Сага о халруджи. Книга 4. Последний исход

Люди шли медленно и осторожно, словно двигались по предательской болотной топи, а не по сухой глине такыра. Мягкие лапы верблюдов ступали неслышно, вьюки были крепко привязаны к седлам, украшения и серьги сняты, а ножны и колчаны обмотаны тряпками – ни один звук не должен был их выдать. Все было продумано до мелочей, ведь путники двигались через земли керхов, не щадящих никого, кто осмелился вступить во владения смерти.

Арлинг приложил к камню другое ухо и продолжил слушать. Один из людей смазал мозоль тыквенным маслом. Тяжелый аромат разливался густыми волнами в неподвижном пространстве пустынного полдня. Досадная мелочь, которая могла стоить им жизни. Погода была безветренной, и запахи распространялись на большие расстояния.

Халруджи перекатился на живот. Новые запахи родились на ноздрях, собрались на кончике носа, поднялись к переносице, и, наконец, обрели смысл где-то в голове. Теперь он различил запах их пота. Пятеро кучеяров были молоды, двое переступили порог зрелости, один был его ровесником. Все здоровы, крепки и выносливы. Осторожные движения, легкий, вкрадчивый шаг и внутреннее напряжение выдавали в них людей, привыкших иметь дело со смертью. Они могли быть наемниками или охотниками, но была еще одна догадка, которая заставляла сердце Арлинга биться чаще. После долгого скитания по сухой глине Восточного Такыра им должно было повезти. И хотя группу учеников, направляющихся в Пустошь Кербала, нельзя была назвать большой удачей, судьба дала ему шанс. И Регарди не должен был его упустить.

Казалось, прошла вечность, с тех пор как он покинул Иштувэга. В охваченном болезнью городе халруджи оставил много мертвецов, но двоих забрал с собой. Наемницу Хамну по прозвищу Акация, следовало убить еще в Туманной Башне, куда она проникла, охотясь на Сейфуллаха, но вместо этого сама попала в ловушку. «Бледная Спирохета» оказалась коварным противником, перед которым было не под силу устоять даже етобару. Поддавшись внезапному порыву, Регарди спас умирающего врага, собираясь свести с ним счеты позже, но старый кучеярский обряд джаган-джаган, на который он необдуманно согласился, его обезоружил. Арлинг не мог убить племянницу человека, который дал ему новый дом, семью и надежду. Они расстались с Хамной неделю назад, не сказав друг другу ни слова. Она отправилась в Самрию, где собиралась дожидаться его для последнего боя, а он продолжил плутать по звенящему пустотой такыру в поисках Пустоши Кербала, последней крепости серкетов, где надеялся найти имана. Возможно, еще живого.

Вторым мертвецом, которого он забрал из Туманной Башни, был Сейфуллах. Сраженный спирохетой, последний из рода Аджухамов был больше похож на высохшую мумию, чем на пышущего здоровьем кучеяра-острослова, который по прихоти судьбы и решению имана стал господином Арлинга. Сейфуллах должен был помочь ему исправить ошибки молодости, но изменил судьбу. Регарди до сих пор не знал, кому больше нужно было его служение халруджи – Аджухаму или ему самому. С тех пор как Арлинг поклялся в верности Сейфуллаху, прошло много лет. В первые годы халруджи ненавидел заносчивого кучеяра, с трудом справляясь с собственной гордостью, но когда в его жизнь бурным самумом ворвалось прошлое, а Аджухам едва не погиб в ловушке керхов, Арлинг, наконец, сделал выбор.

Его бывший друг Даррен, ставший Карателем, не должен был появляться в Сикелии и бросать вызов империи драганов, много веков правившей городами кучеяров. «Освобождение» Сикелии началось жестоко – с уничтожения Балидета, нового дома Арлинга, где он надеялся забыть Магду и обрести покой на пороге старости. Надеждам не суждено было сбыться. Магда навсегда поселилась в его сердце, терзая своим бессмертным образом, покой превратился в мираж после Боев Салаграна, а года рассыпались, словно песок, переносимый ветром с одного бархана на другой.

Даррен позвал Арлинга с собой, но халруджи выбрал другой путь. Ведь Даррен Монтеро и Арлинг Регарди были давно мертвы, а Маргаджан и ученик имана не могли служить одному богу. Каратель верил в справедливость Подобного, серкета, который правил «райскими» землями за Гургараном, куда так желали проникнуть драганы, остановленные непроходимыми горами. Арлинг же был предан иману, который много лет назад объявил Подобному войну. И то, что эта война была почти проиграна, ничего не меняло. Уже давно не было ни Балидета, ни школы имана, ни самой Сикелии, но Регарди оставался халруджи, поклявшийся в верности Сейфуллаху и давший клятву соблюдать обеты Махди.

Туманная Башня, где он нашел умирающего Аджухама, стала маяком. Там, где царила тьма, он оставил сомнения и боль, туда, где горел свет – невидимый, но согревающий теплом, он взял решимость и гнев. Время утекало, словно кровь, но ему нужно было успеть – успеть вытащить Сейфуллаха из пустыни, пока болезнь не истощила его, успеть спасти имана из Пустоши, пока серкеты не отправили его Подобному, успеть предупредить Сахара о том, что Скользящие догадались, кто скрывался под маской Великого Судьи, успеть спасти мир, который исчезал под песками самумов, насылаемых Маргаджаном. Но больше всего ему хотелось, чтобы спасли его, вернули в теплый и уютный мир далекого Балидета, который исчез до того, как он понял, что полюбил его.

Аджухам шевельнулся, и Арлинг поспешно направился к нему. Неделю назад Сейфуллах пришел в себя, но пустыня, солнце и отсутствие воды делали то, что не успела сделать болезнь. Последний из рода Аджухамов умирал, и Регарди не знал, какому богу молится, чтобы юному кучеяру сохранили жизнь. Нехебкай давно смеялся ему в лицо, оглушая зловонием смерти.

 – Держись, – прошептал Арлинг, сжимая слабую руку кучеяра, еще покрытую корками от засохших язв.

Несколько дней назад у Сейфуллаха исчез кашель, срывающий в кровь горло, и он стал задыхаться, пугая халруджи долгими приступами удушья. В Школе Белого Петуха Регарди учили, как останавливать кровь и заживлять раны, нанесенные оружием противника, как вправлять кости и суставы, как лечить переломы, и какие травы принимать при отравлениях. Но что делать с человеком, умирающим от Бледной Спирохеты, Регарди не знал. Запас лекарственных трав, который оставил ему в подарок иман, был израсходован Хамной, когда она пыталась спасти его от белого журависа в Туманной Башне. В бурдюках еще оставалась вода, но Сейфуллах отказывался пить, сжигая Арлинга гневным взглядом, когда он насильно разжимал ему зубы, чтобы влить в больное горло немного влаги. Они не разговаривали. Временами Регарди чувствовал на себе взгляд кучеяра, но не был уверен, что тот узнает его.

Их путешествие приближалось к концу. Пустошь Кербала, когда-то заветная мечта всех учеников Школы Белого Петуха, а теперь - последний оплот серкетов и тюрьма имана, появилась на горизонте в тот день, когда Регарди уже поверил, что сбился с пути.

Арлинг знал, что шел к врагам, но, несмотря на то что у него было много бессонных ночей в пустыне, он так и не смог придумать четкого плана действий. Остались одни желания и порывы. Проникнуть в крепость, отыскать лекарства для Сейфуллаха, спасти имана. Убить тех, кто захочет ему помешать. Как-то учитель сказал ему: «Гнев – это то, что позволяет людям убивать врагов». Арлинг чувствовал себя злым и готовым убить весь мир. Но иман учил также и о том, что наступать нужно только тогда, когда видишь у врага пустоту. Слепой Регарди не мог видеть Пустоши Кербала, но ощущал ее мощь и силу, которые обещали уничтожить любого, осмелившегося проникнуть в нее без спроса.

Словно скрюченный палец мертвого великана, цитадель вырастала из глиняного тела такыра и упиралась в небо острым когтем. Она напоминала Туманную Башню, только была гораздо старее. От нее пахло временем. Дряхлые стены обветшали под ветрами тысячелетий, покрывшись трещинами и рытвинами, словно кожа больного. Арлингу казалось, что он слышал скрип каменной кладки, изнывающей под собственной тяжестью, но то лишь свистел ветер.

Его надежды проникнуть в крепость серкетов таким же способов, как в Туманную Башню, не оправдались. И хотя покореженные стены обещали легкий подъем, глубокий ров и смена часовых, которых он чувствовал у висячего моста, заставили его задуматься. Со дна рва вопреки законам пустыни поднимались туман и влажные испарения. Как он не прислушивался, понять, что происходит в глубине, не удалось. Порой казалось, что откуда-то доносится рев зверей, а в другой миг звуки искажались, превращаясь в шум падающей воды, которой в этой части такыра быть не могло. Впрочем, имея дела с серкетами, нужно было быть готовым ко всему.

 Дождавшись темноты и оставив Сейфуллаха с верблюдами в излучине старого узбоя, Регарди сделал вылазку, чтобы изучить ров, но приблизиться к пустоши не сумел. Когда до цитадели оставалось тысяча салей, Арлинг внезапно остановился, замерев с поднятой над землей ногой. Интуиция не подвела. Из трещины медленно выползала змея, спеша присоединиться к остальным тварям, которые вдруг заполонили пространство. Они были похожи на карликовых эф, но точно определить породу, как и ядовитость, было сложно. Однако он был уверен, что их появление не было случайным. Магия серкетов, или зов луны, но что-то заставило этих змей выбраться на поверхность и сплести вокруг Пустоши непроницаемую паутину из своих тел. Змеи клубились, извивались и скользили друг по другу, закрывая подступы к цитадели. «Там, где видишь полноту, отступай», – говорил иман. Тварей было много, их нельзя было перепрыгнуть, по ним нельзя было пройти – Арлинг отступил.

Побродив вдоль границы земли со змеями, Регарди решил пробраться к Пустоши днем, но солнце не помогло. На стенах крепости чувствовались люди, а когда он попытался подползти ко рву, забелив одежду глиной, очень скоро был вынужден повернуть обратно. Едва Арлинг переступил невидимую черту, как под землей послышалось шевеление, и он едва успел откатиться в сторону. За первой змеей появилась другая, за ней – третья, и уже через секунду вся глина впереди была покрыта юркими телами чешуйчатых тварей.

Заняв выжидательную позицию, Регарди принялся наблюдать. Время подхлестывало, утекая, словно последняя вода из бурдюка, но Арлинг не мог рисковать, вступая в схватку со змеями. Если его укусят – а это должно было случиться непременно, и если гадины окажутся ядовитыми – а шансы на это были велики, то Сейфуллах вряд ли доживет один до следующего дня.

Наблюдать за Пустошью Кербала было не интереснее, чем подглядывать за одинокой старой женщиной, чей быт размерен и прописан до мелочей. Арлинг потратил два дня, но лазейку в крепость, так и не обнаружил. Цитадель казалась бы вымершей, если бы не смотровые у ворот, которые сменялись каждые три часа. Никто не выходил и не входил, но Регарди слышал неясные шумы под землей, которые отдаленно напоминали человеческие голоса. Жизнь царила там – под пустынной поверхностью такыра.

На третий день, когда в бурдюке остался глоток воды для Сейфуллаха. и Регарди был готов штурмовать крепость в любое время суток, ему, наконец, повезло. Со стороны иштувэгского тракта появилась группа людей, которая двигалась по направлению к Пустоши. Сначала он принял их за серкетов, возвращавшихся домой, но среди путников было много юношей, почти мальчиков, и внезапная догадка заставила его улыбнуться.

Верблюдов пришлось оставить. Арлинг отвязал их, решив, что сможет найти животных, после того как спасет имана и достанет лекарства для Аджухама. Верить в успех и быструю победу, направляясь в логово врага и выдавая себя за врага, было легкомысленно, но Арлинг надеялся, что долго в Пустоши не задержится.

Закинув руку Аджухама себе на плечи, он осторожно поволок его, надеясь, что мальчишка не умрет по пути. Если его расчеты были верны, они встретятся с учениками за вторым барханом. Осталось надеяться, что его драганская внешность не станет препятствием. В мире шла война, и расовая терпимость в Сикелии истончалась быстрее, чем глыба льда на раскаленном песке.

К счастью, кучеяры не стали стрелять из луков, а остановились, дожидаясь их приближения. Когда Арлинг с Сейфуллахом подошли достаточно, чтобы можно было разглядеть, что один из них – умирающий кучеяр, а второй – потрепанный пустынью драган, путники заметно расслабились.

Когда до группы оставалось пять салей, расстояние, которое, согласно кучеярским обычаям, должны были соблюдать незнакомцы при встрече в пустыне, Арлинг положил Сейфуллаха на песок и опустился на одно колено. От того насколько хорошо он знал традиции кучеяров, зависело многое. Равно как и от его умения лгать и притворяться зрячим.

 – Слава Нехебкаю, сохранившему вас в пути! – произнес халруджи, обращаясь к старшему. От него пахло усталостью и листьями заразихи – очевидно, кучеяр жевал их, чтобы перебить чувство голода. Имя Индигового Бога стало мостом через пропасть, а когда Регарди начертал на песке ворота – символ Пустоши, который он помнил со времен школы, напряжение кучеяра, так же, как и его пальцы, сжимающие кинжал под плащом, ослабли.

Поколебавшись, мужчина шагнул вперед и положил ладонь на знак, начертанный Арлингом.

 – Слава Изгнанному, – хрипло сказал он, пытливо посмотрев на Регарди. Обычай требовал, чтобы Арлинг взглянул ему в глаза, но халруджи помог ветер, взметнувший сухую пыль с глиняной корки. Регарди зажмурился, ощущая прохладу лезвия в рукаве. Пусть оно будет наготове.

Молчание затягивалось. Кучеяр не сводил с халруджи глаз, и Арлинг понял, где допустил ошибку. Тайное слово – вот, чего от него ждали. Начертав знак пустоши, он забыл произнести тайное слово, которое имела каждая социальная группа Сикелии. Караванщик, попавший в беду в пустыне, мог рассчитывать на любую помощь другого купца, только произнеся тайное слово. Обычному путнику, пережившему нападение керхов, дали бы воду и позволили бы доехать до ближайшего города, но знавший слово мог рассчитывать, что его проведут до родного поселения или даже поделятся товаром – ведь он был своим. Регарди хорошо помнил тайное слово купцов, которое ему как-то разболтал пьяный Сейфуллах, но никак не мог вспомнить, что именно говорили друг другу учитель и серкеты, приезжавшие в школу.

Ветер назойливо скреб по сухой глине, а от кучеяра исходил острый запах пота, выдавая его нетерпение. Сзади зашевелился Аджухам, и Арлинг понял, что пытался пролезть через узкое окно, когда рядом была распахнута дверь.

 – Саболлет, – прошептал халруджи, надеясь, что тайное слово учеников боевых школ Сикелии не поменялось за то время, что он служил у Сейфуллаха.

Кучеяр протянул ему руку, и Арлинг незаметно выдохнул. Первая победа далась легко, но самое трудное оставалось впереди.

 – Меня зовут Амру Батыр, – представился Регарди, используя имя, когда-то придуманное для него Аджухамом. – Я учитель из Школы Дальнего Берега за Иштувэга. Со мной был еще один учитель и десять учеников, которые должны были пройти Испытание Смертью. Нам не повезло встретиться с керхами. Почти весь наш отряд погиб. Нехебкай пощадил меня, чтобы я смог спасти этого мальчика, лучшего ученика Школы Дальнего Берега, – Арлинг кивнул в сторону Сейфуллаха. – Керхская ведьма поразила его неизвестной болезнью, прежде чем я убил ее. Если вы поможете нам добраться до Пустоши, я буду вашим должником. Этот мальчик достоин того, чтобы стать серкетом. Я хоть и драган, но прожил в Сикелии много лет и знаю о том, как нужно быть благодарным. Да умножит Нехебкай ваши силы.

За свою жизнь Арлинг придумал столько лжи, что из нее можно было строить города. Пусть эта маленькая ложь окажется правдивой.

 – Мне не нужны твои благодарности, Амру Батыр, – произнес кучеяр в ответ.

«Я убью тебя первым», – решил Арлинг, чувствуя, как в нем закипает злость. Но кучеяр продолжил, и гнев Регарди остыл, как котел с закипевший водой, который быстро сняли с огня.

 – Помочь тем, кто идет путем Изгнанного, наш священный долг. Меня зовут Аттей, я старший учитель из Школы Морской Птицы в Самрии. Мы были в дороге два месяца и потеряли шестерых. Я проведу вас до цитадели, чтобы этот мальчик мог пройти Испытание Смертью.

«Значит, быть Сейфуллаху серкетом», – подумал Арлинг, чувствуя, как огромная глыба, давно лежащая у него на плечах, начинает трескаться. Пройдет еще немало времени, прежде чем она станет крошиться, и ее вес облегчится, но у него словно прибавилось сил.

Атрея как-то сказала ему: «Когда ты танцуешь, рука держит ветер, а нога делает шаг». Арлинг танцевал с ветром уже много дней, но первый шаг сделал только сейчас. Он должен был верить. Верить с любовью, что в мире еще есть место надежде. А если надежды нет, то оставалось смириться с приближением конца.

***

Аттей сдержал слово и провел их до самой крепости. Участок со змеями они миновали, переступая по едва заметным камням, на которые указывал учитель из самрийской школы. Сам Регарди никогда не обратил бы внимания на едва выступающие из земли булыжники, но сейчас старательно запоминал каждый шаг – ведь возвращаться придется тем же путем.

Когда до крепости оставалось сто салей, Аттей остановился.

 – Дальше идти нельзя, – сказал он, слезая с верблюда. – Будем ждать.

Недовольный задержкой, Регарди подошел к невидимой границе, пытаясь понять, что за ловушка скрывалась под сухой коркой глины. Змеи? Ямы с острыми кольями? Последняя догадка оказалась почти верной. Словно прочитав его мысли, Аттей подобрал с земли глиняный комель и бросил вперед. Комок с глухим стуком ударился о землю, которая тут же осыпалась под ним, обнажая глубокие пустоты. Арлинг долго прислушивался, чтобы уловить звук падения глиняной осыпи, но так ничего и не услышал. Яма с рваными краями казалась бездонной.

 – Отсюда начинается Ихамагор, последний город серкетов, – терпеливо объяснил Аттей, – Скользящие основали его после того, как ушли от кучеяров. Хотели превратить город во вторую Самрию, но Нехебкай решил иначе.

Учитель обернулся на группу учеников и, убедившись, что их не слышат, продолжил шепотом:

 – Им это знать пока не надо. Говорят, что первые серкеты прогневали Изгнанного тем, что уничтожили Подобного. За это он опустил их город под землю. Сейчас от него только башня осталась. Тот ров, что вокруг крепости, – это верхний ярус города. Серкеты сами его откопали. Только они знают, как подойти к Пустоши и не провалится. Поэтому мы ждем, когда нас проводят. Но ты меня лучше не слушай. Ученикам мы по-прежнему рассказываем о землетрясении, которое уничтожило город Скользящих. Со временем они сами все узнают. И сделают выбор.

Иман никогда не рассказывал Арлингу о городе серкетов, но настораживало иное. Странные речи вел тот, кто учил будущих слуг Нехебкая. Кого Аттей имел в виду под первыми серкетами? Тех, кто все еще верил в Септорию Первого Исхода? Отчего в его голосе слышались сарказм и ирония? И какой выбор должны были сделать ученики после Испытания Смертью? Похоже, Аттей свой выбор уже сделал. Если верить тому, что Регарди случайно подслушал в Туманной Башне, первых серкетов в Цитадели уже не осталось, и, вероятно, Аттей тоже знал это.

 – Ты часто бывал здесь? – Арлинг спросил, не думая, стараясь избавиться от тишины, назойливо звенящей в ушах, и едва не допустил ошибку.

 – Смешной вопрос, – усмехнулся Аттей, – но для драгана простительный. Я вырос в Пустоши, но Нехебкай сказал мне, что я должен стать учителем. Настоятель не хотел, чтобы я уходил, но мешать не стал. А ты, говоришь, учитель танцев? Я слышал о Школе Дальнего Берега. Ее основал легендарный Джемагул, третий воин Нехебкая, который учился с самим Махди. Как случилось, что тебе разрешили сопровождать группу избранных к Пустоши? Ничего личного, но ведь ты драган. Насколько я знаю, старик Джемагул всегда трепетно относился к традициям.

Арлинг почувствовал скользкую тропу и ответил со всей осторожностью, на какую был способен.

 – «Бледная Спирохета» не знает, чем драган отличается от кучеяра. Когда в Иштувэга разразилась эпидемия, мы не остались в стороне. Многие учителя погибли. У Джемагула не было особого выбора, да и у меня тоже.

Вот так, немного трагичности ложь не испортит. Школа Дальнего Берега была выбрана им не случайно. Еще во времена его ученичества она считалась самой закрытой. Иман даже предполагал, что Джемагул мог быть убит етобарами, с которыми имел серьезные разногласия, а его место с тех пор занимал ставленник клана душителей. Как бы там ни было, но Аттей должен был знать о школе из Иштувэга не больше, чем Арлинг.

Неприятный разговор был прерван появлением проводника из Пустоши, и Регарди вздохнул свободней. В молодости ему удавалось лгать лучше.

Серкет оказался пожилым кучеяром, от которого пахло старостью и временем, впрочем, как и от самой Пустоши. Его движения были плавными и неторопливыми, а шел он так, словно постоянно танцевал медленный газаят. Он почти не разговаривал с ними, знаками показывая, куда следует наступать. Когда Арлинг различил особый, едва уловимый аромат, которым по необъяснимой причине пахла кожа всех серкетов – и даже имана, ему стало спокойнее. Хоть что-то в этом мире оставалось прежним.

Пустошь Кербала, мечта всех учеников боевых школ Сикелии, последний оплот Нехебкая в мире людей, а теперь – гнездо предателей, выросла перед ними неожиданно, словно сама цитадель в нетерпении приблизилась, чтобы принять путников в свои объятия. Когда они двигались по висячему мосту надо рвом, Арлинг бросил вниз камешек. Три, четыре, пять салей… Через десять секунд камень стукнулся о стенку рва, после чего звук растворился в тишине, словно их накрыли колпаком, под которым не было ни времени, ни старости, ни молодости, ни жизни. Арлингу захотелось задержаться, чтобы понять, чем именно были вызваны ощущения безвременья, но серкет поторапливал, шелестя сухими кучеярскими словами. Миновав мост, халруджи понял, что спасение имана из Пустоши будет относиться к чуду. Пройти пятьдесят салей по участку, который хорошо просматривался и простреливался со стен крепости, было невозможно. Оставалось два варианта – проползти по дну рва или найти тайный подземный ход из Пустоши, который вывел бы их далеко за пределы территории со змеями. Последний вариант нравился ему больше, так как исследовать на себе ловушки рва, Регарди не хотелось.

Ворота закрылись с мягким хлопком, отрезав их от солнца и зноя. В Восточном Такыре всегда было светло – даже ночью, когда огромная луна и яркие звезды занимали весь небосклон, заливая сухую глину матовым светом. Оказавшись в крепости, они погрузились в царство тьмы.

Петляющий и плавно опускающийся вниз коридор сменился узкой лестницей, где с трудом расходились два человека. Стали попадаться серкеты, которые останавливались на небольших площадках, почти втискиваясь в стену, и терпеливо дожидались, когда они пройдут мимо. Вспоминая тех Скользящих, которые приезжали в Школу имана, и тех, которых он изредка встречал в разных городах Сикелии, Арлинг не мог найти сходства. Скользящие из городов были скитальцами, потрепанными жизнью и пустынными ветрами, изгнанными и гордыми, с каменным стержнем невидимой силы и могучим знанием солукрая, пусть и искаженного, в сердцах. Серкеты из Пустоши казались сытыми и довольными хозяевами мира, которые отказались от его суеты и роскоши, погрузившись в молитвы. Многие из них перебирали в пальцах бусы, похожие на те, которые использовали священники Амирона из далекой Согдарии. Здесь, в Пустоши Кербала, родина Арлинга казалась не более реальной, чем Нехебкай, имя которого было на устах каждого серкета. «Слава Нехебкаю!» – приветствовали они друг друга, и Регарди не мог избавиться от ощущения, что стал зрителем плохо поставленного спектакля.

Чем ниже они спускались, тем влажнее становился воздух. Арлинг предположил, что где-то поблизости протекали подземные воды – те самые, о которых рассказывал учитель. По словам имана, вся Сикелии была пронизана подземными реками, которые, словно кровеносные сосуды питали ее сердце, не давая засохнуть от вечного зноя.

Лестница неожиданно закончилась, обрушив на странников пространство огромного зала, который казался почти необъятным после узости спуска. На миг Арлинг потерялся, чудом удержавшись на краю карниза, который вился по стене подземной пещеры, опускаясь к подножью озера. Водоем заполнял весь зал, искажая звуки и отбрасывая на лица людей причудливые блики. Халруджи потребовалось время, чтобы определить, что поверхность воды испещрена островками и веревочными мостами, которые вели в многочисленные лазы и коридоры по ту сторону озера. Своды пещеры были густо изрезаны карнизами и уступами, по которым ходили люди в мантиях. Воздух шелестел от их плавных шагов и многоголосого шепота, повторяющего имя Нехебкая. Арлингу казалось, что бог серкетов проник ему в рот, прилепившись к горлу назойливой шелухой, которую ничем нельзя извлечь – только проглотить.

Лента карниза плавно отделилась от стены и подвела их к небольшому острову, который висел над водой на расстоянии меньше саля, соединяясь с другими островами веревочными мостами. Искушение забыть обо всем и окунуться с головой в темную глубь стало почти непреодолимым.

Когда Аттей вдруг остановился и принялся кланяться, Арлинг спохватился и, опустив Сейфуллаха, запоздало преклонил колени перед четырьмя серкетами, которые ожидали их на острове. Как бы он не хотел выделяться, его уже заметили и пристально разглядывали. Кто-то однажды сказал ему, что Скользящие умели читать мысли. Если это так, то его разговор с ними будет коротким. В зале было не меньше полсотни человек. «Скольких серкетов ты убьешь, прежде чем умрешь сам?» – пронеслось у него в голове, но другой голос, родной и близкий, прошептал: «Не зови смерть, Арлинг. Не спеши. Отдохни от нее, а она пусть отдохнет от тебя». Магда, его любимая Магда, как всегда пришла ему на помощь. «Еще немного, – подумал он, наслаждаясь ее близостью. – Милосердие к врагам – роскошь, которой у меня нет».

Вернувшись к четырем серкетам, застывшим, словно восковые фигуры, Арлинг вскоре понял, кто именно вышел их встречать. «Воины Нехебкая», особая каста Скользящих, владеющая тайным знанием Солукрая, были воплощением загадки, вместилищем тайных знаний и сокровищ, которые не имели блеска золота, но сверкали ярче солнца. В них было то, что всегда манило его в имане и заставляло грезить об Испытании Смертью. Они были опасны. Опаснее ивэев, отупевших от смерти и трупов, опаснее керхов, выжженных пустыней, опаснее его мыслей, которые цеплялись за прошлое, оголяя слабости и обрекая на поражение.

Серкет, стоявший впереди, внимательно выслушал Аттея, и, когда тот закончил, простер к ним руки, словно желая обнять странников, от которых еще веяло жаром такыра и зноем. Арлинг замешкался, гадая, что мог означать этот жест, но тут один юноша, который пришел с Аттеем, отделился от остальных и, подойдя к Скользящему, опустился перед ним на колени. Он так и остался сидеть у ног серкета, тогда как тот продолжал стоять с простертыми к ним руками.

«Бертран», – догадался Регарди, вспомнив, как звали настоятеля Пустоши. Всех ли гостей встречал лично главный жрец Нехебкая, или долгое отсутствие новых учеников, вызванное войной и вмешательством Подобного, заставило его изменить традиции? Человек, предавший имана, не имел права улыбаться. Волна неприязни захлестнула, усилившись, когда раздался голос врага.

 – Я приветствую вас с особым удовольствием. То, что вы хотите предпринять, есть славнейшая из задач, но она нелегка. Прежде чем пройти Испытание Смертью, вы должны в совершенстве овладеть телом и разумом, забыть о себе и жить только для того, чтобы славить имя Нехебкая.

Положив руку на макушку коленопреклоненного юноши, Бертран сказал с улыбкой, заглядывая в его глаза:

 – Можешь ли ты сделать это?

 – О, Бертран-дар, сделай меня достойным служить Нехебкаю! – с жаром ответил тот, добавив к имени настоятеля уважительное слово, и Регарди склонил голову, скрывая эмоции. Слишком много безумной преданности звучало в голосе будущего серкета, но Бертран остался доволен.

Подойдя к каждому из учеников, настоятель задал тот же вопрос: «Будешь ли ты следовать путем Нехебкая под моим водительством?», и все они ответили: «Буду».

Наконец, он приблизился к Аттею, Арлингу и Сейфуллаху, которые стояли поодаль.

 – Ты проделал большую работу, Аттей, – обратился он к учителю самрийской школы. – Мое благословение всегда с тобой. Эти юноши станут новой надеждой серкетов.

Аттей почтительно склонился, но от Арлинга не ускользнуло напряжение в поклоне кучеяра. Он стоял перед Бертраном, словно жертва перед хищником, хотя Аттея вряд ли можно было назвать беспомощным. А когда Бертран отвернулся, обратив внимание на Регарди, Аттей едва заметно выдохнул, словно опасался, что помимо приветствия настоятель скажет что-то еще.

 – И тебя мы рады видеть в нашей обители, учитель Амру из Школы Дальнего Берега, – повернулся Бертран к Арлингу. – Чувствуй себя, как дома, и не беспокойся за своего ученика. К нам уже приводили таких больных. Мы вылечим его, и он еще долго сможет служить Нехебкаю.

За годы служения Сейфуллаху Регарди научился хорошо кланяться, поэтому вложил в поклон Бертрану столько уважения, почтения и благодарности, сколько это было возможно. Аджухам, который любил повторять, что у Арлинга перестает гнуться спина, когда дело касается поклонов, остался бы им доволен. Настоятель еще какое-то время смотрел на него, но Регарди не поднимал головы, опасаясь, что проницательный глаз серкета разглядит слепоту нового «учителя». Наконец, Бертран кивнул, словно соглашаясь с собственными словами, и покинул их, шелестя мантией. Официальная часть приветствия закончилась, но халруджи еще не верилось, что серкеты приняли их. Слишком легко поверили им жрецы, слишком быстро пустили в свой дом.

Ощущение ловушки не покинуло и тогда, когда к ним подошел Скользящий, который представился Веором и сказал, что проведет их туда, где они смогут отдохнуть. Погрузив Аджухама на носилки, слуги Нехебкая понесли его по шатающимся мостам, заверив Арлинга, что он сможет навещать больного в любое время.

Регарди не стал противиться, решив, что дарует мучительную смерть каждому серкету, кто посмеет его обмануть. Передав Сейфуллаха Скользящим, он направился за Аттеем и другими учениками, не теряя из внимания Аджухама. Впрочем, серкеты не солгали и понесли Сейфуллаха туда же, куда двигалась вся их группа.

Просторная зала, в которую они попали, была гораздо меньше первой пещеры. Почувствовав запах сухой травы, Арлинг вскоре наткнулся на циновку и тюфяк со свежей соломой. Убедившись, что жрецы с Сейфуллахом зашли в соседнюю пещеру, откуда тоже пахло соломой и травами, Регарди вздохнул с облегчением – пока все шло по плану.

Заняв циновку поближе к выходу и, притворившись, что спит, он принялся изучать голоса и запахи Пустоши, но многоголосый шепот серкетов, бродивших по веревочным мостам, убаюкивал и притуплял сознание. Хотелось последовать его зову и, уткнувшись носом в подстилку из жесткого сухостоя, забыться долгим сном, оставив суету и тревоги мира. Ученики из группы Аттея сопротивлялись этому зову недолго, и вскоре пещера наполнилась тяжелым дыханием уставших людей.

Подумав о Сейфуллахе, Арлинг прислушался к соседней комнате. Дыхание Аджухама было глубоким и спокойным. Так дышат люди, которые передумали умирать, выбрав жизнь. Мысль о том, что он сумеет вылечить Сейфуллаха травами, украденными у серкетов, теперь казалась самоуверенной. Скользящие знали, как бороться со спирохетой, да и второй переход через пустыню Аджухам вряд ли бы пережил. Ему нужен был покой. И время.

Но Арлинг не знал, было ли оно у имана. Учитель мог находиться в любой из сотни пещер. Регарди потребовалось бы не меньше недели, чтобы заглянуть в каждую. Размышляя о том, как пробраться хотя бы в одну из них, он не мог избавиться от ощущения, что имана в подземелье не было. «Серкеты держат его наверху, в башне», – шептал внутренний голос, не давая ни малейшей подсказки о том, как в нее проникнуть. Регарди хотел бы, чтобы время превратилось в мягкое, липучее тесто, которое он растянул бы настолько, чтобы хватило на все его планы. Но оно было старой, сухой жилой давно умершего зверя, которая морщилась и истончалась с каждой секундой.

***

Утром Аттей уехал.

 – Это мой тридцать пятый поход, – сказал он при прощании. – За всю жизнь я привел в Пустошь семьдесят учеников, но очень немногие стали серкетами. Думаю, причина в солукрае, ведь, говорят, мы не знаем истинного учения Изгнанного. Раньше я оставался в Пустоши на все время, пока мои ученики проходили Испытание. Или не проходили. Сейчас не могу. Мне кажется, я, как Нехебкай, застрял между миром богов и людей. Словно Индиговый, я стремлюсь к людям, к жизни, люблю шумные кучеярские города и школу, но проходит время и меня неизменно тянет назад, туда, где я вырос, в Пустошь. А когда я возвращаюсь, мне становится не по себе, хотя Бертран всегда уговаривает меня остаться. Что-то здесь не так, вот уже несколько лет не так. Хочешь, пойдем вместе. Я провожу тебя до иштувэгского тракта.

 – Спасибо, Аттей, но мое место рядом с моим первым учеником, – покачал головой Арлинг. – Я дождусь его исцеления и отправлюсь назад, как только он пройдет Испытание. Или не пройдет.

На том и расстались.

Веор, серкет, приставленный помогать им, предложил Арлингу выбрать любую из соседних комнат-пещер, которые, как выяснилось, пустовали, но Регарди попросил оставить его в зале с учениками Аттея. Интуиция подсказывала, что соседство с ними могло быть полезным.

 – И много здесь «незанятых» комнат? – спросил халруджи Веора, когда тот принес ему завтрак. В корзине было каша из проса и пресный хлеб с несоленым сыром, из чего Арлинг сделал вывод, что серкеты избегали специй и пряностей, которые составляли основу рациона любого кучеяра.

 – Много, – со вздохом ответил Скользящий. – На все воля Нехебкая. Раньше мы жили в нижнем ярусе, но после того как его затопило озеро, перебрались наверх, в башню. Учеников решили оставить там же, где и всегда. Года идут, а в этом месте ничего не меняется, только людей становится меньше. В этой комнате еще лет пять назад разместили бы человек пятьдесят. И все соседние были бы заняты.

 – Из-за войны? – спросил Арлинг, уловив плохо скрытую тоску в голосе серкета.

 – Война нас не касается, – криво усмехнулся Веор. – Мир остается по ту сторону рва. Здесь, в Пустоши, своя вселенная. А вот школ уже меньше. Одни закрываются, другие… гибнут.

Серкет задумался. Замолчал и Арлинг, стараясь проглотить внезапный ком в горле. Не важно, какие школы имел в виду Веор, но ему вдруг послышались шаги учителя на песчаной дорожке Огненного Круга.

 – Нет, Каратель ни при чем, – продолжил Скользящий. – У него своя миссия, у нас своя. Виноватых здесь не найти. Они просто умирают. На все воля Нехебкая.

 – Кто умирает? Ученики? – переспросил Арлинг, пытаясь уследить за мыслями серкета.

 – Испытание Смертью, – понизив голос, прошептал Веор. – Сейчас его проходят немногие. Очень немногие. Я принесу вам обед сюда же, – серкет резко сменил тему. – У озера ходите осторожней. Берега скользкие.

 – Мне не хотелось бы причинять неудобства столь гостеприимным хозяевам, – поклонился ему Арлинг, благодаря за заботу. – Есть ли какие-то помещения, куда мне заходить не следует? Здесь столько комнат…

Регарди показалось, что Веор взглянул на него с любопытством.

 – Вы очень тактичны, но не беспокойтесь. Озеро с залом и примыкающие к нему комнаты открыты для всех. Это место для учеников, которые готовятся к Испытанию Смерти. Здесь вы можете ходить везде.

Ответ Веора Арлинга не обрадовал. Вот если бы серкет сказал, что ходить можно везде за исключением двух комнат слева или трех залов справа, тогда все было бы гораздо проще. Но легко не было уже давно. Странно, что он до сих пор не привык к этому.

Едва Аттей покинул Пустошь, как всех учеников куда-то увел один из воинов Нехебкая, который накануне встречал их вместе с настоятелем Бертраном. Арлинг запомнил его по сильному травяному запаху волос, собранных в косы. При ходьбе они шелестели по накидке, помогая улавливать его движения. Молодые кучеяры вернулись через пару часов, оживленные и взбудораженные. Догадываясь, что им рассказывали об Испытании Смертью, Арлинг притворился спящим и приготовился слушать. В последнее время это было единственным, что у него получалось неплохо.

 – Аттей ничего не говорил о порогах! – возмущенно шептал один мальчишка. У него был ярко выраженный южный акцент, и Регарди предположил, что он мог быть из Муссавората. Или даже из Балидета.

 – Тише, Цуф, драгана разбудишь, – зашипел на него другой ученик, от которого пахло кислым и прогорклым. Арлинг не сразу догадался, что то был запах знаменитой самрийской тянучки, которую обожали все жители столицы. Странно, что кучеяр взял ее с собой в Пустошь, обитель, отрезанную от мира и его привычек.

 – А ты его не обрывай, пусть, что хочет, то и говорит, – вмешался в разговор третий ученик. У него был заложен нос, отчего он слегка гнусавил. – Мы все слышали – кто пройдет пороги, тот и будет допущен к Испытанию. Не думаю, что это будет труднее перехода через такыр. Похоже на моральную подготовку.

 – Ничего себе моральная подготовка! – снова возмутился Цуф. – Ты, Ваней, опять все попутал. Нижний порог я еще понимаю, у него и название немудреное – «Сила». Наверняка, будут тренировки, может, учебные бои, хотя я воином Нехебкая становиться не собираюсь, и мне они точно не нужны. Со вторым сложнее. Кто помнит, что он говорил о «Хаосе»? Я запомнил только про боль. Бить будут? Резать? Непонятно как-то.

 – Меня лично третий порог интересует, – протянул гнусавый. – «Любовь». Что знают о любви монахи, которые всю жизнь провели под землей? Один учитель как-то рассказывал, что среди них много обратных, ну тех, кто с мужчинами. Может, это проверка?

 – Во-первых, порог называется «Искушение плоти», а не «Любовь», – поправил его кучеяр с самрийской тянучкой. – Это разные вещи, знаешь ли. А во-вторых, побольше уважения, ты ведь сам хочешь стать серкетом. О жрецах всякое болтают… Ты каждому слуху верить будешь?

 – Лично я для себя давно решил, что после Испытания, стану учителем. Как Аттей. Открою свою школу, наберу учеников.

 – Ты сначала Испытание пройди, – перебил его Цуф. – Ваней прав, пороги, это лишь проверка. Присматриваться будут, оценивать. Зачем серкетам лишние мертвецы? Их сейчас и так в мире полно.

 – Хватит трепаться, – вмешался молчавший до этого парень. – Лучше помолимся Нехебкаю и будем спать. Баал-дар обещал прийти рано. Что толку гадать, завтра все и узнаем.

 – Мы восхищаемся сияющей славой Нехебкая, Господа нашего, да вдохновит он нас на преданность, силу и понимание. В служении ему – совершенная свобода, – забормотали будущие серкеты.

«Плохо, очень плохо», – подумал Арлинг, позволяя шепоту кучеяров слиться со звуками пещеры. Ученики говорили об Испытании и порогах, как об экзаменах, которые открывали путь во взрослую жизнь. Жизнь, где они женятся, найдут работу, заведут семью и детей, мирно состарятся и умрут в кровати под одеялом. Разве учителя не рассказывали им, что, пройдя Испытание Смертью, они станут «Теми, кто не возвращается». Не останется ни Цуфа, ни Ванея, ни гнусавого... Те, кто выживут, станут слугами Нехебкая, тех, кто умрет, ждет забвение. В школе имана Арлинг провел не одну бессонную ночь, грезя, как будет проходить Испытание. Странно, но он ни разу не думал о том, что станет после этого серкетом. Для него Испытание Смертью всегда было дорогой к Магде. Сейчас же он не был уверен, что к ней вел только один путь.

Ученики Аттея ни разу не вспомнили о войне. Словно в мире не гибли города и не гасли жизни. Ему и самому с трудом верилось, что где-то по дорогам сейчас шли солдаты Карателя, ведомые колдовством Подобного, чтобы уничтожить еще один остров жизни в мертвом океане песков и солнца. В одном ученики были правы. В мире стало слишком много мертвецов.

Арлинг очнулся от необычной тишины, звеневшей в пещере. Он и не заметил, как задремал, поддавшись монотонным напевам учеников. Сейчас они спали, оглашая пространство беспокойным дыханием людей, которых тревожило слишком много вопросов. Привычно пробежавшись по звукам и запахам, которые попались в его сети, Арлинг насторожился, не услышав дыхание Сейфуллаха. Обычно оно было тяжелым и сбивчивым и легко угадывалось среди незатейливых звуков озерного мира.

Неслышно пройдя мимо спящих, Регарди проник в соседнюю комнату. Аджухам лежал на спине, раскинув руки и ноги в стороны, и казалось, спал. Он был один. Коснувшись его щеки, Арлинг с удивлением обнаружил, что жар прошел, а многие корки, оставшиеся от язв, отвалились. Исследуя Аджухама, Арлинг обратил внимание на то, как сильно тот повзрослел. Тяжелые переходы через пустыни, испытания и болезнь превратили юношескую мягкотелость в обветренную жизненными неурядицами плоть взрослого человека. Аджухам вытянулся, жирок на боках и животе, накопленный за годы увлечения журависом и вином, исчез, а лицо заострилось, лишившись привычной округлости щек. Наверное, сейчас Сейфуллах напоминал своего дядю Сокрана, который худобой и долговязостью вызывал у Арлинга ассоциацию с морским саксаулом – крепким деревом, которое, как считали кучеяры, не могла сломать ни одна буря.

Регарди ловко увернулся от глиняной плошки с водой, вдруг полетевшей ему в голову. Вода оросила его неожиданным дождем, но сам сосуд он поймал, не дав разбиться о каменный пол. Благостную тишину Пустоши ничто не должно было нарушить.

 – Ты что делаешь? – зашипел на него Аджухам, и Регарди запоздало сообразил, что исследуя изменения в теле господина, забыл убрать руки, которые все еще оставались на животе Сейфуллаха. Похоже, к молодому купцу вернулся его вспыльчивый нрав, и это не могло не радовать.

 – Как вы себя чувствуете? – спросил Арлинг, низко кланяясь Аджухаму. Сердце забилось чаще, и халруджи с трудом заставил себя успокоиться. Не следовало радоваться пробуждению Сейфуллаха так сильно.

 – Как осел, слопавший кучу гнилого овса, – пробурчал Аджухам, оглядываясь по сторонам. – Убей меня, но я не помню, куда ты меня притащил. С каких пор одеяла в гостиницах Самрии стали набивать соломой вместо пуха? И почему так воняет? У них кончились благовония? А в той миске, что ты так ловко поймал, должно было быть вино, а не бычачья моча. Или ты решил поселить нас в хлев для скота? А может, в сарай для нарзидов?

 – Простите, господин, но выбора не было. Это не хлев…

 – Перестань, – отмахнулся от него Сейфуллах, – Я тебя разыграл, как дурачка, а ты повелся. Возможно, я и болел, но с памятью у меня пока хорошо. И со слухом тоже. Но я же должен был как-то наказать тебя за то, что ты слишком долго меня спасал. Если бы я не злился так сильно, то давно бы сдох в той вонючей башне с трупами. Аллюрда Сарадха! Дай мне руку.

Понимая, что отвык от многословия Сейфуллах, Арлинг озадаченно протянул ему руку. Словно боясь, что Регарди отдернет ее, Аджухам крепко схватил его за запястье и неожиданно поцеловал в ладонь.

 – Спасибо, что не поверил в мою смерть, – прошептал он, окунув их обоих в неловкое молчание.

 – Все, моя остальная благодарность будет потом, – пропыхтел Сейфуллах, подтягиваясь на циновке, чтобы сесть. – Но если кому проболтаешься, что я целовал тебе руку, будешь гореть в костре пайриков во веки вечные. И лицо сделай проще.

Понимание того, что Аджухам выказал ему самое большое уважение, которое один кучеяр может проявить к другому – равному, дошло до Арлинг не сразу. Слов не нашлось, и он замер, чувствуя себя загнанным в угол.

 – Расслабься, халруджи, – махнул рукой Сейфуллах. – Потом будем разбираться, кто кому должен. Мы ведь в Пустоши Кербала, верно? Обделаться можно от страха, если представить, что все это по-настоящему. Если бы раньше мне сказали, что я буду валяться в лечебнице серкетов и изображать будущего слугу Нехебкая, я забил бы такого умника камнями. Надеюсь, у тебя есть план?

Наверное, Регарди слишком усердно кивнул, потому что Аджухам пробурчал:

 – Я так и знал, что нет. Ладно, что-нибудь придумаю. Эти серкеты неплохо врачуют. Через неделю можем отсюда сваливать. Кстати, у тебя чертовски хорошо получается притворяться зрячим. Но это ничего не меняет. Как только мы покинем эту чертову гостеприимную обитель, наденешь свою повязку немедленно. А то я и так чувствую себя проклятым.

Арлинг кивнул, чувствуя, что ему не хватало привычного бурчания Сейфуллаха.

 – Мне нужна неделя, чтобы найти имана, – уверенно кивнул он, не зная, кого обманывает сильнее – себя или Сейфуллаха.

Продолжить разговор не получилось. Арлинг поднял руку, призывая Аджухама к молчанию. Человек был один и ступал едва слышно, но уверенно направлялся в их сторону. Арлинг поднялся с пола как раз вовремя, чтобы встретить настоятеля Пустоши Бертрана. Видя их растерянность, неожиданный посетитель сделал приветственный жест рукой и непринужденно уселся рядом с Сейфуллахом на циновку, пригласив Регарди последовать его примеру. Если бы Бертран был не один, Арлинг решил бы, что их обман раскрыт, и наступил час расплаты. Но с настоятелем никого не было, а в озерном зале царила тишина.

 – Я несказанно рад, что тебе лучше, – приветствовал Бертран Аджухама. – Тебе пришлось нелегко, но именно это и требуется от нас, когда мы приходим на служение Нехебкаю. Мы живем, чтобы быть благословением для него и делать ту работу, которую он дает. Я уверен, что ты скоро поправишься и станешь ценным орудием в руках Совершенного. Я всегда буду рядом, чтобы помочь тебе в этом.

Сейфуллах кивнул, и Арлинг почти увидел, как на лбу Аджухама образовались складки – будущий «ученик» собирался с мыслями. Впрочем, Бертран не нуждался в изысканных ответах и продолжил, на этот раз, обращаясь к Регарди:

 – Надеюсь, тебя хорошо разместили и ты ни в чем не нуждаешься, учитель Амру. Ты можешь оставаться в Пустоши столько, сколько это потребуется.

 – Ваша забота подобна солнцу на небосклоне рая, о настоятель, – произнес Арлинг в лучших традициях кучеярской вежливости. – Я согрет и обласкан вашим гостеприимством, мое тело сыто, а душа спокойна. Если этот мальчик пройдет Испытание Смертью и станет серкетом, истинным слугой Нехебкая, моя жизнь преисполнится совершенного и законченного смысла.

Халруджи постарался вложить в голос, как можно больше уважения, но притворяться перед человеком, который предал имана, было непросто.

Бертран коснулся пальцами лба, показывая, что принимает его благодарность, и Арлинг не заметил в его движениях фальши. То ли он действительно ему верил, то ли был еще лучшим обманщиком, чем сам Регарди.

 – Ты начнешь подготовку позже, чем другие ученики, но время здесь не имеет значения, – снова обратился Бертран к Сейфуллаху. – Не нужно бояться. Страх – это самый опасный противник. До Испытания тебе придется пройти три порога, которые подготовят твое тело и душу к служению Нехебкаю. Подождем неделю. Этого времени будет достаточно, чтобы ты окреп и набрался сил.

 – Я готов, настоятель, – уверенно кивнул Аджухам. Похоже, за пару минут ему удалось вжиться в новую роль куда лучше, чем смог Регарди за те часы, что провел в Пустоши.

 – Служение Нехебкаю всегда было единственной целью моей жизни, – с жаром в голосе продолжил Аджухам. – Я прошу Индигового помочь мне познать себя, отказаться от гордыни и слабостей. Я хочу повиноваться ему, чтобы он вел меня в темноте мире, указывая путь светом своей мудрости и совершенства.

«Только не переиграй», – поморщился халруджи, неожиданно подумав, что это он должен был говорить эти слова. Много лет назад один слепой ученик из Школы Белого Петуха готов был уничтожить весь мир и себя вместе с ним ради тайн Изгнанного бога. Только к словам Сейфуллаха он кое-что бы добавил: «Буду повиноваться тебе, Нехебкай, чтобы ты вел меня к Магде, освещая путь светом справедливости и правосудия». Но сикелийское солнце выжигало мечты, превращая их в пыль и песок, гонимые ветром.

 – Быть членом нашего братства – неописуемо чудесная вещь, – произнес, тем временем, Бертран, отвечая Сейфуллаху. – Она подобна великому, спокойному, полному света океану, столь удивительно единому, что малейший трепет сознания, как молния, мгновенно пробегает от края и до края. Это великое море общего сознания серкетов, истинных слуг Нехебкая. Когда ты станешь его частью, то удивишься тому, как постоянно ощущается наличие огромной, почти ужасающей ясности и уверенности, которую ничто и никогда не может поколебать. Ты станешь сверхчеловеком, частью Совершенного Бога.

 – Неделя, Арлинг, – зашипел Сейфуллах, когда Бертран покинул их, пожелав скорейшего выздоровления Аджухаму. – Ищи имана, где хочешь и как хочешь, но чтобы через пять дней меня здесь не было. Я не собираюсь играть в игрушки этих безумцев. И тебе не позволю.

Регарди и сам знал, что время ускользало, словно песок сквозь пальцы. Однако тревожило другое. Ученикам Аттея тоже говорили о порогах и подготовке к Испытанию, но с ними общался Веор и другие, «рядовые» серкеты. Почему настоятель, главный Скользящий, вдруг решил проявить внимание к чужаку и «больному» ученику из обычной школы? Хотелось верить в то, что это было привычным гостеприимством, но болезнь Аджухама не казалась достаточным объяснением неожиданного визита.

Что-то подсказывало – у них не было той недели, которую пообещал Бертран.

Через четыре дня один из учеников, тот самый, что обнимал настоятеля за ноги при первой встрече, заявил, что готов к Испытанию Смертью. Саалдан, так его звали, стал проходить «пороги» уже на следующий день после прибытия в Пустошь. Он уходил вместе с Веором рано утром и возвращался к другим ученикам поздно вечерам. На все расспросы отвечал скупо, объясняя молчание тайной посвящения. Проследив за ним, Арлинг выяснил, что его уводили в нижний уровень крепости, который, по словам Веора, был заполнен водой. Проникнуть вниз не удалось, так как пещера охранялась воинами Нехебкая.

Саалдан прошел «пороги» за три дня, четвертый думал, а на пятый объявил, что готов. За ним пришел сам Бертран.

 – Простись с живыми, – предложил он ему, но Саалдан лишь коротко мотнул головой. Он давно попрощался с миром. Другие ученики провожали его завистливыми взглядами. Много лет назад точно так же Регарди провожал Беркута, когда он уходил из Школы Белого Петуха, чтобы пройти Испытание и стать серкетом. Сейчас прах друга лежал у Арлинга в нагрудном кармане и жег сердце. Смерть была ему не нужна, ведь где-то в Пустоши его ждал иман. Порой казалось, что его поиски так же тщетны, как и попытки найти Магду, застрявшую между небом и землей. Его любовь не давала Магде умереть, а она не позволяла Регарди найти смысл среди мира живых.

Несмотря на то что все ученики Аттея пришли в Пустошь, чтобы пройти Испытание, многие медлили. Они часами изнуряли себя тренировками в специальных залах, которые показал им Веор. Пользуясь разрешением серкетов, Регарди заглянул в них в первую очередь. Отчего-то его не удивило, что они были похожи на Огненный Круг. Беговые дорожки, ямы с подвешенными над ними бревнами и многочисленные тренажеры были заключены в тесные оболочки пещер, и Арлинг подумал, что учитель поступил мудро, устроив такую площадку на открытом воздухе. И хотя порой на Огненном Круге неимоверно жгло солнце, заставляя учеников страдать от зноя, здесь, в замкнутых клетках подземелья, дышалось еще труднее. Впрочем, серкеты чувствовали себя комфортно в отличие от учеников Аттея, которые задыхались уже после нескольких минут работы в залах. Наблюдая за их усилиями, Арлингу казалось, что они свернули не туда, а серкеты намерено не давали им подсказки. С некоторых пор Испытание Смертью перестало казаться ему испытанием силы и выносливости. Что-то подсказывало: главный экзамен серкетов не был поединком со смертью. Сражаться предстояло с самим собой.

Пока будущие слуги Нехебкая готовились к порогам, стирая в кровь ладони о тренажеры серкетов, Арлинг не терял времени. Днем он старался быть на виду, наблюдая за учениками или ухаживая за Сейфуллахом, которому становилось то лучше, то хуже, а по ночам исследовал многочисленные комнаты озерного зала, который серкеты называли Сотовым. Он действительно напоминал улей, где озеро было центральным ложем королевы-матки, вокруг которого налепили свои кельи серкеты-пчелы. Большинство комнат были обычными складами, где хранились ящики с провиантом, странными камнями и другими непонятными Регарди вещами. Он не уделял им большого внимания, озадаченный другим вопросом. Несмотря на то, что на четвертую ночь он облазил почти все помещения Сотового Зала, обнаружить лестницу, ведущую наверх, в башню крепости, так и не удалось. Он нашел несколько пустующих столовых, оставшихся от тех времен, когда в Пустошь приходило больше учеников, библиотек, забитых старыми свитками, и молитвенных комнат, заполненных оплывшими свечами, которые порой достигали двух салей в высоту. Остальные комнаты служили тренировочными залами, либо пустовали.

Оставалось помещение, куда ушел Саалдан, и которое охранялось воинами Нехебкая. Однажды притворившись, что ему нужно вытряхнуть сапог, Арлинг уселся на землю в паре салей от входа в комнату и погрузился в ее звуки. Разведка хороших результатов не дала. Ему показалось, что он услышал плеск воды, запертой в маленьком помещении. Возможно, комната была полузатопленной и использовалась для проведения ритуалов. Имана там быть не могло.

Скользящие оказались большими хитрецами, чем он предполагал. Они наполняли Сотовый Зал каждое утро, появляясь из тех пещер, которые много раз были обследованы Арлингом. Оставалось одно – они пользовались потайными ходами, которые пока были ему неизвестны. Вечером Скользящие уходили постепенно, словно вода из чана с засоренным сливом. Они разбредались по разным комнатам, подолгу задерживаясь у порогов и шепча молитвы. Выждав время, Регарди проникал следом, но находил лишь пустую комнату – Скользящие исчезали. Однажды он попробовал войти в нее одновременно с серкетом, но его мягко остановили. «Наверное, в пещерах есть что-то, заметное только для зрячих» – думалось ему, но голос имана шептал в голове: «Не сомневайся в себе никогда», и Регарди гнал такие мысли прочь.

Решив сменить тактику, он стал больше общаться с Веором, надеясь выведать у него что-нибудь полезное, но их короткие диалоги напоминали разговоры со жрецами Амирона в далеком прошлом его юности.

 – Почему в этом зале так много серкетов? – как-то спросил он Скользящего, когда тот принес ему ужин. – Ведь он для учеников.

 – Это наш общий дом, здесь все свои, – уклончиво ответил Веор, и халруджи задал вопрос по-другому:

 – Я заметил, что некоторые серкеты обходят озеро раз по десять, даже не останавливаясь. Вы так гуляете? Или это особые тренировки для посвященных?

Веор усмехнулся.

 – Ты мыслишь, как мирянин, но это простительно. Становясь слугой Нехебкая, серкет остается человеком, который подвержен слабостям. Искушения мира преодолеваются силой молитвы. И ходьбой. Чем греховнее были твои мысли, тем больше шагов ты должен сделать.

 – А кто определяет... степень греховности?

 – Настоятель.

 – Вы исповедуетесь ему? На моей родине люди приходят к жрецам Амирона, чтобы рассказать о слабостях и получить прощение за грехи. Считается, что они сами себя наказывают – муками совести.

 – Здесь иной мир, – покачал головой Веор. – Настоятелю не нужно признание серкета, чтобы узнать о его грехах. Становясь слугой Нехебкая, человек сливается с единым сознанием Скользящих. Слова не нужны.

 – Вы читаете мысли друг друга?

 – Не торопись с выводами, учитель Амру. Есть вопросы, на которые я не могу ответить.

«Ладно, жрец, – подумал Арлинг, – Попробуем по-другому».

 – А если серкет согрешит сильно? Например, поддастся эмоциям, гневу, убьет кого-то? Или… потеряет веру и уйдет из Пустоши?

Последний вопрос был настолько же важным, насколько и опасным. Арлинг специально не стал выделять его, стараясь скрыть волнение под праздным любопытством чужака, скучающего в незнакомом месте. И хотя он ожидал, что Скользящий откажется отвечать, Веор торжественно произнес:

 – Когда случается такая ужасная вещь, как падение среди посвященных, то через все обширное сознание пробегает дрожь страдания. Отделение одного брата от остальных рвет струны нашего сердца. Но заблуждающийся брат никогда не отсекается окончательно, как бы далеко он ни ушел. Когда-нибудь, где-нибудь, каким-то образом он возвращается, так как его связь с Нехебкаем не может быть разорвана никогда. Мы мало знаем об утомительном пути испытаний и страданий, который он должен будет пройти, прежде чем снова слиться с остальными.

 – Вы вернете его, или он сам вернется? – уточнил Арлинг, вспоминая о том, сколько усилий потратили Скользящие, чтобы схватить имана. Три года назад он сам попался в одну из их ловушек, предназначенных для учителя.

 – Голос Нехебкая остается в нем, как бы сильно он не уклонился от пути, – ответил Веор. – В один прекрасный день он звучит в нем снова, разрывает на части и отделяет его страсти от божественных возможностей. На сбившегося с пути обрушивается вся сила общего сознания братства, и он возвращается. Все возвращаются.

Неприятная мысль кольнула Арлинга, словно жало скорпиона.

А если Веор прав? Если иман вернулся к серкетам, слился с общим сознанием Нехебкая и теперь специально скрывался от бывшего ученика? Что если так?

Разговор с Веором посеял опасные семена тревог и сомнений, которые затаились, ожидая своего часа. Ему казалось, что с тех пор как он попал в Пустошь, минула вечность. Дни в подземелье тянулись медленно и неторопливо. Серкеты никуда не спешили, напоминая пылинки, которые вздымались солнечным лучом ранним утром и беспорядочно кружились в воздухе до тех пор, пока вечерние сумраки не опускали их на землю. Время в Пустоши было тягучим, словно застывшая патока, в которой можно было застрять навеки.

Наблюдая за Скользящими, медленно бредущими по веревочным мостам над озером, Арлинг не мог избавиться от ощущения, что стал зрителем спектакля, разыгранного только для него. Он был уверен в одном. Не таким серкетом был иман, когда уходил из Пустоши много лет назад. Не таким серкетом хотел стать его молодой ученик, когда принял участие в Боях Салаграна вопреки запрету учителя. Что-то было не так в нынешних Скользящих, очень сильно «не так». И хотя ответ лежал перед ним, сверкая темными гранями могущества Подобного, он предпочитал искать другие причины, не замечая очевидного. Подобный, укрывшийся за Гургаранскими горами, еще не покорил Сикелию, но успешно закончил давнюю войну с бывшими братьями по вере, превратив их в рядовых жрецов, слепо поклоняющихся песчаному богу. Слуги Нехебкая в Пустоши Кербала ничем не отличались от слуг Амирона в далекой родине Арлинга – Согдарии. Возможно, Испытание Смертью тоже не было прежним, став еще одним бессмысленным ритуалом.

Серкетов можно было обвинять в чем угодно, но целителями они были хорошими. Сейфуллах поправлялся не так быстро, как хотелось бы им обоим, но с каждым днем ему становилось лучше. Когда он смог ходить, то стал покидать комнату, с неподдельным интересом наблюдая за Скользящими и учениками Аттея. Сейфуллах легко вжился в роль будущего серкета и, выучив молитву Нехебкаю, читал ее с не меньшим жаром, чем Цуф или Ваней. Чаще всего он проводил время в Земляном Зале, который получил свое название из-за обилия ям и беговых дорожек. Если в других пещерах, пол был каменный, то в этом поверхность была покрыта слоем земли, обильно смешанной с песком. Арлинг подозревал, что ее запах напоминал Сейфуллаху о родине. Впрочем, ученики Аттея тоже полюбили этот зал больше других и подолгу в нем тренировались. К халруджи они по-прежнему относились с прохладой, видя в нем чужака, зато быстро прониклись симпатией к больному Аджухаму. Когда Сейфуллаху было плохо, и он не мог сидеть в тренировочном зале, будущие серкеты приходили к нему сами. Регарди оставалось только удивляться врожденному обаянию мальчишки.

 – Мы что-то делаем не так, – однажды сказал Сейфуллах, когда они сидели вдвоем в Земляном Зале и наблюдали, как ученики Аттея пытались преодолеть насыпной вал с препятствиями. Аджухам парил ноги в чане с целебным маслом, который принес Веор, а Регарди чистил сапоги – отчасти, чтобы занять руки, отчасти, чтобы прогнать воспоминания об Огненном Круге и Школе Белого Петуха, которые всегда нападали на него в тренировочных залах Пустоши.

 – Немного терпения, – попросил он. – Я найду подземные ходы, которые ведут наверх. Возможно, еще раз поговорю с Веором.

 – Ты можешь проползти на брюхе весь Озерный Зал, нюхая каждый угол, и ничего не найдешь, – фыркнул Аджухам. – И серкеты тебе ничего не скажут. Нужно действовать по-другому.

 – Сомневаюсь, что жрецы «по-другому» расскажут, как попасть в башню, – Арлинг истолковал слова Сейфуллаха по-своему. – У нас еще есть немного времени. Когда его не останется, тогда и начнем войну.

 – Вот сижу и гадаю, каким местом ты думаешь, – сердито пробурчал Аджухам. – Ты их пытать что ли собрался? Я не сомневаюсь в твоих боевых способностях, но пока ты будешь убивать себя, сражаясь с армией серкетов, меня прикончат первым. А я не могу умереть, потому что враг жив и продолжает уничтожать мою страну. Мы с тобой тут застряли, а Маргаджан времени даром не теряет.

«Мне кажется, или ты меня упрекаешь?» – подумал Арлинг, но Сейфуллах продолжил:

 – Мер делиться на тех, кто проигрывает, и тех, кто выигрывает. Я свою долю проигрыша получил сполна. Мой отец говорил: «Если не получается идти вперед, иди назад». Я скажу тебе так. Если ты не можешь найти путь наверх, ищи путь вниз. Ты пробовал проникнуть в ту комнату, где они проходят «пороги»? Ты говорил, что она затоплена, но, возможно, из нее есть проход, который ведет наверх. Если серкеты проводят там церемонии, то они должны как-то готовиться к ним. Я ни разу не видел, чтобы Скользящие заходили в ту комнату из Озерного Зала. Только, когда приводят учеников на испытания. Значит, они пользуются тайным ходом. Тебе нужно обследовать то место.

 – Для этого мне придется убить хотя бы одного серкета, – едко ответил Регарди. Оказывается, он успел отвыкнуть от «поучений» Сейфуллаха.

 – Брось, – махнул на него рукой Аджухам. – Перестань думать задницей. Не все нужно делать силой. Попробуй их расспросить.

 – Сомневаюсь, что Веор добровольно расскажет мне о тайных путях.

 – Арх! – всплеснул руками Сейфуллах. – Такое впечатление, что это ты переболел смертельной болезнью, а не я. И твои мозги покрылись плесенью. Разве только серкеты ходят в ту комнату? А как же ученики? Многие уже прошли большую часть «порогов». Думаю, они успели запомнить там каждый угол. Вот и спроси их, есть там дверки или нет.

 – Не думаю, что они станут откровенничать с чужаком, – поморщился Регарди. – Они все-таки к посвящению там готовятся, а не книжки читают.

 – «Не думаю», «сомневаюсь», – передразнил его Аджухам. – Время идет, но ничего не меняется. Придется все делать самому.

Арлинг пожал плечами, не веря, что предложенный вариант может быть полезен. Несмотря на то что он жил в одной комнате с учениками Аттея, привыкнуть друг к другу они так и не смогли. Молодые кучеяры относились к нему настороженно, видя в нем чужака из другой страны и школы. Когда он заходил, они умолкали или переходили на шепот. Их подслушать было не трудно, но ничего важного в их вечерних беседах халруджи не узнал.

Однако Сейфуллах не оставил свою идею, и весь следующий день провел с учениками в тренировочных залах. Регарди не следил за ним, занятый изучением свитков в библиотеках Пустоши. Бумага была гладкая и тонкая, и ему удавалось прочесть в лучшем случае заголовки. Они были украшены декоративными письменами с рельефным узором, который легко «читали» пальцы слепого. К его великому сожалению, большинство свитков содержали молитвы и религиозные тексты о Нехебкае. И хотя было понятно, что в библиотеке для учеников не могли храниться книги с описанием тайных ходов Пустоши, в глубине души он надеялся найти архитектурные планы крепости или сведения о ее строительстве, которые могли бы подсказать, где держали пленных.

Разочарованный результатами дня и чувствуя неумолимый ход времен, Арлинг уселся на каменный берег подземного озера, сняв сапоги и опустив ноги в холодную воду. Чтобы занять руки и отвлечь голову, он принялся чинить брюки, надеясь, что за работой придумается что-нибудь полезное. Обращаться с иглой для шитья он научился гораздо позже, чем с иглой для метания в горло противника, и всем сердцем ненавидел это занятие. После Туманной Башни он сжег свою одежду, надев запасные брюки, которые уложил в тюки еще в Иштувэга, но за время перехода по такыру они успели порядком обтрепаться. То ли Вулкан, который поделился с ним одеждой, продешевил на ткани, то ли пустынные пайрики висели на нем всю дорогу, проделав в ткани множество ненужных отверстий, но по приходу в Пустошь, одежда нуждалась в хорошей починке.

Был глубокий вечер. Белая плесень на стенах, по которой серкеты отмечали время, почти перестала светиться, означая приближение ночи. Озерный Зал опустел, и по мостам бродило лишь несколько Скользящих. Очевидно, их мысли были настолько греховны, что они собирались ходить до утра.

Вода в подземном озере была холодной, даже ледяной, но Арлингу было приятно. Голова гудела от напряжения, и наверняка бы лопнула, если бы не спасительный холод, поднимающийся от ног по всему телу. Халруджи раздумывал о том, чтобы погрузиться в воду целиком, когда услышал быстрые шаги. Через секунду к звукам присоединился запах, и он узнал Цуфа, одного из учеников Аттея.

Затаив дыхание, чтобы не спугнуть кучеяра, Регарди наблюдал, как тот уселся в сале от него и тоже хотел было свесить ноги с берега, но передумав, поджал их под себя. Кучеяры, которым с детства прививали глубокое уважение к воде из-за ее недостатка, никогда не могли позволить себе бездумно болтать в ней ногами. Но, возможно, Цуфу было просто холодно. Итак, Сейфуллах не смог ничего выведать сам и прислал к нему Цуфа, надеясь, что получится у Арлинга. Аджухаму всегда было важно сохранить лицо. Регарди быстро перебрал всю информацию, которую знал о Цуфе. Не очень решительный, немного завистливый, он преувеличивал собственные слабости и не видел своих возможностей. Удивительно, как Аттей вообще разрешил ему проходить Испытание Смертью. Цуф был единственным из всех новых учеников, который не прошел ни одного «порога». Интересно, что делают серкеты с теми, кто не справлялся с предварительными испытаниями? Отсылают обратно, обрекая на позор до конца дней? Впрочем, за неудачу Цуфа можно было зацепиться.

Через пару секунд ученик его окликнул:

 – Мастер Амру, Сейфуллах сказал, что Вам было разрешено пройти Испытание. Это правда?

Почему из всех сказок и выдумок Аджухаму понадобилось придумывать ту, которая была ближе всех к истине? И которая была столь же опасна, сколь и болезненна.

 – И да, и нет, – осторожно ответил Арлинг, и, чувствуя интерес мальчишки, пояснил.

 – Мне позволили его пройти, но я… провалился. Это было давно, сейчас другие времена и другие правила. То испытание, которое будете проходить вы, ничем не похоже на то, что выпало мне.

Вот так, нужно немного сгладить углы, которые понастроил Сейфуллах.

 – И у вас тоже были «пороги»?

 – Нет, – соврал Арлинг. – Мое испытание проходило в другом месте. Но я слышал о твоих трудностях. Ты можешь рассказать мне. Вдруг я проходил что-то подобное.

И хотя он боялся, что спугнет мальчишку столь прямым вопросом, Цуф словно только его и ждал.

 – Здесь все не так! – горячо прошептал он. – Нам не говорили ни о каких «порогах». Почему все их проходят, а меня возвращают обратно?

 – Твои друзья рассказывают о том, как им это удалось?

 – Рассказывают, – со вздохом ответил Цуф, – но в том-то и дело, что у всех по-разному. Ванея заставили нырнуть в озеро и просидеть под водой столько, сколько сможет. Он чуть не задохнулся, но ему сказали, что он готов. Закра стоял на одной ноге несколько часов и читал вслух молитву Нехебкаю. Он тоже прошел. Я думал, что у меня будет что-то подобное, но мне стали задавать дурацкие вопросы.

 – И много серкетов было на твоем испытании?

 – Да много в ту комнатенку и не поместится. Человека три с настоятелем. В ней очень тесно, у одной стены что-то вроде чана с водой, у другой стулья для серкетов. Остальное все, как и в других комнатах, которые наверху. Влажные стены, каменный потолок, на полу циновки. Две двери.

Арлинг слушал с замиранием сердца, не веря, что Цуф сам рассказал ему то, о чем он собирался его спросить.

 – Почему две?

 – Одна – та, что ведет из Озерного Зала, через нее заходим мы. Вторая находится за чаном с водой, я ее не сразу заметил. Оттуда всегда выходит настоятель.

 – Она заперта? Та дверь, из которой приходит Бертран?

 – Не знаю, – пожал плечами Цуф. – Во всяком случае, ключа я у него никогда не видел, да и открывалась она бесшумно. Завтра попробую еще раз. Хоть бы вопросы придумали другие, а то задают одни и те же.

 – А что за вопросы? – не удержавшись, спросил Арлинг. Цуф уже рассказал все, что ему нужно было знать, но халруджи вдруг стало интересно.

 – О каких-то символах, – проворчал кучеяр. – Да это и не вопросы даже. Настоятель просто показывает мне предметы, а я должен что-то ответить. Понятно, что они ждут, как я их истолкую. Клянусь мамой, я выложил им все, что знаю, а они каждый раз отправляют меня обратно – думать.

 – И что же это за предметы?

 – Ну, например, масляная лампа, – тяжело вздохнул Цуф. – Что я знаю о лампе? Это свет, путь, дорога, возможно, рука, которая ее держит. Масло нужно, чтобы она горела. В крайнем случае, например, в походе, его можно съесть. Значит, это еда, человек, жизнь. Потом был плащ. Я сказал: одежда, тепло, дом, уют, забота. И еще старость – плащ был очень потрепанным, весь в дырах. Им не понравилось. Показали палку. Длинная такая, в человеческий рост. Она напомнила мне шест, какими мы в школах тренируемся. Значит, драка, сила, могущество, ловкость. Еще смерть – палкой ведь можно убить. А если вспомнить о дереве, из которого она сделана, то это жизнь. Дерево живое, дает плоды, кормит нас и скотину. Опять не то. И так два раза подряд. Мне лампы и плащи уже снятся, но большего придумать не могу. Вот тебе, мастер Амру, что эти вещи напоминают?

Сердце болезненно сжалось. Школу... Эти вещи напоминали ему время, которое исчезло навсегда.

«Не хочешь думать, – покачал головой иман, когда Арлинг стал ему рассказывать про свет, силу и старость. – Ответы должны идти отсюда». И твердый палец учителя стучал ему по груди.

 – Лампа – это разум, освещенный знанием, – помолчав, ответил халруджи. – Она освещает настоящее, прошлое и будущее. Открывает совесть и освещает изгибы сердца. Плащ означает совершенное самообладание, которое освобождает от внешнего и инстинктивного. Палка – это посох. Тот, кто держит посох, получает помощь от тайных и вечных сил природы. По легенде, когда серкеты покинули города, они оставили с собой все богатства и накопления, взяв в пустыню лишь три предмета. Лампу, плащ и посох.

 – Ого, – присвистнул Цуф. – В жизни бы такого не придумал. А что ты еще знаешь о серкетах?

Вопрос был интересным. Арлинг ровным счетом ничего не знал о Скользящих, которых они встретили в Пустоши. Эти серкеты поклонялись Нехебкаю, слепо подчинялись настоятелю и отмаливали греховные мысли хождением вокруг подземного озера. Они ничем не отличались от жрецов Амирона в его далекой родине. Но халруджи кое-что знал о других серкетах, тех, о которых рассказывал ему иман и которыми он грезил многие годы ученичества в Школе Белого Петуха.

Вслушиваясь в звук воды, омывающей его ступни, Регарди медленно произнес:

 – Серкет царствует над суеверием и спокойно идет во мраке, опираясь на посох, закутавшись в плащ и освещая себе путь лампой. У него нет ни сомнительных надежд, ни бессмысленного страха, ни неразумных верований. Его лампа – это знание, плащ – скромность, посох – символ его силы и смелости. Он знает тайны будущего, смеет в настоящем и молчит о прошлом. Ему известны слабости человека. Его можно увидеть печальным, но никогда унылым или отчаявшимся. Он может быть бедным, но никогда униженным или жалким, он может быть преследуемым, но не устрашенным и побежденным. Он помнит об изгнании. Он познал себя и отказался от гордости.

Помолчав, Арлинг добавил, чувствуя, как в груди загорается огненный шар тоски по учителю:

 – А еще серкет – это армия одного человека. Такая армия подобная льву и гиене, песчаной буре и ветрам-теббадам, грому и молнии. Потрясающая и таинственная, она внушает благоговейный страх всему миру. Однажды встретив, ты можешь полюбить его больше, чем себя. И отдать ему свою жизнь.

Они еще немного посидели в молчании, после чего Цуф ушел спать, чтобы набраться сил перед очередным порогом – завтра ему предстояло рассказывать серкетам о лампе, плаще и посохе. Понимая, что наболтал лишнего, Регарди не испытывал чувства сожаления. Ему нужно было произнести эти мысли вслух, чтобы понять, что именно сделал Подобный с серкетами. Возможно, раньше каждый Скользящий из Пустоши и был подобен армии одного человека, но войну с Подобным серкеты проиграли.

Завтра предстоял тяжелый день не только для Цуфа. Время истекало, Аджухам поправлялся, а силы имана могли быть на исходе. Завтра, после того как Цуф пройдет – или не пройдет – свой порог, Регарди проникнет в ту комнату, усыпив охранника. Дороги назад уже не будет. В плане было столько дыр, что через них можно было разглядеть даже холмы его далекой родины, но Арлинг решил, что медлить больше не станет. Оставалось предупредить Сейфуллаха. И хотя в голове противно звенела мысль о том, что в случае его провала Аджухам оставался незащищенным, халруджи уверенно прогнал ее. Все получится.

Но в тот вечер случилось еще одно событие, которое заставило его в очередной раз изменить планы.

Направляясь в комнату к Сейфуллаху, Арлинг столкнулся с Веором, который его искал.

 – Мастер Амру, – официально обратился он, и Регарди забеспокоился. Серкетам было еще рано что-то подозревать.

 – Настоятель Бертран приглашает вас позавтракать в его покоях в башне. В случае вашего согласия я приду за вами утром.

И хотя Арлинг думал, что готов к неожиданностям, такого поворота событий он не ждал. Приглашение на совместный завтрак с настоятелем могло быть чем угодно, но умело расставленной ловушкой он бы его не назвал. Если бы Скользящие хотели убить его, то сделали бы это давно – подложив в пищу яд, обрушив на него камни в пещерах, столкнув в озеро там, где он бы не выплыл. Удобных случаев было множество. Оставалось надеяться на внезапное везение, вызванное любопытством главного серкета к чужестранцу. Вряд ли в Пустошь приезжало много драганов.

 – Передайте настоятелю, что я с великой благодарностью принимаю его приглашение, – произнес Арлинг, кланяясь Веору. На том и расстались.

«Началось», – подумал Арлинг, направляясь в комнату Аджухама чтобы рассказать ему о неожиданной удаче. Возможно, ему удастся освободить имана без лишней крови, которая обычно сопровождала его по жизни. И хотя Регарди никогда не признался бы себе в этом, очевидным было одно – он устал от смерти, и надеялся, что она устала от него тоже.

***

Арлинг медленно поднимался за Веором по лестнице и думал о наставлениях Аджухама. Они были странными. «Знаю, зачем он тебя пригласил, – ворчал Сейфуллах. – Не касайся его рук, не кланяйся три раза подряд и не вздумай трогать себя за щеки». Что Аджухам знал о серкетах, чего не знал Регарди, выяснить не удалось. На прямые вопросы Аджухам отвечать отказался, заявив, что не собирается разжевывать очевидные истины. Не став настаивать, халруджи оставил кучеяра в весьма хмуром расположении духа.

Когда Веор провел Арлинга в охраняемую комнату, где ученики проходили «пороги», Регарди убедился, что Сейфуллах был прав. Чтобы подняться наверх, в башню, им пришлось спуститься вниз – через ту самую дверь, которую описывал Цуф. Миновав сырой, пахнущий плесенью лабиринт из спутанных коридоров, они оказались у подножья каменной винтовой лестницы. Арлинг старательно запоминал дорогу, но вскоре был вынужден признать: даже если бы он убил охранника и проник в тайную комнату, то надолго застрял бы в подземных лабиринтах Пустоши. Несколько раз Веор останавливался, прежде чем войти в очередную комнату-переход, и Регарди мог только догадываться, какие ловушки она скрывала. За дверьми слышалось то гудение огня, то лязг метала, то щелчки самострелов. Все это очень напоминало дом имана в Школе Белого Петуха. Вспоминая, сколько времени ему потребовалось, чтобы научиться безопасно ходить по жилищу учителя, Арлинг сомневался, что сумел бы за одну ночь преодолеть все ловушки серкетов. Если бы вообще сумел. Пустошь Кербала показала зубы и когти, о которых он догадывался, но в которые не хотелось верить – слишком мирную картину являли собой Скользящие. Обитатели Пустоши изменились, но сама Цитадель осталась прежней – неприступной, опасной, манящей.

Когда они вышли в высокий колодец, сужающийся кверху, воздух стал суше, а температура выше. И хотя внутри башня, как и подземный зал, освещалась факелами и чадящими лампами, тепло, поднимающееся стен, подсказывало о раскаленном светиле, нагревающем Пустошь снаружи. Запахи тоже стали другими. Исчезли следы плесени и грибка, зато вернулись ароматы обожженной солнцем глины и жилых помещений. Если подземелье напоминало ритуальное место, то в башне, несомненно, обитали люди. Регарди уловил запахи жареного мяса и вареной каши, мокрого белья и мыльного порошка. Дом серкетов пах как жилище обычных людей. И хотя было понятно, что где-то они должны были готовить себе пищу и стирать одежду, но отчего-то запахи жизни тревожили сильнее запахов смерти, которые давно стали привычными и почти родными.

Бертран встретил его на верхней площадке лестницы, которая вела в небольшие, но хорошо освещенные солнцем покои. «Осторожнее», – велел себе Арлинг, переступая порог и чувствуя, что главный Скользящий не сводит с него глаз. «Он знает, что ты слеп, и ждет, когда ты ошибешься», – противно шептал внутренний голос.

Притворившись растерянным, Регарди замер, стараясь собрать как можно больше информации о новом месте, пока настоятель не предложил ему пройти дальше. Богатые запахи дерева – полированного и покрытого лаком – подсказали, что комната обильно обставлена мебелью. Многочисленные этажерки, стулья, стульчики, кушетки и столики превращали покои Бертрана в ловушку для слепого, бросая вызов способностям халруджи. Тяжелый гобелен на стене справа пах пылью, а с бронзовых подсвечников на стене у окна давно не счищали восковой нагар. Где-то чирикала птица. Ее голос доносился приглушенно, и Арлинг догадался, что комната, где он стоял, соединялась с другой – очевидно, спальной. Вместе с голосом птицы, оттуда раздавалось странное щелканье, понять причину которого не удалось. Борясь с желанием спросить о его источнике у Бертрана, Регарди медленно прошел к низкому столику, накрытому у окна. Узорчатые створки преломляли лучи солнца, задерживая жар, но наполняя комнату причудливыми тенями. Они больше подошли бы для дворца в богатом кучеярском городе, чем для суровой обители последних слуг Нехебкая.

 – Что это щелкает? – спросил Арлинг, закончив официальные приветствия и сопротивляясь желанию отодвинуться дальше. Столик был мал, и лицо настоятеля находилось слишком близко. Регарди чувствовал не только его дыхание, в котором так четко выделялись ноты мяты и фенхеля, словно Бертран недавно сжевал целый пучок пряностей, но и движение его глаз, которые неотрывно следили за ним, будто поджидая, когда слепой ошибется. Наконец, халруджи нашел удобный вариант и прикрыл веки, притворившись, что смотрит в пол. Пусть Бертран думает, что он смущен до ужаса.

 – Часы, – гордо пояснил настоятель, наливая чай в тонкую фарфоровую чашку. Регарди уловил в напитке запах ягод сайи и задумался. К ядовитым они не относились, но обладали сильным успокаивающим действием. Возможно, настоятель хотел расположить собеседника к беседе в незнакомой обстановке, а может, что-то задумал. Подождав, когда Бертран сделает глоток первым, Арлинг пригубил напиток, решив, что ягоды сайи ему не повредят. Напряжение давно мешало сосредоточиться. 

 – Подарок моего друга Азатхана, – тем временем, продолжил настоятель. – Их изготовили из цельного куска самшитового дерева в Иштувэга. Правда, мастера уже нет в живых. Бедняга не пережил эпидемию, а жаль. Я хотел заказать у него еще пару таких штуковин для моих друзей.

Упоминание Азатхана, серкета, который сыграл неоднозначную роль в жизни халруджи, заставило Арлинга опустить чашку на стол, чтобы случайное дрожание руки не выдало его. Впрочем, движение не осталось незамеченным.

 – Вы с ним знакомы? – пытливо спросил Бертран, и Регарди понял, что может проиграть, даже не начав сражаться. Ягоды сайи оказались весьма кстати.

 – Вряд ли нас можно назвать знакомыми, но мы встречались, – уклончиво ответил он. Настоятель, как и многие другие серкеты пустоши, не был похож на того Скользящего, о котором писал Махди, но он носил одежды воина Нехебкая, а его взгляд оставлял на коже кровоточащие царапины. Лгать такому человеку было опасно, а говорить правду – смертельно опасно.

Азатхан был не случайным человеком в жизни Арлинга. Если бы серкет не появился накануне последних Боев Салаграна, сейчас все было бы по-другому.

 – Он приезжает в Пустошь завтра, – произнес Бертран. – Азатхан удивительный человек. Я уверен, вы можете узнать у него ответы на многие вопросы.

Худшей новости настоятель сообщить не мог. Несмотря на то что с их последней встречи минул не один год, Азатхан наверняка узнает его. К тому же Регарди догадывался о цели приезда главного предателя. Вероятно, не дождавшись, когда серкеты отправят имана за Гургаран, он решил лично проследить, чтобы указание Подобного было выполнено. А это означало, что у Арлинга, Сейфуллаха и учителя осталось два дня, чтобы покинуть Пустошь.

 – Буду с нетерпением ждать этого момента, – поспешно пробормотал он, поняв, что задержался с ответом. – Здесь, в Пустоши, я каждый день открываю для себя столько нового. Уже предвкушаю наши беседы с уважаемым Азатханом.

Прозвучало фальшиво, но через секунду Арлинг допустил куда более серьезную ошибку. Настоятель протянул руку к вазе с фруктами, задев рукавом изящную сахарницу на тонкой стеклянной ножке. Халруджи, не задумываясь, подхватил падающую вещицу и только потом сообразил, что Бертран сделал это нарочно.

 – Отличная реакция, – похвалил его настоятель. – Расскажите, как вы попали в Школу Дальнего Берега? Джемагул никогда не говорил, что у него служат драганы.

Никакой лжи, только правда, приправленная временем.

 – Я сбежал из отцовского дома, когда мне было семнадцать, – сказал Арлинг, чувствуя себя на исповеди у жрецов Амирона. – Отец хотел, чтобы я стал чиновником, но… нам было не по пути. Оказавшись в Сикелии, я встретил женщину, которая помогла мне устроиться в новом мире. Она обучила меня кучеярским танцам, со временем они стали моим хлебом. С Джемагулом я познакомился в Иштувэга. Так случилось, что на тот момент в школе не было учителя танцев – последний умер от спирохеты. Джемагул спешил быстрее уехать из города и пригласил меня отправиться с ним. С тех пор я обучаю его учеников, и счастлив, что мне выпала честь провожать будущих серкетов в знаменитую Пустошь Кербала.

 – А что стало с той женщиной? – с любопытством спросил Бертран.

 – Умерла, – не задумываясь, ответил Арлинг. – Совершила ритуальное самоубийство во имя бога. Я прошу извинить меня, что не могу рассказать больше. Она много значила для меня, и я храню ее образ, спрятанным глубоко в сердце.

 – Понимаю, – кивнул Бертран. – Любовь всегда приходит внезапно и уходит также.

«Ничего ты не понимаешь, проклятый жрец, – подумал Арлинг, с тоской вспоминая сестру имана. – Прости, что я прикрылся твоим чистым именем, Атрея, не здесь тебя нужно было вспомнить».

 – Почему серкеты назвали эту крепость Пустошью? – спросил он, чтобы сменить тему. Разговоры о его прошлом не могли помочь отыскать учителя.

 – Только там, где ничего нет, может возникнуть то, чего не было раньше, – с улыбкой ответил Бертран. – Мы построили дом, где могли бы изучать Нехебкая, а он – нас. Сознание бога подобно зеркальной глади такыра и холодному свету луны. Но стоит подуть ветру, и картина исчезнет. Достаточно маленькой тучки, чтобы закрыть от лунного света большой участок земли. В такыре всегда сухо и ясно, а луна такая огромная, что может поглотить мир.

А теперь настоятель напомнил имана, потому что Арлинг не понял ни слова из того, что он сказал. Учитель часто говорил загадочными метафорами, наслаждаясь тем, как мучительно его ученик пытается проникнуть в смысл сказанного. К счастью, Бертран не стал требовать от него понимания.

 – Откуда вы знаете учение Махди, учитель Амру? – неожиданно спросил он. – Я слышал, как вчера вы цитировали его книгу одному из учеников. Вы рассказывали ему о серкетах. Глава восьмая, если я не ошибаюсь.

«Восьмая глава, третий раздел, параграф пятый. Об истинных слугах Нехебкая» – так назывался раздел Великой Книги Махди, которую Арлинг неосторожно прочитал Цуфу, когда они беседовали о серкетах на берегу озера. Теперь все стало на свои места. Бертрану захотелось выяснить, откуда рядовому учителю из школы Джемагула известно о тайном учении Махди, и он пригласил его к себе, чтобы разузнать правду. Стоило отдать ему должное, что он позвал его на завтрак, а не в пыточную. Лгать становилось сложнее, но халруджи уже понял правила игры.

Арлинг поставил чашку на стол и медленно произнес:

 – «Трепещи, Сын Земли, если твои руки не белы перед Нехебкаем. Он открывает дверь только своим, а дерзкий непосвященный неизбежно сбивается с пути и находит смерть во тьме пучины. Отступить невозможно. Тебе нужно выбрать свою дорогу или умереть». Так заканчивается последняя глава Махди. Возможно, мой час расплаты настал, так будьте же мне судьей. Я всегда хотел стать серкетом. И сделал все, чтобы попасть в Школу Дальнего Берега, мечтая когда-нибудь получить право пройти Испытание Смертью. Я тот самый дерзкий непосвященный, который «найдет смерть во тьме пучины». Джемагул не знал, что я подслушиваю его уроки и разговоры с избранными учениками. Я столько лет хранил эту тайну, чтобы рассказать о ней здесь, в Пустоши. Теперь моя жизнь в ваших руках, настоятель.

С этими словами Арлинг бухнулся в ноги Бертрану, гадая о том, сколько серкетов охраняли покои настоятеля. Если план сорвется, ему придется очень быстро переходить от теории Махди к практике.

Когда Бертран приблизился к нему, пальцы халруджи нащупали лезвие в горловине сапога, но настоятель лишь присел рядом и погладил его по склоненной голове.

 – Поднимись, учитель Амру, – мягко произнес он. – Твое признание и открытое сердце хранят тебя от моего гнева. Ты удивишься, но среди серкетов есть те, кто не следует заповедям Махди.

Прикосновение настоятеля не понравилось Арлингу, но слова дали шанс продолжить игру.

 – Вы среди них? – спросил он, чувствуя, как пальцы Бертрана скользят по его щеке. Немного правее, к шее, и настоятель сможет убить его одним касанием. Раньше, чем Арлинг успеет вытащить нож или откатиться в сторону.

 – О Махди известно больше легенд, чем правды, – ответил Бертран. – Например, он гораздо младше того возраста, который ему приписывают. И он не был основателем Пустоши. Никто не знает, какими были первые серкеты. Все книги о них погибли после разлива подземного озера. Махди долго пытался восстановить залитые водой свитки, но повреждения были неисправимы. И тогда он написал свою книгу. Тех серкетов, о которых ты рассказывал тому ученику, никогда не было. Их придумал Махди. Когда он решил покинуть Пустошь, я уговаривал его оставить книгу здесь, в месте, где она родилась, но Махди унес рукопись с собой. За пятьдесят лет она завоевала умы людей, и посеяла немало сомнений.

 – Почему вы не запретили ему? Ведь вы настоятель.

 – Махди отделился от общего сознания, и больше мне не подвластен, – туманно ответил Бертран. – Но он вернется. Все возвращаются.

 – Так он еще жив?

Мысль о том, что основатель учения о халруджи мог жить где-нибудь в кучеярском городе, потрясла Арлинга до глубины души. Иман никогда не говорил ему об этом, рассказывая о Махди, как о человеке, от которого осталась лишь память.

 – Жив и здравствует, – кивнул Бертран. – Хотя доставляет нам немало хлопот. Уйдя из Пустоши, он основал собственную боевую школу, где обучает учеников по своим правилам, коверкая и искажая истинный облик серкетов. Он всегда был сказочником, наш Махди. Некоторые легенды Скользящих настолько впечатлили его, что он в них поверил и постарался воплотить в жизнь. Ты слышал о Подобном?

Притворяться не было смысла, и халруджи кивнул:

 – Восставший серкет, который после войны был изгнан за Гургаран. Говорят, что это его армия вторглась в Сикелию.

 – Такие слова лишь подтверждают, как сильно Махди проник в твой разум. Еще в Пустоши он оживил образ Подобного, поверив в него всем сердцем. А уйдя в мир людей, основал патруль, который до сих пор охраняет гургаранские горы от возвращения предателя. Не спорю, Подобный – это сильная фигура в истории ордена, но, если он и существовал, то умер задолго до того, как серкеты ушли в пустыни. Лично я считаю, что Подобный – собирательный образ в мифологии Скользящих, который вобрал в себя самые яркие плохие черты других мифических героев. Как, например, черт в религии драганов. Я не знаю, во что верите вы, мастер Амру, но сомневаюсь, что вы стали бы собирать армию против дьявола. Что касается сегодняшней войны в Сикелии, то под маской Маргаджана мог скрыться, кто угодно – от Канцлера до шибанских князьков. Это политика, а духи умерших здесь ни при чем.

 – Значит, Махди… лгал?

 – Я бы не стал выражаться так резко, – произнес Бертран, мягко поднимая Арлинга с колен. – Он просто запутался. А его вина в том, что вместе с собой он запутал других людей, исказив истинный облик серкетов и даже Нехебкая.

На языке Регарди вертелись тысячи вопросов, но задавать их было опасно. Например, знал ли Махди истинный солукрай, и почему он придумал учение о халруджи. Словно прочитав его мысли, настоятель наклонился к нему и прошептал:

 – Через свою книгу и слова Джемагула Махди управляет тобой, мастер Амру. Не нужно сомневаться. Прогони его, и ты увидишь, как тебе станет легче. Я могу помочь прогнать его. Только попроси.

Арлинг не заметил, когда они перешли на «ты». Все, что сказал Бертран о Махди, было слишком тяжелым грузом, чтобы уносить его из Пустоши. И вызывало слишком много вопросов. А у него не было времени даже на то, чтобы понять, почему незнакомец из школы Джемагула вызывал такой интерес у главного серкета. Вспомнив, зачем пришел к настоятелю, халруджи спохватился. Солнце поднималось выше, тени уменьшались, воздух становился плотнее и жарче, а он до сих пор не выяснил, где Скользящие могли прятать важного пленника. Тайны ордена должны подождать. В его жизни и так было много чужих секретов.

 – Ваше предложение – спасение для меня, – с поклоном произнес он. – Я хочу просить о помощи, не смея надеяться на ваше согласие. Теперь я понимаю, что мой приезд в Пустошь был самым верным решением в моей жизни. И самой большой удачей.

 – Твои слова радуют меня, мастер Амру. В ответ я потребую от тебя только одного. Полного смирения и покорности. Если ты готов подчинить свою волю истине, то я открою тебе настоящую правду.

И хотя слова настоятеля сочились пафосом и вызывали больше сомнений, чем легенды Махди о Подобном, условие не показалось Арлингу странным. Когда-то давно, в Балидете, иман потребовал от него того же – покорности ради истины. Сейчас, слушая настоятеля, Регарди не был уверен, что учитель расплатился с ним полностью. Слишком много тайн сохранил от него иман. Впрочем, со стороны Арлинга тоже было не все честно. Бои Салаграна стали грузом, который давил на плечи обоих.

Халруджи вспомнил нужный вопрос лишь к концу завтрака, за время которого он едва ли попробовал предложенные яства. Отчего-то ему показались, что они застрянут у него в горле.

 – Простите, мое любопытство, настоятель, – произнес Регарди, когда Бертран позвонил в колокольчик, чтобы вызвать Веора. – Одно время я изучал древнюю архитектуру Сикелии и слышал, что раньше крепость была куда больше нынешних размеров. И в ней даже была лаборатория для наблюдения за небесными телами. Это правда?

 – Время ничто не щадит, – покачал головой серкет. – Лет сорок назад верхушка башни упала от старости, разрушив много помещений, в том числе и лабораторию. От нее осталась лишь Солнечная Комната. Мы почти ее не используем.

Арлинг не надеялся, что Бертран устроит ему экскурсию по цитадели, но ответ настоятеля его порадовал.

 – Солнечная Комната? – с любопытством переспросил он.

 – Да. Ее потолок был изготовлен из особого стекла, который когда-то позволял беспрепятственно наблюдать за светилом. Со временем его поверхность испортилась, и теперь находиться в ней днем опасно для жизни.

 – Хм, а мне показалась, что ваши покои на последнем ярусе. Значит, солнечная комната где-то рядом?

 – Из общего коридора пути нет, его завалило после падения башни. Остался только один проход из моей спальни, который сохранился от предыдущего настоятеля. Он был истинным знатоком небесных светил.

Арлинг покидал Бертрана, почти уверенный, что его миссия в Пустоши подходит к концу. Он знал, что вернется сюда еще раз. Вернется, чтобы проникнуть в Солнечную Комнату и найти там имана.

***

Когда Регарди пересказал свой разговор Сейфуллаху, тот привычно обозвал его дураком.

 – Тут же все ясно, – фыркнул Аджухам. – Бертран обратный, а ты – подходящая кандидатура для легкого флирта. Ученики останутся, а ты уедешь, соответственно, никаких слухов распускать не будешь. К тому же у тебя хоть и полно седины в голове, но на лицо ты еще смазлив. Плохо, что с седыми волосами ума не прибавилось. Настоятель поэтому тебя и приметил. Ты чужак, диковинка. Если Бертран и забавляется со своими братьями, то ты будешь приятным разнообразием. А что до Солнечной Комнаты, так это он специально сказал, что дверь в нее из его спальни ведет. Для интриги. Ты сам говорил, что в башне семь этажей. Ты был только на последнем. Твоего учителя нужно искать на нижних шести. Причем искать немедленно, потому что этот Азатхан может явиться и раньше. И тогда всему нашему маскараду конец. Впрочем, ему и так скоро конец, потому что Веор сказал, что я должен срочно пройти все «пороги». Как ты думаешь, что мне лучше показать братьям-серкетам? Как я пляшу гаязет?

Слова Сейфуллаха задели Арлинга, потому что он ничего подозрительного в действиях Бертрана не заметил. Означало ли это, что он потерял бдительность или вообще перестал разбираться в людях? Как бы там ни было, Аджухам был прав в одном – скоро все закончится. Что касалось Солнечной Комнаты, то Регарди чувствовал, что на этот раз интуиция его не подвела. У него не было времени, чтобы обыскивать все верхние комнаты Пустоши. Нужно было сделать выбор – без права на ошибку.

Не желая тревожить Сейфуллаха, он пообещал ему изучить все шесть ярусов башни еще до утра и направился к озеру. Прежде чем сделать шаг, нужно было все обдумать. Был ли Бертран обратным или нет, сейчас значения не имело. И так было ясно, что без него Арлингу в башню не проникнуть. А значит, в скором времени ему предстояло попробовать новую маску. Прислушиваясь к тихим шагам серкетов, Регарди вдруг остро почувствовал, что ему не хватало воздуха. Раскаленного, напряженного воздуха пустыни, от которого хотелось спрятать голову в песок и не вынимать ее до наступления темноты – холодной, спасительно влажной, с пронизывающим до костей ветром. Пустошь давила, словно тело сраженного врага, из-под которого нельзя выбраться. Она медленно умирала, грозя забрать с собой погребенную в ней жизнь. И хотя Арлингу нужно было подумать над планом, отчего-то вспомнился Махди, о котором рассказывал Бертран. Связь, которую он не замечал, но которая крепла между ними с каждым словом, выученным из книги Махди, вдруг напомнила о себе, словно струны случайно задетой багламы. «Когда все закончится, я найду его», – решил Арлинг, понимая, что говорил о собственной смерти. Все закончится с его последним вздохом, который он отдаст людям, изменившим его жизнь.

Он уже собирался уходить, когда из одной пещеры появилась группа Скользящих и направилась в тренировочный зал, где занимались ученики. Серкеты несли длинный ящик, который вызывал нехорошие предчувствия. Не зная, можно ли ему открыто последовать за ними, Регарди заколебался, но тут Бертран, который замыкал группу, махнул ему рукой, приглашая последовать за собой.

 – Этот юноша отдал свою жизнь Нехебкаю, – со скорбью в голосе объявил настоятель, когда жрецы опустили ящик перед учениками. Арлинг подумал, что пребывание под землей не шло на пользу его обонянию. Запах мертвого тела, которое принесли Скользящие, он различил только сейчас. Значит, Саалдан не прошел Испытание Смертью.

 – Саалдан был храбр, но не прошел Испытание, – подтвердил его догадку настоятель. – Не печальтесь, потому что теперь он в руках Господа. Его кровь стала жидким золотым светом, духовное око поднялось ввысь пламенем, покровы освободились, а глаза, какого бы цвета они ни были, стали прекрасными бледно-голубыми звездами. Вы можете проститься с ним, перед тем как мы отдадим его Нехебкаю.

Ученики замялись и по очереди стали подходить к телу, но задерживались недолго. Возможно, их отпугивала старая кучеярская примета о том, что коснувшись покойника, можно привлечь к себе неудачу. Ведь каждый из них еще надеялся, что именно он сможет пройти Испытание. И хотя Сейфуллах бросал на него выразительные взгляды, Арлинг тоже приблизился к мертвому. Он еще раньше почувствовал сильный запах земли, исходящий от тела, но не мог найти ему объяснение. Зловоние смерти хорошо различалось, и Регарди предположил, что молодой кучеяр умер не вчера. Наклонившись, он определил едва заметный аромат воды из озера. Значит, серкеты хорошо помыли его, прежде чем показывать остальным ученикам. Но был и другой вариант – Саалдана могли утопить.

 – Я вижу, ты опечален, мастер Амру, – сказал ему настоятель, отводя в сторону. – Но не стоит оплакивать этого мальчика. Теперь его ожидает лучшая доля, чем нас.

 – Его уже ничто не ожидает. Он мертв, – сухо ответил Арлинг, тут же пожалев о своей несдержанности.

 – Смерть – это окостеневшая жизнь, – задумчиво произнес Бертран. – Она есть нечто такое, что не целиком переходит в невидимый мир. Настоящая смерть означает мгновенное исчезновение человека из физического мира. Мы и должны умирать, потому что обладаем плотной и твердой основой бытия. Важно понять природу смерти, и тогда нам будет легче смотреть ей в глаза.

Арлинг поклонился ему, мечтая, чтобы внимание настоятеля отвлек кто-нибудь другой. Меньше всего ему хотелось сейчас вести разговоры о том, что забрало у него Магду. Смерть была его личным врагом, который когда-то одержал над ним победу. С тех пор он платил ей ненавистью и кровавой данью трупов, устилавших его жизненный путь. Но настоятель не собирался уходить.

 – Рождение и смерть – это явления одного порядка, разве Махди не писал об этом? – с улыбкой спросил он.

Ученики Аттея уже разошлись по залу, Сейфуллах расспрашивал Веора о том, как хоронят мертвецов в Пустоши, серкеты накрывали ящик с Саалданом крышкой и собирались его уносить. Никто не мог помешать их разговору с Бертраном. А жаль.

 – Махди больше писал о том, как сделать человека мертвым, чем о том, что происходит с ним после смерти, – попытался уклониться от опасной темы Арлинг, но Бертран был настойчив.

 – Полагаю, эту часть книги Джемагул не рассказывал своим ученикам, и ты, мастер Амру не сумел ее подслушать. А между тем, Махди говорил, что после остановки сердца происходит разделение эфирной оболочки. Высшая уходит на питание духовного тела, а низшая остается в мертвом человеке и ускоряет процесс разложения – проникает в природу. После этого сознание умершего восстанавливает все подробности земной жизни и устраивает самосуд. Дальше оно переживает свои лучшие стремления, представления об идеале, созданные в жизни, и достигает высших состояний. Оно переживает их во всей полноте до тех пор, пока сила концентрации, вложенная в них при жизни, не исчерпывается. Тогда начинается тоска по новому, которая порождает импульс к исканию. Он заставляет сознание вновь опуститься в материальный мир, где творится новое орудие – тело – для новой жизни во имя продолжения опыта и исправления обнаруженных ошибок.

 – Ни слова о Нехебкае, – подытожил Арлинг. Иман никогда не просил его повторять эту часть книги Махди, и однажды прочитав, Арлинг позволил себе ее благополучно забыть.

 – Ни слова, – согласился Бертран. – А между тем, Махди обманул своих учеников. Рассказывая о серкетах, он умолчал главное. То, что делает человека Скользящим.

 – Разве одного служению Нехебкаю недостаточно?

 – И нищий может молиться Индиговому, но только серкеты обладают умением осознанно проходить порог смерти, так как владеют знанием ее истинной природы. Рождение и смерть – суть явления одного порядка. Переход через точку рождения означает духовную смерть и погружение в материальный мир, и наоборот, точка перехода, воспринимаемая как смерть, есть покидание физического мира, переход в иные миры. Осознание этого – теоретическая победа над смертью.

 – Значит, вы умеете оживлять мертвых? Тогда почему вы не оживите того мальчишку, который провалил Испытание? Отправьте его домой, пусть живет.

 – Это поспешные выводы, мастер Амру. Испытание Смертью должно показать способность человека к прохождению порога. Если он выдержит его, значит, сумеет развить в себе навыки и умения, которые помогут ему пройти границу смерти.

 – Простите мое невежество, настоятель, но о каких умениях идет речь?

 – После того как адепт проходит Испытание он получает доступ к тайным знаниям, когда-то переданным Нехебкаем первым слугам. Я перечислю тебе только некоторые навыки, которые развивают в себе серкеты, чтобы пройти порог смерти. Прежде всего, это умение утомлять свои физические органы, не уступая их реакциям, умение противоречить физическим вкусам и потребностям, умение разочаровать себя в получаемых физических наслаждениях в момент их получения. Мы учим наших адептов побеждать смерть, когда земная личность меняет свой состав. Последняя задача посвященных – умение обессмертить физическое тело. Написав книгу, Махди раскрыл многие секреты ордена, но главное учение Нехебкая сохранил в тайне. Это было условие, с которым я отпустил его в мир и разрешил основать школу.

Арлинг задумчиво кивал, соглашаясь больше с собственным мыслями, чем со словами Бертрана. Махди не нарушил слова, данного настоятелю, и действительно, ничего не написал о пороге смерти в Великой Книге. Но Регарди не услышал для себя ничего нового, потому что учитель такой клятвы не давал. А если и давал, то нарушил ее с тех пор, как много лет назад начал обучение слепого ученика из Согдарии. Однако иман никогда не говорил о том, что учил его бессмертию. Он учил его побеждать себя. И называл это – солукраем.

 – Позвольте мне остаться в мох заблуждениях, настоятель, – с поклоном ответил Арлинг, чувствуя на себе незримый взгляд учителя.

Понимая, что допускает ошибку, противореча Бертрану, он не мог с ним согласиться. Его друг Беркут прошел Испытание, но учение серкетов не спасло его от смерти. Прах одного из лучших учеников имана до сих пор жег ему сердце, хранясь в нагрудном кармане.

 – Я благодарю вас за гостеприимство, настоятель, – продолжил Регарди, кланяясь еще ниже. – Но мой ученик уже готов к тому, чтобы пройти первый порог, а в школе Джемагула меня заждались. Завтра я покину вашу достойную обитель.

К великому облегчению Арлинга настоятель не обиделся.

 – Ты упрямец, мастер Амру, – с улыбкой произнес он. – Однако мне не хочется отпускать тебя так рано. Пожалуй, я знаю, чем ты можешь расплатиться со мной за гостеприимство.

Выждав паузу, за время которой в голове халруджи пронесся целый табун мрачных мыслей, Бертран продолжил.

 – В обители давно не практикуется мастерство танца. Если ты действительно овладел этим искусством так хорошо, что Джемагул пригласил тебя в свою школу, приходи сегодня вечером в мои покои. Я желал бы насладиться твоим мастерством.

Слова Бертрана во многих отношениях звучали недвусмысленно и таили в себе опасность, но Регарди с трудом сдержался, чтобы не выразить восторг поспешным согласием. Гадая о том, как напроситься к настоятелю в покои, он и не надеялся, что тот позовет его сам. О большей удаче нельзя было и мечтать.

Предупредив Сейфуллаха быть готовым к побегу этой ночью, Арлинг отправился в тренировочный зал, опустевший после того, как серкеты принесли туда мертвого Саалдана. Ученики внезапно потеряли интерес к физическим упражнениям и в задумчивости разбрелись по разным углам озерного зала. У каждого из них было о чем поразмыслить – ведь момент, когда Испытание Смертью станет для них последней границей с миром, неумолимо приближался.

Остановившись у перекладины, халруджи задумчиво погладил гладкую древесину. После драки с Олом в Туманной Башне он совсем не практиковался. Изнурительный переход через такыр с больным Сейфуллахом вряд ли можно было назвать тренировкой. Учитывая, что он собирался убить главного серкета, который, несмотря на заметный жирок, носил белые одежды воина Нехебкая, следовало напомнить телу о предстоящей задаче. О том, как они будут убегать из Пустоши, Арлинг сейчас не думал, решив, что в этом им поможет иман. По крайней мере, он очень надеялся, что учитель окажется в сознании и вспомнит тайные выходы из башни. Регарди был уверен, что найдет имана в Солнечной Комнате. Он не имел права на сомнение. Потому что если учителя там не окажется, ему придется очень быстро выводить Сейфуллаха из Пустоши, спасая его от Испытания Смертью, а потом возвращаться, чтобы тщательно, саль за салем, обыскать каждый камень обители, убивая всех, кто встанет у него на пути. Арлинг не хотел бы заканчивать свой путь в глиняном такыре, но судьба давно не спрашивала его о желаниях.

И хотя тренировочный зал серкетов отличался от Огненного Круга, как вода из бурдюка  от воды из горного ключа, Регарди с удовольствием погрузился в его объятия. Серкеты, бродившие вокруг озера, не могли его видеть, Веор, обычно присматривающий за ним и учениками Аттея, куда-то пропал, а представление у настоятеля было хорошим предлогом, чтобы размяться. 

Два десятка кругов по пещере разогрели кровь, а прыжки по балкам, воткнутым в стену, освободили голову от ненужных мыслей. Тело слушалось с радостью, выбирая участки посложнее. Пещера Скользящих исчезла, уступив место знакомым очертаниям Огненного Круга и жарким улочкам Балидета. Прыжок – и он летит с крыши городской почты на тюремную башню, с нее на голубятню, а оттуда – на застланную шкурами крышу скотника. Еще не высохшая кожа воняет, но ее зловоние не нарушает покоя ремесленного квартала, вплетаясь в него причудливым узором. Стоит глубокая ночь, но Арлинг не видит ее, впрочем, оставаясь невидимкой и сам. Полет заканчивается падением, от которого захватывает дух и кружится голова. За ним начинается новый прыжок, с дерева на дерево, с крыши на крышу, со стены на стену, затем – падение на руки и подтягивание, кувырок и побег от сторожевого пса, разбуженного ночным гостем. И хотя сначала Арлинг собирался только размяться, но сам не заметил, как от прыжков и сальто перешел к атакам и выпадам. Все должно закончиться этой ночью.

От драки с тенью у Регарди сводило зубы – ему нужен был настоящий противник из плоти и крови. Долго выдумывать его не пришлось. Пусть Бертран проведет свой последний день праведно и в молитвах. Человек, предавший учителя, не должен жить долго. Арлинг будет убивать его по-разному – быстро и мучительно медленно, растягивая удовольствие от затянувшейся мести миру и захлебываясь ненавистью ко всем людям.

Он нападет внезапно, когда настоятель будет упиваться очередным монологом о смерти. Выпад, стрела, скачок, еще выпад... Внезапность нападения, уклонение, бросок-стрела, отбив, скачок, глубокая атака. Арлинг, покачиваясь, замер на краю ямы для прыжков, едва не рухнув в нее с головой. Небольшое озерцо до краев было заполнено стоялой водой, зловоние которой не обещало приятного купания. Не разрешив себе отдыхать, он перемахнул через нее, с новыми силами бросившись на невидимого Бертрана. Простая атака с выпадом, круговая защита и поражение врага. Настоятель мертв.

Но нет. Бертран – предатель и заслуживает изощренной смерти. Иман называл эту технику «игрой на багламе». Правая рука прикрывает голову, а левая острым ребром наносит первый удар в горло. Вторая рука будет целиться в висок. «Такой удар сметет противника, словно колосья пшеницы», – шептал в голове голос имана.

Остановившись у площадки с брусьями для прыжков, Регарди задумался. Если Бертран пригласит его к столу, они окажутся совсем близко друг к другу. Настолько близко, что ему ничто не помешает захватить его горло и оборвать никчемную жизнь предателя.

Арлинг подлетел к деревянному макету в углу пещеры и обрушил на куклу град ударов. Он не будет ждать, когда настоятель сядет к столу. Они схлестнутся прямо у порога, и Регарди будет метить туда, где сходятся ребра грудной клетки – в солнечное сплетение, вложив в удар всю силу и вес тела. Если Бертран и не умрет, то скорчится от боли, и тогда рука-меч халруджи нанесет удар по его шее сзади и сбоку. Пальцы вытянуты, мышцы напряжены, большой палец согнут внутрь. Он подгадает время и ударит, когда Бертран сделает выдох, а внутренняя полая вена на шее наполнится кровью. Ее стенки не выдержат напряжения и разорвутся. Обильная кровопотеря и быстрая, но мучительная смерть. А если атаковать чуть ниже, то можно поразить нервный узел, вызвав легочный спазм, который приведет к остановке сердца.

Регарди сцепил пальцы и нанес удар по кукле в то место, где у человека расположен четвертый шейный позвонок. «Это поражен блуждающий нерв», – терпеливо объяснял иман, когда Арлинг валялся на песке круга, пытаясь втолкнуть в себя немного воздуха после удара учителя. «Возникает чувство, словно дыхание вышло из груди и обратно войти не может, – словно издеваясь, рассказывал иман, в точности описывая то, что ощущал его слепой ученик. – Такое состояние будет длиться до тех пор, пока кто-то не поможет тебе выйти из него. Если этого не сделать, враг умрет от нехватки воздуха». Выждав еще секунду, учитель вернул его к жизни несколькими толчками по груди в области сердца. Пример запомнился Арлингу хорошо.

Вскоре халруджи пожалел, что вспомнил имана, так как с образом учителя вернулась тоска и сожаление об ошибках прошлого. А вместе с ними – сомнения и неуверенность. Каким бы слабым не выглядел Бертран, он носил одежды воина Нехебкая и возглавлял орден серкетов. А кем был Арлинг? Уставшим, слепым чужаком из Согдарии, который давно запутался и не знал, куда идти дальше.

Погладив израненную поверхность деревянной куклы, Регарди понял, что ему нужно. Техника смертельного касания – вот то, что поможет одолеть главного серкета. Наемники Сикелии любили использовать этот метод, когда о враге было известно мало или вообще ничего. Самое сложное – застать противника врасплох. Арлинг помнил, как однажды иман велел ему переодеться врачом, чтобы подкрасться к очередной жертве, которую он для него выбрал. Регарди убил кучеяра, притворившись лекарем, осматривающим пациента. Беркуту повезло меньше. Учитель заставил его переодеться лунным мальчиком и отправил в бордель. Шолох никогда не рассказывал о том, как справился с заданием.

Уверенный, что сделал правильный выбор и, чувствуя, как в нем бурлит будущая победа, Регарди направился к выходу, решив напоследок пройтись по бревну, висящему над небольшим рвом. Но, когда он оказался на середине, со стороны крепления раздался треск, и один конец балки, оторвавшись, рухнул в яму. Успев ухватиться за бревно, Арлинг повис надо рвом. Водой оттуда не пахло, однако он сомневался, что мастера, готовившие зал для тренировок, постелили внизу мягкую солому. Выбравшись, Регарди ощупал крепление и задумался. Веревка казалась достаточно прочной, чтобы выдержать его вес. К тому же бревно вряд ли предназначалось только для ходьбы. На Огненном Круге на таких балках часто устраивались боевые поединки, в которых участвовало по двое или трое учеников.

Было ли это предупреждением? Возможно, атмосфера Пустоши располагала к мистическим толкованиям, но из тренировочного зала Арлинг вышел в глубокой задумчивости. Бертран был не просто первым серкетом. Он был современником Махди. И сумел захватить в плен имана. Не стоило считать его легким противником. Во всяком случае, его нельзя было недооценивать. «Вода может нести лодку, но может ее и опрокинуть, – учил иман. – Атакуй тогда, когда враг не готов. Наступай тогда, когда видишь, что можешь это сделать. Если нет, отступай и хитри». Халруджи кивнул учителю, соглашаясь с его словами. Он будет спокоен и сможет сделать шаг назад, если это потребуется. Никаких эмоций. «Эмоции подобны ветвям и листьям сливы», – продолжал шептать голос учителя. – «Они проистекают из подлинной природы, но теряют связь с ней, когда человек одержим страстью. В эмоциях нет подлинного вкуса. Если бы слива рождала только листья, кто бы любил сливу?».

Иман любил говорить со вкусом, сдабривая речь красивыми метафорами, каждая из которых глубоко врезалась в память его слепого ученика, запоминаясь на всю жизнь. Учитель, как всегда, был прав. Арлинг отправится к Бертрану, вооружившись терпением и спокойствием. Но плыть по течению не станет, а выберет ту сторону, которую подскажет сердце.

У озера было непривычно малолюдно. Тишина и ленивый плеск воды располагали к размышлениям, и Арлинг собирался посидеть пару минут на берегу, чтобы успокоить дыхание после тренировки, послушать внутренний голос и привести мысли в порядок. Однако диалога с собой не получилось.

Халруджи скрывала тень от стены, и Цуф, который появился из ученической комнаты и решительно зашагал к причалу, выдававшемуся далеко в озеро, его не увидел. В руках у него было что-то тяжелое, а шаги звучали гулко и неуклюже. Арлинг еще сомневался, что мальчишка, действительно, собрался топиться, когда ученик на ходу накинул петлю на шею и с камнем в руках бросился в воду. Похоже, Цуф давно простился с жизнью, по-своему определив для себя Испытание Смертью.

Царивший на этом берегу полумрак не давал серкетам разглядеть, что произошло. Погруженные в молитвы, они не обратили внимания на всплеск от падающего в воду тела. Для Арлинга же он прозвучал оглушительно громко. Радуясь, что мышцы были разогреты тренировкой, он прыжком преодолел расстояние до берега и нырнул за Цуфом.

В школе иман заново научил его плавать и даже драться с противником на поверхности воды, но, когда дело касалось подводного плавания, Арлинг становился беспомощным. Привычное ощущение мира сбивалось, а кожа немела, превращаясь в бесчувственный покров. Оставалось надеяться на удачу и интуицию. Первой халруджи не доверял, а со второй редко находил общий язык.

Он наткнулся на Цуфа сразу, крепко схватив его за волосы и ругая себя за то, что не вытащил кинжал из потайного кармана заранее. Мальчишка брыкался, пытаясь освободиться то ли от его рук, то ли от веревки с камнем, которая неумолимо тянула на дно обоих. Некстати подумалось о том, что подземное озеро скрывало под собой затопленный город серкетов, и что в нем могли водиться не только хищные рыбы. Наконец, Арлинг нащупал лезвие и, разделавшись с веревкой, потянул барахтающегося Цуфа наверх. Увы, Аттей не научил своего ученика плавать.

На берегу Цуф долго кашлял и плевался, но халруджи был рад, что помощь лекарей не потребовалась. Что-то подсказывало: их неожиданное купание лучше было оставить в тайне.

И хотя Арлинг не ждал благодарностей, Цуф его удивил.

 – Спасибо, – пробормотал он, отдышавшись. – Не стоило, конечно, но… Спасибо.

Регарди пожал плечами и, усевшись на каменный причал, стал снимать сапоги, чтобы вылить из них воду.

 – Снова порог не прошел? – буркнул он, не скрывая недовольства. Запоздало вспомнилось, что запасной одежды у него нет, и до вечера нужно было где-то просохнуть.

Наступило молчание. Регарди подозревал, что мальчишка собирался с духом, чтобы что-то сказать, но чужие тайны и слабости ему были не нужны. Он и сам не знал, почему вытащил его из воды. Право на смерть было у каждого, но… только не в Пустоши. Ему давно казалось, что последняя цитадель серкетов еще не рухнула только потому, что питалась погибшими в ней душами.

 – Не я должен был ехать с Аттеем, – наконец, вымолвил Цуф. – Учитель всегда брал с собой пятнадцать учеников, магия цифр для него много значила. В нашей школе отбирают по порядку, а не по способностям. Я оказался шестнадцатым и понял, что не смогу ждать еще год. Поэтому в день отъезда я напоил одного из избранных отваром пустынного лопуха, отправил его в больницу, а сам стал пятнадцатым. Надеюсь, «настоящий» пятнадцатый не ушел на тот свет. Мне бы не хотелось платить и за его душу тоже. Впрочем, можно было догадаться, что ничем хорошим этот поход не закончиться. Знаков было достаточно.

 – От настойки пустынного лопуха не умирают, – знающе произнес Регарди. В первые годы обучения в школе, когда в нем видели только чужака и соперника, старшие ученики как-то напоили его таким напитком. День, проведенный у выгребной ямы в попытках исторгнуть из себя еще что-нибудь, был мучителен, но все же закончился.

 – Нет хороших предзнаменований, нет падающих цветов, – процитировал он, вспомнив поэму одного сикелийского поэта. Ее часто повторял иман, увлекающейся поэзией. Впрочем, Арлинг не удивился бы, если бы ему сказали, что половину стихов, которые читал ему учитель, тот написал сам. Иман был шкатулкой, полной тайн и загадок.

 – Все равно спасибо, – уверенно произнес Цуф, отжимая рубашку. – Если бы я убил себя, то попал бы в ад. А я туда не хочу.

 – Ад – плохое место, – согласился Арлинг. – У меня на родине верят, что это сдирание кожи в горячей смоле, но некоторые говорят, что ад – это зрелище зол, которые ты натворил в жизни. От него не избавиться никогда.

 – Не знаю, о чем я думал. Просто … мне нужно сбежать отсюда. Я хотел быть первым, а стал последним. Да, я прошел один порог, но с твоей помощью, мастер Амру. Веор сказал, что завтра – затмение, и все ученики, даже те, кто не прошел пороги, отправятся на Испытание Смертью. Это конец. Я не готов.

Цуф был не единственным, кто хотел покинуть стены обители. Арлинг безуспешно искал выход из нее уже вторую неделю. А вот то, что серкеты неожиданно заторопились, действительно, было странно. Возможно, это было как-то связано с приездом Азатхана. Полукровка мог прибыть не один, а с друзьями Подобного. Если так, то Бертран вел собственную игру, правила которой были пока неизвестны.

Ему захотелось подбодрить Цуфа.

 – В нашей школе говорят так: «Тот, кто хочет, добивается больше того, кто может», – произнес он. – Не стоит стремиться быть первым или последним. Средний путь – не плох, если он твой. И за смертью не спеши. За ней вообще далеко ходить не надо. Не заметишь, как она разобьет твою судьбу, словно стекло.

Слова утешения прозвучали пафосно, и халруджи недовольно замолчал. Ему пора было уходить, но какая-то неведомая сила заставляла его сидеть на этом причале и ждать, пока ученик Аттея не изольет ему душу. А между тем, Цуфа прорвало.

 – Говорят, что если кот, выпав из окна, стукнется носом, он перестанет чувствовать запахи. Так вот я – кот, стукнувшийся носом. Это не те серкеты, не та Пустошь. Не то место. Что мне делать, мастер Амру? Я запутался и ничего не понимаю. Мне кажется, я никогда не смогу больше учиться.

Сравнение с котом Арлингу понравилось, но как помочь Цуфу он не знал. Разве что снова процитировать учителя, который вспоминался ему так часто, словно специально думал о нем все это время.

 – Человек учиться всю жизнь, Цуф, – сказал халруджи, прислушиваясь к голосу имана внутри себя. – Сначала он учится, но из этого ничего не выходит. Тогда он полагает, что и он сам, и другие ничего не умеют. Я был таким до того, как попал в Сикелию. На этом этапе человек ничего не стоит. На следующем пороге человек все еще бесполезен, но он уже умеет ощущать собственные недостатки и способен видеть недостатки других. Продолжая учиться дальше, он начинает гордиться своими способностями, радуется похвале других и сожалеет о недостатке способностей у друзей. Этот человек ценен. Но это еще не конец. Он учится снова, и…

 – И… – повторил Цуф, потому что Арлинг, задумавшись, замолчал.

 – На высшем этапе человек выглядит так, словно ничего не знает, – закончил халруджи, поняв, что должен сделать. – Вот, держи.

Он протянул Цуфу мешочек, который слишком долго хранил у сердца. Пора было им расстаться.

 – Что это? – спросил ученик Аттея, с интересом разглядывая мокрую вещицу.

 – Не развязывай. Хорошенько высуши и возьми с собой, когда отправишься на Испытание. Это прах моего лучшего друга. Его звали Беркутом. Он был Скользящим, тем самым, настоящим серкетом, о котором писал Махди. Возможно, он был последним. Найди себя, Цуф. И запомни. Если будешь держать свой дух высоко, победить тебя будет трудно.