Сага о принце на белом коне

Девица была так себе. Завалящая, прямо скажем, девица. Низкорослая, удручающе плоская и темноволосая. Но Торвальд улыбнулся ей, как первой красавице Грейфьяля, и склонился в любезном поклоне.

— Приветствую тебя, благородная дева. Я Торвальд, сын ярла Эйнара, внук ярла Кнуда.

— Ивангелина Неванленнале, артефактор первой категории, — представил так-себе-девицу Барти. Посмотрел в лицо Торвальду, сочувственно вздохнул и уточнил: — Можно просто Ива. Колдунья Ива.

— Прекрасная Ива, — Торвальд улыбнулся не то чтобы с намеком, но чуть теплее, чем требовали обычаи гостеприимства. Когда пытаешься произвести впечатление на девицу, ни в коем случае нельзя обозначивать свои намерения сразу — сочтут гулякой и бабником. Нет. Действовать нужно осторожно и вкрадчиво, как рысь на охоте, подбираясь к добыче на мягких лапах. Поэтому Торвальд ограничился улыбкой и легким поклоном. — Счастлив приветствовать вас в Грейфьяле. Хорошо ли доехали? Был ли благополучен ваш путь?

— Д-да, — девица Ива оторопело моргнула, с трудом оторвала взгляд от Торвальда, и медленно, с выражением глубочайшего охренения на лице, оглядела стены Хмельной залы.

Ну еще бы она не охренела! Торвальд бывал пару раз в поселении у пришлых. Хлипкие дощатые домики, разделенные на маленькие, скудно обставленные комнатки. А над Хмельной залой прислуга трудилась всю ночь! Теряющиеся в полумраке стропила увили свежесрубленными еловыми ветками, пол посыпали чистым песком, а длинные столы выскоблили и натерли маслом так тщательно, что в них отражались золотые отблески светильников. На стены Торвальд приказал повесить самые богатые шкуры, а сзади, за тронными креслами, даже парочку турландских ковров. Мать не одобряла подобного расточительства, но отец был совершенно однозначен: пришлую девицу требуется впечатлить.

А что может впечатлить лучше, чем турландские ковры? Тонкие, мягкие, как шкурка бельчонка, они сияли дивной радугой красок даже в сумраке залы. Удивительные звери бродили среди неведомых цветов, пестрые птицы пели в ветвях чужедальних деревьев. А вокруг этой роскоши, сплетаясь в ажурную вязь, тянулся странный, путаный узор, похожий то ли на загадочные письмена, то ли на прихотливые узоры, которые рисует на ледяном металле мороз.

О себе Торвальд тоже не забыл. Те, кто утверждает, что женщина любит ушами — полные идиоты. Ну или уродливые скальды — стихотворцам за красивые слова действительно многое прощают. Но если боги не дали тебе испить бьера поэзии — придется усерднейше потрудиться. Приготовляясь к встрече, Торвальд заплел в волосах две косички, перевязав их нарядными ярко-синими лентами, а бородку и усы тщательно постриг и подровнял. Вместо обычной холщовой рубашки он надел тонкую, крашенную бузинными ягодами — от них ткань приобретала роскошный темно-лиловый цвет. Грубый каждодневный пояс Торвальд заменил на праздничный — широкий, блестящий, украшенный серебряными заклепками.

Но не красотою единой! Об угощении для гостей Торвальд тоже подумал.

На очаге уже истекал соком поросенок, маринованный в меду и можжевеловых ягодах, в котле кипела, побулькивая, пшеничная каша. Торвальд кивнул служанке, и та сорвалась с места, расставляя по столу роскошную серебряную посуду. Любимое мамино блюдо — серебряное, с богатой чеканкой, она торжественно водрузила в центре, выложив на него гору золотистых, масляно поблескивающих лепешек.

— Не откажетесь преломить со мною хлеб?

— Не откажемся! — не дожидаясь ответа спутницы, возликовал Барти. И двинулся к столу, азартно потирая руки. — Так, что тут у нас? Соленая рыба! Ив, ты обязана попробовать местную рыбу. Особенно форель — вкус изумительный! И грибочки жареные, и бекон… На ольхе закопченный между прочим, с душистыми травками. Ив, ты такого еще не пробовала!

С чувством глубокого удовлетворения Торвальд наблюдал за его восторженным токованием у стола. Судя по реакции Барти, пиршество удалось на славу. И это было личной заслугой Торвальда! Именно он составил список блюд, которые особенно нравились пришлым, выбрал из этого списка самые дорогие и праздничные, а потом запугал до полусмерти старую кухарку. Несчастная женщина всю ночь простояла у очага, зато теперь мясо было нежнейшим, лепешки — пышными, как пуховая перина, а от горшочков с тушеными потрохами шел такой дух, что рот наполнялся слюной.

— Садитесь же, прошу вас, — широким взмахом Торвальд указал на скамейку, заботливо накрытую мягкой медвежьей шкурой. — Отведайте бьера. Специально для прекрасной девы — с медом и тимьяном.

Наполнив свой кубок из цветного, рельефно отлитого стекла, Торвальд щедро плеснул на пол, жертвуя долю богам. Барти, конечно, выливать бьер не стал — это не делал никто из пришлых. Поначалу Торвальд удивлялся: почему боги не наказывают чужаков за такое неуважение? Но Ингвар, жрец Отана, только плечами пожал в ответ на его сомнения.

— А ты стал бы карать жителей Харбовью за то, что они не платят десятину ярлу Эйнару?

— Нет, конечно, — удивился Торвальд. — В заливе Харбовью правит ярл Эрнольв.

— Вот именно. Он собирает с людей дань, он и карает за неуплату. У пришлых есть собственные боги, не забывай об этом.

Обдумав слова Ингвара, Торвальд пришел к выводу, что старый жрец прав. Но на месте пришлых он все-таки жертвовал бы местным богам. Чужие-то далеко, а эти — рядом!

С другой стороны — может, у пришлых были очень ревнивые боги?

Девица Ива, с удивлением посмотрев на темную, пахнущую медом и травами лужицу, быстро впитывающуюся в золотой песок, тоже накренила свой бокал и уронила вниз несколько капель.

— А ты, я смотрю, внимательно прочитала руководство по интеграции, — малопонятно заржал Барти. — Если вы уже закончили культовые действия — может, наконец-то пожрем?

— Почему бы и нет? — Торвальд как хозяин первый взял с блюда лепешку. За ним к еде потянулся Барти, азартно сгребая к себе на тарелку толстые розовые ломти бекона. Торвальд, подвинув блюдо с поросенком, вырезал самую сочную часть вдоль хребта и положил мясо девице.

— Попробуйте, прошу вас. Это домашний поросенок, мясо у него нежнейшее.

— Да-да, — закивал, подтверждая, Барти. — У домашних нормальное мясо. А дикого кабана прожевать невозможно в принципе. Кстати, ты видела дикого кабана? Вот такенная злобная зверюга с бивнями по полметра длиной, черная, вонючая и бронированная.

— Ты что, на охоту ходил? — изумилась девица Ива.

— Да. То есть нет. То есть… — Барти, смутившись, взъерошил рукой короткий ежик темных волос. Большинство пришлых были темноволосые, тощие и низкорослые — что, впрочем, не мешало им пользоваться большим успехом у женщин Грейфьяля. Поймав себя на этой мысли, Торвальд на мгновение смутился. Он сейчас не слишком и отличался от корыстолюбивых женщин Грейфьяля. А значит, не имел никакого права их осуждать.

Не заметив короткого замешательства друга, Барти продолжал жизнерадостно болтать:

— Этим летом мы с Торвальдом на охоту пошли. Забрели, значит, в лес поглубже — и тут на нас этот чертов кабан как выскочит!

Когда этот хеллев кабан выскочил, славный охотник и великий колдун Барти заорал, уронил копье и взлетел на верхушку ясеня стремительней белки. Торвальд, оставшись без напарника, отшвырнул рогатину и тоже полез на дерево — потому что в одиночку бодаться с вепрем решится только самоубийца. Оскорбленный до глубины души кабан долго бродил по поляне, яростно всхрюкивая и взрывая копытами землю. Несколько раз он бодал дерево Торвальда так, что листья летели, уходил в кусты, возвращался и снова бодал.

В конце концов кабану это бессмысленное занятие обрыдло, и он неспешно убрел куда-то в глубину леса. Торвальд, посидев на дереве до сумерек, отважился все-таки слезть, убедился, что кабана поблизости нет — и с большим трудом сманил вниз перепуганного Барти.

Больше они на кабана не ходили.

— Чтобы справиться с матерым секачом, нужно несколько хорошо обученных мужчин, — сжалился над страданиями Барти Торвальд. — Мы пошли в лес только вдвоем, к тому же Барти совсем не имеет опыта охоты. При встрече с кабаном пришлось отступить.

— Я пытался достать эту тварь, — насупился Барти. — Швырнул пару раз сформированной плазмой Аль-Хазреда. Но шары об ветки разбились, огонь вниз искрами осыпался — и только подпалил кабану шкуру.

— И траву чуть не поджег, — не удержался от замечания Торвальд. Когда из кустов повалил дым, он испугался больше, чем атаки хеллева вепря.

— Да, было такое, — покаянно вздохнул Барти. — Но я же все потушил! Сразу залил водой. И ты не поверишь — это тоже разозлило кабана. Чертова зверюга вообще от всего бесится!

— Да-да, — сочувственно покивала девица Ива. — И от рогатин бесится, и от огня, и от воды на голову.

Торвальд озадаченно поглядел на нее, осмысливая услышанное — и удивленно фыркнул. Девица Ива не производила впечатление человека, умеющего пошутить. Однако, оказывается, умела.

— Как вам мясо? — вспомнил о своих обязанностях хозяина Торвальд. — Отведайте еще бараньих потрохов. Тут печень, рубец, почки и сердце, протушенные с чесноком и мозгами. Очень вкусно.

— Благодарю, — внезапно побледнела лицом пришлая девица. — Кажется, меня немного укачало в дороге. Пожалуй, ограничусь грибами.

Пожав плечами, Торвальд щедро подсыпал ей на тарелку запеченных в сливках маслят.

— Ничего страшного! В следующий раз попробуете. Я попрошу, чтобы к вашему приходу кухарка опять потрохов натушила.

— Спасибо, очень любезно с вашей стороны, — несколько напряженно улыбнулась девица. — В следующий раз обязательно.

Торвальд, глядя на ее плохо скрываемое смущение, ощутил смутный укол жалости. Тяжело ей, такой нескладехе — ни красоты, ни фигуры, и одежда бедненькая: простые штаны из грубой ткани и вязаная кофта. Осененный внезапной идеей, он сорвался с места:

— Прошу меня простить. Сейчас вернусь.

С трудом удерживаясь, чтобы не перейти на бег, он выскочил из Хмельной залы, пересек двор и влетел в жилые покои.

— Дарри! Живо неси сюда волчий плащ! Да не этот, новый! Тот, что синим подбит! — взмахом руки Торвальд развернул раба, снова отправляя его к сундукам.

Немного повозившись, Дарри все-так достал требуемое — совершенно новый, прекрасно выделанный волчий плащ благородного серебряного оттенка. Плотная темно-синяя ткань была понизу расшита листьями и звездами — словно смотришь в небо в ясную ночь. Приняв из рук раба плащ, Торвальд встряхнул его, погладил пальцами густой мягкий мех. Вот! То, что надо!

Невероятно гордый собой, он вернулся в Хмельную залу и остановился перед девой-чужачкой.

— Прекрасная Ива! В знак моего глубокого расположения примите этот скромный подарок, — Торвальд, развернув плащ, протянул его гостье.

Лицо у девицы вытянулось. Она посмотрела на плащ, на Торвальда — потом беспомощно оглянулась на Барти.

— Но я… Но это же… Я не могу!

— Конечно, можете, — уверенно прервал ее Торвальд. — И не беспокойтесь о каких-либо обязательствах. Одаривать лучших людей — это долг правителя! Ярл Эйнар высоко ценит союз с вашим народом. В знак верной добрососедской дружбы примите от меня этот плащ. Пусть он согреет вас в холодные зимние дни, — Торвальд немного подождал, но девица Ива совсем мозги растеряла от смущения — и он, украдкой вздохнув, просто вложил ей в руки плащ.

Тяжко быть маленькой, бедной и невзрачной.

Ну, зато колдунья.

И плащ теперь есть.

Хотя бы жопу свою колдовскую не отморозит. Куцые куртеечки пришлых — это же слезы, а не тепло.

Барти, высунув от усердия язык, аккуратно донес ложечку сахара до чашки — и с облегчением опрокинул в кофе. За окном было темно, и его сосредоточенное лицо отражалось в черном стекле, как в зеркале — длинный острый нос, высокий лоб, взъерошенный хохолок жестких темных волос. Здесь, в странном чужом мире, привычный и скучный Барти казался островком спокойствия и уюта.

Подумать только! Барталомео Хаанесаалале — островок спокойствия.

Как быстро деградируют представления о комфорте в умеренно-континентальном климате Грейфьяля.

— Во! Не рассыпал! — Барти жизнерадостно затарахтел ложечкой о фарфор, закручивая кофе в крохотную стремительную воронку. — Ну, как тебе здесь? Как впечатление?

— Э-э-э… Так, — глубокомысленно резюмировала Ива. — Яркое впечатление. Насыщенное.

— Только не говори мне, что собираешься увольняться. Я шефа на твою кандидатуру месяц уламывал!

— С ума сошел? — изумилась Ива. — У меня стажа после универа всего полгода — где я еще вариант с таким окладом найду?

— И запись в резюме солидная, — закивал лохматой головой Барти. Судя по состоянию прически, не стригся он месяца два, а может, и три. То ли забил на имидж молодого перспективного специалиста, то ли проникся веяниями местной моды и решил отращивать волосы.

А может, и то, и другое.

— Да, запись солидная, — согласилась Ива. — Артефактор-разработчик в промышленном отделе горнодобывающей компании… Ну музыка же!

— А то! — Барти, отломив дольку шоколадки, метким броском закинул ее в рот. — Пару лет здесь проработаешь, а потом можно в нормальных мирах варианты искать. На сеньора, конечно, ты не потянешь — но на миддла легко. Особенно если подтверждение авторских разработок приложишь.

— Да, миддл — это пара лет минимум… — тоскливо протянула Ива. Мысленным взором она уже видела эти два года. Двадцать четыре месяца. Семьсот тридцать дней в грязи и снегу Грейфьяля. Ради миддла, конечно, стоило потерпеть… Но два гребаных года! — Барти, а вот этот вот бункер деревянный, в который мы сегодня ходили, — я правильно понимаю, что это местный дворец?

На дворец низкое приземистое здание походило меньше всего. Сложенное из тяжелых, поросших мхом бревен, оно было совершенно лишено окон. Крайне смелое архитектурное решение — особенно с учетом того, что камина в этом здании тоже не было. Огонь горел прямо в здоровенном открытом очаге, и дым уходил в узкие щели под крышей. Большая часть дыма, по крайней мере. Большая — но не вся.

Ива понюхала новенький, первый раз надетый пуловер и поморщилась. От белой шерсти несло едким смолистым дымом, как от копченой селедки.

— Нет, не дворец, — опроверг ее предположение Барти. — Но вроде того. Это королевская пиршественная зала. Именно там проходят официальные встречи с представителями других государств, общественные мероприятия и попойки с особо доверенными лицами.

— И кто мы? Представители других государств?

— Ты — да. А я — особо доверенное лицо. Мы с Торвальдом неплохо поладили, — голос у Барти стал демонстративно небрежным — настолько небрежным, что любому было понятно: парень гордится этим знакомством больше, чем дипломом с отличием.

— Насколько я помню, Торвальд — это старший сын местного короля?

— Ярла. До полноценных систем реализации власти тут, слава богу, не доросли. Ярл — что-то среднее между вождем, королем и главным пиратом. Правда, ярл Эйнар — исключительно хитрожопый мужик. И пиратствовать он больше не хочет. Эйнар быстро просек, что с нашей шахты можно выручить больше, чем с десятка набегов, не потеряв при этом ни одного воина. Так что теперь он изо всех сил выстраивает экономические и социальные связи.

— Тогда почему наследник принимал в пиршественной зале нас, а не управляющий совет «Норд-Кристал»?

— Потому что управляющий совет хрен клал на всю эту туземную дипломатию? Но местным, честно говоря, наше начальство не так уж и нужно. Потребности у этих ребят простые, и тесные связи с низовым составом вполне их перекрывают. Амулетики дешевенькие, лекарства, всякая ерунда, — Барти, поджав одну ногу, поглубже устроился в кресле. На фоне сдержанного сливочно-бежевого плюша его лазоревая футболка полыхала безумным напором цвета, словно костер в ночи. — Кстати, ты заметила, какой марафет навел в нашу честь Торвальд?

Ива честно задумалась. Пиршественная зала была темной, дымной и основательно закопченной. Несколько подозрительных шкур на стенах, охапки еловых веток и пара чудовищно пестрых ковров с длинными густыми кистями на углах.

— Честно говоря, не заметила. Если вот это ты называешь марафетом, то чем же обычно украшен королевский пиршественный зал?

— Живописно разложенными по полу бухими дружинниками.

— О. А я думала, что в средневековых замках на стены оружие вешают…

— Бухие. Дружинники. Какое из этих двух слов тебе непонятно? — вскинул остро изломанные брови Барти. — Оружие в пиршественную залу проносить нельзя в принципе. Копья, мечи, топоры — все остается у входа.

— А ножи? Они же мясо ножами режут, — заметила нестыковку Ива.

— Режут… Поэтому бухать с местными — исключительно рискованное занятие. От души не советую. Ну, кроме Торвальда. Торвальд нормальный. И он, кстати, хирдмен — командир хирда, личной дружины ярла. Поэтому рядом с Торвальдом даже бухие дружинники становятся вполне терпимыми, — щедро поделился премудростью Берти.

— Поверю тебе на слово. И очень надеюсь, что мне не доведется подкреплять эти знания практическим опытом.

— Тебе не понравился Торвальд? — удивленно выпучился Барти.

— Ну почему же. Торвальд… довольно милый, — аккуратно подобрала слова Ива. И даже, в принципе, не соврала. Потому что Торвальд действительно был милым. А еще высоким, плечистым, длинноногим и возмутительно, просто-таки непозволительно красивым.

Судя по пакостной ухмылке, Барти об этой особенности своего нового друга отлично знал — и теперь от души наслаждался произведенным эффектом.

— Ага. Милый, — злорадно протянул засранец Барти и выразительно поиграл бровями. — Я его, кстати, без штанов видел. Мы в купальне паровые ванны вместе принимали.

— И как? — азартно подалась вперед Ива.

— Ну… мило, — еще пакостнее осклабился Барти.

Ива насупилась, показала Барти язык и разочарованно отползла обратно в кресло. Мило… Да уж наверное мило. Намного милее среднего.

Комната у Ингибьерна была на удивление уютная — стол, два стула и кровать, застеленная пестрым лоскутным покрывалом. Это покрывало Лекню, вторая жена ярла Эйнара, шила сама — и выбрала для любимого сына самые лучшие, самые яркие обрезки. Голубой прихотливо сочетался с зеленым, фиолетовый — с коричневым. Кое-где встречались даже красные лоскуты, и Торвальд знал, откуда они взялись — это остатки ткани, из которой скроили праздничную рубаху отца.

Ее тоже шила Лекню.

Конечно, на самом деле она не была женой. Просто наложница, дочь нищего крестьянина, двадцать лет назад очень удачно попавшаяся на глаза ярлу. Проезжая мимо убогой фермы, он обратил внимание на высокую миловидную девицу с густой копной медных волос. Торвальд не мог не признать, что Лекню действительно очень красива. И даже, наверное, мог бы понять отца — если бы речь не шла о чести матери.

Одно дело закрутить с симпатичной девицей, отдарившись потом богатой тканью, золотом или скотом. И совсем другое — тащить эту девицу в свои владения и строить для нее отдельный дом.

Как будто Лекню действительно была женой Эйнара.

Как будто она имела на это право.

В детстве Торвальд ненавидел Лекню. Его восхищала и возмущала ее яркая красота, раздражал звонкий певучий голос и громкий смех. Финна, мать Торвальда, была совсем не такой. Светлая до белизны, сдержанная до холодности, она походила на ледяную статую, которую боги чудесным промыслом оживили, отпустив в теплый, грязный, суетный мир людей. Эйнар любил свою законную жену и любил старшего сына. Но Лекню он любил тоже. Поэтому, когда на свет появился Ингибьерн, Эйнар вручил Торвальду пищащий, извивающийся комок тряпок и сказал, что это его младший брат. Да, он рожден не в браке и от наложницы. Но кровь у мальчиков общая — а значит, они должны заботиться друг о друге.

Когда отец завершил свою короткую речь, Ингибьерн напрягся, закряхтел и напрудил в пеленки. Ощущая ладонями стремительно расползающееся мокрое пятно, Торвальд подумал, что семейные отношения не задались с самого начала.

И оказался прав.

Что бы там ни говорил Эйнар, Лекню не питала симпатии ни к законной жене конунга, ни к законному отпрыску — и будущему наследнику престола. А Финна терпеть не могла «эту рыжую девку и ее отродье». Несчастный Торвальд ужом вертелся между двумя бешеными бабами, обозленным Ингибьерном и отцом — который требовал, чтобы наследник равно уважал всех членов семьи.

Когда малыш Инги достаточно подрос, окреп и полез наконец-то в драку, Торвальд с нечеловеческим облегчением навалял ему, в кровь размолотив нос и выбив два зуба.

К счастью, молочных.

Лекню орала, Финна надменно улыбалась, Ингибьерн рыдал. А Эйнар, задумчиво обозрев эту картину, изрек: «Это к лучшему. Теперь мальчики подружатся». И оказался прав. Получив взбучку, Инги перестал задираться, а Торвальд, изумленный внезапной покладистостью младшего брата, начал учить его правильному кулачному бою. А не этому бабскому размахиванию руками — авось куда-нибудь да попадешь.

Сейчас, сидя на стуле в чистой, аккуратно убранной комнате, Торвальд подумал: а ведь ничего из этой учебы не вышло. Худой, узкоплечий Инги так и не понял восторга битвы. Сражался он, если другого выбора не было, и мечом махал, как крестьянин цепом — тяжело, упорно и обреченно. Огонь честолюбия и азарта вспыхивал в младшем брате только тогда, когда он усаживался за рукописи. Вон сколько их разложено на полках! Три толстенных книги из Ангмарка, десяток недорогих местных списков и труды самого Инги — тяжелая стопка грубой желтой бумаги. Это, конечно, старое. А новое — ослепительно-белые, волшебно гладкие прямоугольники, которыми щедро делились с ярлом Эйнаром пришлые. Один лист такой удивительнейшей бумаги можно было обменять на ягненка.

Сейчас на полке у Ингибьерна, сложенные в ровную стопку, лежали самое меньшее три отары.

— Выпьешь? — не дожидаясь ответа, Инги подтолкнул к Торвальду кубок.

— Выпью, — откинувшись на спинку стула и прикрыв глаза, Торвальд медленными глотками цедил горько-сладкий бьер. В комнате было тепло и тихо, только жужжала под потолком невесть как залетевшая в дальнюю часть дома муха. Ингибьерн молча ждал, баюкая свой кубок в узких бледных ладонях.

— Слушай, ну вот какого хрена это должен делать именно я?! — созрел наконец для разговора Торвальд.

Инги не стал спрашивать, что именно должен делать Торвальд. Это и так было понятно. Не стал ссылаться на волю правителя и на сыновний долг. Просто пожал худыми плечами:

— Ну а кто еще, если не ты? Я, что ли?

Торвальд, приоткрыв один глаз, задумчиво поглядел на Ингибьерна. Достаточно высокий, худощавый, с мягкими, но правильными чертами лица. И волосы от матери — густые, блестящие, завиваются тяжелыми медными кольцами.

— А почему нет? Ты тоже сын Эйнара. И ты лучше разбираешься в колдовских премудростях.

Инги, подняв свой кубок, сделал медленный долгий глоток.

— Да, я сын Эйнара. И да, я разбираюсь в колдовских премудростях. Но ты же сам знаешь, что это не имеет никакого значения. Будь я хоть лучшим колдуном Грейфьяля — я даже на палец не приближусь к тому уровню, который доступен пришлым. И буду взирать на их чудеса, как ребенок на древнюю книгу. Картинки, конечно, красивые, но что написано — непонятно.

Снова прикрыв глаз, Торвальд кивнул. Да, дело было вовсе не в колдовских премудростях. И не в умении плести красивые речи. В этом искусстве Инги тоже сделал бы его, как сидячего.

Просто Торвальд был красивее. И сильнее. И веселее. А еще Торвальд сошелся накоротке с Барти Хаане-как-его-там. Причем сошелся не для взаимной выгоды, а сугубо по велению души. Наверное, он мог бы назвать Барти другом — настолько, насколько вообще можно назвать другом пришлого.

Вот эти вот ценные качества и собирался использовать ярл Эйнар. Пригожесть, красивое тело, обаяние и случайно взращенное доверие.

Потому что именно эти качества важны, когда требуется очаровать девицу. А вовсе не начитанность и не умение слагать висы.

— К тому же ты законный сын ярла. А не бастард, — в серо-зеленых прозрачных глазах Ингибьерна мелькнула насмешка. — Девицы предпочитают тех сыновей, которые наследуют имущество своих отцов. Особенно если имущество столь обильно.

Торвальд поморщился — и по узким губам Ингибьерна скользнула торжествующая усмешка, быстрая и короткая, как выпад ножом.

— Иди в задницу, умник, — не сдержался Торвальд. И сам же мысленно пнул себя — за грубую и глупую отповедь. Ингибьерн говорил колкости легко и изящно — так же легко и изящно, как слагал свои хеллевы висы. У Торвальда так не получалось. С другой стороны, Торвальд всегда мог засветить младшему братцу в ухо. От большой семейной любви, конечно. В целях назидания и воспитания.

Собираясь к Ингибьерну, Торвальд знал, что разговор приятным не будет. И заранее твердо решил не обращать внимания на пакостный характер младшего братца. Но, кажется, немного переоценил себя.

Впрочем, Инги быстро понял, что переступил черту — и сразу же отыграл назад:

— Да я пошутил, чего ты. Не обижайся. Но согласись, к наследнику престола люди действительно относятся совершенно иначе. Ты ведь не станешь это оспаривать?

Торвальд покачал головой.

Да, люди действительно относились к нему совершенно иначе. Если уж довелось родиться законным наследником — значит, боги на роду написали тебе быть лучшим. А женщины любят лучших. Все справедливо.

Хотя для такой девицы, как Ива, вполне хватило бы и Ингибьерна. Вряд ли она так уж разбалована мужским вниманием.

Но резоны отца Торвальд видел ясно. Ярл Эйнар не хотел рисковать. А поэтому использовал самый надежный вариант. Кто ж виноват, что самым надежным вариантом оказался именно Торвальд.

— Я понимаю, почему отец поручил это дело мне. Но я не понимаю, почему он отказывается просто напасть на пришлых. Очаруется девица, не очаруется, согласится, не согласится… Огонь и железо надежнее! Поселение чужаков практически не охраняется, стражники безоружны. Да, конечно — у них есть магия, и опасная. Но если воткнуть меч в спящего, вряд ли он поразит тебя смертельным заклинанием.

Возражать ярлу Эйнару Торвальд не смел, принимая его решения так же беспрекословно, как и любой воин дружины. Но с Инги-то можно поспорить!

Прищурившись, младший брат откинулся на спинку стула, скрестив на груди руки — и вдруг до удивления напомнил Торвальду отца. То же снисходительно-терпеливое выражение лица, тот же излом бровей на высоком лбу.

— Если ты перережешь во сне всех пришлых, то как получишь секрет их магии?

— Да я же не говорю, что резать нужно всех! Оставим несколько стариков — они слабы телом, а знают больше, чем молодежь.

— Допустим, — Ингибьерн провел по краю кубка длинным бледным пальцем, описывая ровный круг. Допустим… Ты убьешь всех, кто способен сражаться, оставив в живых одних стариков, заберешь золото, амулеты, целебные эликсиры. И будешь полностью полагаться на знания, полученные от пленных, — Ингибьер неприятно изогнул тонкие губы. — Любой старик может подсунуть тебе проклятый амулет… Любой старик может провести ритуал, от которого в городе вспыхнет мор.

— Они не рискнут! Пришлые слишком трусливы!

— А еще они хитры, изворотливы и достаточно умны, чтобы овладеть могущественной магией. Ты недооцениваешь чужаков, мой дорогой брат. Но допустим. Допустим, старики тебе не солгут. Почему ты уверен, что наши колдуны смогут воспользоваться полученными знаниями?

— Ну как же, — растерялся Торвальд. — Если им все объяснить…

— Предположим, ты объяснишь мне, как одним ударом свалить с ног быка. Предположим, я это пойму. Но смогу ли я это сделать?

Торвальд открыл было рот, чтобы возразить — и, лязгнув зубами, заткнулся.

— Ты думаешь, что…

— Да. Именно это я и думаю. Наши колдуны умеют многое — но они бесконечно далеки от высокой магии пришлых. Возможно, этот недостаток можно устранить усердными тренировками. А может, и нет. План отца позволяет похитить знания чужаков, не разрушая с ними добрососедских отношений. А твой…

— Да. Я понял, — насупился Торвальд.

Его план был однозначен, как удар в челюсть. Нельзя перебить все поселение, захватить пленных, пытать их — а потом извиниться и снова предложить дружбу.

В случае неуспеха Грейфьяль разом лишится всех выгод, которые получал от сотрудничества с чужаками.

— Я уж не говорю о том, что пришлые могут и отомстить, — продолжал все тем же омерзительно-поучительным тоном Инги. — Сейчас они успокаивают шторма и направляют ветер в паруса наших кораблей. Но что будет, если из кромлеха на город выйдет ураган? Ни один из наших колдунов не сможет его остановить.

Говорить это было обидно и горько, но Торвальд пересилил себя.

— Ты совершенно прав. Мой план действительно слишком… — …легкомысленный? Безответственный? Глупый? — Рискованный, — нашел он наконец правильное слово.

Инги странно посмотрел на него, дернул ртом и быстро отпил из кубка.

— Можно сказать и так, — помолчав, согласился он. — Ты воин, ты любишь риск.

Но правителю надлежит думать о спокойствии и благе народа. Именно это всегда говорил отец. Воин стремится к битвам и славе, но ярл больше, чем воин. Твой долг — заботиться о том, чтобы у каждого жителя Грейфьяля на столе была миска с кашей, а в хлеву — десяток овец. Любая победоносная битва должна приводить в хлев еще хоть одну овцу. Если ты понимаешь, что этого не произойдет — избегай сражения всеми силами.

Умом Торвальд понимал, что отец прав. Но душа с умом не соглашалась.

— Ты, кстати, зря возмущаешься. Отец мог принять другое решение — намного более для тебя неприятное, — Инги, скрывая усмешку, быстро отпил из кубка.

— Это какое же? — насупился Торвальд.

— Ну, скажем, брак, — прятать ухмылку было затруднительно, но Инги очень, очень старался. — Представь, что отец захотел бы женить тебя на этой чужачке.

— С ума сошел? — чуть не поперхнулся остывшим бьером Торвальд. — Отец в жизни не допустит такого низкого брака!

Лет пять назад Эйнар сговорился с Храфном — самым состоятельным бондом Грейфьяля. Его дочь Милдрит была умна, красива, здорова, обходительна. Даже не в меру гордая Финна одобрила Милдрит — а это уж что-то да значит.

— Как сказать. Невеста, конечно, худородная — зато приданое знатное!

— В приданом за Милдрит Храфн три корабля обещал!

— Что такое корабли в сравнении с магией чужаков? — Инги помолчал, давая Торвальду время оценить перспективы. Торвальд оценил. И позеленел.

— Отец никогда этого не сделает! И мать не позволит!

— Вероятно, не сделает, — судя по голосу Инги, его этот факт глубоко огорчал. — И Финна, конечно, рогом упрется. А зря. Ради такой выгоды можно поступиться и деньгами, и славой.

— Люди не примут правительницу из пришлых!

— Люди примут все, что им скажут принять. Если, конечно, у правителя достаточно силы и власти.

— Чушь! — грохнул кубком по столу Торвальд. Последние капли бьера, взлетев, мелким дождиком упали на доски. — Бонды никогда не примут пришлую! А наследник? Что с моим наследником? Его что, будут называть Чужаком?! — осененный внезапной идеей, Торвальд замолчал — и растянул губы в поганой усмешке. — А вот твой сын наследником не будет! Пожалуй, я предложу отцу новый план. Почему бы тебе не жениться на пришлой?

— Нет-нет-нет! — Инги, расхохотавшись, вскинул узкие белые ладони в жесте «сдаюсь». — Пощади, брат мой! Ты выиграл эту битву.

— Вот то-то же, — проворчал, медленно успокаиваясь, Торвальд. — Я всегда выигрываю битвы.

В каком-то смысле Инги был прав. Все действительно могло быть намного хуже. Вот Улава, скажем, с кривой Гретхен сговорили. Бедняга попытался возражать, так отец ему сходу: «За Гретхен отрез земли дают, отару в пятьдесят голов и три прута серебра. С таким приданым бельмастая девка любую красотку за пояс заткнет». А если Улав такой уж чувствительный и ранимый — пускай ночью светильник задувает, прежде чем к исполнению супружеского долга приступать. Хотя нормальный мужик и со светильником смог бы! Ибо главное в женщине отнюдь не глаза.

И ничего. Женился в конце лета Улав, сейчас Гретхен с пузом ходит. Прав был его папаша — нормального мужика бельмо не остановит.

Погруженный в глубокие размышления, Торвальд сам не заметил, как добрел до своего дома. У порога деловито копошились три курицы, разрывая желтыми лапами черную грязь. Над крышей тянулся низкий сизый дым, в котором угадывался густой, сытный аромат жареного мяса. Сразу вспомнилось, что ел Торвальд только утром, и то всего ничего — миску каши со шкварками и четвертинку гуся. Инги, правда, приглашал остаться на ужин, обещал тушеную ягнятину в молоке и соленую репку — но мать не одобряла, когда Торвальд ужинал в доме Лекню. Нет, она не ругалась, все-таки сын давно вышел из того возраста, когда мальчика пристало ругать. Но поджимала губы, смотрела мимо и тяжело, со значением молчала. Не то чтобы Торвальда это пугало… Но ужинать он все-таки не остался.

Уже взявшись за ручку двери, Торвальд остановился, пораженный идеей. «Уж ты-то про женскую корысть все знаешь!». Вот как нужно было ответить! Когда Инги сказал, что женщины к Торвальду из-за богатства отцовского липнут — вот как нужно было его осадить! С одной стороны, Торвальд указывает, что девки к Инги только из-да подарков липнут. А с другой — вроде как намекает на Лекню. Но не явно, а исподволь. Так, что прямой обиды нет.

Ну какая же хорошая мысль! Жалко, что поздно…

Тоскливо вздохнув, Торвальд пнул стену, выругался под нос и вошел в дом.

— И все равно я не понимаю. Ну ладно, ты с этим Торвальдом дружишь. А я при чем? — вытащив из комода футболку, Ива встряхнула ее и придирчиво понюхала. Дешевая мебель безбожно воняла клеем, и этот гадостный химический запах пропитывал все — одежду, постельное белье, волосы.

— При том, что Торвальд лично тебя пригласил! Так и сказал: «Жду тебя, Барти, с любезнейшей девицей Ивой, на конную прогулку по славному городу Грейфьялю» — отозвался из соседней комнаты Барти. Судя по невнятной дикции и характерным паузам, он что-то энергично жевал. Но дверца холодильника при этом не хлопала.

— Ты жрешь мои яблоки! — оскорбленно возопила Ива. — Положи немедленно! У тебя свои есть!

— Мои уже закончились, — бесхитростно объяснил Барти. — А следующие только в пятницу подвезут. Вдруг я до пятницы от цинги загнусь? Моя смерть будет на твоей совести!

— Вали к своему Торвальду и жри там квашеную капусту! — отрезала Ива. — Я у тебя спрашивала, что привезти! Почему не сказал, что тут с фруктами напряженка?

— Потому что не было никакой напряженки! Просто Торвальд отдал мне свой наруч с серебряными заклепками, нужно было чем-то отдариваться — ну, я и вручил ему целую корзину яблок.

Изумленная до крайности, Ива высунулась за дверь.

— И нахрена принцу яблоки?

— Не принцу, а сыну ярла. Начальная стадия огосударствления, переход от родо-племенного строя к феодализму, закрепление социального неравенства, — скучным тоном усталого лектора протянул Барти.

— Формирование национального самосознания и общего культурного поля, — кивнула Ива. — С государственностью все понятно. А яблоки ты нахрена отдал?

— Потому что на подарок любезный гость отвечает подарком!

— Два килограмма яблок за серебро? — Ива поглядела на Барти новым, полным уважения взглядом. — А ты знаешь толк в натуральном обмене!

— Это ты просто местные яблоки не видела! — широко ухмыльнулся Барти. — Вот такие вот, размером с воробьиную жопу. И кислые, аж зубы плавятся. Это тебе, кстати, информация на будущее. Если нужно расплатиться с местными за услугу — угощай фруктами. Исключительно выгодная для обеих сторон сделка.

— Черт! Точно! Встречный подарок! — звонко хлопнув себя ладонью по лбу, Ива забегала по дому, распахивая дверцы шкафов и выдергивая забитые вещами ящики. — Встречный, сука, подарок!

Барти наблюдал за ее метаниями с меланхоличным спокойствием человека, повидавшего в жизни всякое — и вполне к этому всякому привычного.

— Ты сейчас о чем?

— Плащ! Торвальд подарил мне плащ! — Ива, вытащив из коробки шерстяной клетчатый плед, задумчиво взвесила его в руках. — Как думаешь, вот это пойдет?

— Ты сейчас по квадратуре сравниваешь? — вскинул угловатые темные брови Барти. — Положи свое одеяло на место — шерсти у местных своей достаточно. И подумай немножечко головой. Я мужчина, и я хочу сохранять с Торвальдом равные отношения. Поэтому да — я обязан отвечать на подарок подарком, причем сопоставимым по стоимости. Но ты вообще-то девица! Женщина, в смысле! Если Торвальд решил перед тобой понтами пошвыряться — не нужно обламывать парня. Пускай демонстрирует собственную крутость. Что тебе, жалко, что ли?

— Не то чтобы жалко… Просто не хочу чувствовать себя обязанной.

— Ты девица. Если мужчины осыпают тебя дарами — ты им ничем не обязана. А если споют серенаду под окнами — не нужно идти к ним под окна и петь в ответ!

— Да у них и окон-то нет!

— Ну вот! Тем более! — возликовал Барти. — Все, хватит болтать. Одевайся. Торвальд, наверное, яйца себе на ветру отморозил, нас дожидаючись.

— Сейчас. Подожди, — Ива обвела тоскливым взглядом дом, сунулась в холодильник, вытащила гроздь бананов и потыкала пальцем в уже проступающие мягкие черные пятна.

Подпорченные бананы были очевидно несоразмерны плащу. Что бы там Барти ни рассказывал.

Да и теория с демонстрацией крутости вызывала у Ивы некоторые сомнения. Понтами мужчины швыряются перед красивыми женщинами. А красивыми местные полагали высоких, крепких блондинок с большой грудью и широкими бедрами.

Либо поразительно щедрый сын ярла отличается экстравагантными предпочтениями — либо преследует совершенно другие интересы.

К примеру, дипломатические.

И Барти сам же об этом вчера говорил!

Наследник престола укрепляет дружеские связи с представителями компании.

— Извини, но я не хочу вешать на себя лишние обязательства, — упрямо тряхнула головой Ива. — Даже если это обязательства перед высоким и сексуальным блондином.

— Ладно. Как скажешь, — отодвинув ее в сторону, Барти решительным шагом пересек комнату и вытащил из комода шелковый шейный платок. — Вот это не жалко? Отлично. Вручишь Торвальду — но скажешь, что это для его матери.

— Охренеть ты дипломатичный, — совершенно искренне восхитилась Ива. — Мне бы и в голову не пришло!

Идея действительно была гениальная. С одной стороны, Ива все-таки дарила вещь, хоть как-то сопоставимую по стоимости. А с другой — не дарила ее! Точнее, дарила, но совершенно другому человеку. А значит, мужскому гонору Торвальда ущерба не наносила.

— Поживешь тут с мое — и не такому научишься, — довольно порозовел ушами Барти. — Ты все еще раздета? Ива!

— Сейчас-сейчас! — торопливо натянув на майку вязаный свитер, Ива сдернула с крючка куртку. — Я готова!

— Да твою ж мать… — с выражением бесконечного, но весьма утомленного терпения на лице Барти вытащил из ее рук куртку — легкую, теплую и удобную, с прошитыми по вороту терморунами. И протянул вместо нее плащ.

— Ты шутишь? — вытаращилась Ива. — Он же огромный! И псиной пахнет!

— Это. Подарок. Сына. Ярла, — Барти встряхнул плащ, распространив вокруг явственный аромат собачьей будки, набросил тяжеленную шкуру Иве на плечи и застегнул фибулу. — Вот так.

— Ну офигеть, — Ива уныло пнула ботинком плотные складки. Чересчур длинный, плащ стоял вокруг нее, словно подбитая мехом плащ-палатка. — И как я в этом ходить должна?

— Осторожно! Слушай, кончай выделываться. Один раз потерпишь. А потом скажем, что такую роскошную вещь каждый день таскать жалко — поэтому ты убрала плащ в сундук, но каждый день достаешь и любуешься.

— И омываю слезами радости. Ладно, один день как-нибудь потерплю. Ой! Кажется, у меня по шее что-то ползет! Как думаешь, в этом меху могут быть блохи?

— Да шагай ты уже! — рявкнул, не выдержав, Барти и аккуратным толчком выпихнул Иву за дверь. — Нет там никаких блох! Ты в меховом плаще — в комнате с отоплением! Это гребаный пот!

С высоты рабочего поселка Грейфьяль казался крохотным и грязным. Приземистые слепые коробки зданий жались друг к другу, разделенные широкими полосами огородов — главным источником капусты, репы, брюквы и прочих удивительных деликатесов. Дующий с моря ветер, пролетая над городом, подхватывал и тащил за собой плотное облако запахов. В нем был и кислый дым очагов, и навозная вонь, и сладковатый, тревожный смрад гниющих отходов.

Низенькие кургузые лошаденки местной породы бодро цокали по каменистой дороге, спускаясь с горы, и тяжкий, густой аромат чужой неприятной жизни становился все ближе. Теперь Ива различала навязчивый рыбный запах, влажные, йодовые ноты гниющих водорослей и что-то еще — странное, вязкое, тошнотворное.

— Что это? — повернулась она к Барти.

Тот недоуменно завертел головой.

— Где? Ты о чем?

— Запах. Вот этот вот, мерзкий — как будто мышь под полом издохла.

— Ах, это! — Барти, приподнявшись в седле, глубоко втянул носом воздух. — А это, Иви, аромат будущего бьера. Ты что же, на пивоварнях никогда не была?

— Не доводилось как-то.

— И очень жаль. Открыла бы для себя много нового и удивительного.

— Нет уж, спасибо. Пускай оно лучше остается закрытым, — Ива снова понюхала воздух, шумно выдохнула и поморщилась. — Господи, мерзость какая.

— Это не мерзость, деточка. Это жизнь. А жизнь не всегда пахнет розами.

— Ты старше меня на два месяца!

— Важен не биологический возраст, а опыт! — назидательно воздел палец Барти. — Ты же как себе представляла этот экологически чистый мир? Море, красные стволы сосен, беленькие овечки на зеленых лугах? Ну так море воняет тиной, сосны… ладно, сосны нормальные, а овечки грязные, все в репьях и постоянно срут.

Словно в подтверждение его слов гнедая кобыла Ивы отставила хвост, раскатисто пукнула и вывалила на дорогу щедрую порцию конских яблок.

— Спасибо. Я в курсе, — брезгливо скривившись, Ива толкнула кобылку в толстые бока пятками, заставляя ускориться — и оставить позади тошнотный запах. — Знаешь, я вот думаю: а не сглупила ли я с этой работой?

— С ума сошла? К запахам ты через неделю привыкнешь. А оклада такого ты нигде, кроме окраинных миров, не найдешь.

— Да-да. Зарплата, социальный пакет, карьерный рост.

— И блондины. Высокие мускулистые блондины, — коварно напомнил Барти.

— Блондины, щедро угощающие тебя тушеными кишками, вялеными мозгами и прочими образчиками кулинарного экстремизма.

— Ну что ж поделать. У всех свои недостатки.

Торвальд назначил встречу у Восточных ворот — и теперь поражался собственной мудрости и предусмотрительности. Конечно же, чужаки опоздали — их сытые, до блеска начищенные и чудовищно ленивые лошади показались на горизонте, когда солнце не просто поднялось над Серой скалой, а перевалило за нее, исчеркав длинными острыми тенями склоны. Торвальд за это время успел и проголодаться, и замерзнуть — дуло в предгорьях нещадно, но тут хотя бы за частоколом можно было спрятаться. Какая-никакая, а защита.

Вот девица Ива точно не мерзла. Волчий плащ окутывал ее с головы до ног, а капюшон свешивался на нос, полностью скрывая лицо. Лучшего спасения от ветра и не придумаешь. Тем более для чужаков — они даже летом, бывало, на холод жаловались.

Удивительно изнеженные создания.

— Привет, — радостно замахал рукой Барти. — Извини, пришлось задержаться.

Он выразительно стрельнул глазами в Иву, и Торвальд обреченно вздохнул. Ну да, конечно. Не родилась еще на свет женщина, способная вовремя собраться.

Такова их женская природа.

— Добрый день, — вежливо улыбнулась Ива. — Как дела?

Торвальд растерянно моргнул. О каких именно делах она хочет узнать? Зачем вообще знать о чужих делах? Тем более о делах совершенно посторонних мужчин?

— Благодарю, — Торвальд подбирал слова так осторожно, как мог. — Мои дела весьма успешны.

Ну не рассказывать же посторонней девице, что, обозлившись, пнул стену — и пребольно ушиб большой палец.

Вот о победе в бою можно было бы рассказать… Но где ж этот бой взять!

— Рада слышать, — улыбка у девицы сделалась несколько напряженной. — Торвальд, я хотела вручить вашей матушке небольшой подарок. В знак своего глубочайшего уважения, — сунув руку под полу плаща, она извлекла что-то маленькое, блестящее и поразительно яркое. — Вот, примите мой скромный дар.

Торвальд протянул руку. Ива опустила в нее невероятно легкую, невероятно тонкую ткань, пылающую всеми цветами заката. От угла к углу вытянулась в полете красная птица. Багряный хохолок на голове, серебристо-алая шея, нежнейшие переливы цветов на маховых перьях — от жемчужно-розового к багряному… Нет, человеческие руки не могут создать такую красоту. Эту ткань сделали при помощи магии.

И Торвальд даже представить не мог, сколько она стоит.

Боги, ну почему отец не выбрал Инги? Этот засранец сходу бы хвалебную вису сочинил. А Торвальду красивые речи давались плохо.

— Благородная дева, благодарю за этот чудесный дар, — он говорил медленно, вдумчиво подбирая слова. — Ткань такой редкой красоты достойна храниться в сокровищнице великих правителей. Моя мать, высокородная Финна, будет счастлива столь удивительному подарку.

— Да не за что. Пожалуйста, — напряженно улыбнулась Ива. Видимо, с выражениями признательности Торвальд все-таки перестарался.

Или недостарался.

Хелль ее, эту благодарность, разберет.

Закатная ткань костром полыхала в руке. Торальд бережно сложил сукно пополам, потом снова пополам, и еще раз, и еще. В конце концов получился крохотный невесомый квадратик, скользкий и блестящий, как лед. Кожа ладони рядом с ним казалась темной и грубой, словно корабельное дерево. Убрав этот квадратик в кошель, Торвальд плотно затянул шнурок. Не хватало еще, чтобы такое богатство выпало.

А маленькую чужачку он, получается, недооценил. И здорово недооценил. Отдариться ярлу как равному — не каждый бонд на такое способен.

Прямо сейчас Торвальд очень жалел, что выбрал для встречи именно Восточные ворота. Сработанные из грубых бревен, они были надежными, крепкими — но вопиюще непредставительными. То ли дело Северные! Со стороны гавани путников встречала гладко обструганная и богато изукрашенная резьбой арка. Сами ворота были сработаны из толстенных просмоленных досок, скрепленных фигурными металлическими петлями. Эти петли привез в Грейфьяль еще прадед Торвальда, ярл Кваран. Отправившись в страндхег, воины наткнулись на богатый южный город, полный серебра, золота и дорогих тканей. Именно там и началась великая слава рода Торвальда. Кваран, несмотря на молодость, проявил удивительное здравомыслие и дальновидность. Он приказал воинам грузить на корабли не только богатства, но и книги, а также всяческие удивительные вещи, в будущем способствовавшие процветанию Грейфьяля.

Зачем прадед снял с городских ворот роскошные железные петли, Торвальд понятия не имел. Вполне вероятно, что просто из жадности. Но даже жадность Кварана обернулась триумфом — а новые резные ворота, поставленные взамен старых, стали символом возвышения города. И символом прозорливой мудрости Кварана, нового правителя Грейфьяля.

— Вон там, чуть левее — покои ярла и Хмельная зала. Вон там — море и гавань, там — рыбацкая слобода, — между тем вещал Барти. Не переставая взмахивать руками, как журавль — крыльями, он ловко направил лошадь между двумя телегами, перегородившими улицу. Ива замешкалась, ее кобылка, мотнув головой, потянула в сторону — и Торвальд перехватил ее повод.

— Позвольте, я помогу.

Выслав коня вперед, Торвальд первым проехал между телегами, протащив за собой тупоголовую лошадь Ивы.

— Спасибо, — девица смущенно улыбнулась, взмахнув черными, как сажа, ресницами. — Я плохо езжу верхом.

— Умение — дело наживное, — тактично ободрил ее Торвальд. — Выезжайте на прогулки почаще, тогда быстрее научитесь.

— А я тебя предупреждал! — обвиняюще ткнул пальцем Барти. — Я говорил: тренируйся!

— Но я тренировалась!

— Недостаточно тренировалась! Ты же на этой кляче сидишь, как курица на насесте. Выпрямись, ноги к коню прижми, пятку вниз!

Ива, шмыгнув остреньким носом, тут же расправила плечи и попыталась обхватить ногами круглые бока лошади. Получилось, честно говоря, так себе.

Не умела девица Ива обхватывать ногами широкое и круглое. Сказывался недостаток опыта.

— Вы хорошо держитесь в седле, — склонившись к ней, заговорщицки прошептал Торвальд. — Для новичка — просто отлично. И не нужно так напрягаться. Лошадь почувствует вашу неуверенность и станет дурить.

— Спасибо, — Ива слегка расслабила отвердевшие плечи, воровато зыркнула на едущего впереди Барти и тоже зашептала. — Слушайте, а вам никогда не хотелось этому умнику чем-нибудь тяжелым в спину бросить?

— Кому? Барти? Да постоянно!

— Эй! Я все слышу! — обиженно вскинулся Барти. — Не нужно в меня ничего бросать! Ну, кроме денег. Если вдруг решите бросаться деньгами — это пожалуйста. Это в любое время.

— Деньгами в тебя бухгалтерия бросаться будет! — загадочно парировала Ива. — Она для того и существует.

— А бухгалтерия в курсе таких вот задач своего существования? Пока что в меня только бланками отчетов бросаются.

— Но ты же успешно отбиваешь атаки?

— Конечно! В уклонении от служебных обязанностей равных мне нет! — горделиво приосанился Барти. И тут же совершенно по-бабски взвизгнул, дернув за повод, отчего несчастный толстенький жеребчик поднялся в свечку. — О боже, мать твою! Это еще что за срань?!

Торвальд, мгновенно вскинувшись, сжал рукоять меча.

— Где? — обогнув топчущегося на месте жеребца Барти, он выдвинулся вперед, прикрывая пришлых от неведомой, но очевидно страшной угрозы. — Что случилось?

— Вот! Да вот же! — заорал сзади Барти, судорожно тыкая Торвальда в плечо. — Ты что, не видишь его, что ли?

— Кого? А! Этого! — рассмеявшись, Торвальд уронил в ножны наполовину вынутый меч. — Не бойся. Это всего лишь Мертвый Лейви!

Мертвый Лейви неуверенно улыбнулся. Пробужденное движением мышц, сложное плетение шрамов на его лице пришло в движение: левый глаз почти закрылся, а правый, наоборот, слепо вытаращился, глядя куда-то в небо.

— Здоров, Торвальд. Хотел бы сказать, что рад тебя видеть, да не стану врать, — низким глухим голосом просипел Лейви. При жизни он был хорошим певцом, но что поделать. Смерть никого не щадит.

— Здоров, — печально улыбнулся Торвальд. — Что, недолго в этот раз твоя мешкала?

— Да сразу почти прибежала. Дня два прошло или три, как ты меня под землю положил. Ну что, окажешь старому другу еще одну услугу?

— Отчего же не оказать? — спрыгнув с коня, Торвальд все-таки вытащил из ножен меч. — Как всегда, в висок?

— Давай, — Лейви послушно склонил свою угловатую, уже несколько раз расколотую голову и уперся покрепче — чтобы ударом точно убило, а не опрокинуло.

Торвальд сосредоточился, напряг мышцы и примерился.

— А ну стоять!

Окрик у пришлой получился таким строгим, что Торвальд действительно замер. Застыл в полуразвороте с занесенным для удара мечом.

И какого, собственно, хрена?

Лейви, с трудом повернув голову, поглядел на пришлую с разочарованным удивлением.

Общее мнение выразил, как всегда, Барти.

— Ив, ну ты чего? — удивленно протянул он. — Дай людям закончить!

— Да, — согласно просипел Лейви. — Давайте уже кончать. Пока Альдис не поняла, что я из дома ушел.

— А она скоро поймет? — опустив, наконец, меч, нахмурился Торвальд.

— Сам угадай. Я вилами сено за хлевом кидал. Альдис пошла в дом, ужин готовить. Ну, я дождался, когда она рыбью чешую на улицу выплеснет, вилы в землю воткнул — и деру.

— А при чем тут рыба? — не поняла Ива.

— Если Альдис почистила рыбу — значит, сейчас жарить будет, — охотно объяснил Лейви. — А жарение рыбы — дело серьезное. Его вот так вот не бросишь.

Понимания на лице Ивы не появилось.

— Пока Альдис занята, она не станет проверять, что делает Лейви, — сжалился над чужачкой Торвальд. — А значит, у него есть время меня отыскать. Долго, кстати, по городу бегал?

— Нет, что ты. Я к Биргиру сразу зашел, он объяснил, что ты около Восточных ворот отираешься. Так что, рубить будешь? — Лейви снова выставил вперед многократно проломленную шишковатую голову.

— Буду, конечно, — Торвальд поднял меч.

— Да прекратите вы эту ерунду! — пришлая, неловко завозившись, перекинула ногу через коня, на мгновение зависла, вцепившись в седло и гриву, а потом спрыгнула. Чересчур длинный плащ опал полами в грязь, и Торвальд непроизвольно поморщился.

Ну мать же твою!

Раз уж не подшила — придерживай!

— Так. Ты — туда, — пришлая ткнула Торвальда пальцем в грудь, вынуждая отступить влево. — А ты — туда, — точно таким же жестом она отогнала Лейви вправо. — Никто никого пока не рубит. Сначала мы во всем разберемся.

— Да в чем ты еще разбираться хочешь? — закатил глаза Барти. — Все ясно, как таблица умножения! Включи мозги: Лейви мертвый! Жена поднимает его, чтобы работал, а Торвальд возвращает обратно в могилу. Кроту понятно!

— Ну, я не крот. И у меня возникают некоторые вопросы, — упрямо насупилась Ива.

Торвальд в сомнении покосился на Лейви. Первым его порывом было одернуть пришлую. Чтобы не лезла без спроса в чужие дела. Но потом Торвальд задумался. И понял: если кто и может справиться с колдуньей, так это другая колдунья! Уж наверное пришлая будет сильнее, чем эта упертая сучка Альдис.

Но решение принимать должен был Лейви. Это же его смерть!

— Что скажешь? — обратился он к бывшему дружиннику. — Рубить — или сначала поговорим?

Лейви провел рукой по голове, стряхивая с толстой, нарядно заплетенной по случаю погребения косы налипшие травинки и мусор. Торвальд буквально видел, как перекатываются мысли в его голове — тяжелые и неспешные, как впряженные в плуг волы.

— Ладно. Давайте поговорим, — наконец кивнул он. — Отчего не поговорить с пригожей девицей. Только отойти надо бы — хоть вот туда, за сараи. Чтобы Альдис нас не застукала.

Барти, потянув за повод, развернул своего жеребчика — и Ива окончательно перестала понимать происходящее.

— Эй, ты куда собрался?

— В смысле — куда? Отсюда подальше. Ты знаешь, как Альдис орет? Галки с деревьев падают.

— Барталомео Хаанесаалале! — Ива уперлась кулаками в бока. — Подними свою тощую жопу, слезь с коня и замкни это гребаное пространство! Ты тополог или хвост собачий?!

— Ну тополог, тополог, — Барти тоскливо оглянулся на Торвальда в поисках поддержки, не нашел ее и слез с коня. Покрутив кисти, он размял пальцы и внимательно оглядел улицу, прикидывая векторы закольцовки. — Господи, Ив, ну почему ты вечно создаешь людям проблемы? При чем тут ты? При чем тут я? Восставшие зомби — это проблемы отдела безопасности и контроля! Каким боком тут штатный тополог и артефактор?

Не переставая бубнить, Барти начал плести замыкание. Воздух вокруг пятачка, окруженного стенами домов, задрожал и поплыл, искажая контуры зданий.

— Что он сейчас делает? — наклонившись к Иве, прошептал Торвальд.

— Выполняет трансформацию гомеоморфного пространства. Параллельно фалломорфируя. Барти у нас удивительно многогранная личность и высококвалифицированный специалист.

— А, — озадаченно моргнул Торвальд. — Ага.

Склонившись, он оказался так близко, что Ива отчетливо видела россыпь бледных веснушек на светлой коже.

— Барти сворачивает пространство, — усовестилась Ива. — Когда он закончит, никто не сможет подойти в этому месту — и никто не сможет из него выйти. Представьте себе круглый дом без дверей. Мы внутри, все остальные снаружи. Вот, смотрите!

Бредущая по улочке курица, достигнув границы замыкания, вдруг заколыхалась, поплыла, вытягиваясь, как растаявшая жвачка. Изогнувшись бесконечной вибрирующей дугой, она скользнула за несуществующий угол, возникла снова с другой стороны улицы и продолжила неторопливую прогулку, склевывая с земли какой-то мусор.

Торвальд проводил ее задумчивым взглядом, какое-то время помолчал и очень серьезно кивнул.

— Я понял. Это полезное колдовство.

— Весьма. Но не самое уместное в данном случае. Барти прав — сейчас тут должны работать не мы, а безопасники. Вы что, не сообщали нашим о проблеме?

— Почему? — удивился Торвальд. — Сообщали. Сначала отец попытался сам с Альдис договориться, а когда не получилось — попросил у ваших колдунов помощи.

— И что?

— И ничего. Сказали, что наша колдунья — наши проблемы.

— Ну да, — закончив плетение, Барти несколько раз встряхнул кистями и болезненно сморщился. — Вот черт. Помедленнее надо было. А ты, Ив, как из сказки вышла. Подумай сама: Лейви не буянит, людей не жрет. Даже под ворота «Норд Кристал» не гадит. Ну на что тут безопасники реагировать-то должны?

Ива, закатив глаза, сделала широкий жест, очерчивая несчастного Лейви с головы до пят, словно манекен в витрине. Бедняга смущенно потупился и пригладил вышитую рубаху. Лучше не стало. Лейви был бесповоротно и категорически мертв. Там, где меч Торвальда раз за разом проламывал череп, под коротким ежиком волос проступали глубокие неровные вмятины, так и не затянутые до конца соединительной тканью.

Барти, оглядев его, равнодушно пожал плечами:

— И что? Я тоже не Аполлон. Это же не повод привлекать безопасников.

— Но ты хотя бы живой! — не собиралась сдаваться Ива.

— Сейчас живой, завтра не живой, — блеснул философической максимой Торвальд. — Вы что делать-то собирались?

— Для начала хотелось бы разобраться, — Ива оглянулась, не обнаружила ничего, пригодного для сидения, и прислонилась плечом к стене. Тяжелые темные бревна были холодными и сырыми даже на вид, но волчий плащ оказался на удивление эффективен. — Рассказывайте. Все и по порядку.

Торвальд, вопросительно покосившись на Лейви, откашлялся, пригладил ладонью короткую аккуратную бородку. И начал рассказывать.

Умер Лейви в конце лета. Пошел в гости к двоюродному брату крышу на новом сарае ладить, навернулся с балки да и сломал себе шею.

— Ну да, — виновато развел мосластыми руками Лейви. — Такое с каждым может случиться.

— Вот именно, — поддержал своего знакомца Торвальд. — Такое может случиться с каждым! Но Альдис втемяшила себе в голову, что Лейви упился бьером.

— Да-да! Втемяшила! — поддакнул Лейви. — А сколько я того бьера выпил? Ну кружечку, ну две. Да и не удался в тот раз у Свена бьер. Слабенький получился, желтенький — как будто корова нассала. Разве нормальный мужик с двух кружек водички упьется? Вот скажите мне, благородная дева!

— Всякое бывает, — дипломатично уклонилась Ива. С одной стороны, бьер, по вкусу напоминающий сильно разведенное водой пиво, действительно содержал минимум алкоголя. А с другой… Ну не производил Лейви впечатления трезвенника. Даже в таком вот потустороннем виде.

— Вот и я говорю — всякое бывает! — увлекшись рассказом, Торвальд подался вперед, закрыв головой солнце, — здоровенный, тяжелый, горячий. Чтобы не таращиться ему в грудь, Ива задрала голову и уперлась взглядом в глаза — светло-серые, прозрачные, как холодная зимняя вода. Серебряная у центра, по краю радужка наливалась тревожной грозовой синевой. Завороженная контрастом, Ива ненадолго потеряла связь с реальностью, а когда очнулась, Торвальд уже выкладывал подробности конфликта. — …с ней и так, и эдак, но Альдис уперлась: пьяный был. И ни с места, хоть мехом внутрь вывернись Когда мы Лейви хоронили, она даже вису над его могилой сказала. О недостойных мужах, которым бьер важнее, чем битвы, подвиги и семья.

— Да, Альдис у меня талантливая, — нежно улыбнулся перекошенным синим ртом Лейви.

— Ага. Талантливая. Просто слов нет, какая талантливая. Альдис-то и раньше приколдовывала: зубную боль заговаривала, понос у овец, бледную немочь у детей. Ничего, в общем, особенного. Но когда Лейви умер — наварила каких-то зелий, два часа пела на могиле, руны рисовала — и подняла его!

— Да! Подняла! — наябедничал Лейви. — Вырвала из чертогов сумрачного Хелля! Где я беседовал с героями и богами…

— Ты же рассказывал, что ничего не помнишь, — подозрительно прищурился Торвальд. — Темнота, пустота, все такое.

— Это я сначала не помнил. А потом память прояснилась! Были боги, были — вот как тебя Торора видел. Да и героев я тоже повстречал немало.

— Это что же герои в Хелле забыли? Все знают, что они на пиру у Отана, в Авалле.

— Не все же время им жрать! Нужно и родственников навещать. Да и герои, знаешь, разные попадаются. Кто-то в битве умирает — а кто-то и дома! Ну вот запнется, скажем, упадет неудачно. Шею сломает. Что же он теперь, не герой?! — воинственно выпятил грудь Лейви. — Не суди павших героев, Торвальд, недостойное это дело!

— Ладно, ладно, не сужу, — Торвальд, отступив, вскинул руки. — Ты был с героями. А потом оказался на скотном дворе. С вилами.

— Нет. Сначала с пилой и топором, — погрустнел Лейви. — Альдис сказала, что в доме дрова закончились. Очаг топить нечем, дети есть хотят. У нас как раз в прошлом году младшенький родился, Сэмунд, — на жутковатом перекошенном лице Лейви проступила мечтательная нежная улыбка. — В общем, помог я ей сначала с дровами, потом с вычинкой шкур, а там уже и стены к осени конопатить надо…

— Лейви ей где-то месяц помогал, — оборвал пространный рассказ Торвальд. — А потом захотел вернуться в могилу. Сначала по-хорошему попросил — Альдис отказала. Потом ругаться начал, скандалить. Ну а потом к ярлу пришел. За справедливым судом.

— А ярл, надо полагать, обратился к нашим специалистам? — Ива выразительно посмотрела на Барти. Тот безмолвно закатил глаза.

— Да. Отец обратился к вашим магам. Они ответили, что Лейви безопасен, а с колдуньей мы должны сами разбираться.

— И почему же не разобрались?

— Отец попытался! Но Альдис доказала, что Лейви остался ей должен. Он взял серебряный венец из приданого, обменял на тройку волов — а волы потом возьми да издохни. Так что теперь Лейви должен отработать цену венца.

— Но я мертвый! — горестно всплеснул руками Лейви. — А мертвые никому ничего не должны!

— Ты это не мне, ты это бабе своей доказывай, — мучительно, как от зубной боли, скривился Торвальд. — В общем, не смог отец Альдис приструнить. Не по закону это было.

— И тогда Торвальд убил меня! — радостно сообщил Лейви.

— Да. Тогда я его убил. Через неделю Альдис снова провела свой обряд. Лейви поработал, пришел ко мне…

— И ты его убил, — забывшись, перешла на ты Ива. Торвальд то ли не обратил внимания, то ли ничего не имел против сокращения дистанции. Поэтому просто кивнул.

— Ну да. Убил. С тех пор так и повелось. Она поднимает — я возвращаю в могилу. Она поднимает — я возвращаю.

— И вот уже где мне этот гребаный круговорот! — рубанул себя ладонью по острому кадыку Лейви.

Ива, задумчиво постукивая пальцами по бедру, еще раз перебрала все известные факты.

Дано: поднятый магией покойник. Из местных. Колдунья тоже местная, прилив силы получила при контакте с выбросом из кромлеха. Базовый уровень скаканул, плюс стресс, плюс острая потребность — ну, она и выдала офигительно успешный результат. Местные власти колдунью не одобряют, руководству компании на колдунью плевать.

В случае вмешательства первые будут довольны, вторые не обратят внимания.

— Отлично, — подвела итог размышлениям Ива. — Давайте остановим этот круговорот. Торвальд, мне нужна кровь!

— Какая именно кровь нужна? И сколько?

Торвальд очень надеялся, что пришлая удовлетворится бараном и до человеческих жертвоприношений дело не дойдет. Не то чтобы Торвальд был таким уж чувствительным, но одно дело — убить врага, и совсем другое — связанного раба. Во-первых, раб полезный. А во-вторых, беспомощный. Как-то это не по-мужски.

С другой стороны, если придется выбирать между вечным покоем бывшего дружинника и жизнью раба — ответ, увы, очевиден. Но Дарри Торвальд ни за что не отдаст. Даже ради посмертного счастья Лейви. Может, кого-нибудь из дворовых работников, или…

— Любая годится, — ответила наконец Ива, и Торвальд тихонько выдохнул. — Немного, мне только печати нарисовать.

— Петух подойдет?

— Вполне.

— Отлично! Ждите меня здесь, — Торвальд прыжком взлетел в седло и вопросительно оглянулся на Барти. Тот небрежно махнул рукой: проезжай, все нормально.

И Торвальд поехал.

Сжав челюсти, он направил коня прямо на невидимую стену. Жемчужный уверенно двинулся вперед, потом запрял ушами, раздраженно дернул головой и засбоил, затанцевал на месте в тщетной попытке свернуть. Торвальд, и сам не испытывающий желания штурмовать невидимые преграды, вполне его понимал, однако отступить от своего слова не мог. Покрепче перехватив поводья, он решительно высылал Жемчужного вперед. Медленно, нехотя конь двинулся к границе неведомого, перешагнул ее, и… ничего не произошло. Торвальд просто поехал дальше по улице, изо всех сил удерживая на лице выражение равнодушной небрежности.

Как будто он каждый день колдовские границы пересекает.

Коротко свистнув, Торвальд толкнул Жемчужного пятками под живот, и конь, прижав уши, сорвался в галоп. Сзади возмущенно вскрикнула женщина, из-под копыт с истеричным кудахтаньем порскнули куры, но Торвальду было плевать. Во-первых, он очень спешил. А во-вторых, прямо сейчас ему нужно было сделать что-нибудь эдакое. Закричать, подпрыгнуть, пнуть стену… Или промчаться бешеным галопом до дома, распугивая встречных.

Влетев на подворье, он на ходу спрыгнул с седла, швырнув поводья подбежавшему Дарри.

— Где наш черный петух? Тот, что с большим красным гребнем?

— Там где-то, — неопределенно махнул рукой Дарри, оглаживая Жемчужного по темной от пота шее. — А что случилось?

— Ничего. Просто мне нужен петух. Да оставь ты коня, никуда он не денется. Пошли!

— Куда?

— Петуха ловить!

Лицо у Дарри вытянулось, рот приоткрылся — но задавать вопросы раб не решился. Не говоря ни слова, он накинул поводья на коновязь и направился за длинный низкий сарай, в котором хранились упряжь и садовые инструменты. Остановившись на углу, он махнул рукой Торвальду.

— Вот. В очистках роется.

Торвальд осторожно выглянул из-за сарая. Роскошный черный петух вспарывал оранжевыми лапами капустные листья, расшвыривая бурые клочья гнили. Солнце играло в длинных хвостовых перьях, рассыпаясь синие-зелеными бликами.

Торвальд прикинул диспозицию.

— Стой здесь, а я с той стороны зайду. Сейчас мы его в угол загоним.

— Думаете? У петуха крылья не подрезаны. Полетит же, зараза!

— Ну так сбивай, чтобы не полетел! — не слушая возражений, Торвальд крадущимся шагом двинулся к петуху, отрезая его от выхода.

— Цып-цып-цып, — затянул он, и Дарри тут же подхватил: «Цыпа-цыпа-цыпа!». Торвальд старался звать мягко и нежно, но хеллев петух все-таки почувствовал фальшь. Задрав голову, он вперился в Торвальда одним глазом — круглым, золотым и безумным, как луна в полнолуние.

— Цыпа-цыпа-цыпочка! — умильно пропел Торвальд, на всякий случай расставляя руки. — Иди сюда, цыпа!

Тревожно вытянув шею, петух несколько раз рванул когтистой лапой землю. И начал медленно отступать.

— Цыпочка! Хорошая цыпочка! Иди сюда, мальчик, — так же льстиво и лживо пел Дарри, приближаясь к петуху с другой стороны. Он шел на полусогнутых, растопырив руки, и если хеллева птица имела какие-то сомнения относительно их намерений — она определенно их утратила.

— Цыпочка! Хорошая цыпа! — Торвальд уже осознал всю бессмысленность обманной операции, но остановиться просто не мог. — Иди сюда, цыпа.

Ага, как же! Хеллев петух, вдруг прекратив неспешное отступление, крутнулся — и рванул к проходу между стенами. Торвальд прыгнул вбок, петух заложил крюк, метнулся в одну сторону, потом в другую.

— Ату! Гони его! Гони! — заорал Торвальд, длинным прыжком бросаясь вперед. Пальцы коснулись гладкого, как лед, оперения, скользнули, и Торвальд с размаху ткнулся ладонью в грязь. — Твою мать!

Встряхнув рукой, он сразу же вскочил, но петух, воспользовавшись шансом, пошел на прорыв. Дарри, с боевым криком прыгнув вбок, развернул гребаную птицу, но тоже поскользнулся на гнилой капусте.

— Сука! — выкрикнул он в низкое серое небо за мгновение до того, как опрокинулся на спину. Торжествующе заорав, петух подскочил, тяжело захлопал крыльями и перелетел через распростертого на земле Дарри.

— А ну стоять! — Торвальд длинным броском снова отрезал птицу от прохода, зачерпнул грязи и швырнул вправо. Отвлекающий маневр сработал, петух изменил траекторию и бросился влево. Поднявшийся на четвереньки Дарри издал вопль, достойный берсерка, и метнулся навстречу. Ошалев от ужаса, петух заметался, снова попробовал взлететь, рухнул в грязь — и, пригнувшись, рванул туда, где надеялся найти убежище.

В курятник.

Дарри бросился за ним, но Торвальд не собирался уступать победу. Наддав, он вышел вперед, влетел в распахнутые двери вслед за петухом и остановился, ослепленный густым сумраком. В курятнике душно и едко пахло дерьмом, влажными перьями и гнилой соломой. Несколько раз до боли зажмурившись, Торвальд наконец-то начал различать смутные очертания реальности. Вон те полосы — это насесты, вертикальная штука в углу — лесенка. А пятно мрака в углу — это затаившийся петух.

— Ну что, сволочь, добегался? — спросил у него Торвальд и медленно, осторожно двинулся вперед. Под ногами что-то нежно хрустнуло раз, другой, но Торвальд не опустил взгляда. Когда до цели пара шагов — плевать на помехи.

Петух, сообразив, что его укрытие обнаружено, заметался, но было поздно. Прыгнув, Торвальд ухватил его за вороной водопад перьев на хвосте, дернул — и прижал наконец-то к груди.

— Есть! Я его поймал!

Гордый победой, он вышел из душной вонючей тьмы, вскинул петуха к небу торжествующим жестом. И нос к носу столкнулся с Финной.

— Отлично. Просто замечательно. Какой ты у меня молодец, — мать медленно, вдумчиво оглядела его с головы до ног, особое внимание уделив сапогам. — Еще и яйца передавил. Туви, что ты устроил?

— Петух. Вот, — Торвальд, отступив на шаг, вытянул руки, отгораживаясь трофеем от сурового взгляда.

— Я вижу, что не свинья. И очень этому рада, — судя по плотно сжатым губам, никакой радости мать не испытывала. — И зачем же тебе понадобился петух?

— Это не мне. Это пришлая ведьма потребовала. Для ритуала, — зачастил Торвальд. — Мы будем Лейви в могилу возвращать. Так, чтобы он больше не поднялся. Нужна куриная кровь. Я решил, что черный петух подойдет.

— Лейви? — лицо у матери смягчилось. — Вернуть Лейви в могилу — это благое дело. Но почему ты сам ловил петуха? Есть же рабы, слуги.

— Не было времени искать. Меня ждут, мам!

— Пришлая ведьма? Прямо сейчас? — мать снова поджала губы. — А ты ничего не забыл?

Торвальд быстро оглядел себя. Меч на месте, петух на месте. Даже штаны чистые.

— Вроде бы нет.

— Ведьме нужна кровь. И во что ты будешь ее собирать?

Беззвучно выругавшись, Торвальд дернулся хлопнуть себя по лбу, но руки были прочно заняты петухом.

— Да! Точно! Дарри, тащи сюда вон тот ковш!

— Нет! — коротко бросила Финна, и Дарри, рванувшийся исполнять приказ, застыл на месте. — Никаких грязных ковшей. Ты собираешь кровь для благородной девы. Изволь позаботиться о том, чтобы это выглядело прилично. Дарри, принеси из дома зеленую плошку. Ту, что с цветами. И корзину с тряпкой! Не в зубах же ты все это потащишь.

Зажав птицу под мышкой, Торвальд терпеливо дожидался возвращения Дарри — и думал о том, как сложно устроены женские мысли. Когда у мужчины просят кровь — он добывает кровь. Но попроси то же самое у женщины — она вспомнит и про плошку, и про корзину. И даже про тряпицу, чтобы эту корзину перевязать.

Торвальд точно знал, где находится этот сраный пустырь между сараями. Знал так хорошо, что мог бы найти его в безлунную ночь, в грозу и в буран. Но пустыря не было! Торвальд проезжал дом старой Сигны, поворачивал, проезжал коровник Стури, потом конюшню… и оказывался около кузницы Рыжего Бьерна! Три раза он разворачивал коня в тщетной попытке доехать куда надо, три раза направлял его прямо за угол конюшни — и три гребаных раза Жемчужный упирался мордой в стену кузницы. Не было никакого таинственного колыхания воздуха, не было вспышек, молний или вроде того. Просто сначала ты здесь — а потом ты там. Как будто кусок улицы просто вырезали, аккуратненько укоротив реальность.

— Очень смешно, — сказал в пустоту Торвальд. — Ну просто очень. Барти, кончай херней маяться!

— Сейчас-сейчас! — голос Барти звучал приглушенно и напряженно. Торвальд хотел верить, что причина — в могучей и загадочной магии, но сердце подсказывало: хрен там плавал. Этот засранец просто пытался не ржать! — Что-то у меня не получается, вернись и попробуй еще раз!

Ну не сукин ли сын?

— Лейви, мать твою! — воззвал к здравому смыслу Торвальд. — Ты хочешь обратно в могилу или нет? Я же могу этого петуха прямо тут выпустить! — и угрожающе потряс корзиной.

Невидимые голоса захихикали, потом невнятно забормотали — но бормотание оборвал окрик Ивы.

— Барти! Вот как работать, так хрен заставишь!

— Да ладно, чего ты… — мгновенно поскучнел незримый Барти. Реальность вздрогнула, мигнула — и Торвальд узрел наконец-то закуток между сараями. Барти, краснея ушами, смущенно и весело улыбался, Лейви, прислонившись плечом к стене, ржал, одной рукой зажимая рот, а другой утирая с рожи слезы. И только Ива, одинокий голос разума в этом стаде баранов, смотрела сердито и строго.

— Барти, тебе делать нечего? Мы же вроде спешим, — Торвальд, протянув Иве корзину, спрыгнул с коня.

— Не ругай его, — все еще икая от смеха, вмешался Лейви. — Это вообще-то моя идея была.

— Твоя? Лейви, мать твою! Мы тут пытаемся тебя упокоить — а ты шутки шутить вздумал?!

— Ну так самое время шутить! Если не сейчас — то когда? — вытерев лицо рукавом, Лейви икнул, хихикнул и снова икнул. — Видел бы ты свою рожу! Как будто сунулся бабе под юбку, а там вместо…

Торвальд оборвал шутника ударом в плечо и выразительно указал взглядом на Иву.

— Ох. Простите, высокородная дева, — неубедительно смутился Лейви. — Не для ваших ушей такие шуточки.

— Ну что вы. Ничего страшного, — улыбкой Ивы можно было отравить колодец. — Продолжайте. Ведь мы же никуда не торопимся.

— Да-да, продолжай, Лейви, — поддержал Иву Торвальд. — Очень смешно получается. Кстати, я пока сюда ехал, Альдис видел…

— Где? — мгновенно перестав хихикать, Лейви выпрямился и тревожно завертел головой. — Где эта ведьма?!

— Где-то там, — сделал широкий жест Торвальд. — Город прочесывает, тебя ищет.

Тягучим крадущимся шагом Лейви двинулся вдоль стены, высунулся из-за угла и тут же снова нырнул обратно.

— Пока не видно. Ладно, и в самом деле — хватит шутить. Пошли на кладбище, землица меня заждалась.

— Герои, Торор, уютные туманы Хелля, — передразнил его Торвальд. — Вот, держи корзину. Твой обряд — тебе и петуха нести.

— Вы долго еще болтать будете? Ехать пора. Я закольцовку снял, сюда кто угодно прийти может! — Барти, сидя в седле, оглянулся на Иву. — Ты что, серьезно? Нет, в самом деле?

Торвальд тоже оглянулся. И застыл, вытаращив глаза.

Пришлая ведьма не могла влезть на лошадь. Она топталась около своей кобылы, тщетно пытаясь попасть ногой в стремя. Но ушлая лошаденка, сообразив, с кем имеет дело, в последний момент отступала, чуть разворачиваясь — и несчастная ведьма только бессмысленно подпрыгивала, цепляясь за луку седла.

— Боже, Ива… — обреченно застонал Барти. — Ну хоть к бревну ее подведи, что ли. С бревна попробуй!

— Не надо с бревна, — остановил Иву Торвальд. — Оно же круглое, лошадь дернет — оступишься и упадешь. Ну-ка, дай повод. Тпр-р-ру, стоять, дура! — рыкнул он, и кобылка испуганно вытаращила глаза. Восстановив порядок, Торвальд обошел послушно замершую лошадь и сложил руки в замок. — Становись сюда. Я подтолкну, и ты запрыгнешь.

— Спасибо, не стоит, — на узком смуглом личике пришлой проступила то ли вина, то ли смущение. А может, и то, и другое разом. — Я же тяжелая…

Торвальд удивленно вскинул брови. На вид Ива весила не больше овцы, отощавшей в зимнюю бескормицу. Но не говорить же такое девице!

А что говорить?

— Не бойся, я удержу, — брякнул он и тут же понял, что получилась полная ерунда. Во-первых, он вроде как обвинил Иву в трусости. Она, конечно, женщина, а не воин — но все же такими словами бросаться не следует. А во-вторых, подчеркнул, что Ива сомневается в его силе. А указывать на бестактность собеседника — последнее дело, если ты, конечно, не хочешь с этим собеседником разругаться.

— Точно? — Ива еще немного постояла, вцепившись в седло. — У меня кроссовки грязные…

— Вытру руки тряпкой.

— Ну ладно.

Напряженно поджав губы, Ива подняла ногу, уперлась подошвой в сцепленные кисти и оттолкнулась. В то же мгновение Торвальд напряг мышцы, подбрасывая ее вверх — и колдунья, взвизгнув, птичкой взлетела в седло.

— Вот так вот, — удовлетворенно кивнул Торвальд. — Не переживай. Научишься!

На кладбище было тихо и пусто. Ветер гонял по низким холмикам бурые истлевшие листья, и темные глыбы камней равнодушно наблюдали за этим бессмысленным кружением. Лейви, разом посерьезнев, бесшумно ступал по сухой ломкой траве, прижимая к груди корзину с петухом. Торвальд ехал прямо за ним, аккуратно огибая могилы, и вспоминал имена. Старый Рольф, малышка Сигги, красотка Катла — умерла родами, а с ней и ребенок. Вон та могила — Эсхейд, порвал пилой руку, и рана загноилась. А эта — Бергтора, не дожила до весны. Зима в тот год выдалась холодной и долгой.

Все-таки прав отец. Тысячу раз прав. Колдуны Грейфьяля должны научиться магии пришлых. Скольких смертей можно было бы избежать, скольких людей накормить досыта…

— Все. Пришли.

Лейви остановился, и Торвальд, вздрогнув, натянул поводья. Действительно, пришли. На сером приземистом камне темнели руны, уведомляющие, что тут покоится Фридлейв, сын Фроди, достойный муж и отважный воин. Ни рисунков, ни рассказа о великих свершениях. Ничего, кроме короткой надписи, нацарапанной едва ли на глубину ячменного семени.

Лейви, кажется, подумал о том же самом — и встал так, чтобы загородить убогое надгробие.

— Что дальше? — он вопросительно поглядел на Торвальда, а Торвальд — на Иву.

— Да, что дальше?

Ива окинула Лейви задумчивым взглядом.

— Рубашку тебе жена вышивала?

— Жена… — Лейви с глубоким удовлетворением оглядел прихотливые узоры, растекающиеся вокруг ворота и по рукавам. — А что?

— Снимай. Сейчас мы ее резать будем.

— Эй! Зачем резать! Хорошая же рубашка, — плотно обхватил себя руками Лейви. — Не дам!

— Ладно. Тогда другое что-нибудь. Допустим, штаны. Ты их покупал?

— Я? Штаны? — Лейви сначала вытаращился на Иву, а потом расхохотался. — Да кто вообще покупает штаны?!

— Я. Ну так что со штанами? Кто их делал?

— Альдис. Но штаны я тем более не дам! Что мне, по Хеллю без порток бродить, что ли?! Тогда уж лучше рубаху.

Вздохнув, Лейви развязал яркий плетеный шнурок и отошел за соседний памятник. Вскоре на камень упала нарядная вышитая рубашка.

— Вот. Забирайте, изверги. Даже на том свете прилично одеться не дают!

Ива мгновенно сдернула рубаху с надгробия, повертела ее в руках, примериваясь.

— Барти, иди сюда. Доставай нож!

— Лучше уж я, — Торвальд, спешившись, вытащил из ножен кинжал. — Что делать.

— Вот тут отрезай, — Ива протянула ему рубашку. — Давай вдоль полы, по кругу. Мне нужна достаточно длинная полоса ткани, на которой можно нарисовать руны.

Мысленно выругавшись. Торвальд поддел лезвием шов. Рубаху пороть, ну надо же! Он-то думал, тут жертву придется приносить, магию великую творить. А тут, мать твою, просто ткань на ленты пустить! Вот для этого точно и Барти хватило бы.

Обозлившись, он полоснул слишком сильно, отхватив от рубахи подол до пупа.

Ну и ладно. Переживет Лейви. Все равно в Хелле туманы сплошные, кто там на его пупок пялиться будет.

— Отлично, — похвалила Торвальда Ива — словно именно такой кусок ей и требовался. — Теперь нужна кровь.

Ну вот! Наконец-то!

Крутнув в пальцах кинжал, Торвальд развернулся к Лейви — и почувствовал, как его хватают за локоть.

— Стой. На два слова, — Барти выразительно указал взглядом направление. Досадливо передернув плечами, Торвальд двинулся за ним.

— Ну, чего?

— Ты с Ивой еще общаться планируешь?

— В каком смысле?

— В прямом. Если планируешь — пускай петуха Лейви режет. Он мертвый, ему хуже не будет.

— Проклятие? — догадался Торвальд. — Через жертвенную кровь?

— Да какое проклятие! Если ты у Ивы на глазах петуха прикончишь — на всю жизнь убийцей невинной птички останешься.

— Так она же сама просила… — растерялся Торвальд.

— Думаешь, тебе помогут оправдания?

— При чем тут оправдания! Она сама сказала…

Барти вскинул черную угловатую бровь.

— Нет, ну она же хотела…

Барти склонил голову набок.

— Это же просто петух!

Барти сочувственно вздохнул.

— Ладно. Я понял.

На самом деле Торвальд нихрена не понял, но Барти знал Иву много лет, а Торвальд — всего один день. Если ты в первый раз пошел на медведя, и опытный охотник говорит: «Беги», — бросай все и беги. Это Торвальд усвоил твердо. А потому, перехватив кинжал за лезвие, передал его Лейви рукоятью вперед.

— Держи. Будешь петуха резать, а я подержу плошку.

На синеватом перекошенном лице отразилось удивление. Но Лейви тоже не пальцем делали — а потому нож он принял без звука и поудобнее перехватил петуха.

— Поближе поднеси. Сейчас плеснет.

Ива, зажав уши, отвернулась и, кажется, зажмурилась на всякий случай. Торвальд мысленно пожал плечами. Голова у женщин — предмет загадочный и темный. И лезть в нее так же глупо, как под лед нырять — пользы никакой, а вреда много.

Тем временем Лейви, сноровисто зажав петуха под мышкой, чиркнул ножом и опрокинул бьющуюся птицу над праздничной миской Финны. Алая кровь выплескивалась толчками, быстро наполняя посуду, и Торвальд, поморщившись, отступил назад — не хватало еще новые сапоги угваздать.

— Готово, — Лейви, подняв обмякшего петуха за задние ноги, встряхнул его, сбивая последние капли. — Эх, хорош… Большой, жирный. Как раз для тризны.

— Для тризны? Опять?! — возмутился Торвальда. — Да мы по тебе уже пять раз тризну справляли!

— Где пять, там и шесть, — рассудительно заметил Лейви. — К тому же эта последняя. Если твоя чужачка не подведет, упокоюсь я в Туманном Хелле…

— О, кстати, — прищурился Торвальд. — А ты Фолькмара там не видел?

— Что, до сих пор не вернулся?

— Нет. Как пропал неделю назад, так и с концами.

— Родня, наверное, себя не помнит от счастья, — растянул синий рот в улыбке Лейви. Торвальд неопределенно двинул плечом. Явной радости родственнички Фолькмара не выказывали, но все и так было понятно. Здоровенный мужик, а мозгов — как у пятилетки, с таким забот и расходов немерено. Пошли Фолькмара в поля с отарой — половину овец растеряет, дай ему лопату — перекопает все без разбору, хоть сорная трава, хоть капуста.

А когда в возраст вошел, так совсем погано стало. Мозги-то у Фолькмара не работали, а все остальное — вполне. Когда дурачок повадился девок подкарауливать и юбки им задирать, отец только и успевал, что виру платить.

Так что, наверное, родня действительно рада без памяти.

А может, и нет.

Все-таки сын, хоть и дурак.

— Вряд ли я этого безмозглого в Хелле встречу, — задумчиво продолжал между тем Лейви. — Я все-таки воин, а Фолькмар — дурак. Для достойных мужей и для дураков отдельная посмертная обитель должна быть.

Пришлая, подобрав камешек, опустилась на колени и начала с усилием выцарапывать на земле знаки. На руны они не походили, на письмена англов — тоже. Скорее, что-то вроде узоров на турландском ковре — мелкая прихотливая вязь, округлая, словно низка бусин. Торвальд, забыв о Лейви, навис над девушкой, наблюдая из-за плеча, как появляются все новые и новые символы. Ива рисовала, постепенно закругляя свою надпись, концы уже ощутимо загибались кверху, когда камень наткнулся на участок, утоптанный заботливой Альдис до гранитной прочности. Ругнувшись под нос, Ива усилила давление — и Торвальд мысленно треснул себя по лбу. Боги! Ну конечно же!

— Вот, держи, — он сунул Иве свой кинжал. — Выброси к Хеллю этот камень.

— Спасибо, — девушка, не оглядываясь, протянула руку, и Торвальд вложил в узкую ладонь рукоять. Клинок, конечно, затупится, но что ж поделать. Ради такого не жалко.

Доцарапав лезвием колдовскую надпись, Ива замкнула круг, широкими росчерками нарисовала в центре то ли многолучевую звезду, то ли солнце, и начертала в каждом ее луче еще по символу.

— Так. Это готово, — удовлетворенно кивнула она. — Теперь нужно могильный камень поднять. Он, правда, тяжелый…

— Да какой там тяжелый! Лейви, поди сюда, — обогнув Иву, Торвальд на пробу качнул надгробие. — Высоко поднимать?

— Прости, не поднимать. Опрокинуть, наверное, — поморщилась собственной ошибке Ива. — Мне днище нужно — или как там эта штука у могильных камней называется.

— Опрокинуть так опрокинуть, — пожал плечами Торвальд. С этой задачкой он и без Лейви справится.

Напрягшись, Торвальд уперся ладонями в надгробие, надавил — и камень, тяжело качнувшись, завалился набок.

— Готово! — радостно объявил он, зачем-то заглядывая в оставшуюся вмятину. Во влажной липкой земле тянулись белесые нити то ли плесени, то ли паутины. И завелась же эдакая дрянь в таком вот холоде!

— Замечательно. Давай кровь, — Ива снова протянула руку, и Торвальд уже знакомым движением сунул в ладонь плошку.

— Держи.

И занял законное место за спиной. Помощник колдуна имеет право досмотреть ритуал до конца! Не то чтобы Торвальд слышал когда-нибудь о таком уложении… Но оно обязательно должно быть!

Макнув пальцы в стремительно остывающую кровь, Ива нарисовала на подошве камня какие-то знаки, плеснула немного в темный след, забрызгав красным паутину.

— Все. Ставь на место.

Вот тут надо было запрячь в дело Лейви — но Торвальд, мужественно расправив плечи, ухватился за булдыган сам. Сжав от натуги зубы, он медленно, со свистом выдохнул и водрузил надгробие на место.

— Что дальше?

— Почти все.

Ива тонкой струйкой влила немного крови в центр выцарапанного знака, что-то прошептала и сделала странный жест, от которого воздух наполнился голубоватым светом. Прозрачные искры, как светляки, утекли в землю, растворившись в холодной вязкой черноте.

— Давай тряпку. Расстели на земле и придержи концы.

Прикусив от усердия губу, Торвальд выполнил требуемое. Ива опустилась на колени напротив, отчего их головы оказались так близко, что можно было стукнуться лбами. Ну или поцеловаться — если бы Торвальду взбрело в голову целоваться на кладбище.

— Что ты делаешь? — внимательно наблюдая за ее действиями, решился на вопрос Торвальд.

— Сейчас увидишь, — быстрым движением пальца Ива набросала на ткани цепочку знаков. — Лейви, поди сюда. Стань на краю могилы.

Лейви, кажется, уже утративший боевой задор, замешкался — но под тяжелым взглядом Торвальда послушно занял указанное место. Ива, присев на корточки, стреножила его окровавленной тряпкой и зачерпнула с могилы щепотку земли.

— Вот. Возьми в рот, но не глотай.

Барти хихикнул, и Торвальд с трудом удержался от того, чтобы не отвесить ему подзатыльник. Нашел время, придурок! К счастью, Лейви не уловил второго смысла и послушно насыпал землю в рот.

— М-м-м угум-м-м!

— Просто стой смирно. Мы заканчиваем. Не глотай землю! — еще раз напомнила Ива, выпрямилась и раскинула руки. Она начала что-то говорить на чужом языке, медленном и тягучем, как старый мед, и воздух вокруг нее задрожал, замерцал, наполняясь льдистой сияющей пылью. Этот свет, расползаясь все шире, коснулся Лейви, окутал его, и потек дальше, к могиле. Вспыхнули надписи на тряпке, стылым серебром загорелась многолучевая звезда. Даже изо рта Лейви начало пробиваться бледное холодное сияние — наверное, светилась земля.

Торвальд, завороженно наблюдая за происходящим, вздрогнул, чуть не подпрыгнув на месте. Гребаный Барти хлопнул его по плечу:

— Эй, отойди в сторону, не стой в периметре!

Растерянно опустив взгляд, Торвальд увидел, что голубые искры подбираются к его сапогам, и сделал широченный шаг назад.

— А то что?

— А то в могилу уйдешь вместе с Лейви, — зловеще протянул Барти — и тут же заржал. — Да шучу я, шучу! Просто помехи создаешь, работать сложнее.

— Шутник, мать твою, — скривился Торвальд, но тут же забыл о Барти. Потому что могильный холм пошел мелкой рябью, как озеро от сильного ветра, и начал оседать, словно всасываясь сам в себя. Мелькнули белые комья корней, за ними — черная масляная земля, за ней — рыжая глина, смешанная с мелкими острыми камешками. Словно из-под воды проступили походная котомка Лейви, копье и острога. Все, что Альдис выдала мужу в последний путь.

Ингвар, проводивший ритуал погребения, пытался вразумить бешеную бабу. Ну где это видано — достойного воина, словно крестьянина, в Туманный Хелль снаряжать. Но Альдис осталась непреклонной.

— А что я должна туда положить? — поджала она полные яркие губы. — Золото? Серебро? Десяток рабов? Все, что Лейви принес в мой дом — свой хрен, копье и эту хеллеву острогу. Вот пусть их и забирает. Раз уж он такой великий воин, может добыть богатства в бою. Не получилось на этом свете — может, на том выйдет!

Вздернув острый подбородок, она отошла от могилы. Ингвар, осуждающе покачав седой головой, не стал настаивать — и Лейви похоронили так, как пожелала вдова. Торвальд хотел было бросить в могилу серебряный перстень, но отец остановил его.

— Это их семья и их ссора. Не влезай, — прошептал он, и Торвальд отступил, сжимая в пальцах кольцо.

Наверное, отец был прав. Но Лейви все равно было жаль. Умом он не отличался, усердием тоже, но что ж тут поделать. Боги отсыпают доблести не равной мерой. Лейви жил как умел, трусом не был и подлецом тоже.

Осененный внезапной идеей, Торвальд стащил с пальца тот самый перстень — серебряный, с аквамарином, и швырнул его в разверстый зев могилы. За перстнем, прямой, как палка, противоестественно медленно опустился в могилу и Лейви, словно его положили в яму огромные невидимые руки. Земля, сыто чавкнув, сомкнулась, снова вспучиваясь рыжей щетиной травы.

— О-о-о… — зачарованно протянул Торвальд, недоверчиво тыкая сапогом в могильный холм. — Ого-о-о!

— Ага, — согласилась Ива. Брезгливо поморщившись, она отставила правую руку и пошевелила липкими от крови пальцами. — У кого-нибудь есть влажная салфетка?

— Есть платок. Если хочешь, могу на него плюнуть, — Барти вытащил из кармана белый квадратик ткани.

— Спасибо за заботу. Плюнуть я и сама могу, — Ива с усилием принялась тереть ладонь, сообразила, что просто ткани недостаточно, обреченно закатила глаза и действительно плюнула себе в руку. — Господи, как же я это ненавижу! Почему ты не взял салфетки?

— А ты почему не взяла?

— Забыла.

— Ну вот и я забыл! И вообще — я топограф, нахрена мне салфетки? Топографы с телесными жидкостями не контактируют!

— Так и я не планировала контактировать! Это, знаешь ли, был экспромт!

— Сдерживай в следующий раз свои альтруистические порывы. Или бери салфетки. Просто положи в карман куртки и не доставай.

— Именно там они и лежат!

— Где?

— В кармане куртки! — Ива выразительно взмахнула полами плаща.

«Любой мужчина будет счастлив принять в руки столь восхитительную тяжесть». Да! Хеллева бездна, да! Вот что надо было сказать, когда Ива назвала себя тяжелой. Вот как нужно было ответить, чтобы…

— Глянь вон туда, — пихнул Торвальда в плечо Барти. — Вон то темное на тропинке — это не Альдис?

— Зараза! Она. Ива, быстро в седло. Валим отсюда, пока можем!