впрочем, таким и должен быть настоящий мужчина.

- Оставим золото и шёлк женщинам, - нараспев процитировал кронпринц какое-то неизвестное мне стихотворение, глядя на меня смеющимися глазами.

Глаза у него тоже были красивые. Яркие, тёмные, как спелые каштаны, с рыжими пятнышками вокруг зрачка.

И всё же когда я разглядела цвет его глаз, испытала сильнейшее разочарование. Не синие… Даже намёка на синеву нет…

Но я сразу упрекнула себя. С чего ты придумала, что увидела во сне принца? Это был просто сон. Ничего не значащий сон. Как все сны.

Разве у молодых людей бывают белые волосы? Он же не старик. Да и разве в цвете волос и цвете глаз счастье? Кронпринц очень красив. И любая девушка будет рада увидеть его мужем. А уж я… Правда, предложение ещё не сделано…

- Вы – Роза фон Эгельхайм? – кронпринц направился прямо ко мне.

Я пыталась прочитать его взгляд. Что этот красивый юноша испытывает, глядя на меня? Но он смотрел с любопытством и довольно… благосклонно.

Когда он подошёл, мы поклонились друг другу и ещё несколько секунд внимательно смотрели глаза в глаза. Несомненно, кронпринц знал, кто я и для чего приехала… Мне показалось, что в его взгляде промелькнула лёгкая грусть, но его высочество засмеялся, и наваждение пропало.

- Августа много рассказывала мне о вас, - сказал он и тут же поправился: - То есть госпожа вдовствующая императрица конечно.

- Конечно, - проворчала госпожа Августа.

Появились музыканты – важный граф Габелькофен и не менее важная госпожа Бранд. Они взяли инструменты, разложили ноты, и все поспешили оставить бокалы и закуски и занять свои места.

Для особо важных вельмож и дам поставили скамейки, остальные расположились в задних рядах, стоя на собственных ногах.

- Можно сяду рядом с вами? – спросил кронпринц.

Я кивнула, и он переставил поближе такую же низкую скамеечку, как та, на которой я сидела.

В зале пригасили свечи, а перед музыкантами, наоборот, поставили дополнительные канделябры. Получился настоящий театр, и всё было красиво и празднично.

- Почему вы молчите? – шепнул мне кронпринц.

- Но сейчас начнётся концерт, - ответила я тоже шёпотом.

- И мне заранее тоскливо, - признался он, состроив унылую гримасу.

- Не думаю, что всё будет настолько плохо, - сказала я, не удержавшись от улыбки.

- А, вы шутите! – обрадовался он. – Августа говорила, что у вас чудесное чувство юмора.

- Ваше высочество… - тут я растерялась.

Чувство юмора? Чудесное? У меня? Да я не осмеливалась лишнего слова сказать при нашей строгой гостье, не то что пошутить… А вчера и подавно было не до смеха…

- Называйте меня Ферри, - попросил он. – Ваше высочество – это похоже на звон бокала о бокал. Громко и холодно. А я не слишком люблю холод.

Ферри? Называть кронпринца просто по имени? И даже не настоящим именем, а уменьшительным? Ласковым?..

На моё счастье, отвечать не понадобилось. Музыканты заиграли, и я позволила себе ни о чём не думать, а просто наслаждаться музыкой.

Кронпринц напрасно говорил о тоске – пассакалия в исполнении скрипки и виолончели была чудесна. Скрипка тонко и нежно вела мелодию, а виолончель мягко вторила ей, оттеняя звонкий голос скрипки, поддерживая её, придавая нужную бархатистость фона. Я подумала, что это очень похоже на нас с сестрой – одна звенит нежной, ведущей струной, а вторая – словно создана, чтобы оттенять хрустальную чистоту первой, чтобы скрипка ещё ярче заиграла. Так всегда было в нашей семье. Вернее, раньше было. А сейчас я сижу рядом с императрицей, рядом с кронпринцем, и он просит называть его Ферри. Смешное имя. Похоже на прозвище кота. Интересно, кто его так назвал? Любящая матушка? Отец? Или прабабушка?..

После музыкального представления, после того, как исполнители получили свою долю аплодисментов и похвал, нас пригласили к столу.

Место кронпринца оказалось рядом со мной, и я этому уже не удивилась.

Подали бульон с пряными травами, в качестве второго блюда – запеченную в сливках морскую рыбу, крутоны и свежий салат (неслыханная роскошь посреди зимы), а на десерт – сливовый пирог с тонкой золотистой корочкой песочного теста, цукатами и кремом из мороженого, облитого ромом и подожжённого.

- Не слишком роскошно, но у нас небольшой приём, - сказал мне кронпринц, подавая на блюдце пирог и мороженое. – Да и сейчас пост. Пиршество устроим уже после Рождества.

- Всё очень вкусно, и блюда такие изысканные, - ответила я. – У вас превосходный повар.

- Что есть, то есть, - согласился его высочество. – Я очень скучал по его шукруту. Я ведь долгое время путешествовал, много видел разных стран, пробовал блюда региональных кухонь. Иногда интересно, иногда неплохо, но вот чего нет у наших соседей и соседей соседей – так это замечательной свиной ножки, запеченной с кислой капустой.

- К императорскому столу подают шукрут? – изумлённо спросила я, тихонько рассмеялась и тут же перехватила одобряющий взгляд госпожи Августы.

Смеяться я сразу перестала, потому что неловко чувствовать себя, как пойманная букашка под колпаком, которую рассматривают через лупу. Но кронпринц не заметил участия своей прабабушки в нашей судьбе и произнёс, весело пожав плечами:

- Почему бы и не шукрут? Мы, по вашему, не люди, что ли, барышня Эгельхайм? Кстати, можно я буду называть вас просто по имени? У вас красивое и нежное имя. Его приятно произносить.

Он не сказал, что имя мне подходит, или что на меня приятно смотреть, или что я – тоже красивая и нежная, и я была ему за это благодарна. Я бы сразу приняла такие комплименты как фальшь. И… и, наверное, обиделась бы. Но его высочество был деликатен, беседовать с ним было интересно, и я не заметила, как пролетело время ужина.

Потом мы немного потанцевали, а потом принесли фуршетные и карточные столики.

- Августа рассказывала, - кронпринц заговорщицки мне подмигнул, - что вы, Роза, прекрасно играете в одну занимательную игру…

- В «ослиную голову» она обставит тебя в два счета, - произнесла госпожа Августа, прекрасно его услышав.

Впрочем, кажется, он на это и рассчитывал.

- В прошлый раз ей досталась никудышная партнёрша, - продолжала госпожа вдовствующая императрица, - но в этот раз я буду играть с ней в паре. И мы выиграем у тебя с Генрихом Филиппом в два счёта.

- Как вы настроены сегодня! – засмеялся император. – Что ж, вызов принят! Прошу занять свои места.

Принц придвинул кресло мне, император – своей бабуле, а императрица расположилась на диванчике в окружении фрейлин.

- Каролина не любит карты, - объяснил мне император, пока тасовали колоду.

- Потому что всегда проигрывает, - в тон ему заметила госпожа Августа.

- Зато я лучше вас всех играю в волан, - не осталась в долгу её величество. – И летом возьму реванш за все проигранные вам карточные партии!

- До лета ещё далеко, матушка, - ответил кронпринц и ласково мне кивнул.

Я поймала себя на том, что улыбаюсь. Неловкость, возникшая при встрече, постепенно сгладилась, все были со мной милы и обходительны, а кронпринц Фредерик, действительно – очарователен. Правильно сказала его прабабушка, такого невозможно не полюбить.

Речь его была остроумна, но деликатна, манеры – безупречны, и со мной он был очень предупредителен и заботлив. Несколько раз он приносил мне и императрице мороженое и засахаренные апельсины, а госпоже Августе – бокал красного вина, и в один из моментов, когда кронпринц отошёл фуршетному столику, император сказал, обращаясь ко мне:

- Вы необыкновенно милы, Роза фон Эгельхайм. У меня только сын, но вас я уже люблю, как дочь. Жаль, что вы пропустила свой выход в свет. Но тут я виноват, мог бы позаботиться о вашей семье. Всё-таки мы - родственники, хоть и дальни. Могли бы видеться чаще.

- Благодарю, ваше величество, - ответила я, смущённая таким признанием, - но моя семья ни в чём не нуждается, хоть и была лишена возможности посещать ваш великолепный двор. И мы не такие близкие родственники, чтобы вы могли себя в чём-то упрекнуть.

- Какой ты там ей родственник, Генрих? – проворчала госпожа Августа, изучая свои карты. – Ты – Нортхейм. Не примазывайся к славе Биркенов.

- Ну что вы, бабушка, разве я посмею? – смиренно ответил император, и они дружно рассмеялись, а вслед за ними – императрица и её фрейлины.

- Опять делят славу? – спросил кронпринц, вернувшись с вазочками мороженого. – Не обращайте на них внимания, Роза. Я с детства слышу эти споры – кто древнее и родовитее, Нортхеймы или Биркены. И в зависимости от того, кто более убедителен, считаю себя то Нортхеймом, то Биркеном.

- Ты – наполовину фон Цейца, не забывай! – тут же заметила императрица, ложечка за ложечкой уничтожая великолепное мороженое.

- Так-то он на девяносто процентов Нортхейм, - не пожелал уступать император.

- Почему это вы присваиваете себе право на девяносто процентов? – возмутилась её величество. – Я мать, и я…

- Она права, - поддержала её госпожа Августа. – Твоего, Генрих, участия в появлении сына на свет было около пяти процентов.

- Бабушка!.. – выразительно кашлянул император, а императрица спряталась за вазочкой с мороженным, скрывая улыбку.

Я слушала их дружеские поддразнивания с удивлением, растерянностью, но и с удовольствием. Ничего подобного не было в моей семье. Дружеская болтовня, никаких упрёков, и даже довольно фривольные темы звучали так очаровательно и невинно… Как я могла посчитать госпожу Августу старой ворчуньей? Да она – милейшей души женщина! А император с императрицей – вовсе не пустоголовые канарейки… Да, императрица была несколько бестактна, когда впервые увидела меня. Но чего ждать от постороннего человека, если мои собственные родные говорят обо мне то же самое? А кронпринц… он просто душка.

У меня вдруг задрожали руки, когда я подумала, что вполне могу стать его женой. Ведь госпожа Августа говорила об этом так уверенно… И императорская чета…

Тут я невольно посмотрела в лицо Фредерику Филиппу Феликайту. Госпожа Дафна права. Красивый молодой человек. И ямочка на подбородке – мужественная и одновременно озорная… А его губы… Поцелует ли он меня? И что я почувствую, если поцелует? Испытаю ли такое же наслаждение и восторг, как во сне?.. Или сон – на то и сон, чтобы показать нам несбыточные мечты?..

В карты император и кронпринц проиграли нам с госпожой Августой целиком и полностью. Вдовствующая императрица торжественно выложила спичкой последнее очко в «ослиной голове» и объявила нас победительницами.

- Вы, наверное, сговорились, - сказал кронпринц с притворной досадой, смешивая карты. – Я заметил, как вы перемигивались!

- Не наговаривай на старость, дитя! – возмутилась госпожа Августа. – Я уже даже собственному отражению в зеркале не подмигиваю.

- Нам просто повезло, - предложила я компромисс.

- Точно! – подхватил император. – Но завтра я собираюсь отыграться. Завтра мы устраиваем благотворительный базар, и я очень хочу видеть вас, барышня фон Эгельхайм. Мы будем продавать черенки роз и цветы из нашей оранжереи. Там будет на что посмотреть.

- Благодарю, очень лестное приглашение. И я очень люблю цветы, - ответила я и позволила себе пошутить: - Особенно зимой.

- Зачем же ждать? – кронпринц с готовностью вскочил из-за стола. – Хотите, провожу вас в наш зимний сад? Оранжерея, конечно, больше, но в саду собраны лучшие экземпляры. Насколько я не любитель цветов, но и то не могу остаться равнодушным.

- Отличная идея! – оживился император, а императрица согласно закивала. – Покажи девушке сад, Ферри! Роза, - его величество обратился ко мне уже безо всякой официальности, - если вам понравятся цветы, рвите любые. Пусть они станут приятным продолжением этого вечера. Только не задерживайтесь слишком долго…

- Ваше величество!.. – запротестовала я, чувствуя, как краснею.

- …в десять часов у нас будет сюрприз для гостей. Жаль, если пропустите, - ответил император, улыбнулся и подмигнул мне точно так же, как его сын.

Вот теперь я точно покраснела. Придумала себе Бог весть что… Меня приглашают всего лишь показать зимний сад… Всего лишь…