Самая холодная проделка: снежные шалости

В Академии Ведьмовства зима никогда не наступала внезапно — она подкрадывалась медленно, но неотвратимо. Сначала на подоконниках появлялась тонкая, почти незаметная изморозь, словно кто-то примерял белую вуаль и прикидывал, не слишком ли броско. Потом скрипели ступени во внутреннем дворе, будто проверяя, выдержат ли они дополнительный вес льда. А уже после этого снег решал, что его достаточно, и начинал падать так, как умеет только он: неторопливо, уверенно и с явным намерением задержаться.

К Новому году Академия выглядела так, словно её тщательно готовили к открытке, но слегка перестарались. Сугробы вдоль дорожек были аккуратно сформированы — работа завхоза, который ненавидел хаос даже в естественных формах. Фонари горели тёплым светом, слишком мягким для обычного освещения и слишком продуманным, чтобы быть случайным. Где-то в верхних окнах уже мерцали гирлянды — официально запрещённые, разумеется, но кто в здравом уме станет отменять свет в самые тёмные ночи года?

Я стояла у окна и смотрела вниз, на двор, где первокурсники лепили снеговика. Делали они это с энтузиазмом, но без всякого понимания магической безопасности, что само по себе было тревожным признаком. Один из них, особенно вдохновлённый, пытался придать снеговику выражение лица с помощью угольков и слишком яркого заклинания подогрева, отчего у того подозрительно парила «голова».

— Если он сейчас заговорит, я умываю руки, — мрачно предрекла я, прижимая к груди учебник. — Это уже будет не шалость, а полноценное нарушение.

— Не заговорит, — отозвался Черниль, растянувшийся на подоконнике с видом существа, которому зима глубоко безразлична. — У него взгляд пустой. Вдохновения нет. Максимум — подмигнёт.

— Ты не должен это поощрять.

— Я это прогнозирую, — возразил кот с достоинством. — Разные вещи.

Я вздохнула и отодвинулась от окна. В комнате было тепло, пахло чаем, бумагой и чуть-чуть сушёными травами — остаточный аромат от вчерашнего занятия по зельеварению. Всё было правильно. Спокойно. Предсказуемо. И именно это меня настораживало.

Новый год в Академии всегда считался временем особенным. Не официальным праздником — нет, упаси Боги, — но тем самым промежутком между «уже можно» и «ещё не запрещено», когда магия, уставшая от рамок, начинала позволять себе лишнее. В такие дни двери скрипели чуть громче, заклинания срабатывали с неожиданными побочными эффектами, а фамильяры вели себя так, словно их внутренний компас временно сбился.

Черниль, например, с самого утра был подозрительно бодр. Он не просто ел — он интересовался едой. Он не просто лежал — он следил. И, что особенно тревожно, он уже дважды пытался уговорить меня выйти во двор «просто посмотреть, как снег красиво лежит».

— Мы никуда не пойдём, — сказала я, убирая чашку со стола. — У меня конспекты, проверка зелий и желание прожить вечер без последствий.

— Последствия — это вопрос действий, — философски заметил кот. — Иногда последствия — это прекрасный опыт, которого нам не хватает.

— Намного чаще последствия — это выговор.

— Смотря у кого.

Я посмотрела на него с подозрением. Черниль ответил самым честным взглядом, на какой был способен, то есть слегка в сторону.

За окном снеговик вдруг наклонился. Не сильно, едва заметно, но достаточно, чтобы я замерла. Я медленно подошла к стеклу и присмотрелась. Первокурсники уже ушли — двор был пуст. А снеговик… выравнивался. Сам.

— Нет, — сказала я вслух. — Нет-нет-нет.

— Что? — заинтересовался Черниль, приподнимая ухо.

Снеговик моргнул. Именно моргнул, потому что угольки-глаза на секунду погасли и снова вспыхнули.

— Я же говорил, — удовлетворённо протянул кот. — Подмигнул.

Я схватила шарф.

— Это не подмигивание. Это реакция. Его кто-то… активировал.

— Снег, — уточнил Черниль. — Холод. Тишина. Праздник. Ты сама говорила, что сочетание опасное.

— Я говорила это в теории.

— Теория догнала практику, — пожал плечами кот.

Во дворе раздался тихий, очень вежливый шурх. Потом ещё один. Из сугроба у лавки показался второй снеговик. Меньше, кривее и с явным выражением любопытства.

— Мы никуда не пойдём, — повторила я, но уже без уверенности.

— Конечно, — согласился Черниль и спрыгнул на пол. — Мы просто проверим, что они не собираются ничего… организовывать. Неужели ты забыла про тыквы?

— Я ни за что…

Снаружи третий снеговик аккуратно постучал себя по «груди», стряхивая лишний снег, и повернул голову к корпусу Академии. Фонарь рядом мигнул. Потом ещё один.

Я прикрыла глаза.

— Новый год, — тихо сказала я. — Я тебя ненавижу.

— Неискренне, — заметил кот, уже сидя у двери. — Ты его просто недооцениваешь.

Я взяла палочку. Потом подумала и прихватила парочку зелий — на всякий случай. Сердце билось ровно, как перед контрольной: тревожно, но собранно. Где-то в глубине Академии хлопнула дверь, и по коридору прокатился сквозняк, пахнущий снегом и чем-то ещё — слишком живым для обычной зимней ночи.

— Если это проделка, — сказала я, натягивая сапоги, — то она будет самой холодной.

— Главное, — ответил Черниль, — чтобы не последней.

Перед Йолем Академия Ведьмовства всегда сходила с ума. Не резко, не с криком и не по-настоящему опасно — нет, она просто начинала жить быстрее, чем обычно, словно кто-то незаметно подкрутил регулятор времени и забыл предупредить об этом студентов и преподавателей. Коридоры наполнялись эхом шагов, двери хлопали чаще положенного, а в воздухе витало тревожное, бодрящее и совершенно непрактичное ощущение, будто впереди обязательно должно случиться что-то неожиданное, даже если ты очень стараешься вести себя разумно.

Экзамены лишали сна и покоя, как котёл, в который забыли вовремя подлить воды. Конспекты множились на столах, зачётные списки переписывались по три раза, а старосты ходили с таким видом, будто лично отвечали за устойчивость мира и потому имели полное право шипеть на всех подряд. К этому добавлялись репетиции йолльских ритуалов, споры о том, кто дежурит в ночь праздника, и тихая, но упорная подготовка к каникулам, которые официально начинались только после последнего экзамена, но в головах студентов уже почти наступили.

Я лавировала между всем этим, как могла, стараясь не терять равновесие и, что важнее, не терять здравый смысл. Получалось не всегда.

— Если ты ещё раз скажешь, что у тебя «всё под контролем», я потребую письменного подтверждения, — сообщил Черниль, восседая на стопке моих конспектов и с явным удовольствием сбивая мне порядок страниц. — Под роспись. И желательно кровью, чтобы убедительнее.

— Не драматизируй, — отозвалась я, засовывая в сумку очередной свиток. — Это всего лишь предйольская суета.

— Именно, — мрачно согласился кот. — Самый опасный вид суеты. Она всегда начинается с «всего лишь».

Я не стала с ним спорить. Черниль в такие дни был подозрительно наблюдателен, словно его внутренний барометр заранее чувствовал грядущие неприятности и пытался предупредить меня всеми доступными способами, включая сарказм, тяжёлые вздохи и демонстративное лежание поперёк подушки.

Академия гудела. В лабораторном крыле кто-то умудрился перепутать расписание и явился сдавать зельеварение в день, отведённый под теорию ритуалов, из-за чего произошёл короткий, но очень эмоциональный скандал с брызгами настоя валерианы. Пару дней с фамильярами было туго, особенно первокурсницам. В библиотеке почти выпускницы с четвёртого курса оккупировали дальние столы и вели себя так, будто именно от их успехов зависело будущее ведьмовского образования, хотя по факту они больше спорили о формулировках и периодически пытались подменить друг другу книги. Во дворе кто-то уже начал тайком складывать первые снежные фигуры, хотя до настоящего снега оставалось ещё пару дней, и всё это выглядело как репетиция перед спектаклем, где актёры не до конца понимают, что именно будут играть.

Я как раз пробиралась по коридору, мысленно повторяя формулы для зачёта, когда заметила скопление народа у лестницы. Это почти всегда означало одно из двух: либо кто-то придумал очередную глупость, либо кто-то сейчас будет эту глупость пресекать. Судя по ровному, сдержанному голосу, доносившемуся из центра толпы, верным был второй вариант.

— Я понимаю ваше воодушевление, — говорил Кир спокойно, но так, что каждое слово ложилось на место, как печать, — однако хочу напомнить: йолльские украшения не предназначены для усиления личных амулетов, а экзамены по стихийной магии ещё никто не отменял.

Почти выпускницы стояли перед ним с таким видом, будто их только что застали за чем-то крайне постыдным, но очень увлекательным. На подоконнике рядом с ними лежала гирлянда из шишек, явно зачарованная на усиление концентрации, а под ногами валялись обрывки мела и несколько явно запрещённых рунических схем.

— Мы всего лишь хотели немного… поддержать себя, — неуверенно пробормотала одна из них.

— Поддержка, — ровно отозвался Кир, — это сон, повторение материала и отсутствие экспериментов в предэкзаменационный период. Всё остальное — попытка обмануть систему, которая, как показывает практика, всегда отвечает взаимностью.

Я задержалась у стены, делая вид, что меня тут нет, но, разумеется, это не сработало.

— Рябина, — окликнул он меня, даже не поворачивая головы. — Если вы здесь, значит, тоже что-то замышляете.

— Я просто иду на занятие, — честно ответила я. — И наблюдаю. В образовательных целях.

Черниль фыркнул у меня из-под шарфа, но благоразумно промолчал.

Кир наконец посмотрел в мою сторону, и во взгляде его мелькнуло что-то очень похожее на усталое понимание.

— В таком случае, — сказал он, — настоятельно рекомендую вам и вашему фамильяру держаться подальше от любых «образовательных инициатив», не согласованных с преподавательским составом. Особенно в ближайшие дни.

— Мы и не собирались, — ответила я быстрее, чем стоило.

— Вот именно это и настораживает, — спокойно заметил он и снова повернулся к почти выпускницам, явно собираясь закончить разговор.

Я поспешила уйти, чувствуя, как где-то внутри неприятно шевельнулось предчувствие. Перед Йолем такие ощущения возникали часто, но в этот раз они были особенно настойчивыми, словно Академия сама пыталась что-то мне сказать, но пока не решила — что именно.

В комнате я наконец выдохнула, сбросила сумку и уселась за стол, глядя на разложенные конспекты. За окном сгущались сумерки, и свет фонарей делал двор непривычно тихим и почти уютным, несмотря на всю эту суету. Где-то вдалеке смеялись студенты, хлопали двери, кто-то напевал йолльскую мелодию, сбиваясь с такта.

— Ты заметила, — задумчиво произнёс Черниль, устраиваясь на подоконнике, — что перед большими праздниками все всегда хотят что-то успеть, что-то изменить и что-то исправить?

— Это нормально, — ответила я. — Год заканчивается.

— Вот именно, — сказал кот. — И всем кажется, что у них есть последний шанс.

Я посмотрела на двор, на тени, скользящие по снегу, которого ещё не было, и поймала себя на мысли, что в этот раз мне тоже хочется остановиться и подумать. Не о том, что я хочу получить, а о том, что готова оставить в уходящем году.

Перед Йолем такие мысли были опасны. Но, как показывал опыт, самые опасные мысли всегда приходят именно тогда, когда жизнь бьёт ключом и кажется, что до настоящей магии ещё очень далеко.