Само совершенство

Сказать, что я проспала – значит не сказать ничего. Я не слышала даже слабенького звоночка, но будильник глумливо застрял на полвосьмого. Это означало, что я безнадежно опаздываю на заседание кафедры. Завкафедрой – женщина суровости необычайной – ни за что не простила бы столь вопиющего нарушения корпоративной этики. Кроме того, на вечер я наметила уборку, и эта мысль заранее вызывала зубную боль. В общем, понедельник взялся оправдывать свое название прямо с утра.

-День тяжелый, значит? – сама себя спросила я.

Ответом мне было молчание. Да еще неодобрительный взгляд прабабки с портрета. Я показала портрету язык, и кинулась на кухню в надежде хотя бы выпить кофе. Не тут-то было: кофе закончился именно сегодня – на дне пакетика нашлось всего несколько пылинок вожделенного суррогата, по недоразумению именуемого «арабикой молотой». Ерунда, конечно, арабикой там и не пахло.

-Воздержание и еще раз воздержание, - привычку разговаривать с собой я приобрела давно, и не собиралась от нее отказываться.

Не хватало терять лицо! Как ни намекала подруга Машка, что беседа со своей персоной сильно тянет на шизофрению, я считала, что каждый имеет право на маленькие слабости.

Человек без слабостей стерилен, как новорожденный, и лишен примет, как матерый контрразведчик. Стоит ли держаться таких сомнительных примеров? Определенно нет.

Лишенная завтрака, я заранее не любила весь мир. И не собиралась прихорашиваться для встречи с ним. Так, пара взмахов расчески (да здравствуют крысиные хвостики и прическа «пучок», то, в чем мои волосы чувствовали себя увереннее всего!), пара мазков помады на бледные спросонья губы. Джинсы и свитер богемный, обыкновенный – и я могла вылетать из дому.

Мой бывший посоветовал бы не забыть помело, но поскольку он отсутствовал, проводить меня добрым словом было некому.

Понедельник медленно набирал обороты. Маршрутки проносились мимо меня, одна обрызгала грязью из лужи…На кафедральное сборище я опоздала так, что пришлось переждать его финал в буфете. А там какой-то жалкий первокурсник увел у меня из-под носа последний пирожок – мечту изголодавшейся женщины.

Прокравшись через полчаса на кафедру, я застала там только лаборантку Люду, меланхолично стучащую по клавиатуре. Люда все делала медленно и печально, и никакие новости – ни добрые, ни плохие – темп ее жизни не ускоряли.

-Супертормоз, – констатировала Машка, взглянув на Люду всего один раз, - это не лечится.

Возразить было нечего. Диагноз есть диагноз.

-Она была недовольна, - монотонно известила лаборантка, поднимая голову от праведных трудов.

Я молча развела руками. Счастье, что не пришлось выслушивать это лично. Проходя через вторые руки, недовольство выглядит менее свирепо. Однако «она» – наша шефиня – явно не шутила, ибо абсолютно не умела этого делать.

Никогда в жизни я не встречала человека с таким полным и совершенным отсутствием чувства юмора. Выслушав анекдот, над которым помирала со смеху вся кафедра, она хладнокровно требовала:

-Еще раз, пожалуйста.

Выслушивала дубль, кривила рот в неопределенной гримасе, и сухо заявляла:

-Смешно.

После чего удалялась в свой кабинет, считая, что этим ее участие в жизни коллектива исчерпано.

Однако неудовольствием начальства не закончились неприятности, припасенные для меня на сегодня.

-А еще тут решали с темами. Твою прикрыли, - если бы я не знала Людкиного характера, непременно подумала бы, что она злорадствует.

-Как это прикрыли? – обреченно выдохнула я, плюхаясь на стул.

Спасибо хоть стул не сломался подо мной – а не то я бы сочла, что от глобальных неудач настала пора удавиться.

-Решили, что неперспективно, - с расстановкой доложила моя собеседница, по-прежнему не отрывая взгляда от монитора.

-Нет, а что, как им кажется, перспективно? Ну вот скажи, что, например?! – постепенно завелась я.

Сил моих не стало бороться с ударами судьбы. Мне уже казалось, что Люда лично и есть главный враг, и от нее зависело закрытие моей несчастной темы. Честно сказать, не тема и была, это они верно подметили. Без подробного освещения имущественных отношений финской диаспоры Санкт-Петербурга с государством кафедра легко могла обойтись. Я и взялась за нее просто так, со скуки, ибо про любимый галантный век никто и слышать не хотел.

-Перепахано все окончательно, - отрубила завкафедрой в начале года, - Возьмитесь за что-нибудь свеженькое.

-Стало быть, стухло мое свеженькое, - констатировала я, поднимаясь со стула.

-Подожди, - несколько очнулась Людочка, - Она велела зайти. Сказала, что у нее есть для тебя новая тема.

-М-да? – только этого не хватало, теперь мне будут указывать темы для работ, точно первокурснице.

Однако деться было некуда, и я, подавив очередной тяжкий вздох, постучалась в двери шефского кабинета.

-Войдите, - раздался в ответ сдержанный, почти без выражения, голос.

Непотопляемая Елена Васильевна с неудовольствием оглядела мою персону. Неудовольствия не убавило даже то, что я состроила самое покаянное выражение лица и приготовилась без единой жалобы выслушать любой длины наставление. Уж слишком разными мы с ней уродились на свет. При малейшем движении шефиня, похоже, могла бы аж захрустеть - так стерильна была крахмальная белизна ее блузки, безукоризненно отглажен был костюм, так блестели туфли на изрядных каблуках.

Понятно, я в моих вечных джинсах и вытянутом свитере смотрелась рядом с ней, как инопланетянка.

-Садитесь, Полина, - пригласила она, сдержав снисходительную улыбку, - У меня для вас очень важная работа.

Ну конечно, любую чепуху, которой она занимала кафедральную молодежь, Елена Васильевна умудрялась представлять важнейшими научными проблемами. Сейчас на ее столе покоилась тонкая папочка самого подозрительного вида.

-Здесь списки адвокатских контор Петербурга на начало двадцатого века, - пояснила она в ответ на мой вопросительный взгляд, - Мне бы хотелось, чтобы вы исследовали их на предмет специфических дел, присущих практике юристов той эпохи. Ну что, справитесь?

Достойный вопрос. Хороша бы я была, если б ответила отрицательно!

-Постараюсь, - я вложила в ответ всю иронию, на какую была способна, но все зря.

-Вот и прекрасно, - удовлетворенно откликнулась Елена Васильевна, чуть заметным жестом поправив прическу, - С нетерпением буду ожидать результатов вашей работы. Надеюсь все же иногда встречать вас на заседании кафедры.

И принялась набирать телефонный номер. Аудиенция закончилась, как обычно, полной моей капитуляцией. «Надо уметь настоять на своем», - учила меня матушка, да все не впрок.

Вышагивая по улице после содержательной беседы с начальством, я горестно размышляла о черной полосе в своей жизни. Полоса была жирная, широкая и длинная до чрезвычайности. И поделать с ней было ничего нельзя. Как и всегда в трудные моменты моей жизни, я размечталась, что неплохо бы оказаться как можно дальше отсюда. Мне казалось, что магическая формула «где-то там» может спасти от всех и всяческих жизненных проблем.

-Истина где-то там… - произнесла я вслух тезис из сериала, и тряхнула головой, пресекая неуместные мечтания.

Моя истина выглядела до неприличия банальной: надо было заниматься тем, чем велят, и не выделываться, изображая научное светило. Ведь если сознаться честно, не такой уж я великий историк, как хотелось бы друзьям и родственникам. Скорее хороший рассказчик, просто люблю травить байки о прошлых временах – только и всего.

Травить их, однако же, было нынче совершенно некому. Бывший супруг не вынес моей «неадекватности», заявил, что окончательно перестал понимать, в каком столетии живет, и отдался в объятия девицы, значительно тверже моего стоящей на ногах.

-Пора прервать печальные раздумья, - сказанная вслух фраза означала, что я дома.

Раздумывать о неприятном я и правда считала безнадежно глупым занятием, а потому машинально разделась, вымыла руки и приступила к уборке помещения.

Уборка облегчения не принесла. Честно говоря, она вообще никогда ни от чего не спасала. Разве что занимала руки, но голова-то оставалась свободной! И в ней крутились самые унылые мысли. Чисто автоматически я принялась протирать полки в старинном буфете без всякой надежды хоть когда-нибудь выбраться из замкнутого круга своей безрадостной судьбы. Я драила полки куда яростнее, чем обычно, и одна из дощечек вдруг со скрипом подалась.

-Вот тебе и раз, - рука свободно пролезла в образовавшееся отверстие.

Там что-то было. Слабо зашуршала ветхая бумаженция, и во мне встрепенулся инстинкт исследователя.

-Посмотрим, - бормотала я, осторожно разворачивая находку.

Бумажка, еле живая от времени, грозила рассыпаться в руках, но я победила: расправила ее и всмотрелась в ровные строки, начертанные практически вечными фиолетовыми чернилами. Когда смысл написанного добрался до снулых мозгов, я чуть было не выронила документ. Да, это был документ, составленное по всей форме завещание моей прабабки. Как оно оказалось в буфете, я решительно не понимала.

Впрочем, исполнить его тоже должны были давно, однако…Черт, да здесь такое написано!

«…должно быть передано моей правнучке по достижении ею совершеннолетия на условиях, указанных выше, и с выполнением надлежащих законодательных актов».

- Кой черт правнучке?! Откуда она знала, что это будет девочка… - я поймала себя на том, что блаженно улыбаюсь портрету завещательницы.

Портрет смотрел скептически. В голове крутилась торжествующая мысль: «Так вот почему после революции у нас ничего не отобрали – судя по этой бумажке, отбирать было нечего. Все деньги уже хранились…где, собственно?»

Внизу листка значилась подпись, скрепленная гербовой печатью. «Поверенный в делах Синицкий», с трудом разобрала я буковки на оттиске печати. Там значился и адрес – «Разъезжая улица, дом советника Берга».

-Завтра сходим на Разъезжую, - обещала я в пространство, аккуратно укладывая чудесную находку в папочку.

Бедная голова совершенно не осознавала, что документ касается лично меня. В тот момент я думала лишь о том, что нашла затравку для новой темы.

На счастье, и дом Берга я знала – грязно-салатное здание совершенно неопределенного возраста неоднократно хотели снести, да все почему-то оставляли в покое. Правда, никаких адвокатских контор там, как будто, не было, но…

-Вот и проверим, - блаженная улыбка намертво застряла на моей физиономии.

А в организме разгорался нешуточный охотничий азарт.

-Мы ждали вас еще на прошлой неделе, - доброжелательно улыбнулся мне этот «поверенный в делах» (должность его значилась в медной табличке на двери).

В голове мелькнула почему-то мысль о несостоявшейся на прошлой неделе уборке, отложенной по уважительной (конечно же, весьма уважительной) причине. Может, я уже тогда нашла бы ветхую бумажку, способную в корне изменить мою жизнь.

-Однако жизнь, как это часто случается, вносит свои коррективы, - интересно, сколько улыбок отпущено на одного посетителя?..

-Не уверена, могу ли получить консультацию именно у вас… - я и сама принялась изъясняться тем же патриархальным, пахнущим уютной пылью языком.

Уж это я умела в совершенстве.

-У нас, и только у нас, барышня, уверяю вас, - поверенный встал и как-то очень ловко щелкнул каблуками, - Юлий Генрихович Синицкий, честь имею.

-Я обнаружила завещание прабабки, - завела я свою весьма неубедительную бодягу, - Там сказано, что составлением занималась ваша контора, но вам, наверно, об этом ничего не известно, ведь прошло столько лет, и уже…

-Помилуйте, барышня! – Юлий Генрихович хохотнул, прижимая ладони к груди, - Как же не известно, когда я сам принимал живейшее участие…Да и второй экземпляр у меня, в полной сохранности. Не извольте беспокоиться, сейчас его принесут. Благоволите покуда присесть.

Я «соблаговолила присесть» с огромным удовольствием. Ноги не держали совершенно – от таких новостей, возможно, полагалось бы и в обморок упасть, но уж это получалось как-то чересчур. Фамилия поверенного послушно всплыла в памяти. «Что же получается, это он сам и есть? Не может быть! И все-таки, получается именно это». Мысли толкались в голове, не желая уступать места друг другу и тем более – выстраиваться в логические цепочки. Мыслям становилось все теснее, и некоторые уже начали просматриваться в моих глазах – боюсь, довольно явственно.

Синицкий между тем коротко прозвонил в медный колокольчик, и почти сразу же на пороге возникла девица, надо полагать, его секретарша. Выглядела она не менее странно, чем ее шеф: темная юбка до полу, белоснежная блузка в пене кружев, строгий узел волос, и круглые очочки на курносом носике – красота да и только!

Строго осмотрев меня и восторженно – своего начальника, «курсистка» извлекла из-за спины блокнотик и карандаш и произнесла:

-Слушаю вас, Юлий Генрихович.

-Вот что, Липочка (я даже зажмурилась от изумления – выходит, ее зовут Олимпиадой?!), нужно поднять документы за 1907 год. Завещание госпожи Корсаковой, помните такое?

-Разумеется, - звонко рапортовала невозможная Липочка, - Вы еще отметили, как особенное, что имущество завещано через два поколения, и оставлено на сохранение у нас до объявления наследников.

-Нуте-с, милочка, пошлите курьера в архив за документиком, и другого – в сейф за имуществом Ольги Вячеславовны, царствие ей небесное.

Липочка присела (честное слово, присела в реверансе!) и удалилась, а Юлий Генрихович развернулся ко мне, широко улыбаясь. Можно подумать, ему доставляло особое удовольствие исполнить волю покойной.

-Вас ожидает еще один сюрприз, - весело предупредил он, - Покойная Ольга Вячеславовна оставила вам не только изрядные средства, но также…

Тут он слегка замялся. Мне показалось, он просто не знает, как назвать доставшееся мне имущество.

-И что еще? – спросила я хрипло.

Внезапно образовавшаяся тайна застряла у меня в горле, мешала даже думать, а говорить – и подавно.

-На самом деле, - смущенно продолжал он, - и средства-то предназначены для особенных дел, вы потом сами поймете. А также имеется ключ, который отпирает, если я не ошибаюсь, дверь черного хода вашей квартиры, и еще…

-Хотите сказать, он подходит сразу к двум замкам, этот ключ? – поторопила я его.

Похоже, в голове начинало проясняться, да только очень уж медленно. Пока я делала умное лицо и ехидно фыркала над его старомодностью, Юлий Генрихович внезапно посуровел, и произнес нечто вовсе несусветное:

-Этот ключ отпирает множество дверей. Как я понимаю, ваша прабабка не могла передать его никому при жизни, и не имею сведений, отчего она пожелала завещать его вам. Должно быть, вы сумеете с ним сладить.

-Он кусается? – глупо спросила я.

-Он опасен, и обладает характером, - без тени улыбки подтвердил поверенный.

В жизни не чувствовала себя большей идиоткой, как ни собирала мозги в кулак. Наследство скрывало тайны, о которых я ничегошеньки не знала. Мало этого – и не готова была узнать. Нынешние циничные времена и вращение в научных кругах, делали всякую загадку мутью, имеющей простое и ясное объяснение.

-Прабабушка зналась с оккультными силами? – свысока поинтересовалась я.

-Скорее оккультные силы никак не желали оставить Ольгу Вячеславовну в покое, - уточнил поверенный опять-таки без тени улыбки.

Он явно не думал шутить. Ни единой мысли не осталось в моей бедной голове, и я, коротко кивнув, приготовилась дожидаться своих сокровищ. Впрочем, долго ждать не пришлось.

Липочка торжественно внесла в комнату тяжелый ларец с шатровой, похожей на китайскую пагоду, крышкой. Она прямо-таки шаталась под весом «наследства», и с явным облегчением брякнула его на стол. Синицкий щелкнул замком, откинул крышку и сделал приглашающий жест:

-Прошу вас, мадемуазель, вступить в права наследования.

Грациозно приблизиться к столу как-то не вышло. Я передвигалась боком, с большим недоверием заглядывая внутрь ларца.

-Галлюцинация, не иначе, - вот убежденность в голосе была самая что ни на есть натуральная.

Дело в том, что «ларчик» был полон золотых монет. Абсолютно точно – этот тусклый блеск богатства узнал бы на моем месте каждый. Непослушные пальцы бегло прошлись по монетам, и я увидела ключ. Самый обычный, лишь чуть крупнее современных и слегка ржавый от времени.

-Подойдет, вот увидите, - раздался где-то сбоку голос поверенного, пока я ощупывала свои богатства.

-Подойдет? – знать бы, от чего ключик – может, я бы прошла сквозь ту дверь в совсем другую жизнь…

-У Вас получится, - поверенный словно прочел мои мысли, - Не сомневайтесь.

-Конечно, - сомнамбулически откликнулась я.

Сознание напрочь отказывалось фиксировать противоестественный ход событий. Как будто кто-то другой вместо меня захлопнул ларец, распрощался с господином Синицким и отправился восвояси.

Нежданное наследство свалилось, словно пыльный мешок из-за угла – во всяком случае, точно так же оглушило и лишило возможности здраво соображать.

Немного пришла в себя я только на третий день, и бросилась в контору Юлия Генриховича за разъяснениями. Не тут-то было. Конторы на прежнем месте я не нашла. Несколько часов кряду с тупым упорством бродила вокруг дома Берга, и не обнаружила ничего похожего на офис господина Синицкого. Следовало признать очевидное: мне просто приснилась вся эта чепуха. Тяжко вздыхая, я простилась с иллюзиями, и вернулась домой…где в заветном сундучке обнаружила все наследство в полной сохранности. Даже главное сокровище – непонятный ключ – покоилось себе в скобках на крышке, как и раньше.

-Они нам нужны для особенных дел… - мрачно процитировала я речи поверенного, и добавила от себя: - Я сошла с ума – какая досада.

Видно, судьба понемногу начала разворачиваться ко мне лицом, но физиономия ее в это время кривилась в ехидной гримасе.

-Калоши счастья, - принялась я развивать свою любимую мысль.

Поманить меня, наивную, неожиданным чудесным подарком, чтобы затем выказать полную его негодность для пользования – вот чем постоянно баловалась моя судьба. Ну на кой черт мне, спрашивается, были эти золотые монеты, если я и понятия не имела, куда их девать.

-Разве только в антикварный, что ли? – привычно посоветовалась я с отражением, и отражение покивало мне с большим сочувствием.

Больше-то девать их было действительно некуда. Хотя я искренне сомневалась, что монеты окажутся настоящими, и кто-нибудь предложит мне за них нормальную цену. Сомневалась я всю дорогу до ближайшей «лавки древностей», но как только переступила ее порог, все сомнения куда-то пропали. Приемщик так вцепился в предложенную ему на пробу монетку, что стало ясно: в руках у меня находится изрядной ценности «клад».

Порешив быть осторожной, я получила деньги, свысока пообещала антиквару «иметь его в виду при случае», и удалилась. Сходную операцию я провернула еще трижды в разных магазинчиках, неизменно встречая повышенный интерес к предлагаемым мною ценностям.

-Вот счастье – денег больше сантиметра, - пробормотала я себе под нос, выплывая из третьего магазина с намерением приступить, наконец, к растратам.

Однако изобилие средств снова сыграло со мной злую шутку: поскольку денег было много, тратить их стало жаль. И зажав в потном кулачке бешеные свои бабки, я отправилась домой. С нежданным богатством надо было как-то свыкнуться, но мне это никак не удавалось.

-Завтра придумаю, чем себя побаловать, - обещала себе я, открывая дверь в квартиру.

Уже утром следующего дня оказалось, что материальная стабильность не способствует умственной деятельности. Проще говоря, думалось с трудом, можно сказать – не думалось вовсе.

Едва поднявшись с постели, я уселась за стол, и уставилась на шкатулку. И потекло время… Медитация длилась не первый час, а я все еще не придумала, куда употребить наследство. По антикварным лавкам не набегаешься, реализовать монеты оптом - еще опаснее… А куда тратить? Хотелось всего и сразу. Меж тем тонкий голосок здравого смысла нудел, что нельзя хранить дома такие ценности, что следует поместить их в ценные бумаги, или положить в сейф любого банка, или просто отнести в сберкассу, или… Дохлый номер – я бы ни за что не рассталась со шкатулочкой, даже ради спокойствия души.

-Я не знаю ни одного надежного банка, - препиралась я с разумом, - И чьи акции надо покупать, не знаю тоже.

В единоборстве с мозгами я провела полдня, и к обеду почувствовала острое желание их проветрить. Дурацкая оказалась идея – жидкая гадость сыпалась в лицо, ветер тут же вывернул зонт, о неспешной прогулке и речи не было. Оставалось вернуться домой, что я и проделала, развернувшись прямо посреди дороги.

Автоматически пошарила в почтовом ящике, без всякой надежды, поскольку почты никакой не получала. На сей раз рука, однако, нащупала тонкий листок. «Фирма «Мнемозина». Покупаем предметы антиквариата. Возможен вызов эксперта на дом». В голове начало понемногу проясняться. Четкие буковки на легкомысленном розовом фоне выглядели утешительно и безвредно. Осторожность и здравый смысл молчали.

-Ага, - сказала я, - вот и чудно. Раз уж прямо на дом…

Тащить свои сокровища на свет божий мне совсем не хотелось. Посещение посторонних «оценщиков» было немногим лучше, но выбора не оставалось. «Мнемозина» же сразу заинтересовалась моей персоной. Услышав адрес, девица по ту сторону трубки попросила подождать, и страстно зашептала что-то невидимому собеседнику. Затем долго убеждала меня принять эксперта практически немедленно. Моей решимости хватило лишь на перенос визита.

-Завтра, пожалуйста, - голос дрожал, и даже язык плохо слушался, непонятно с чего.

-Пожалуйста, будьте дома, - прощебетала искусительница, и положила трубку.

Назавтра от хорошего настроения не осталось и следа. Здравый смысл при отсутствии сопротивления рисовал самые мрачные перспективы.

-Ну и почему именно со мной должно что-то случиться? – вопрошала я в пространство.

Однако от звонка в дверь подпрыгнула, будто от взрыва.

И эксперт мне сразу не понравился. Как только его кислая физиономия обозначилась в дверном глазке, я поняла, что открывать не хочу. Эта мысль едва прорезалась в голове, как эксперт вкрадчиво произнес:

-Отоприте, Аполлинария Дмитриевна, душенька. Право же, оба мы в этом заинтересованы.

«Козлятушки, ребятушки, отворите-ка, отоприте-ка», - детская сказочка выглядела до неприличия подходящей к случаю. И старомодные манеры посетителя на этот раз скорее пугали, чем успокаивали. Особенно страхолюдная «Аполлинария», которую применительно ко мне никто и никогда не употреблял.

Не открывать, однако, не позволяло воспитание. Чувствуя себя глубоко несчастной, я щелкнула замком.

-Ну, вот и славно, что мы наконец повстречались, - оценщик потирал руки и улыбался, но доверия по-прежнему не внушал.

Делать нечего, я поплелась за шкатулкой и мрачно водрузила ее на стол. Тусклые рыбьи глаза гостя нехорошо блеснули.

-Ну-те, посмотрим, посмотрим, - он напялил на левый глаз хитрый вариант лупы и придвинул к себе мои сокровища.

-Что скажете? – не выдержала я через полчаса скрупулезного осмотра.

Каждую монетку он изучал так, словно я предложила ему оценить виртуозную подделку.

-Отлично, отлично, - пропел эксперт, - Вы состоятельная женщина, голубушка! Я бы рекомендовал вам продать также и ключик.

-Какой ключик? – пока я невинно хлопала глазками, проснувшиеся мозги лихорадочно просчитывали, с чего ему понадобилась семейная реликвия.

-Этот самый. Сплошное очарование-с. Я сам, лично, мог бы дать за него хорошую цену. Нечасто встретишь такой оригинальный экземпляр…

Он убаюкивал меня монотонным бормотаньем, но ключ выпускать из рук не торопился. Пора было вмешаться в ситуацию.

-Поверите ли, - натянуто усмехнулась я, - эта вещица – последняя память о прабабке. Не хочется с ней расставаться.

Вынуть ключ из его рук и то оказалось непросто – тот будто прилип к пухлым ладошкам. Задуманное удалось лишь через несколько долгих минут, в продолжение которых эксперт не переставая бормотал:

-Да отчего бы и не расстаться, милочка моя, ежели цена хорошая, а подумать – так и зачем его хранить, господи, безделицу этакую, вот ежели бы камушки драгоценные, или золотишко, а что вам этот ключик, какие такие дверцы он отпирает…

В этот момент я дернула настойчивей, и ключ оказался у меня в руках.

-Не отдам, - объявила я, раскручивая трофей на кончике пальца, - И не просите.

-Что же, - угрожающие нотки в голосе посетителя послышались неожиданно явно, - Ваше право, голубушка. Только уж после не пеняйте, ежели увидите, что я был прав.

Он быстро исчез из квартиры, оставив меня в горестных раздумьях – не настала ли пора всерьез опасаться происков неизвестного врага.

-Паранойя, - вынесенный диагноз не решал проблемы.

Почему-то мне казалось, что привет от прабабки таил в себе нешуточные опасности, куда как пострашнее тех, что приносят просто большие деньги.

Постепенно из ниоткуда возникли поводы для «красивой жизни». Сами собой попадались на глаза объявления о выставках, концертах, навороченных спектаклях, посещение которых раньше мне было категорически не по карману. И однажды утром я решила отправиться на аукцион. Смутные позывы приукрасить жилище посещали меня и раньше, но на гроши, что приносила наука, и мечтать о дизайне было грех. Зато теперь меня одолевали радужные мечтания. Никаких евроремонтов – только изысканные безделушки минувших эпох, сплошной винтаж и уют, старые портреты по стенам и витые подсвечники на камине.

-Камина пока нет, - отрезвить себя не удалось.

Объявление об аукционе я увидела на двери замшелого особнячка, и не раздумывая рванула туда. Мой обалделый вид нисколько не удивил тамошнего распорядителя, словно участники аукциона все сплошь так и выглядели: ошалелые глаза, убогая одежонка и куча денег в кармане.

-Значит, я могу купить все, что захочу? – недоверчиво уточнила я.

-Все, к чему проявите интерес…и на что у вас хватит средств, - вежливо просветил меня распорядитель, плавным мановением руки указывая мое место.

Я сосредоточенно кивнула. И следующие два с лишним часа после начала действа героически боролась со сном. Никогда бы не подумала, что это настолько скучное и медленное занятие. Лот за лотом уходил безо всякой борьбы, без соревнования, и по моим понятиям, за смешные деньги. А уж у меня-то понятия были более чем скромные. Когда я собиралась уже встать и уйти, распорядитель объявил следующий лот неожиданно громким и торжественным голосом:

-Дама в соболях. Холст, масло. Первая треть восемнадцатого века. Начальная стоимость – тысяча долларов…

Я подняла глаза на означенную даму, и почувствовала острое желание не просто уйти, а быстро убежать. Да вот беда, тело перестало меня слушаться. По правде говоря, мне почудилось, что я смотрю не на картину, а в зеркало, старинное зеркало в тяжелой позолоченной раме. И из этой рамы выглядывает насмешливо усмехающийся мой двойник. У дамы в соболях были надменно приподняты брови, серые глаза смеялись, и роскошная прическа из темных, перевитых жемчугом, локонов выглядела шлемом на ее легкомысленной головке. Да и соболя, надо сказать, смотрелись роскошно.

-В жизни своей не носила ничего…такого, - шепотом утешила я сама себя.

Похожа – это еще не одно лицо. Простое совпадение. «Пора уходить», - скомандовал здравый смысл, но авантюристка, что постоянно во мне пряталась, выдала вслух совсем другое.

-Полторы тысячи, - сказала она так громко, что все уставились на меня.

Хорошо еще, что на этом безрассудства и завершились. Никто не стал со мной соревноваться, и по истечении пары минут я сделалась обладательницей, если можно так выразиться, собственного портрета. И, слава богу, никому не пришло в голову сравнивать мою физиономию с лицом очаровательницы из неких давно минувших лет.

Не буду описывать, как я перла очаровательницу домой, как меня не пустили в метро, и как мне пришлось искать такси, которые, как назло, не торопились попадаться навстречу. Строго говоря, я могла себе позволить постоянно разъезжать на тачках, но эта мысль не успела пока укорениться в сознании.

Едва я ввалилась в квартиру, проклиная приступ авантюризма, как в кармане требовательно затренькал телефон.

-М-да, - мрачно отозвалась я, переводя дух.

-Откуда бежала? – ехидно спросили из трубки.

Это была Надька. Уникальное существо, которое считало меня своей подругой без всякого согласия с моей стороны. Существо, целью жизни которого было резать правду-матку где надо и не надо, т.е. везде.

Поэтому я всегда отвечала на ее вопросы уклончиво.

-Да так, - уклончиво ответила я.

-Я тут слышала, на тебя наследство свалилось? Теперь можешь до конца жизни плевать в потолок, - с завистью констатировала Надька.

Второй ее отличительной особенностью было свойство влезать в чужую жизнь без спроса.

-Ну… - неопределенность в ответах – единственное, чем можно было спастись от «совести нации», как прозвали ее студенческие подружки.

-Деньги-то тратишь?

Третьей ее особенностью было постоянное желание задавать «детские» вопросы. Проще говоря, бестактные.

-Ты чего звонишь-то? – единственным способом избавиться от ее назойливости было перевести разговор на нее самое.

-Повидаться бы надо, - припечатала Надька.

Всю жизнь мечтала! Но посылать далеко я не очень умела, а потому отговорилась необыкновенной нагрузкой на работе и полным отсутствием настроения.

-Ну, ладно. Погода такая – никто не хочет общаться, - с этим Надька, наконец, от меня отстала.

-Погода…У природы нет плохой погоды, - как не поговорить с умным человеком! Бесцельно побродив по квартире, я пристроила трофей на стену, на огромный ужасающий гвоздь (чтобы уж точно не свалилась), и полезла в постель.

Но сном, тяжелым, глубоким, забылась не раньше полуночи. Снилась мне при этом какая-то околесица, красотка в соболях, которая болтала со мной, перегнувшись через раму картины, какие-то кавалеры в камзолах да мундирах, циничные и нежные одновременно, анфилады комнат, устланные роскошными коврами, и чертова пропасть подобной антикварной дребедени, упрятанная в сон, словно в бонбоньерку. Ближе к утру бонбоньерка захлопнулась, а я оторвала голову от подушки в твердой уверенности, что вовсе не смыкала глаз.

К тому же в квартире раздавалась целая серия посторонних звуков. Такое бывало и раньше: с чердака доносилось бомжиное шуршание, на лестнице тусовалась молодежь, но такое, как сейчас, я слышала впервые. Больше всего звуки походили на аккуратное ковыряние в моей замочной скважине.

Поняв это, я почувствовала холодок опасности, тихо ползущий вдоль позвоночника. В квартире я была одна, на буфете стояла шкатулка с золотыми монетами, со стены улыбалась красотка в соболях, и все эти обстоятельства вполне могли заинтересовать «асоциальный элемент». Я нервно хихикнула и подступила к двери.

Ну точно – в замке осторожно ворочалась отмычка. Стараясь ступать бесшумно, я вернулась в комнату, и приступила к военному совету с отражением. Блиц-совету, ибо оставшееся время исчислялось не больше, чем парой минут.

-У нас есть путь отступления, - сообщила я советнице в зеркале, и она снова одобрительно мне покивала.

У выхода на черную лестницу, вроде бы, еще никто не торчал, и можно было ускользнуть. Но едва я представила себе, что ускользать придется со всеми нажитыми за последний период ценностями, как затосковала еще больше. Свежи были воспоминания, как я тащила красотку с аукциона, да и шкатулка тяжело оттягивала руки, а еще сумка и пальто…Но выбирать было не из чего.

Я кое-как оделась, похватала перечисленные предметы и направилась в кухню. Дверь на черную лестницу не один десяток лет простояла запертой, от чего ее заело, и я убила лишних секунд тридцать на борьбу со строптивицей.

Ни один из ключей на моей связке к ней не подошел, оставался только тот, что лежал в шкатулке. Пришлось опробовать его - на счастье, это оказалось то, что надо. Дверь со скрежетом отворилась, и я быстро шагнула в темноту. Впрочем, тут же вернулась назад. Среди моих запасов полезных вещей нашелся мощный небольшой фонарь, и я ухватила его с буфетной полки, уже слыша в квартире чужие осторожные шаги.

Странное дело, они не искали ничего, как будто просто шли за мной, и все. Эта странность напугала меня куда больше, чем обычная воровская возня с имуществом.

Я скатилась по лестнице, пролетела двором, не встретив ни единой живой души, и задыхаясь, выскочила на улицу. Ровно через десять метров находился дорогой ресторан, и я не нашла ничего умнее, как рвануть к его массивным дверям.

Прямо в вестибюле стало ясно, как плохо я соответствую обстановке. В огромном зеркале в полный рост отражалась встрепанная бледная девица в пальто нараспашку, с огромной сумкой и картиной в руках. Одно хорошо, что заветный ларчик из сумки не торчал – иначе меня бы тут же отправили в психушку. А так охрана лениво покосилась в мою сторону, будучи твердо уверена, что я ошиблась дверью.

-Вам кого? – полюбопытствовал дюжий малый больше из остаточного служебного рвения.

Самое время было повернуться и уйти, но неизвестная погоня выглядела страшнее даже самого пафосного кабака, и я, запинаясь, произнесла:

-Мне… еду.

Лицо охранника понемногу вытягивалось. Неизвестно, куда бы завела его непривычная работа мысли, но тут в вестибюль выплыла администраторша.

Вот такие дамы раздражали меня страшно. Светские кошечки, ни слова не произносящие от чистого сердца, холеные до безобразия и настолько же уверенные в себе.

-Желаете позавтракать? – с застывшей улыбкой обратилась она ко мне.

-Желаю, - мрачно отозвалась я, выпрастываясь из лишней одежды.

-Прошу Вас, - улыбка не менялась ни на градус, и я заинтересованно следила, не сведет ли ее физиономию окончательно.

Не тут-то было… Тренировка – великая вещь. Не переставая заученно скалиться, администраторша определила меня за столик и подала меню, раскрытое, конечно, на самых дешевых блюдах. В прежние времена эти «невысокие цены» вызвали бы мой священный ужас… Но не теперь. Подавляя желание заказать по пять порций каждого блюда «для всей кегельбанной команды», я выбрала омлет, пирожное и кофе.

За окном ресторана медленно проявлялся мутный питерский денек, я допивала кофе, и что делать дальше, по-прежнему было неясно. Погоня отстала, но проблема-то никуда не делась!

Показаться дома было решительно невозможно. Первейшее правило детективов: если на тебя объявлена охота, не ходи туда, где тебя могут ждать.

Тоскливо таращилась я на эстетные картинки, натыканные по стенам, и тут пришло решение.

-Хрена вам лысого, а не ларчик с ключиком, - пробормотала я торжествующе.

Одно пристанище все-таки имелось. Причем такое, о котором никто не знал.

Мастерская одноклассника Стаса затерялась в переулках Васильевского острова, с крыши мы неоднократно глазели на ночной город, и употребили за время нашего знакомства никак не меньше целого моря разнообразной выпивки.

-Ты смотри-ка, в модели подалась? – как всегда, он замечал только то, что касалось живописи.

Вот и теперь первым делом завидел не меня, а моего рисованного двойника.

-Наследство, - не задумавшись ни на секунду, я приписала красотку к полученному от бабки имуществу, как будто очаровательница тоже была его частью.

Стас вытянул картину из моих скукоженных рук, и внимательно осмотрел добычу.

-«Галантный век»…ну, может, не начало, но… И сохранность отменная, почему я и подумал, что это тебя малевали.

-Ничего себе «малевали», - оскорбилась я совершенно ненатурально, ибо знала: никто не отнесется к нам с красоткой трепетнее, чем он.

-Ладно, - Стас выпустил, наконец, из рук картину, - Надо бы накатить…Со свиданьицем. Шампусику?

- Чего покрепче, - выдохнула я.

Стас смерил мою персону изумленным взглядом. До сей поры при любых обстоятельствах я наотрез отказывалась от напитков крепче ликера.

-Ну, покрепче так покрепче, - спорить со мной он не стал, - Самогончик тройной перегонки на семи травах… А?

-Вот-вот, - мне отчаянно хотелось напиться, и обязательно до кривизны турецкой сабли.

Дальнейшее наплывало волнами, жизнь текла вокруг, будто бы и вовсе не требуя моего участия. Стас вдумчиво возился с картиной, просвечивал ее под какими-то лампами, осторожно ощупывал пальцами поверхность, бормотал что-то об ее сказочной сохранности и абсолютной, в то же время, «натуральности»… И не забывал подливать мне самогону.

-За красоту давай, - предложил он наконец, - Хороша дамочка.

Поднял на меня глаза, и вдруг принялся изучать мое лицо. Даже выпить забыл. Осмотр продолжался так долго, что я насторожилась.

-Высохнет, пей.

Стас дернул головой, махнул рюмку, не моргнув глазом, и выдал:

-Да она и впрямь копия тебя, Полька. Знаешь, что ты дивно хороша?

-Ага, - ехидно подтвердила я, - Само совершенство.

-А ты не смейся, - назидательно произнес мой собеседник, - как это я раньше не замечал? Художнику непростительно.

В этот самый момент я окончательно упустила из рук нить событий. Должно быть, «тройной на семи травах» и впрямь был хорош. Я громко (мне показалось – демонически) захохотала, и неловко ткнула рукой в полотно. В первый момент мне показалось, что рука увязла. «Пить надо меньше», - укоризненно отметил внутренний голос, между тем, как мои пальцы все глубже и глубже проваливалась…ну, в общем-то, в картину.

Измученный возлияниями организм замер от ужаса, однако совсем остановиться не мог. Академическое образование во мне отчаянно бунтовало, тело сопротивлялось, однако факт оставался фактом: мы куда-то перемещались. Медленно и с достоинством, чтобы я могла в полной мере оценить приключившийся со мной, с позволения сказать, пердимонокль.

Я утратила способность соображать, и просто отстраненно наблюдала, как вертятся вокруг меня предметы обстановки, как знакомая до последней пылинки Стасова мастерская утекает (вот именно, утекает) куда-то прочь от меня, как я плыву в сером тумане, и приземляюсь, наконец, на что-то мягкое…

Тут мир потихоньку начал обретать стабильность, и я, совершенно протрезвевшая и оглушенная происходящим, принялась осматриваться. Какой бы ни была обстановка, но я совершенно ей не соответствовала. Обитые гобеленом диван и кресла, резной шкаф темного дерева, камин, - все насквозь несовременное, как будто я угодила в музей или антикварный салон.

Примерно на второй минуте я с ужасом осознала, что мой наряд категорически непригоден к ситуации. Но все же…Я неуверенно ощупала свою персону, и под моими ладонями вместо жесткой шерсти мягко заскользил атлас. Уж не знаю, в какой момент, но вместо свитера и джинсов на мне оказалось платьице с кружевом, и даже нитка жемчуга – не бог весть что, но гораздо лучше того, что было. Волосы как будто сами собой уложились в прическу, доказывая, что внешность тоже вступила со мной в противоборство. Как будто это уже была вообще не я.

Множество освоенных мною историй о «попаданцах» прямо указывало на то, что и меня не миновала сомнительная участь – сменить эпоху. Надо же случиться этакой незадаче: всю сознательную жизнь мечтать о Галантном веке, и вляпаться в него с разбегу, точно в грязную лужу, имея, вдобавок, на хвосте непонятных преследователей. Правда, я очень рассчитывала, что они не сумеют увязаться вслед за мной в прошлое.

-Калоши счастья, - меня преследовало чувство, что означенные калоши намертво приросли к моим ногам. Вместе с погоней – и откуда это чувство, что так просто от меня не отстанут?

Следовало, однако, применяться к обстановке. В слабой надежде, что стала жертвой Стасовой инсталляции, сотворенной внезапно с пьяных глаз, я осторожно высунула нос за дверь.

Увы, за дверью простиралось чужое, до отказа наполненное народом пространство. Мало этого, народ был облачен в соответствующие наряды, и занимался, судя по всему, «культурным проведением досуга». В общем, я угодила некое неведомое благородное собрание. Оставалось аккуратно затеряться в толпе, и постараться как-нибудь пристроить себя к делу.

Если б я еще знала, какие скользкие на мне туфли! А ведь казалось, что я уже освоилась с антикварным нарядом…Но шагнув за порог, тут же утратила почву под ногами, и полетела по паркету, как по накатанному льду. Финиш был скорым и бесславным: я неуклюже всплеснула руками, и грохнулась на пол, красиво усевшись посреди залы в облаке пышных юбок. Посидев немного, изготовилась встать. Я искренне надеялась, что останусь незамеченной, но не тут-то было.

-Позвольте помочь вам, - раздался крайне ехидный голос откуда-то сверху.

Видно, мозги мои пока отказывались сотрудничать - я с интересом разглядывала поданную мне руку, вместо того, чтобы на нее опереться. Рука была в высшей степени показательная – свою собственную мне тут же захотелось спрятать подальше. Холеная ладонь, на безымянном пальце - тяжелый перстень, и даже ногти наполированы от души.

-Прошу вас, дорогая, принять мою помощь, мы и так привлекаем внимание, - еще ехиднее посоветовал мне голос, и я наконец последовала совету.

Просто встать на ноги мне, конечно, не позволили. Загадочный кавалер, на которого я все еще не смела взглянуть, подхватил меня под локоть, и буквально вздернул в вертикальное положение. Подержал одно мгновение, чтобы удостовериться в моей устойчивости, затем отпустил. Я вздохнула и подняла взгляд ему навстречу.

«У-у, как все запущено», - внезапный перебой в дыхании дал понять, что я снова попалась. А мне-то казалось, что подобные оказии не могут приключиться со мною уже никогда. Тем более, когда я угодила на три века назад. Но встречаются такие персонажи, что конфуз неизбежен – галантный кавалер был до омерзения привлекателен. Как раз такой набор качеств, который мог совершенно лишить меня равновесия. Никакой чрезмерной утонченности, никакой чрезмерной мужественности, зато пропасть обаяния, и чувства юмора, волчья усмешка, и еще…Вот черт, да я его видела впервые в жизни, и уже сочинила ему характер – кто бы мог подумать!

-Я пришел к вам в черном фраке, элегантный, как рояль, - механическим голосом проскрежетала я, чтобы хоть немного прийти в себя.

Хорошо бы хоть одна здоровая и циничная мысль проклюнулась в мозгу – так нет же! Мысли – все до одной – проклевывались лирические и трепетные. И совершенно неуместные, ибо насмешливая улыбка на лице кавалера становилась все явственнее, а я выглядела, соответственно, все глупее.

Меня не могло спасти даже то, что физиономию кавалера украшал косой шрам через всю щеку, а когда он повлек меня в нишу возле окна, выяснилось вдобавок, что он прихрамывает, и даже трость для удобства у него имелась – темного дерева, с серебряным набалдашником.

В нише обнаружился удобнейший на вид маленький диванчик, на который и опустил меня кавалер, без ложной скромности тут же разместившись рядом. Я перевела дух – спаситель смотрел на меня не сверху вниз, а вровень, и его глаза не казались мне теперь настолько опасными.

-Андрей Арбенин, рад случаю представиться, - я еле сдержалась, чтобы не рассмеяться.

«Литературный персонаж, да и только, интересно, не приходилось ли ему…» - неуместные мысли улетучились так же быстро, как и налетели. Обладатель же столь подходящего ему имени терпеливо дожидался, пока и я назову себя.

-А-апполинария Корсакова, - можно было подумать, что я называю не собственное имя, а только что придуманный псевдоним.

Я произнесла его вслух, и тут же задумалась, подходит ли оно к случаю. Может, стоило и в самом деле придумать что-нибудь другое? Но кавалер спокойно выслушал мой чахлый лепет, кивнул и еще раз слегка поклонился. Наверно, все было в порядке.

-Если пожелаете, готов сопровождать вас домой, графиня. Я много слышал о вас, и счастлив знакомству.

Очередной ступор мгновенно обрушился на мой измученный организм. «Значит, мы не дома, - лихорадочно высчитывала я, одновременно сладко улыбаясь, - Тогда где же находится мой дом? И кто там проживает, кроме меня? И можно ли принять предложение нового знакомого без риска крупно опозориться?» Означенный знакомец имел уж больно плотоядный вид, сообщая, что много слышал обо мне. Хотела бы я знать, что именно он слышал, и не следует ли мне проделать что-нибудь незаурядное, дабы не разочаровать его.

-Благодарю за любезность, сударь, - по-моему, мне удалось выдержать нужный тон, фривольный, но не поощрительный.

Во всяком случае, он одобрительно кивнул.

-Как прикажете, дорогая.

Все как-то само собой устраивалось. Возле крыльца обнаружилась моя же собственная карета, запряженная вполне приличными лошадками. Мы благополучно погрузились в экипаж, и я, слегка освоившись в роли хозяйки бодро рявкнула кучеру:

-Трогай!

По пути же исправно глазела в окно, тем более что играть в гляделки с кавалером никакого желания не испытывала. Вот оно было, мое профессиональное счастье! Внезапно ожившее прошлое обступило меня со всех сторон, и я могла вдоволь любоваться на него, пока не надоест.

Кучер, слава богу, и без меня знал, где я живу. Довез до каменного особнячка на Мойке, и лихо притормозил у подъезда.

-Гонщик нашелся, - проворчала я, принимая руку вышедшего первым Арбенина и выпрыгивая из кареты на мостовую.

Дальше все тоже прошло как по маслу. Я и удивляться не успевала, так удачно складывались обстоятельства.

-А могла бы в бездомные угодить, или там в провинцию попасть дремучую, - мое бормотанье не помешало слугам принимать хозяйку как полагается. Привратник открывал двери и кланялся, лакей светил огромным шандалом, полным свечей, и тоже кланялся…От меня, в общем, ничего не требовалось. Во всяком случае, пока.

-Дружочек мой, Полюшка! – раздалось откуда-то из глубины дома, а затем оттуда выплыл старичок.

Держался он довольно бодро, превесело шамкал беззубым ртом, и вид имел самый…вот именно, самый родственный. У меня буквально все внутри заныло при мысли, что это, может быть, мой супруг.

Господин Арбенин тоже как-то спал с лица, по-моему, при той же самой мысли. Он тяжело оперся на свою щегольскую трость, и медленно обернулся ко мне.

-Сделайте милость, графиня, представьте нас.

Интонация была выжидательная, а я приуныла еще больше, поскольку и понятия не имела, кто этот дед.

Между нами повисла легкомысленная паутинка молчания. Прошло целых полминуты, прежде чем ее порвал в клочья дребезжащий дедушкин тенор:

-Простите великодушно, сударь, вас-то я и не приметил сослепу!

-Слона-то я и не приметил, - чуть слышно проворчала я.

На самом деле крупная фигура моего провожатого вполне отчетливо просматривалась в полумраке. Дедок меж тем приосанился, даже, вроде бы, щелкнул отсутствующими каблуками домашних туфель и представился сам:

-Граф Корсаков Алексей Матвеевич, дядюшка Полинькин. А вы, юноша?..

Никогда бы не подумала, что ответный прищелк каблуков может звучать облегченно, но именно так он и прозвучал. Арбенин даже назвался на всякий случай погромче, соблюдая всякое возможное вежество. По-моему, мой дедок ему приглянулся. Мне и самой он понравился – маразмом тут и не пахло, совсем наоборот. Однако пора было сворачивать ситуацию.

-Благодарю за любезность, сударь, - снова обратилась я к Арбенину.

Намек он понял правильно, тихо хмыкнул и откланялся, пожелав мне всего наилучшего. Напроситься в гости при этом даже не попытался, чем слегка меня разочаровал.

Оставалось узнать расположение комнат, чтобы благополучно отойти ко сну. Но и тут в моем распоряжении имелись женские уловки, маленькие глупости, помогающие достигать цели.

-Ах, дядинька, - пропела я утомленно, - не проводите ли до опочивальни моей? Так спать хочется, утомилась я нынче…

И зевнула, прикрыв рот ладошкой.

Предоставленная спустя несколько минут сама себе, я начала осматриваться. Неплохо устроилась Полина Корсакова, надо признать, неплохо. Мебель, безделушки, картинки по стенам – все уютное, изысканное и…как его…куртуазное. Я фыркнула.

-Только ты вносишь диссонанс, дорогая.

Я посмотрелась в овальное зеркало, заглянула через него вглубь комнаты…и остолбенела.

Портрет, черт его побери, и здесь висел на стене. И продолжал глумливо мне усмехаться, начисто утратив все опасные свойства.

-Пропади ты пропадом, зараза! – искренне пожелала я.

А на пузатом комодике с гнутыми ножками красовался оставленный мною в Стасовой мастерской ларчик с прабабкиным наследством. Словно там он и стоял всегда. Словно я и не получала его у загадочного нотариуса.

Необходимо было срочно проверить, там ли и ключик, главное из наследства, самое главное. Ну конечно, он был там – висел себе на крышке в петельках, как и раньше. Механически вернув все на место, я присела в кресло и постаралась сосредоточиться. Все говорило о том, что я не случайно попала именно сюда. Некие ниточки связывали этот круг людей с моей бабкой, а значит, и со мной.

-Хорошо бы все-таки, - задумчиво произнесла я вслух, - когда-нибудь вернуться обратно.

Мне даже казалось, что обратный путь находится где-то неподалеку. Откроешь нужную дверцу заветным ключиком – и нате, пожалуйста, тут же окажешься дома. В любом фантастическом романе можно прочитать об этом: «туннели времени», «двери в иные миры» и все такое. Так что шанс на возвращение у меня был.

Следующий день принес мне много нового (хотя вроде бы куда уж больше). Во-первых, оказалось, что у меня имеется личная сенная девушка (то есть горничная). Обычай нанимать на эту должность вертлявых, понимающих в моде и дамских капризах француженок еще не проник в патриархальный дядюшкин дом, так что я получила в свое распоряжение Акулину.

Рослая девка в веселеньком сарафане в легкомысленный цветочек ввалилась ко мне в спальню едва ли не с рассветом.

— Утро доброе, барышня, — трубно возгласила она, шмыгнула носом и принялась отдергивать шторы.

Я постаралась продрать глаза, хотя получалось не очень-то. Кто это сказал, что от волнений и переживаний люди теряют сон? Я продрыхла всю ночь, как сурок, без всяких сновидений, и проснуться оказалось непросто — подушка манила так, словно в ней скрывался нешуточной мощности магнит. Однако пора было осваиваться в новой жизни, применяться к обстоятельствам и так далее.

— Нас ждут великие дела, — пробормотала я себе под нос, спуская ноги с постели.

Девка в тот же миг подвинула ко мне туфельки, отороченные мягким мехом, и откуда-то извлекла домашнее платьице — нежно-голубое, цвета весеннего неба. Облаченная, как подобает, я перешла в небольшую гостиную по соседству, где уже был накрыт к завтраку стол. К счастью, во главе его уже восседал бодрый не по-утреннему дядюшка, не то мне нипочем бы не справиться с количеством кушаний, наготовленных на раннюю трапезу в поварне.

— Хорошо ли почивала, Полинька? — улыбался Алексей Матвеевич.

— Благодарствуйте, дядинька, как в раю, — невозможно было не улыбнуться ему в ответ.

Пока мы попивали чай и обменивались любезностями, я внутренне аж вся извертелась. Во-первых, мне казалось, что дедуля вот-вот перейдет от погоды и цвета занавесок в моей опочивальне к чему-то очень важному и серьезному. А во-вторых, он следил за мной с таким удовольствием, что сомнений не было, — хитрый старикан наверняка приметил мое нетерпение, и наслаждается им от всей души. Наконец он сжалился над муками племянницы.

— Что ж, ангел мой, коли ты освоилась у меня, старика, приспело нам с тобой время делом заняться.

Я захлопала глазами.

— Да как же освоилась, когда я только вч.. недавно к вам приехала, и..

Дедуля расхохотался.

— Вчера, говоришь? Нешто я последний разум потерял? Мне-то, глупому, мнится — ко мне племянница по весне прибыла, осмотрелась, прижилась, и ныне торопится в науки вникать.

Честно говоря, я понятия не имела, что ему ответить. Алексей Матвеевич Корсаков, как будто, прекрасно знал о том, что я — не совсем его племянница, легкомысленная Полинька, и о том, что я в самом деле явилась изрядно-таки издалека. Но оба эти факта нисколько его не удивляли. Поразмыслить здраво, так мне и не стоило об этом заговаривать. В конце концов, мало ли, кто откуда явился. Если теперь я здесь, то здесь и должна оставаться.

Вдобавок, несмотря на все здравые мысли, до смерти хотелось узнать, что удивительного и чудесного приготовила мне судьба. Надежды на скорое возвращение таяли с каждой минутой, и я уже не знала, увижу ли снова суматошный, вздорный мир, в котором родилась. А раз так — нужно было обживаться здесь поскорее. И только дядюшка мог мне в этом помочь.

— Я готова, — выдала я как можно серьезнее, очень надеясь получить объяснение, к чему конкретно мне следует приготовиться.

Дедок закивал.

— Расскажу тебе все, что сам знаю, да что от других слыхал. После же ты сама суди, достанет ли твоего разумения на то, что тебе от дедов-бабок досталось.

И начался сеанс «ликбеза»: хотя я полагала, что ничего особо странного не услышу, глаза мои открывались все шире, а в голове все больше крепла мысль о том, что я сплю. Да вот только пробуждение все что-то не наступало, а дядюшка вещал и вещал, словно в его речах не было ничего необычного.

Оказалось, мне несказанно повезло с родней. Во времена Тишайшего государя Алексея Михайловича откуда-то из восточных степей прибыл в Московию мужчина по прозванию Корсак, тощий, рыжий, и на вид чрезвычайно себе на уме. С ним приехали молчаливая, будто немая, красавица-супруга и восемь дочерей, обещавших с годами сделаться под стать матери по красоте и умению обходиться с хозяйством.

Корсак повел на Москве торговые дела, жена его держала дом, и ничего особенного в степном семействе, как будто, никто не замечал. Тем более что приезжие вскоре приняли святое крещение, и стали называться Корсаковыми.

Все бы хорошо, да вот только в те давние времена Россию раздирала религиозная война — страшный церковный Раскол. И потому за всякими вновь обращенными в Христову веру пригляд был втрое строже, чем раньше.

И мало-помалу со двора Корсаковых кто-то стал разносить небывалые слухи: степняки будто бы владели чудесным ожерельем, которое позволяло своим хозяевам колдовским образом переноситься в годы прошедшие, времена грядущие и неведомые страны, где никто до них не бывал. Отовсюду глава семьи и его дочери якобы приносили разные редкости, каковые затем и продавали знающим людям за большие деньги.

Долго ли, коротко, но прознал о Корсаковом ожерелье всесильный патриарх Никон. Устроитель «третьего Рима», рассказывают, прогневался, что ценный предмет не служит благочестивым надобностям, а пользуют его вчерашние язычники для темных, еретических дел. И повелел забрать колдовскую вещицу к себе на подворье вместе с крамольным семейством.

Так бы и сгинули в монастырских темницах мои далекие предки, но мир не без добрых людей: шепнули Корсаку про то, что готовится ему и его домочадцам. Пришлось рыжему хитрецу решать, как спасти себя, своих домашних и главное — ожерелье, подарок высших сил, найденный на вершине древнего кургана.

И он таки измыслил путь к спасению. Без жалости порвал нить, на которой крепились разномастные бусины, разложил на восемь равных кучек и повернулся к замершим перед ним дочкам.

-Отправляйтесь каждая в свой мир, оставьте там бусины, да заметьте место — если будет воля Тенгри, мы или те, кто придет за нами, соберут ожерелье снова. Ключ сохранит ваша мать — недавно она понесла, у меня будет девятая дочь. Когда она подрастет, получит ключ в наследство. Девять — священное число, — тут Корсак усмехнулся. — Видно, на мне благословение небес.

Девушки поклонились отцу, взяли по горсти бусин, и разошлись по своим покоям. Больше ни отец, ни мать никогда их не видели. Ночью со двора тихо выехали два всадника, и двинулись прочь из столицы. А стрельцы, хлынувшие на Корсаково подворье с рассветом, застали только пустой терем, в котором и хозяев не было, не то что загадочной вещицы, описание которой знал только старший в отряде.

— Куда поехал Корсак? — я спрашивала так настойчиво, словно собиралась немедля его догонять.

Дядюшка неопределенно развел руками.

— Да кто ж его ведает, Полинька! Мир велик, и дорог в нем множество неисчислимое. Однако же, как видишь, ключик цел, а стало быть, дело твое тебя дождалось.

В мозгу у меня что-то явственно скрипнуло.

— Ккакое…дело?

— Так разве ты не поняла? Ожерелье Корсаково собрать и сохранить.

Ну точно, голова напрочь отказывалась сотрудничать.

— Как…собрать?

— Всему научу, как обещал, — мой дедок смотрел даже как-то сочувственно, словно на умственно отсталого дитятю.

Я бы, может быть, и отказалась от этой страннейшей задачи, как ни хотелось ею заняться. Но отступать было поздно (да и куда?), так что оставалось поскорее овладеть всеми умениями из дедулиного арсенала, и применить их на практике.

— Справлюсь, — пообещала я себе вслух. — И не с таким справлялась.

На лице дедули отразилось полное удовлетворение.

— Не я ли говорил тебе, Полинька! Лишь бы сама ты пожелала — и всему за краткий срок обучишься.

Насчет «краткого срока» я сильно сомневалась, но в целом была согласна попробовать. Чего дед и добивался.

И тут, с позволения сказать, началось. С утра до поздней ночи я двигала предметы взглядом и «наложением рук», рассказывала о характерах прохожих, глядя на них в окно, передавала дедуле мысли (надеюсь, сам он их без предупреждения не читал), в общем — всячески постигала магическую науку. Оказалось, дядюшка нисколько не соврал, — у меня действительно мало-помалу начало получаться такое, о чем раньше я не могла и мечтать.

Как-то в гостиную пара лакеев с трудом втащила зеркало. Огромное, в изысканной витой раме, величественное и немного зловещее.

— Волшебное? — обреченно спросила я.

Дедуля только крякнул.

— В чьих руках…тьфу ты, на чей глазок смотря, деточка.

Я уныло взирала на очередной артефакт. На первый взгляд оно вовсе не внушало вечного дедулиного оптимизма.

— Куда уж проще-то, Полинька, — заверил он, поводя рукой над зеркальной поверхностью. — Ты лишь глянь в него — тебе и само оно все покажет, чего душенька твоя желает.

То ли душенька моя не желала ничего видеть, то ли чудесное зеркало забастовало, только никаких видений в нем не наблюдалось…кроме моей же унылой физиономии. За окнами — под настроение — шуршал дождь. Я отвернулась от предательского зеркала, некоторое время бездумно созерцала бегущие по стеклу струйки и, конечно, опять все пропустила…

Только боковое зрение не подвело: отражение помутнело, по нему пробежала серебристая рябь…и пошла картинка. Я мгновенно развернулась от окна и уставилась во внезапно заработавший артефакт. Тут-то и выяснилось, что должно было привлечь мое внимание.

Передо мной возникла узкая улочка, в которую почти не проникал дневной свет. По ней быстро двигался человек в черном плаще. Вот он оглянулся — совершенно незнакомое лицо, точно впервые его вижу, — свернул к неприметной двери, постучал. Ему открыли и после коротких переговоров впустили в дом.

Едва дверь закрылась, как из соседней подворотни вывернул «брат-близнец» первого персонажа — в точно таком темном плаще и темной же треуголке. Осмотрел строение, в котором скрылся «номер первый», тоже оглянулся… И, к своему изумлению, я узнала господина Арбенина.

Надо признать, зеркало было толковым агрегатом. Показывало со всех ракурсов, удаляло, приближало… Хотелось нажать «стоп-кадр», да не было, к несчастью, такой кнопки. Ну да ладно, если мы встретимся с ним еще хотя бы однажды, уж я выспрошу, что это ему вздумалось красться тайком за каким-то человеком. Слежка выглядела совершенно непристойным занятием для персоны благородной, но вот поди ж ты…

— Не отвлекайся, голубка, — ласково приструнил меня дядюшка. — Все узнаешь, когда время настанет.

Все-таки, похоже, он читал мои мысли чаще, чем мне бы хотелось. Я потрясла головой, отгоняя все лишнее, и сосредоточилась: урок еще не был закончен.

Тем же вечером я бесцельно таращилась в окно и раздумывала о превратностях судьбы. Лень-матушка, свойственная многим творческим натурам, и меня не обошла стороной, но тут вдруг заглохла во мне намертво.

Никогда бы не подумала, что добровольно снова «сяду за школьную парту», фактически вернусь в детство золотое, и буду зубрить, тренироваться, и всячески грызть гранит неведомой до сих пор магической науки. Может, я потому с таким удовольствием каждый день приступала к занятиям, что чувствовала ежедневное увеличение уверенности, прибавление каких-то новых сил и то, как неотвратимо я меняюсь.

— Что из тебя получится, Аполлинария? — на ехидный вопрос к самой себе не было ответа.

Не прошло и пары недель с начала «ускоренного обучения», как дядюшка решил, что я созрела для перехода на следующий уровень. Нечего сказать, момент он выбрал подходящий: я как раз вертела в руках ключ — самую хлопотную часть моего наследства — и рассуждала, как его использовать.

И так, и сяк мысленно открывала самые разнообразные двери, а за ними возникало…

Вот что возникало за ними, решить я не могла. То мне чудилось бескрайнее пространство, заполненное молочно-белым сиянием, как будто рядовой туман вдруг взял и засветился изнутри. То впереди открывалось шоссе, окруженное красноватой каменистой пустыней, — точь-в-точь «дорога в ад» из какого-нибудь американского фильма. Лента шоссе исчезала за горизонтом, а вместе с ней — любые догадки о дальнейшем пути. Еще подумав, я представила обширный дом, пронизанный коридорами, как муравейник — ходами. Потом в голове невесть откуда возник садовый лабиринт со скрытым от глаз выходом…или вовсе без выхода, кто его знает?

— Каково это место, дядюшка? — спросила я, оборачиваясь на шаркающие старческие шаги.

Дедок имел вид настолько загадочный, словно собирался отдать в мое распоряжение все сокровища Вселенной.

— Сейчас, Полинька. Пойдем-ка со мной, пришло время тебе своими глазами все увидеть.

Мы запаслись изрядного размера свечой, и тронулись вниз по лестнице.

Какими бы ни были мои ожидания, ни одно из них не оправдалось. В подвале совершенно обычного петербургского строения, среди бочек, ящиков и прочей хозяйственной чепухи в углу я увидела дверь. Деревянную дверь с кованой ручкой и солидной замочной скважиной — я моментально почуяла, что ключ подойдет к ней идеально.

Когда построили дядюшкин дом, я и понятия не имела, но дверь выглядела такой капитальной, словно простояла на своем месте с самого основания града Петрова. Так. Граду Петрову еще и полвека не исполнилось, а дверца ведет к таким древностям, что и Вавилон для нее, пожалуй, будет слишком молод.

Я резко ткнула пальцем в направлении таинственного прохода.

— Как вообще она очутилась в Петербурге? Он же…недавно построен?

— Тут, голубка, не меньше мест, где можно говорить с богами и подчиняться их воле. Для путей Вечного неба ведь нет границ. Дверь появляется там, где это возможно. Там, где она должна появиться.

— А как же в наводнения? — вообще-то вопрос был довольно глупым.

Ясно же, что иным мирам любые природные катаклизмы глубоко безразличны, кроме, разве что, уж совсем глобальных. Дверь могло завалить или засыпать снаружи, но наводнения, собрав свою страшную жатву людьми и скарбом, всегда уходили, оставляя каменный дом в целости, а вместе с ним и заветную дверь.

Последнего вопроса дедок, похоже, не расслышал, — он был занят борьбой с проходом. Видно, им давно не пользовались (конечно, ждали нас с «золотым ключиком»), и теперь ключ скрежетал в замке, не торопясь допустить нас внутрь. Лишь по прошествии пары минут внутри замка безнадежно грюкнуло, ключ провернулся, и дядюшка торжественно распахнул дверь в неведомое.

За дверью лежала абсолютная чернильная темнота. Ни лучика, ни пятнышка света, и конечно, ни малейшего намека на дорогу. И тишина стояла такая, будто мне разом заткнуло уши. От волнения голос мой зазвучал громко и даже несколько визгливо.

— Это мне надобно…туда? Дядюшка, Христос с тобой, там же нет ничего!

— Шагай, не бойся, вечно вы, женщины, на пустом месте кудахтать принимаетесь, — Алексей Матвеевич погрозил пальцем в сторону моей легкомысленной особы. — Держи вот ключ, а дверь я за тобой притворю — постой, пообвыкни.

Меня ощутимо подтолкнули, от неожиданности я шагнула вперед, и дверь за мной захлопнулась. И невозможная тьма поглотила меня со всеми моими страхами.

Мгновения исчезали одно за другим, постепенно от ключа, судорожно зажатого в моей руке, начало исходить едва заметное мерцание — как от фонарика с «умирающей» батарейкой. Я задвигала источником света вокруг, и тут произошло удивительное. Под ногами, правда, по-прежнему ничего видно не было.

Зато по сторонам от меня начали проявляться очертания каких-то отверстий, словно по границам закрытых дверей проникали разноцветные отсветы. Да, почему-то отсвечивало разным: багрово-красным, светло-голубым, золотистым, бледно-лиловым. Я почему-то почувствовала притяжение к багровому «задверью» — можно подумать, там творилось нечто, требующее моего срочного участия! — поежилась, и на всякий случай немного сдвинулась к спасительному пути обратно в реальность.

И снова принялась вглядываться в темноту.

Вдалеке, где-то на самом краю здешнего «задверного» горизонта, горела точка белого сияния, как будто у меня имелся шанс когда-нибудь добраться туда, невыносимо далеко. Я моргнула, проверяя, не исчезнет ли это «световое шоу». Нет, все осталось, как было. А за спиной как раз заскрипело: дядюшка решил вернуть меня в относительно нормальный мир. Он удовлетворенно оглядел то, что видела я.

— Вот и ладно, все тебе как надобно показалось. Теперь ты своя здесь, Полинька. Владей же с честью семейным секретом.

— А почему там, впереди, светло? — я ткнула пальцем в темноту, разбавленную вдали ярким просветом.

— Это Вечные небеса, голубка, — мечтательно протянул дядюшка. — Сам Тенгри хранит это место, его справедливость правит здесь. Ты сама потом увидишь. Злу нет места в вечности, оно тут не выживает.

Тенгри, степной бог Вечного неба? В центре Петербурга, возведенной на бесконечно сырых болотах северной столицы? Я уставилась на родственника, как будто увидела его впервые.

И куда только делся бодрый дедок вполне славянской наружности? Сквозь седину в волосах засветилась рыжина, глаза сузились, нос заострился, а губы сжались в линию, придавая лицу хищное и жестокое выражение. Теперь-то родство Алексея Матвеевича с пронырливым Корсаком было налицо в прямом смысле этого слова. И его вера в могущество древнего божества выглядела уместной и понятной.

Любопытство принялось одолевать меня с новой силой.

— Отчего эти…проходы разным светятся?

— Ну, это просто, деточка. Где красным брезжит — там нестроение какое, или война идет. Где золотом — там мир и процветание, такие уж годы выдались, или место такое благое. Где лиловым — там мудрость человеческая растет и разум правит. Ну и прочее в таком роде.

— А как же мне узнать, куда идти? Меня вот потянуло вроде бы туда, где багровым светит…

— Неужто потянуло? — дедок расплылся в довольной улыбке. — Стало быть, мы уже знаем, откуда тебе надобно путь твой начинать.

Я поежилась.

— Так там война, выходит? Опасно же!

— Ну и что с того? У людей война, у тебя — свое дело. Помимо того, хранители не оставляют жизни там, куда отправляются. Пораниться можешь, а убиться — ни за что. Ты хранишь, и тебя сохранят, беспокойство твое напрасно.

Ох и оптимистично же был настроен мой престарелый родственник! Мне бы хоть капельку его убеждения — а то впору отказываться от затеи со сбором ожерелья, ведь как к нему подступиться, я по-прежнему представляла смутно.

— Все сладится, дитятко, — дедок продолжал безмятежно улыбаться. — Пойдем-ка чайку изопьем, устала поди.

Тут я почувствовала, что не просто утомилась, а прямо-таки валюсь с ног, хотя времени прошло не так чтобы много. Я с трудом доплелась вслед за дядюшкой наверх, в жилые комнаты, упала в кресло и схватилась за чайную чашку, куда мой наставник набухал, не жалеючи, сахару.

— Пей, голубка, — скомандовал он, - поддержи силы. А после отправляйся в постельку, тебе выспаться сейчас — первейшее дело.

Я закивала — желание уснуть вдруг стало почти непреодолимым. Однако отойти ко сну немедленно не вышло: к нам прибыла визитерша.

— Марфа Васильевна пожаловали, — сурово доложила Акулина.

— Марфинька? Проси, — велел Алексей Матвеевич, и через минуту в гостиную вплыла гостья.

— Ах, Полинька, мой ангел, прими кумплиман, ты нынче пленяешь взор, словно роза! Бонсуар, дядинька. Вот, кстати, проезжали мы нынче мимо Шереметьевых дома, так там розы цветут — сущее загляденье, словно и не конец лету-то. Вот жардиньер у них рукастый, я бы и сама от такого не отказалась, да маменька не позволят, настоящего нанять труше, а своих пока научишь — сто лет пройдет, — пока девица стрекотала, не прерываясь ни на секунду (даже чтобы перевести дух), я разглядывала ее саму.

О, это было феерическое создание: хорошенькая, живая брюнетка, чуть полноватая, но туго затянутая в корсет, в малиновом платье и маленькой круглой шляпке, усеянной все теми же розами в тон наряду. Она не шла, а скользила, в кресло опустилась плавным манерным движением, и продолжала болтать без перерыва:

— Акулька, чаю подай мне. У вас, дядинька, уж всегда наилучший, такой, поди, только у государыни к столу подают. Говорят, у французов шоколад в большой моде, да до нас когда еще доберется, вот поехала бы я в Париж, да там бы сидела в кофейне и шоколад пила, а кавалеры так на меня и смотрели бы, так и смотрели! А я бы в лучшем наряде красовалась цвету гридеперль, и в мантильке брюссельского кружева, и без внимания бы их оставляла малейшего.

Она так трещала, что у меня моментально разболелась голова. Алексей Матвеевич сносил ее щебетание стоически, но, по-моему, страдал не меньше. Я бы окончательно утратила нить Марфинькиного монолога, но тут она соизволила перейти к делу:

— Маменька вечер званый надумала устраивать, так уж вы с дядинькой не откажите, будьте непременно, я затем и приехала, чтобы анвитасьон передать. Музыканты наняты итальянские, говорят, хороши необычайно, играют хоть ночь напролет, и не сфальшивят ни разочка. И такие визитеры будут, что сплошной анкруаябль. Тебе, Полинька, будет особенно интересно, маменька пользовалась давеча любезностью господина Арбенина, и он нынче зван к нам также, обещал быть. Рассказывают, он тебя днями от Коковцевых домой доставлял… — и она хитро заулыбалась.

А я задумалась, потому что понятия не имела, кто такие Коковцевы. Спустя минуту только сообразила, что это те самые господа, в дом которых меня отчего-то перенесло из XXI века самым бесцеремонным образом. Ну а с господином Арбениным определенно стоит потолковать, интересный кавалер, даже очень.

— Будем и мы непременно, Марфинька, так матушке и передай, — за нас обоих ответствовал дядюшка. — Полиньке развеяться будет уж куда как хорошо. Да и мне, старику, когда-никогда на люди показываться надобно, не то подумают, пожалуй, что приказал долго жить.

Марфинька хихикнула, еще с полчаса трещала о гостях, музыкантах и меню праздничного застолья, и лишь затем откланялась.

Когда ее каблучки простучали к выходу, Алексей Матвеевич облегченно вздохнул.

— Этакая, прости господи, стрекоза. У меня прямо в голове трясение от нее делается, и звон колокольный. Как ее мать выносит — тайна за семью печатями, я бы, пожалуй, уж вовсе ума лишился.

— Да-да, — не о чем было спорить — Марфуша обладала способностью мгновенно выводить из строя собеседников, и затем наслаждаться монологом, в произнесении которого никто не осмеливался ей помешать.

По правде говоря, я плохо представляла, как смогу с ней общаться, поскольку она общалась, в общем-то, сама с собой.

— А кто она? — вообще-то, об этом следовало узнать раньше.

— Сестрицы моей дочка, — отмахнулся дядюшка. — Анна женщина спокойная, строгая, а ведь народила этакую вертихвостку. Вся семья от нее стонет, но уж куда деваться — разбаловали девку, а ныне с ней и сладу никакого нет. Родня, нечего поделать, надобно терпеть.

Выходило, что и мне придется терпеть это легкомысленное создание. Правда, когда звон в моей голове несколько поутих, я подумала, что такая представительница своей эпохи может таки оказаться в чем-нибудь полезна, а стало быть, имело смысл сойтись с ней поближе.

— Надо подумать, какое платье выбрать, — я сказала это сама себе, но дядюшка с ревностью в голосе потребовал:

— Уж ты расстарайся, голубка, чего-нито этакого, вашего, на себя понавешай, и чтоб вся блистала. Уесть надобно эту стрекозу Марфушку, пусть посмотрит, каковые истинные красавицы у нас в семействе есть.

Истинные красавицы? Пойду взгляну в зеркало, может, после путешествия за семейную дверцу у меня и лицо переменилось? Оказалось, нет, исследовав в зеркале, висящем на стене в спальне, свою физиономию, я не нашла в ней ничего нового. Дедок польстил мне. Или видел то, чего я сама в себе пока не различала.

Примечания:

Тенгри – у тюркских и монгольских народов божество, олицетворяющее Вечное небо. Представление о Тенгри формировалось как верование в небесного духа-хозяина, причем небо считалось и его непосредственным выражением, и местом его обитания. Тенгри считался мужским божественным началом, которое распоряжалось судьбами народов и государств.

Бонсуар - от французского bonsoir – добрый вечер

Жардиньер – от французского jardinier – садовник

Труше – от французского trop cher – слишком дорого

Гридеперль – жемчужно-серый цвет

Анвитасьон - от французского invitation – приглашение

Анкруаябль - от французского incroyable – невероятный

Когда до званого вечера оставалась всего пара дней, вопрос о наряде встал ребром. Я прохаживалась по анфиладе комнат, хищно присматриваясь к портьерам. Как ни глупо это выглядело, я всерьез опасалась, что придется последовать примеру Скарлетт О`Хара (пошившей из занавески платье и шляпку). Опасения мои, к счастью, оказались напрасными. В гардеробной настоящей Полиньки Корсаковой нашлось предостаточно туалетов, мое дело было выбирать.

— Вот это бы, барышня, подошло, — задумчиво прогундела за моей спиной Акулина.

И вытащила на свет нечто необыкновенное. Вернее, покрой у платья был модный, но вполне заурядный. Зато цвет…в жизни не встречала я такого роскошного изумрудного оттенка шелка с благородным серым отливом. По вырезу и рукавам это роскошество было отделано серебристым кружевом, и я поняла, что подходящий наряд благополучно найден.

Примерка подтвердила: дядюшка получит желаемое, потому что в зеркале отражалась незнакомка. Ее темные волосы весело отсвечивали рыжиной, в серых глазах появился зеленый русалочий отсвет, губы сами собой изгибались в улыбке, слегка надменной, но вполне благосклонной… Разрази меня гром, это была вообще не я! Однако, когда я принялась ощупывать кружевные манжеты (они и на ощупь были прекрасны, не только на вид), отражение проделало то же самое. Стало быть, все-таки я.

А вот дедок не выказал ни малейшего удивления. Оглядел меня с приязнью, покивал и отметил:

— Утрется Марфушка-то. Лучше бы ей с тобой и рядом не стоять, голубка. Разве что камушков надобно прибавить…сейчас принесу кой-чего.

Он шустро прошагал вон из комнаты и вскоре вернулся с несколькими разномастными ларцами. Установил их на столике и скомандовал:

— Ну, выбирай, что понравится.

Мой опыт выбора драгоценностей до сих пор сводился к копанию в паре браслетов, десятке цепочек, нескольких парах сережек и пяти-шести кольцах. Все было дешевое и относилось к стилю «бохо», чего в XXI веке мне хватало с лихвой. Но стоило вернуться всего на пару столетий назад, как выбор значительно затруднился — отчасти потому, что подорожал. В бархатных гнездах ларчиков располагалась коллекция украшений, которая сделала бы честь любому шейху из стран Востока. Вместо того чтобы запустить руки в сокровища, я только хлопала глазами — выбирать из этого было выше моих сил.

— Что ж ты, Полинька? — дядюшка не стал дожидаться, покуда я отомру, и сам стал вынимать то, что, по его мнению, могло подойти к платью.

На столе остались лежать сапфировый гарнитур из ожерелья, серег и кольца в точности такого оттенка, как мой туалет. Еще изумрудная брошь и браслеты, кольца с гранатом, хризолитом и бриллиантом. Почему-то — длинная нить крупного голубоватого жемчуга и такие же браслеты. Выбор стал гораздо проще, и я хрипло прошептала:

— Сапфиры, наверное. И кольца еще…какие-нибудь.

На том и порешили. Когда в день визита Акулина с немалой ловкостью соорудила мне прическу, платье и дядюшкины драгоценности пришлись настолько к лицу, словно я сплошь и рядом каждый день носила что-то подобное. Алексей Матвеевич, глядя на мои превращения, только улыбался. Сам он тоже принарядился — на синем камзоле сверкали какие-то ордена (один даже с лентой), белоснежный парик завивался изысканными буклями, трость черного дерева скалилась набалдашником в виде волчьей головы. Мы степенно погрузились в карету и тронулись в гости.

Пока дядюшка подремывал, пользуясь моментом, я с удовольствием проверяла свои познания в краеведении. Чуть в ладоши не хлопала, узнавая старые городские черты, в моем мире почти изгладившиеся от времени. Вот мы перебрались на Городовую сторону, миновали Троицкую площадь и выехали на Дворянскую улицу, где стоял особняк Стрешневых, каменный, в два этажа, как и наш.

Лакеи растворили перед нами двустворчатые резные двери, и мы оказались прямо перед величественной дамой с красивым, немного тяжеловатым лицом.

— Здравствуй, здравствуй, племянница, давно к нам не показывалась. Что-то тоща ты больно стала, — приговорила дама с точной интонацией одной из моих бабушек.

А затем подмигнула мне ласково и весело:

— Ништо, подкормим тебя нынче. Из новгородской ночью и стерлядок привезли, и свининки свежей, и овоща всякого…поешь вволю. Пирогов опять же напекли, — Марфа с утра, что коза недоеная, ревела: дескать, у меня, маман, от ваших яств несварение сделается.

И дама расхохоталась — страдания дитяти не вызывали у нее никакого сочувствия. Через секунду я поймала себя на том, что тоже смеюсь заодно с внезапно обретенной тетушкой.

Анфилада гостиных Стрешневского дома была заполнена народом, еще больше гостей оказалось в зале — на мой взгляд, довольно обширной. Мужчины и женщины фланировали туда-сюда, общались, смеялись, спорили, одновременно угощаясь напитками, которые разносили лакеи. Марфуша обнаружилась в одной из гостиных — заметив меня, она явно обрадовалась. Дядюшка прогадал: должно быть, кузина не была завистлива, раз не расстроилась из-за моего «блестящего вида».

— Полинька, бонсуар, дорогая! Выглядишь шарман! Позволь тебе представить, мон анж, господина Челищева Викентия Ильича.

Господин в черном учтиво склонился к моей руке, и (может, мне показалось) его губы обожгли мне пальцы холодом. И чувство опасности — откуда оно взялось? — прошлось дрожью вдоль спины. Я разглядывала нового знакомца, соображая, где могла видеть его раньше. Тут Челищев распрямился, я мысленно примерила на него плащ и шляпу, и едва не ахнула: именно за ним следил Арбенин в моем волшебном зеркале. «На ловца и зверь бежит» — похоже, у меня появился шанс удовлетворить свое неизбывное любопытство.

— Я восхищен, — тихо говорил меж тем кавалер. — Марфа Васильевна, поистине в вашем доме у всякого есть риск ослепнуть от изобилия прелестниц.

— Мы можем отойти подальше, чтобы сохранить ваше зрение, любезный Викентий Ильич, — не подумав, ляпнула я.

Это был не самый подходящий ответ на комплимент, и Челищев моргнул от неожиданности, но быстро пришел в себя.

— Если дама не только красива, но еще и остра на язык — она пленяет вдвойне, — его смех тоже был тихим, едва слышным, и от этого почему-то казался угрожающим.

Не знаю, чем окончилась бы наша беседа, но тут обещанные музыканты заиграли менуэт, и перед нами с Марфинькой склонились кавалеры. Пришлось идти танцевать — благо в университетском историческом клубе я вполне освоила все популярные танцы любимого Галантного века. Не думала, что понадобятся когда-нибудь, но вот, все же пригодились. За менуэтом следовали англез, аллеманд и контрданс, и к перерыву я уже несколько подустала от этой антикварной «дискотеки».

Пришло время снова поболтать с кузиной — как выяснилось, она тоже натанцевалась вволю, и отдыхала на диванчике в углу зала. Кавалер ее куда-то подевался, но говорить Марфинька все равно могла только о нем.

— Как ты нашла господина Челищева? Очарователен, не с па? - конспиративно прикрывшись веером, пропела она.

Я неопределенно скривилась, вспоминая предмет обсуждения. Это был занятный персонаж. Стройный, безукоризненно одетый, локоны лежат один к одному, и все же… От общения с ним оставалось чувство, что на тебя наехал танк. Его манеры гипнотизировали собеседника, подавляли волю и желания, и не было сил ему противостоять.

«Пожестче надо быть, коль играешь в мужские игры», — подумала я и поежилась, вспоминая взгляд прабабки с портрета. Она-то, должно быть, легко пресекала попытки приручить, подавить и использовать. Не то что я. Мне явно следовало опасаться нового знакомца, хоть я и понятия пока не имела, почему.

Без сомнения, Челищев выглядел довольно обыкновенно. Однако чутье предупреждало: «обыкновенность» эта не совсем обычная — сродни стертой обыденности древней монеты какого-нибудь забытого царства. Но до той поры, пока я не принимала в расчет все эти странности, Челищев оставался тем, кем его и видели окружающие — мужчиной среднего возраста, без особых примет, как говорится.

Марфинька, тем не менее, осталась от него в восхищении.

— Ну как же ты не видишь, ангел мой, — умильно щурилась она, - он такой…такой…

— Какой же? — уныло поинтересовалась я.

— Такой…необычный. Ты слыхала, как он говорит? Я всякий раз изо всех сил прислушиваюсь — боюсь упустить что-нибудь.

Вот это была чистая правда. Говорил обсуждаемый кавалер так тихо и монотонно, что собеседникам приходилось неимоверно напрягать слух, дабы не упустить важного. Слова же в его речах жили сами по себе, располагались вольготно, и казалось, иногда по своей воле меняли смысл.

Пока мы перемывали кости предмету Марфушиного интереса, ее матушка пригласила всех к столу.

За столом я оказалась рядом с Арбениным, который только молча поклонился мне, в то время как напротив нас господин Челищев мастерски морочил голову кузине. Та краснела, хихикала, и выглядела явственно заинтригованной этим подозрительным персонажем.

Я искренне пыталась сообразить, что мне в нем не нравится — и не могла. Сказалась, должно быть, усталость от танцев, да и выпитый бокал вина только снял тормоза, что я сочла за вовсе бесполезное. Вроде бы Челищев выказывал мне одну любезность, и на других в моем присутствии голоса ни разу не повысил, и вообще казался едва ли не ангелом, во всяком случае, человеком бесконфликтным, вот только…

Такова уж была моя циничная природа. Если у человека явственно прорезывались крылья, а над головою непрестанно сиял средних размеров нимб, — это вызывало у меня только чувство недоверия. Что нет на свете святых — знают все, но не все применяют свои знания в реальности. Я же могла бы защитить диссертацию по отсутствию святости в мире без единого черного шара.

— Не верится что-то в его благостную натуру, — задумчиво выговорил Андрей мне на ухо, и я встрепенулась.

Наши мысли поразительно совпали, практически до последней буквы.

— Именно, — коротко откликнулась я, наблюдая, как предмет обсуждения очаровывает Марфиньку.

Девица явно не имела представления о коварстве мужского полу. Она так млела от его ухаживаний, что мне стало смешно. Так или иначе, но бестолковую кузину следовало оберегать от сомнительных лиц. И по правде говоря, я рассчитывала на помощь Арбенина, хотя ничего подобного он мне не обещал. Оставалось просто смотреть через стол, потому что помешать Марфуше общаться с этим…Викентием я не могла. И то, пока разглядывала парочку своих визави, оказывается, пропустила начало галантного диспута.

— Чего же, Марфа Васильевна, вы ждете от кавалера?

— Я, — Марфинька слегка порозовела, — желала бы обрести дружбу человека мягкого сердцем, способного на нежные чувства. Таковой кавалер и от меня увидел бы приязнь и понимание.

Челищев заулыбался, на мой вкус довольно кровожадно. Вроде бы никто не заметил его крокодильей улыбочки, но мне-то, выкормышу времен циничных и не слишком щепетильных, его улыбка сказала прямо: «Желаешь человека мягкого — представим мягкого. Какой нужен — таким я и стану, лишь бы получить от тебя потребное». Вот только что ему нужно от моей легкомысленной родственницы — я даже предположить не могла.

— А скажите, сударыня, — вдруг подал голос Арбенин, — хотели бы вы получить не только пылкого влюбленного, но также и защитника ваших интересов, надежного и сильного?

— Отчего же… - Марфуша закусила губку и ненадолго задумалась. — Пусть и защитника тоже.

— Но человек мягкосердечный не способен защитить то, что ему дорого, — в голосе Андрея явно слышались досадливые нотки, положительно, он говорил о чем-то личном. — Он будет куртуазно вздыхать над вами, возможно, слагать стихи и дарить вам изысканные букеты. Но если настанет пора вступиться за вашу честь или жизнь — вздохи, стихи и цветы не помогут.

Кузина растерялась, она явно утрачивала нить беседы.

— И…как же тогда быть?

Арбенин зло усмехнулся.

— Выбирать не только сердцем, но и разумом. И прежде всего — знать, чего хочется вам самой…

—…А не доверяться тому, что говорят другие, — договорила я, несколько резче, чем следовало.

Положительно, образ нежного цветка галантного столетия получался из меня не очень-то. Челищев взглянул мне прямо в глаза со странным выражением: внешне он оставался спокойным, но я поспорила бы на что угодно — кавалер был в ярости.

— Надеюсь, дражайший Викентий Ильич, вы не примете сказанного на свой счет. Не то мы можем предположить, что на уме у вас нечто неблаговидное, — и я улыбнулась Челищеву сладкой, ядовитой улыбкой.

«Это не я», — одновременно с пикировкой вползла в мое сознание философская мысль.

Что бы я ни думала о себе, зеркала упорно отражали совсем другую женщину. Я даже с некоторым страхом встречалась с ней глазами. Она, паршивка, без стеснения лезла в истории, вмешивалась во все на свете и плевать хотела на общественное мнение.

«Хоть и восемнадцатый век, а надо совесть иметь», — мысленно попыталась я урезонить чертовку, которая ни капельки, ну просто ни чуточки на меня не походила.

И к тому же напрочь игнорировала мое мнение. Откуда-то из подсознания у меня сами собой лезли слова и поступки, что в страшном сне не могли присниться тихой научной сотруднице. Находясь в мужском обществе, эта моль бледная только безнадежно робела и старалась забиться в какой-нибудь темный угол. Та же, что заняла ее место (я опасалась — навсегда), безмятежно хохотала, запрокидывая голову, строила глазки да оттачивала остроумие, невзирая на достоинства или неблагонадежность кавалера.

Пока я боролась с нахалкой Аполлинарией, рядом раздались аплодисменты. Арбенин смотрел на меня с отчетливой симпатией и картинно хлопал в ладоши.

— Браво, сударыня. Верно, настают новые времена, и я готов отказаться от мысли, что женщине нужен защитник. Глядя на вас, я убеждаюсь, что есть дамы, способные дать отпор любому нападению…по крайней мере, словесному.

Тут он наклонился ближе, взгляд его сделался заговорщическим, а рука так легко завладела моей, точно мы были знакомы давно и близко.

— Не откажите в любезности, Аполлинария Дмитриевна, — почти прошептал он, — уделите мне пару минут приватной беседы.

Насмешливо фыркнув, Аполлинария (это была не я, уж сейчас абсолютно точно не я!) указала веером на оконную нишу в дальнем углу обеденного зала. Вот тут Марфинька и в самом деле завистливо глянула нам вслед. Ей тоже хотелось внимания от кавалеров и загадок, как можно больше тайн и загадок.

В нише оказалось мало места — Арбенин стоял ко мне так близко, что это можно было счесть нарушением приличий. Но как выяснилось, у него были на то вовсе не куртуазные причины.

— Прошу вас сохранить в тайне наш разговор, — попросил он вместо предисловия, — обещаете?

Я только нетерпеливо кивнула.

— Некое государственное лицо поручило мне доставить вас к нему в удобный вам день и час для беседы. Не беспокойтесь, вам беседа сия ничем не угрожает.

«Ух ты!» — новая Аполлинария внутри меня потирала ручки в предвкушении приключений. А мне снова что-то стало не по себе.

— Как зовут ваше лицо? То есть не ваше, конечно, государственное.

Мой собеседник улыбнулся, и на сей раз это была вполне дружелюбная, теплая улыбка.

— Там и узнаете. Не тревожьтесь, Полина, я буду с вами.

— Это существенно меняет диспозицию, — не могло не съехидничать мое второе «я».

Но последнее слово осталось за кавалером.

— Можете мне верить, сударыня, так оно и есть. Меняет. Подумайте, и дайте мне знать.

И он откланялся. А спустя минуту ко мне подошел дядюшка, казалось, бесследно утерянный мною среди гостей.

— Едем домой, голубка, — устало предложил он. — Не те мои годы нынче, умаялся любезничать, спасибо хоть танцевать не заставили, а то сталось бы с Анны над стариком посмеяться.

— Поедемте, конечно, — согласилась я. — Велеть карету подать?

— Подали уже, пойдем с хозяевами простимся.

Анна взяла с меня обещание «бывать чаще, самой приезжать, за этого гриба старого не держаться, чай, свои люди». Марфуша расцеловала на прощание, поклявшись «скоро прибыть да об наших делах посекретничать». Подозреваю, мне предстояло снова услышать о господине Челищеве. По дороге домой я поведала о нем дядюшке — вот Алексей Матвеевич знать об этом кавалере не желал.

— Тьфу, — сплюнул он прямо на пол кареты, — змеюка, прости господи, а не человек. Да и лет-то ему, дьяволу, сколько?

— А при чем здесь лета его? — изумленно переспросила я.

— А при том, деточка, — дядюшка поднял палец вверх, — что он еще у родителей моих в доме бывал, когда я под стол пешком ходил. И выглядел в точности… Хотя, может, и вру я чего? Может статься, он с батюшкой своим на одно лицо?

И дедок глубоко задумался.

Я-то как раз перестала удивляться. Возраст этого господина и в самом деле определить было весьма затруднительно. Ну кто, скажем, сумеет исчислить до года возраст старинного предмета? Ясно, что древен, с точностью до столетия даже известно, насколько, но вот точнее… Тайны потихоньку раскрывались мне, должна была открыться и эта. Оставалось набраться терпения.

Примечания:

Городовая сторона – ныне Петроградская сторона

Дворянская улица – ныне улица Куйбышева

Шарман – от французского charmant – очаровательный, прелестный

Мон анж – от французского mon ange – ангел мой

Не с па? – от французского n'est-ce pas – не так ли?

Визави – тот, кто находится напротив кого-либо

Откладывать визит к «государственному лицу» мне не хотелось, а потому уже следующим утром я засела сочинять записку к Арбенину. И тут меня ждало нешуточное затруднение: следовало соблюсти деловой стиль, а каков он в XVIII столетии, я и понятия не имела.

Задумавшись, грызла гусиное перышко, и старалась найти слова, в которых не было бы ничего лишнего. Ничего, кроме согласия на официальную беседу неизвестно с кем. Но в голову вместо сухих официальных фраз лезли выражения, непригодные для моей записки вовсе: «дорогой друг», «в нетерпении ожидаю встречи» и тому подобная чепуха.

Представив, как ее читает Арбенин, я поморщилась — на физиономии воображаемого адресата расцветала очередная ядовитая усмешка. Тут меня и застал дядюшка.

Обычно его появление сопровождали звуки — шарканье ног, кашель, приветственное бормотание и все в подобном духе. Но нынче он появился в гостиной бесшумно и мгновенно, как индейский следопыт. Я едва не подпрыгнула, когда он положил теплую руку мне на плечо.

— Кому цидульку сочиняешь, деточка? — вкрадчиво полюбопытствовал он, наблюдая мои дерганья. — Уж не тому ли верзиле, с коим давеча у Стрешневых в уголку миловалась?

Вся моя растерянность разом прошла, сменившись благородным негодованием.

— И вовсе я не миловалась! Он меня на разговор пригласил, от какого-то государственного лица. Невесть кто это, дядинька. А вы, чем насмехаться, лучше помогли бы, как ему отписать верно, что согласна я. Так, чтоб как надо вышло.

Алексей Матвеевич задумчиво потер подбородок.

— И какой в этом труд? Ну вот хоть так пиши: «Милостивый государь, жду вас нынче к полудню, чтобы отправиться по известному вам адресу. Примите уверения…» Довольна ли? Да кавалер этот, сдается мне, хоть какое письмецо от тебя получить будет рад без меры.

Я почувствовала, что краснею.

— Глупости все это, дядинька. Давайте пошлем кого-нибудь с писулькой-то.

На Васильевский, где квартировал Арбенин, отправили верхами мальчишку с конюшни, наказав без ответа не возвращаться. Паренек наши ожидания даже превзошел — обратно он явился вместе с адресатом. Тот продемонстрировал поистине солдатскую скорость сборов, и появился в нашей прихожей чисто выбритым, бодрым и, кроме того, в прекрасном расположении духа.

— Благодарю вас за скорое согласие, — по-моему, он хотел сказать что-то еще, но, покосившись на стоящего рядом со мной дедка, воздержался.

Оказалось, что Андрей явился в экипаже — на мой вкус, слишком мрачном, чем-то неуловимо напоминающем катафалк. Карета была черной, с узкими окошками и самого мрачного вида детиной на облучке. Впрочем, усадили меня в нее со всем почтением, мой спутник разместился напротив, и мы поехали. Колеса мерно стучали по брусчатке, я по-прежнему охотно глазела по сторонам, и вдруг заметила, что мы двигаемся в сторону Петропавловской крепости.

— Мы туда направляемся? — боюсь, я ткнула пальцем в очертания Петровской твердыни не слишком вежливым жестом.

А получив ответный кивок, застыла, осознавая, куда меня пригласили.

— Дайте, угадаю. Не в Тайную ли канцелярию будет наш визит? Тогда…это ваше — нет, не ваше, государственное, я помню, — лицо не иначе, как Андрей Иванович Ушаков?

Арбенин снова безмятежно кивал, и даже улыбался моей сообразительности, а во мне закипали все страхи человека, с детства ушибленного нелюбовью к «органам внутренних дел».

— Ах, так! Слово и дело государево, значит? — еще секунда, и «Остапа понесло». — Знаем, как же! Бабкина сестра в Большой дом систематически хаживала. И тоже исключительно для бесед. Только однажды после такой беседы пришла домой, легла на диван, и от сердечного приступа померла!

Доброжелательность на лице моего кавалера сменилась некоторым недоумением.

— О каком это большом доме вы толкуете, Аполлинария Дмитриевна? Могу уверить вас, что беседа с господином Ушаковым будет вовсе безвредна для вашего здоровья.

Я шумно выдохнула, и постаралась взять себя в руки. Фу, как стыдно. С чего это я вызверилась на неповинного ни в чем Андрея? И действительно, откуда ему знать о здании в начале недавно появившегося Литейного проспекта, куда в советские времена вызывали всяческих «неблагонадежных элементов» (потомков дворян, например) для бесед, увещеваний и вербовки? Я еще раз перевела дух.

— Простите. Вы тут ни при чем, разумеется. Надеюсь, беседа с Андреем Ивановичем пройдет ко взаимному удовольствию нас обоих.

И привычный, видимо, ко всему мой спутник тут же успокоился. Тем более что мы прибыли. Слегка придерживая под локоть, Арбенин препроводил меня через двор крепости к одному из зданий (опознать которое я не сумела), провел внутрь и, наконец, отворил передо мной дверь «начальственного кабинета».

Там навстречу нам из–за стола поднялся сухощавый старик вида величавого и любезного. В моей прошлой жизни я видела его портреты, а потому узнала сразу — это и вправду был сам всесильный Ушаков, глава российского сыска. Он ласково улыбался, ни дать ни взять — еще один пожилой заботливый родственник. Если бы не цепкий взгляд глубоко посаженных глаз — может, я и купилась бы на его ласку.

— Благодарствую, что откликнулись на мое предложение побеседовать, сударыня, — он даже поклонился мне изысканным, очень светским поклоном.

— О, вы сделали мне предложение, от которого я не смогла отказаться, — конечно, это была шутка для одной меня, но я просто должна была ответить именно так.

— А ты, соколик, покуда ступай — там письма для тебя курьер привез, те самые, кои ждал ты давно, — вот Арбенину поклона не досталось, так, короткий кивок и распоряжение убираться прочь, хоть и произнесенное без грубости.

Тот неохотно двинулся к двери, но прежде, чем уйти, все же проговорил:

— Полина, я буду неподалеку.

И я почему-то снова почувствовала загорающийся на щеках румянец.

Проводив взглядом скрывшегося за дверью подчиненного, Ушаков снова повернулся ко мне.

— Льщу себя надеждою, что ваше пребывание в Петербурге вполне приятно, сударыня? — так, стало быть, светские беседы ведут и здесь?

— Совершенно приятно, уверяю вас. Петербург прекрасен, и думаю, со временем будет становиться все краше, — сладость моей улыбки превышала все мыслимые пределы.

— Не стеснены ли вы в средствах? Ежели желаете, можно было бы подать прошение государыне о назначении вам пенсиона. Родители ваши, сколько мне ведомо, скончались, и покуда в делах имущества вашего не будет наведен порядок…

Вот и новая информация подвернулась. Если мои родители умерли, а «дела имущества» пока в беспорядке — значит, меня не было в России? И где же тогда я…тьфу, то есть, прежняя Аполлинария находилась до недавнего времени? Надо будет расспросить дядюшку, благо, его трудно удивить странными вопросами.

— Благодарю вас от всей души, сударь, однако я располагаю некоторыми собственными средствами, а потому не вижу нужды вводить в расходы ее величество и государственную казну, — еще бы, «наследный» ларчик-то полон золотых монет, и каждая из них стоит в этом веке немало.

Глава сыска одобрительно закивал — должно быть, ценил учтивость, или просто был экономен, и не одобрял транжирства, даже из казенных средств.

— Здоров ли ваш дядюшка? Умнейший муж, больших талантов человек. В прошлые-то годы мы частенько с ним видались, дела вместе вели, да вот в последние годы разошлись дорожки наши.

Выслушав очередную порцию любезностей, я насторожилась. Нужно было понять, зачем меня вызвали «в присутствие», не затем же, чтобы предложить пенсион и узнать о впечатлениях от столицы. А Ушаков как раз стал подбираться к главной теме нашей беседы.

— Сказывают, дом графа Корсакова — истинное собрание редкостей. Вы, думается, тешитесь ими частенько?

Редкостей? Из редкостей у дядюшки в доме разве что одна попаданка имеется, да еще…ах, дьявол, так вот к чему все эти «заходы»! Ему, оказывается, кто-то донес про загадочную дверцу, ведущую неведомо куда. Ну что ж. Все, что я могу сделать, — это отрицать само существование «пути в неведомое» в нашем подвале.

— В толк не возьму, о чем это вы, уважаемый Андрей Иванович, говорите, — «растерянно» протянула я. — Дом у дядиньки и впрямь хорош, да и обставлен пристойно, однако никаких диковин я там не встречала. Вот разве что деревце каменное, с Уральских гор привезенное, каждый листок на нем из камня малахита вырезан, да так чудно — словно настоящий, от живого не отличить. Или вот еще шкатулка голландская, ежели ключик повернуть, так крышка открывается, и внутри кавалеры с дамами танцуют, и музыка играет прелестно. Десять мелодий разных.

Ушаков прищурился. Видно, фактов он в распоряжении не имел, только слухи, но, как истинный сыщик, не мог оставить их вовсе без внимания. К тому же, мое маленькое представление, видимо, имело у старого лиса успех.

— Аж целых десять? И впрямь диковина. Ну, девица-красавица, счастлив был побеседовать с тобою. Передай Алексею Матвеевичу, что непременно вскорости навещу его. Посмотрим на вашу шкатулку. А заодно и потолкуем о старых временах, — мечтательно протянула «легенда тайного сыска». — Не откажи сообщить ему, что вскоре буду с визитом.

— Милости просим, — автоматически улыбнулась я, приседая в реверансе и одновременно прикидывая, какие последствия может принести нам с дядюшкой это «гостевание».

Арбенин уже дожидался меня в коридоре, был, как будто, чем-то встревожен, возможно — «рабочими вопросами». Расспрашивать его я не стала, зато он сразу спросил:

— Ну вот, вы напрасно опасались этой беседы, не так ли?

— Не так, — строго обронила я. — Опасалась я не напрасно. А вам-то, кстати, что до того?

— Я тревожусь о вашем благополучии, — сознался мой сопровождающий, отворачиваясь.

Вот как? Забавно. Главное — не показать того, насколько мне нравится, что он обеспокоен моей судьбой. Я приосанилась, и двинулась к выходу.

По пути домой мне пришло в голову, что неплохо бы узнать побольше о человеке, который возится со мной, словно нанятый.

— Что это мы все обо мне? — пропела я, внимательно глядя ему в глаза, — Поговорим-ка и о вас, любезнейший Андрей…как по батюшке?

— Петрович, — мрачно сообщил Арбенин.

Не похоже было, что он готов делиться информацией о себе самом. Экая секретность, однако! Я тихонько фыркнула.

— Стало быть, Андрей Петрович. Сами-то вы что на белом свете поделываете? Ни за что не поверю, будто вы простой вертопрах, прожигающий отцовское наследство. Верно ведь?

— Верно. Нечего прожигать.

— Ну так что — расскажете о своих занятиях? Или то секретнейший из всех секретов?

— Отчего же секрет, — Арбенин вдруг отчего-то развеселился. — Ежели изволите знать… Я исполняю поручения лица, вам нынче уже известного, как в пределах Российской империи, так и в иных странах. Живу я занимательно и разнообразно, и почитаю за честь беречь интересы Отечества.

Я чуть было не расхохоталась вслух от восторга: вот ведь мастер художественного слова, столько сказать, и не дать при этом ни крупицы конкретной информации о себе! Служебная выучка, не иначе.

Мой дедок встречал нас в прихожей, будто знал, когда экипаж притормозит перед крыльцом. Оглядел меня, покивал каким-то своим мыслям, и пригласил Андрея к обеду. Но кавалер несколько разочаровал меня, отказавшись от приглашения под предлогом неких срочных дел. Глядя, как он сбегает с крыльца, дядюшка задумчиво проговорил:

— Ты вела себя разумно, Полинька. Ушаков — мастер выпытывать чужие секреты, но от тебя ничего не добился. Значит, надобно ждать его в гости.

Хорошо, что я вовремя подобрала отвисшую челюсть. Пора бы уже привыкнуть, что родственничек свободно читает мои мысли — похоже, и на расстоянии не хуже, чем вблизи. Непонятно только, что это он так спокоен.

— Так ведь дверцу нашу не спрячешь! Что будем делать, если он ее найдет?

Дядюшка зашелся кудахтающим смехом.

— Не найдет, не волнуйся, деточка. Куда ему!

Усаживаясь за обеденный стол, я все еще не верила в его абсолютную безмятежность. Но Алексей Матвеевич будто забыл об угрозе ушаковского визита, с удовольствием хлебал ушицу, поедал кусочки жареной курицы, и ни словом не поминал о том, что нас ждет.

Я было понадеялась, что разговоры Ушакова о визите в наш дом — не более, чем фигура речи. Но, как вскоре оказалось, ошиблась. Не прошло и пары дней, как у нашего крыльца снова остановился характерный черный экипаж, и из него выбрался Андрей Иванович собственной персоною. Он снова так и лучился довольством и расположением — на взгляд стороннего наблюдателя, совершенно искренним.

— Здрав будь, старый друг, давненько не видались! То-то радостный день нынче.

Старики обнялись, как старые друзья, надолго разлученные превратностями судьбы. Что это были за превратности — даже думать не хотелось. Дядюшка, однако, тоже выглядел обрадованным.

— Милости прошу в дом, Андрей Иванович, милости прошу! — восклицал он.

Увлекая Ушакова вглубь дома, дедок одновременно распоряжался «накрывать в парадной столовой», готовить закуски, нести лучшие вина, — словом, изображал радушного хозяина, принимающего дорогого гостя. Я следила за ним с недоверием.

Ну никакого беспокойства, одна радость от встречи и достоинство, а ведь у нас в подвале (как раз в том, из которого лакеи тащили к столу бутыли вина) по-прежнему находилось основание как минимум упечь нас в крепость для расследования. Не «умышляем ли чего противу государыни», и все такое.

Но даже когда, вытерев рот салфеткой, глава сыска пожелал «взглянуть на дверцу, коя, говорят, у тебя, Корсаков, в доме прячется и ведет невесть куда», дядюшка нисколько не утратил самообладания. Он дал знак паре слуг взять по шандалу со свечами, и хитро сощурился:

— Пойдем, Ушаков, сам убедишься, правда ли то или чьи-то россказни. Кстати, не поведаешь ли, чьи?

— Тайна, друг мой, увы, — привычно отбрехался сыщик.

Мы спустились вниз, лакеи встали по обе стороны от двери, и дядюшка заскрипел ключом в замке. Я зажмурилась от предчувствия: сейчас они отворят ее, и увидят то, чего не должны обнаружить ни за что на свете. Что тогда будет — подумать страшно.

Ведь «сильные мира сего», уж наверное, захотят наложить лапу на такое ценное приобретение. Как минимум для того, чтобы порадовать новой игрушкой царицу Елизавету Петровну. «Пусть они ее не найдут», — умоляла я мысленно непонятно кого (может, великого Тенгри?).

Глаза мои распахнулись сами собой, едва прозвучал все такой же спокойный дядюшкин голос:

— Ну что, кто это у тебя там, в соглядатаях, с такими бурными фантазиями, а, Андрей Иваныч?

В дверном проеме вместо абсолютной, загадочной тьмы красовалась вполне благонадежная кирпичная кладка, старая, облупившаяся и покрытая разводами плесени. Ушаков взирал на нее в крайнем раздражении.

— Тебе не скажу, дражайший друг мой, — прошипел он. — А сам с этим…потолкую задушевно.

И через силу улыбнулся. Я была готова ему посочувствовать — ведь такое дело наклевывалось, такого масштаба, а тут вдруг такой сокрушительный облом. Алексей Матвеевич тоже одарил гостя улыбкой, полной скрытого торжества.

— Хоть и не богаты мы редкостями, а все же от души просим жаловать к нам еще, попросту. Всегда рады будем.

Ушаков, придя несколько в себя, любезно раскланивался, благодарил, звал нас к себе с ответным визитом. Но, как я заметила, продолжал о чем-то сосредоточенно размышлять. Мысли эти не покидали его, пока всесильный царедворец прощался с нами, садился в карету, и уезжал восвояси.

— Приспело время тебе, деточка, в дорогу отправляться, — провожая его взглядом, заметил дядюшка. — А то до чего еще этот ирод догадается — одному богу известно.

Я поежилась — в самом деле, ожерелье само себя не соберет.

Примечания:

Цидулька – от польского cedulka - записочка

Давши себе слово держаться потверже, я нарушила его сразу же, как только дело дошло до сборов и наставлений. Над Петербургом густели чернильные августовские сумерки, слабо разбавленные светом масляных фонарей, а мы с дядюшкой сидели в гостиной и пытались составить план действий.

Получалось не слишком гладко — в первую очередь оттого, что Алексей Матвеевич сам ни разу не пользовался семейным наследством для путешествий — просто сохранял его в целости. Правда, он был совершенно уверен, что все разрешится само собой:

— Ты, деточка, главное, себя слушай, — твоя натура тебе все, что надобно, подскажет. Ты же Корсакова, слава богу, кровная наследница Ильгом.

— Кто это — Ильгом?

— Ну как же? Корсакова девятая дочь, та, кому он ключ оставил. Мы все ее потомки — прочие-то восемь девиц сгинули без следа. Может, и ладно жизнь прожили, да только мы не знаем, где и как.

Хоть и была дипломированным спецом «по прошлому», слушала я дядюшку, совершенно развесив уши. Все потому, что одно дело — корпеть в архивах, читать пахнущие пылью документы, разглядывать портреты и дагерротипы, и по ним представлять себе прошедшие годы и века.

Но совсем другое — оказаться в прошлом собственной персоною, творить историю самостоятельно, быть ее частью и отвечать за все, что с тобой происходит. Непередаваемое, как выяснилось, чувство.

Наставлял меня дядюшка обстоятельно и неторопливо: не упустил ни единой детали, ни самой незаметной тонкости.

— Обрядим тебя этак, знаешь, подобно капустному кочашку. На месте окажешься — сама решишь, что снять, что оставить. Если в жару угодишь — снимай лишнее, припрячь где неподалеку, да место заметь. Будешь возвращаться — заберешь.

Представив себя укутанной в сто одежек, я захихикала.

— Скажите, дядинька, а как туда входят…ну, через эти двери светящиеся.

— Обыкновенно входят — толкнешь, она и откроется. Сколько мне ведомо, во всех мирах выходы в домах сделаны, а уж там, где вовсе древность, в пещерах или на склонах холмов. Так и выходить способнее, и обратную дорогу найти можно без труда.

— А есть ли способ скоро узнать, где я окажусь? От этого же зависит, что делать, как вести себя, и прочее.

— Верно говоришь, голубка, — узнать, куда угодила, надобно поскорее, не то всяких неприятностей наживешь. Способа, правда, никакого нет, — придется каждый раз заново примериваться. Тут еще вот какое дело — не вздумай никому сообщать, ни откуда взялась, ни зачем пришла.

Я активно закивала — ясно, что о путешествиях по мирам каждому встречному-поперечному говорить не стоит. Но вот о цели своих поисков…

— А почему про бусы сказать нельзя? Может, помогли бы, я бы тогда быстрее управилась.

Дядюшка посмотрел на меня, как на дурочку.

— А ежели, к примеру, на злых людей нарвешься, не приведи господь? Или на таких, кому твое наследство тоже покою не дает? Осторожность надобна, так я тебе, Полинька, скажу. Ты уж и сама кой-чего можешь, в обиду себя не дашь, только на твою силу другая может сила найтись, помни.

Мда. Чем дальше, тем яснее становилось, что я впуталась не только в интересное, но и в действительно опасное предприятие. Да и что это за квест — собирать какое-то степное ожерелье? И зачем оно, если с ключом я и так могу путешествовать, где пожелаю?

— Что может Корсаково ожерелье? — это был своевременный вопрос. Если ты ищешь некий предмет, хорошо бы точно узнать, для чего он предназначен.

Дядюшка улыбнулся.

— Коли у тебя ключ один в руках, ты можешь по мирам через коридор пройти. А если все ожерелье, да еще ключом замкнутое, — из любого места в другое перенесешься, если только можешь его представить. Понятно ли?

О да, мне было понятно. Имея Корсаков раритет (или артефакт?), его хозяин мог запросто шастать сквозь Мироздание при одном крошечном условии — надо четко представлять, где желаешь оказаться. Ни дверей, ни коридоров, никаких ограничений: знаешь, куда тебе нужно, стало быть, туда и попадешь. Пока я изумлялась могуществу создавших украшение чародеев, дядюшка продолжил свои наставления.

— Нельзя побыть где-то и вовсе следов не оставить. Но ты постарайся все же, деточка, чтобы там, куда попадешь, как можно меньше с тобой связалось. Чтобы, как назад уйдешь, словно и не было тебя там.

А у меня как раз назрел встречный вопрос.

— Скажите-ка, дядинька, а как там и тут время течет? Одинаково ли, или по-разному?

Мне все же удалось поставить Алексея Матвеевича в тупик, вот уж не чаяла.

— Так и не скажу тебе, Полинька. По-разному, как будто, только не так, чтобы тут миг прошел, а там — сто лет миновало.

Час от часу не легче — придется, значит, еще и насчет времени выяснять на личном опыте, экспериментировать бесчеловечно на себе самой. Я в который раз тяжко вздохнула. Долго бы мне предаваться унынию, но спас визитер — лакей доложил о приходе господина Арбенина.

— Проси, проси, — возрадовался дядюшка, — нам как раз передохнуть пора, верно, Полинька?

Я благоразумно промолчала, надеясь, что на этот раз не покраснела…так, слегка порозовела разве что. Андрей был мрачен, как никогда, даже одет в черное, однако поклонился нам со всем вежеством, и присел на диван. Дядюшка моментально придумал себе неотложное дело и удалился, одарив нас предварительно взглядом старого сводника.

В гостиной воцарилась тишина. Я вытерпела всего пару минут тягостного молчания, и уже приготовилась произнести что-нибудь приличествующее случаю, но тут Андрей кашлянул и заговорил:

— Прошу простить меня за непрошеный визит, Полина Дмитриевна. Я никогда не осмелился бы тревожить вас, но…

— Вы ничуть не потревожили меня. Сами знаете, я всегда рада вас видеть, — господи, что опять несет эта безответственная кокетка Аполлинария! — Позвольте предложить вам чаю?

Кавалер помотал головой, и снова приступил к разговору.

— Боюсь, у меня не слишком добрые вести. Давеча мои люди (Его люди? О ком это он?) заметили у вашего дома неких наблюдателей. Полагаю, они следят за вами.

— То есть эти…хм…наблюдатели образовались под нашими дверями не по приказу вашего начальства?

Андрей снова мотнул головой, и сделался похож на упрямого мальчишку. Может, я бы и умилилась на такое поведение взрослого мужчины, да было не до того: стоило вспомнить о преследователях из моей прошлой жизни, как я похолодела от дурного предчувствия.

Уж если Арбенин и тайный сыск не в курсе того, кто взял нас с дядюшкой «под колпак», надо готовиться к неприятностям. Но тут вперед снова вылезла неугомонная Аполлинария:

— Ну, вы ведь разузнаете, кто эти люди, — кокетливо усмехнулась она, — не правда ли, Андрей Петрович?

Он таращился на нас с кокеткой так, словно не мог отвести взгляда. Потом с трудом произнес:

— Увы, я не смогу вам помочь.

— Это отчего же, позвольте полюбопытствовать?

— Я должен отбыть в свое поместье по семейным делам…срочно. Нынче же ночью.

— Вот как? И что же такое произошло, что вы должны мчаться туда, не дождавшись утра?

Конечно, это было не мое дело. Но удержаться от расспросов я не могла, просто не могла.

— Умерла моя бабка, нужно…всем распорядиться. Теперь некому будет воспитывать…

Вот новости, кого бы это могла воспитывать умершая бабка господина Арбенина?

— Кого воспитывать?

Он опять замолк, как партизан на допросе, - и не сразу решился заговорить снова.

— Там…в поместье живет мой ребенок.

— Ваш…кто? — почему-то я совершенно не могла представить Андрея в роли отца.

— Моя…дочь. При моей службе малютке не место рядом со мной, вот и пришлось оставить ее в поместье, когда моя жена…уехала.

О боже, еще и жена.

— Она покинула вас? Ребенка? Как она могла?

И почему он так откровенен со мной, интересно. «Он доверяет тебе, дурочка, — встряла внутри моей головы Аполлинария, — и не хочет иметь от тебя секретов. По-моему, он вот-вот влюбится в тебя, помяни мое слово!»

На мой бестактный донельзя вопрос Арбенин только болезненно поморщился.

— Она могла сделать что угодно — так ее воспитали. Ваша кузина Марфа Васильевна — образец скромности и послушания, ежели сравнить с моей супругой. Наталья с младенчества получала все, что хотела. Однажды она пожелала иметь семью и прелестного дитятю, и как всегда, добилась, чего хотела. Я не мог противиться ее обаянию — жаль, не сразу понял, что это обаяние вседозволенности.

Наталья хотела путешествовать, а пришлось сидеть в поместье, к тому же, небогатом. Прелестного дитятю сперва пришлось в муках произвести на свет, а затем дочка отчего-то плакала, не давала никому спать ночами, капризничала и выглядела не…очаровательно.

Муж, хоть и был влюблен, продолжал служить, в поместье бывал наездами. Но и тогда не слагал любовных виршей, не осыпал комплиментами, не заваливал цветами, а с утра до ночи бился по хозяйству, стараясь извлечь отовсюду побольше денег на прихоти своей половины.

Не прошло и года, как Наталья прокляла меня, ребенка и свою «порушенную» — так она сказала — жизнь. И сбежала из дому с галантным соседом. Говорят, он отвез ее в Европу, и там она погибла от…сие неважно. Не хочу вспоминать.

Лизоньку я оставил на свою бабку — вот уж на что была кремень, без слова все на свои плечи взвалила. И нынче приехали мужики из моего Лесного, привезли печальную весть, что померла она. Надобно ехать, решать что-то и с хозяйством, и с ребенком. Я, должно быть, надоел вам со своими докуками? — тут он прямо взглянул мне в глаза.

Ну что на такое можно было ответить? Я молча погладила рукав его камзола.

— Все образуется, не печальтесь, — откуда-то в моей голове угнездилась уверенность, что невзгоды, одолевшие моего кавалера, непременно разрешатся, и довольно скоро.

Хотелось бы думать, что об этом говорил мой дар предвидения, а не простой эгоизм.

Должно быть, Андрей прочитал в моих глазах то, что хотел, потому что ощутимо успокоился, и даже невесело улыбнулся на мое наивное заявление.

— Ваши бы слова, Полина Дмитриевна, да богу в уши. Что ж, буду надеяться, что все станет по-вашему. А сами вы в мое отсутствие будьте осторожнее, да Алексея Матвеевича также остерегите, пусть будет начеку. Я отпишу вам из поместья, если позволите. И буду назад, как только смогу.

Он поцеловал мне руку, еще раз внимательно всмотрелся в мое лицо, затем поклонился и скрылся за дверью. А я осталась переваривать полученную информацию — видит бог, сегодня ее оказалось многовато.

Подумав, что правильно не сообщила Андрею о том, что мне тоже предстоит путешествие, и тем более о том, каким оно будет, я захихикала. Пожалуй, это был нервный смех. На его звуки откуда-то из глубины дома вышел дядюшка.

— Ну что, голубка, — улыбаясь, спросил он, - как побеседовали с Андреем Петровичем?

— Да уж побеседовали, — с готовностью откликнулась я. — Он тут мне новость принес: вообразите, дядинька, к нам таки настоящих соглядатаев приставили. Сказал, возле дома караулят.

Дядюшка безразлично пожал плечами.

— Пускай стоят, коли делать более нечего. В дом-то, а тем паче в подвал им все одно хода нет.

В общем-то, он был прав, но мое беспокойство все что-то не унималось. Так и не придя к равновесию, я отправилась почивать, однако сон, кажется, вовсе забыл дорогу в мою спальню.

Вместо того, чтобы уснуть, я вертелась и крутилась с боку на бок, раздумывала о несуразной семейной жизни Арбенина, жалела его дочку, опасалась неожиданностей своего грядущего вояжа, и наконец провалилась в сон — беспокойный и прерывистый.

Наутро, понятное дело, я чувствовала себя из рук вон плохо. Но мое самочувствие никого не волновало: подготовка к путешествию в загадочное «задверье» сразу после завтрака возобновилась с новой силой.

Акулина деловито сновала из гардеробной в гостиную, собирая мне подходящий костюм, — надо признать, дело свое она знала отменно. Дядюшка, вроде бы, и не объяснял ей, что мне нужно что-то по возможности нейтральное, что не привлечет внимания обитателей мира, в который я попаду.

Она и сама сообразила откопать в одежде невидный черный камзольчик, такие же панталоны, к ним серую рубашку, жилет и шейный платок. Выставила из шкафа крепкие кожаные сапоги, достала небольшую, но вместительную сумку. Увенчала кучку вещей теплым плащом, и, разогнувшись, удовлетворенно констатировала:

— Все, как будто. И я себе такое ж выберу, чтоб в глаза не шибко бросалось.

Мы с дядюшкой, который тоже надзирал за сборами, изумленно воззрились на девушку.

— А тебе-то зачем незаметное? — выдала наконец я.

— А затем, — Акулина решительно уперла руки в боки, — что одних я вас, барышня, не пущу. И что хотите со мной делайте. Пойду с вами, даст бог, чем-нито пособлю при случае. Нельзя вам одним, мало ль что случиться может.

— А ведь девка дело говорит, — отметил дядюшка, почесав в затылке. — Вдвоем оно как-то проще. Акулина у нас девица справная, рукастая, может быть полезна. Возьми ее, в самом деле, Полинька, с собой.

— Да она хоть знает, куда я направляюсь? — это был серьезный аргумент.

Но моего дедка не остановил даже он.

— Нету ей никакой разницы, куда за хозяйкой следовать. Коль сама вызвалась — так тому и быть. Собирайся, Акулина, отобедаем, и тронетесь, с божьей помощью.

«Да уж, — подумала я, — помощь нам не помешает».

Обед не удался. Как ни старалась кухарка попотчевать нас от души, мне все равно кусок не лез в горло. Кое-как проглотив что-то из поданных блюд, я не почувствовала их вкуса. Дядюшка следил за мной с некоторым осуждением.

— Ты, голубка, напрасно не волнуйся — как назначено, так и будет.

— Я не волнуюсь, — клацая зубами от накатившего мандража, отозвалась я.

— Ну и славно. Пойдем, деточка, пора вам с Акулькой.

И мы пошли. Дедок лично проводил нас в подвал, посветил в открывшуюся тьму свечой, и велел:

— Ступайте, бог с вами.

Я судорожно цеплялась за ключ, сзади деловито сопела Акулина, и ничего не оставалось, как приняться за предназначенное. Проход, как и в прошлый раз, мерцающий по краю багровым светом, в самом деле открылся легко — стоило толкнуть дверную створку, и мы ввалились в неведомое.

В неведомом царил полусумрак, пахло сыростью и мышами. И еще отчего-то дымом, будто неподалеку жгли костер, и ветер занес запах внутрь. Внутрь чего, кстати? Я переступила с ноги на ногу, половицы заскрипели жалобно и противно.

Акулина даже не думала осторожничать: шуршала чем-то, уверенно топала внутри помещения, где мы оказались, и наконец объявила:

-Сторожка, либо сараюшка какая. Пойдемте, барышня, поглядим, куда это нас занесло, нечего тут пыль глотать.

И распахнула наружу дверь, которую я, конечно, не заметила. Бледный дневной свет после потемок так ударил по глазам, что я охнула и прикрыла их ладонью. Пока я по капле убивала в себе крота, спутница перешагнула порог.

-Зябко, - без всякого удивления отметила она, - Должно, Покров уж миновал.

На улице действительно было звеняще-холодно, как будто из петербургского августа мы перекочевали в позднюю осень, но удивило меня не это. Удивила меня Акулина, вернее, ее насквозь философское отношение к нашим перемещениям.

То ли она по природе не склонна была впадать в изумление от неожиданностей, то ли просто приняла как данность: барышне полагается мотаться не только по местам, но и по временам. И решила, что составит мне компанию – вот уж чему я радовалась, чем дальше, тем все больше. Но решение о том, в каком направлении двигаться, надо было принимать мне самой.

-Пошли осмотримся, - велела я с решительностью, которой не чувствовала.

Мы еле продрались сквозь заросли кустов, почти голых, но колючих до невозможности, и выбрались на дорожку. Некогда ее, видимо, посыпали песком или гравием, а сейчас она смерзлась в твердое неровное полотно, на котором запросто можно было переломать ноги. В конце дорожки сквозь торчащие ветки виднелось какое-то жилище. Я пригляделась.

Это был барский дом, деревянный, с небольшим крылечком и толстенькими белыми колоннами, подпиравшими портик над входом. Должно быть, хозяевам жилось в нем уютно и привольно, вот только… Стоило подойти ближе, как стало понятно, что поместье оставлено уже давно.

Утлый кораблик перестал быть надежным укрытием при малейшей опасности. Ставни закрыты и заколочены, хотя дверь почему-то приоткрыта. Ни человеческих следов, ни пожара, ни явного разорения – однако ясно, что дом перед нами нежилой.

-Ироды, - мрачно отметила Акулина.

-Кто?

-Да баре здешние, кто ж еще. Разве дело – эдак-то жило бросать. Еще и дверь не подперли, как положено. Ироды, стало быть, и есть.

Ну точно мысли мои прочла: я как раз думала о том, как бесчеловечно было бросить на растерзание неведомым бурям желтенькое семейное гнездо. Решительности прибавилось, хоть и немного.

-Заночуем тут, дров бы только на растопку найти.

Акулька понятливо закивала, и скрылась за углом, а я протопала по крыльцу и ступила внутрь дома. Сквозь дверь проникало немного света, но все равно надо было оглядеться. В полумраке у лестницы белела застывшая фигура, и меня шатнуло от нее при мысли о привидении. Почему бы не встретить призрака в таком печальном и заброшенном месте?

Но нет, это была просто статуя. Легкомысленная, едва прикрытая Психея торчала посреди запустения надменно и в то же время жалобно. Должно быть, хозяева забыли о ней, или просто не посчитали настолько ценной, чтобы вывозить ее из поместья.

-Жозель, - сказала я сама себе, - француженка. Я ее признал по ноге.

-Бесстыжая, - согласилась из-за моей спины Акулина, - растелешилась-то.

Она так искренне порицала изваяние, словно то было живым. Вообще, ей, похоже, не очень-то здесь нравилось. Но службу девка не забывала. В руках волокла изрядную охапку дров, готовая добавить тепла в сырость и бесприютность.

-Нам бы комнатку поменее, барышня, чтобы, значит, протопилась скоро, - деловито высказалась она, - Наверхи пройдемте, спальни там, поди.

И мы прошли. «Наверхи» решительно все комнатки оказались крошечными, хотя часть из них явно считалась залами. Но габариты помещеньиц, дверцы, окошечки и мебель, - все выглядело удивительно некрупным и каким-то игрушечным. Зато протопить этот кукольный домик мы сумеем определенно. И не замерзнем до наступления утра.

-Останемся тут, - гостиная в ореховых тонах с двумя диванчиками, столиком, парой креслиц и голландкой в углу вполне годилась для ночлега.

Акулина кивнула и принялась за растопку. Вскоре в комнатке потеплело и стало суше, и мы, натаскав отовсюду покрывал и диванных подушек, устроились спать.

Как ни топили, но утром я все равно подмерзла. Акулина, впрочем, сопела умиротворенно и даже разметалась немного, свесив край покрывала на пол. Половицы радостно поскрипывали под ногами – ну честное слово, как будто надеялись, что в усадьбе снова завелись постоянные жильцы. А за окном засыпал, укутывал пространство первый, пока еще довольно жидкий, снег.

Тут меня охватило детское желание прикоснуться к самому началу зимы, вдохнуть сладкий морозный воздух, слепить пару снежков и забросить их…куда-нибудь. Тихонько обувшись, я прокралась мимо спящей Акульки и отправилась на прогулку.

Следы от сапог четко печатались на новенькой пушистой пороше, я обошла дом и оказалась неподалеку от ворот, ведущих на проезжую дорогу. Она змеилась поодаль, торопилась куда-то в неведомое, а по ней брели люди. Множество людей. Я смотрела на них, и постепенно осознавала, куда занесло меня и мою горничную.

За воротами брошенного поместья по дороге брела на запад наполеоновская армия. Генерал Мороз покуда не наступал ей на пятки, но судя по изменившейся погоде, до его наступления на всех фронтах оставалось совсем недолго.

Пора было убираться обратно в дом. Хотя усадьба и стояла в стороне, кто-то из отступающей армии вполне мог пожаловать «на огонек». Как выяснилось, Акулина понимала это не хуже меня – она уже торчала на крыльце, сложив губы неодобрительной гузкой.

-И где это вы шлендраете, барышня? Не приведи Господь, чужой человек забредет, вас изобидит.

-Не изобидит небось, - и откуда только взялась уверенность в собственных силах?

Может, коротенькое путешествие по завоеванному зимой поместью оказало такое чудное воздействие? Однако лезть на рожон желания не было, а потому мы поднялись обратно в свое убежище, снова растопили печь, и уничтожили часть съестных припасов, выданных нам на дядюшкиной поварне.

После меня потянуло на мародерство – в одной из соседних комнаток обнаружился шкаф с книгами, откуда я утянула альбом по архитектуре. Делать было решительно нечего, где искать семейное сокровище, я не понимала, а потому бездумно переворачивала страницы, водила пальцами по рисункам и слушала рассуждения своей спутницы о падении нравов и нестойкой мужеской натуре.

-Прежде, бабка сказывала, девок так-то не огуливали. А уж ежели согрешил – изволь к барину в ножки, да после к попу, грех покрывать. Коли повенчались, так оно и хорошо. А нынче у нас в Масловке девица одна с парнем сговорилась вроде, летом они все хороводились, а к осени глядь – он уж к другой клинья подбивает. Фроська, стало быть, с пузом, кавалер ейный – с новой зазнобою. Благодать. Слава Господу, батюшка Алексей Матвеич распорядились: Фроську за кузнеца вдового замуж отдать, Ваську выдрать, да после и в солдаты. Так это наш барин – чистый ангел. А ежели другой кто, тогда бы…

Акулька замолкла и прислушалась. Снизу доносилось явственное шебуршание. Мы замерли, как два суслика. Ясно было, что визита французских «мизераблей» избежать не удалось. Шум становился все отчетливей, и вдруг взорвался грохотом, разбавленным невнятными басовитыми проклятиями. Тут уж мы не утерпели: вмиг скатились по лестнице, как раз к финалу разгрома.

У нижней ступеньки валялась головка Психеи, а фигура ее, расколотая на части большие и маленькие, усыпала все вокруг. Основание статуи оказалось с секретом – здоровый брюнет в замызганном синем мундире выворотил его из паркета, и как раз доставал из тайника увесистую шкатулку.

-Наконец-то тебе выпала удача, Жиль, - поздравлял он сам себя на чистейшем французском, -Вот уберемся прочь из этой проклятой страны, а там, глядишь, и заживем, как господа.

-Фармазон, - прошипела Акулька.

-Шерамыжник, - поправила я.

-Словом, шпынь ненадобный, - припечатала моя верная горничная.

На наши голоса француз обернулся и расцвел неожиданной улыбкой.

-Мое почтение, дамы, - галантно провозгласил он.

При этом нахала ни капли не смущало то, что, возможно, он спер именно наше имущество. Вообще, он хоть и был потрепан, но оптимизма явно пока не утратил. Я решила, что мы сумеем разойтись миром, и величественно спустилась к нему, тоже улыбаясь.

-Кто вы? – надеюсь, мой вопрос не прозвучал уж слишком идиотски.

- Капрал Жильбер Дюран, к вашим услугам, - «фармазон» приосанился и подкрутил усы, изображая галантного кавалера. – А как мне называть вас, мадемуазель? –

Никакой опасности в нас он явно не чувствовал. А я в это время мысленно перекрестилась, что в школе и в университете изучала французский язык, и теперь способна как-то объясниться с этим бонапартовым недоразумением.

-Фредегонда, - брякнула я первое, что пришло в голову.

Акулина за моей спиной громко фыркнула. А француз разулыбался еще шире.

-Я так и думал. Зря командир рассказывал нам какие-то басни о том, что у русских, дескать, трудные имена. Старомодные разве что.

Мда. Тяжелый случай. Потенциальный завоеватель и знать не желал, какие имена носят «проклятые русские». Пора таки было переходить в наступление.

-Вы, любезный, понимаете, что присвоили чужую собственность? – тон мой оставался вежливым, но интонация…

В моем понимании именно так кровные аристократки должны были разговаривать с провинившимися плебеями. И надо сказать, до шерамыжника дошло.

-Посмотрел бы я, сударыня, как вы сумеете мне помешать, - его улыбка на лету скроилась в агрессивную гримасу.

-Я…попробую, - надо признаться, моя улыбка тоже здорово походила на крокодилью.

Как раз подошло время для дядюшкиной науки. Вот уж не думала, что в нужный момент все его наставления сработают, как часы. На кончиках пальцев заплясали голубые искры, в голове прозвучала четкая команда «стой!», и всего одним движением рук я отправила наглого капрала в глубокий нокаут. Ну, не то, чтобы в нокаут, – просто он застыл, словно уничтоженное им изваяние, только глазами сверкал в ярости, а поделать ничего не мог.

Мой вздох облегчения, должно быть, слегка приподнял крышу нашего пристанища. Только обрадовалась я рано: пальцы «мизерабля» так сжимали шкатулку, что вынуть ее нечего было и мечтать. И на сцену выступила Акулина. Она обошла грабителя и попросту отоварила его по голове кочергой, которую, оказывается, прихватила с собой для защиты.

Капрал повалился на пол, закативши глаза, а заветная шкатулка упала рядом и гостеприимно распахнулась, - смотри-не хочу.

-Ну вот, - удовлетворенно высказалась девка, - так-то не повоюешь, поди. А то нацелился с бабами геройствовать.

А я таращилась на спорное имущество. Не зря, выходит, мы сцепились с шерамыжником – в бархатном гнезде обнаружился спутанный клубок бус, браслетов и прочих дамских ювелирных радостей. Может же нам повезти? Не тут-то было. Ни одно из украшений не «отозвалось» мне, как должно было бы, будь оно частью моего наследства. Это были просто побрякушки, и даже не слишком дорогие.

-Не оно, - грустно признала я.

-Да и бог с ним, - утешительно протянула горничная, - Нешто других мест нету? Отыщем, барышня, не печальтесь.

-Отыщем, - можно подумать, у нас был выбор.

Пришлось поразмыслить о том, куда двигаться дальше. Я перебрала несколько маршрутов (все – крайне сомнительные), и наконец наткнулась на годную мысль.

-Надо ближайший храм найти. Скажем, что от семейства отбились, ищем, мол, может, кто в округе из помещиков остался. Чтобы у них пристанища просить, а там, глядишь, и лошадей до Москвы.

-Дело говорите, барышня, - покивала Акулька, - оглядеться только надобно.

Подоткнула юбки, в самом деле огляделась, и полезла на ближайший раскидистый старый дуб. Пока я ошалело следила за ней, девка переползала с ветки на ветку, и наконец укрепилась в развилке на порядочной высоте. Долго осматривалась, и только потом ткнула пальцем куда-то в сторону.

-Воон там колоколенка торчит. И неподалеку, на взгорочке.

И так же споро спустилась на землю. Я все хлопала глазами – вот это способности кроются в строгой деревенской девке!

-Альпинистка моя, скалолазка моя, - ласково пропела я.

-Чего это вы, барышня? – Акулина не одобряла вольностей.

Тем более таких, с незнакомыми словами.

-По деревьям лазаешь ловко, - упростила я комплимент.

-А, - она только рукой махнула, - это мы с братьями, пока совсем малые были, озоровали. Уж нас батюшка потом вожжами драл…

И девка чему-то мечтательно заулыбалась.

Покуда мы пробирались сквозь небольшой перелесок и ползли на взгорочек, я раздумывала, куда нас еще может занести коварный коридор. Так и этак перебирала исторические эпохи, места и персонажей, и сама не заметила, как мы добрались до цели. Я было настроилась на картины мирные и благолепные, но не тут-то было: вокруг приземистой беленой церковки с долговязой колоколенкой рядом царил подлинный бедлам.

«Смешались в кучу кони, люди» - вот примерное определение этого бессмысленного, на первый взгляд, толковища. Вроде бы публика походила на военных, но регулярным подразделением это сборище никак не выглядело. Уж очень закутанные в тулупы мужики суетились и гомонили.

«Партизаны», - догадался Штирлиц в моем лице.

И заоглядывался в поисках Дениса Давыдова. Никаким Давыдовым тут и не пахло – всем распоряжался озабоченный высоченный мужик с неуловимо светскими замашками. Было ясно, что его овчинный тулуп – просто внешняя оболочка, скрывающая нечто куда более изысканное.

Завидев нас, он бросился навстречу, как к родным.

-Мадам, какое счастье, - воскликнул он, одновременно щелкая каблуками, склоняя голову и пытаясь ухватить меня за руку.

-Где?

Нет, в самом деле. Кругом царит безумие, сапоги мои насквозь промокли, война еще не закончилась, в конце концов. А у него счастье, видите ли. Кстати, под тулупом у мужика в самом деле оказалась белоснежная тонкая рубашка, даже и с кружевом по вороту…эстет.

-Только вы можете нам помочь, - похоже, эстет был слегка не в себе.

Я вздохнула. Мне бы кто помог, вот ведь в чем штука.

-Уверяю вас, дело деликатное, и только женский такт и милосердие… - мужик запутался окончательно, и наконец замолк с несчастным видом.

-Уж придется пособить, барышня, - громко прошептала мне в ухо Акулина, - вишь, как человек мается.

Тут эстет несколько ободрился и снова щелкнул каблуками. В снегу это смотрелось забавно.

-Позвольте представиться, штабс-капитан Билибин Василий Юрьевич. Приличия нам теперь, к несчастью, недоступны, оттого имею смелость рекомендоваться сам.

Надо признать, мое ответное подобие реверанса тоже смотрелось неуместно. Но уж чем богаты, тем и рады, нечего привередничать.

-Корсакова Полина Дмитриевна. Рада встрече. И помогу вам, если сумею, с радостью.

Штабс-капитан галантно подхватил меня под локоть и повлек к церквушке, на ходу сбивчиво разъясняя:

-Отсюда бонапартовы ублюдки…простите, сударыня…только что убрались. В храме Божием лошадей держали, иконы порубили, что могли – пожгли, что не пожгли – то изгадили, осквернили. Местный батюшка в преклонных годах, оказать им сопротивления не смог, и нынче хвор, весьма винит себя за то, что грешен, допустил непотребства антихристовы. Скорбен духом, все плачет, - тут Билибин сочувственно поморщился, - Из нас утешители, сами понимаете, дурные. Не до того. Надобно гнать эту свору дальше на запад. А вы, кто знает, могли бы хоть немного утишить его горести. Не слишком ли много я прошу, Полина Дмитриевна?

Действительно. Чего проще – вломиться к незнакомому батюшке и утешить его в нешуточном для истово верующего горе. С чего он должен слушать меня? Где я найду аргументы для утешения? Деваться, однако, было некуда, раз уж обещала помочь.

-Проводите меня к нему, - я деловито нахмурилась, как будто сдвинутые брови могли породить в голове хоть сколько-то умные мысли.

Церковка производила печальное впечатление. Исцарапанные стены, разруха, скинутые в угол порубленные, обгорелые иконы, и запах – ладана и гари, смешавшийся в тошнотворную вонь.

-Чтоб им ни дна, ни покрышки, аспидам, - провозгласила Акулина, мрачно осматриваясь.

Батюшка нашелся в пристройке, в крошечной комнатке, душноватой, но зато хорошо протопленной. При нашем вторжении он поспешно поднялся с узкой лавки, где лежал, судя по его виду, совершенно без сил. Нам, однако, он слабо улыбнулся.

-С чем пришли, чада мои?

-Благословите, батюшка, - не подкачала моя горничная.

Я и понятия не имела, как проходит пастырское благословение, а теперь мне оставалось только повторять за Акулиной.

-Тут, отче, барышня с девкой заплутали, - Билибин тоже неожиданно подыграл нашим планам, - Наставления пастырского просят, уж не откажите…

Положим, мы сами назначались для утешения, но батюшке знать это было незачем.

-Вот, на наш обоз французы налетели, мы в лесу спрятались, а потом и заблудились, - жалобным тоном рассказывала я, - теперь не знаем, куда двигаться, да и лошадей нет.

Уловка удалась: отче явно отвлекся от собственных бедствий, и принялся допытываться со всем прилежанием:

-Это чьих же вы будете? Обоз велик ли? И куда направлялись?

Тут во мне взыграл человек XXI века – что это за «чьих»? Как крепостную величает, понимаете ли…Но пока я примирялась с действительностью, в беседу, слегка поклонившись, деловито вступила Акулина.

-Корсаковых мы, отче. Обоз невелик был, да к нам соседи пристали, Стрешневы да Олсуфьевы. С самой, батюшка, Москвы-от путешествуем. Скоро уж должны были на Питербурх сворачивать, да поди ты… - и она горестно замолкла.

Я перевела дух. Прозвучало так убедительно, что и у меня бы не вышло лучше. Штабс-капитан, увидев, что беседа налаживается и без него, отговорился делами и мгновенно улизнул на улицу, командовать сборами своей вольницы. Батюшка меж тем призадумался.

-Как будто не проезжало мимо никаких обозов, да и не стали бы сюда править, разве что по ошибке, тут еще вчерась антихристы эти… - и он безнадежно махнул рукой.

Я тоже скроила на лице гримасу испуга и безнадежности (девка моя при этом оглядела меня с беспокойством, будто подозревала внезапное помрачение ума).

-Как же нам быть? Ведь никого знакомых кругом, - вообще-то мне и правда было страшно.

Нужно же где-то искать корсаково наследство, а где оно может быть, я даже примерно не представляла.

-Ничего, деточка, Господь все управит, не страшись ничего, принимай свою судьбу достойно.

Батюшка и впрямь совершенно по-отечески огладил мою склоненную голову, и отошел к небольшому сундучку у дверей. Недолго порылся там, а потом повернулся к нам с Акулькой, держа в руках темные, вытертые четки. Обычные четки «в тридцать три зерна», по числу земных лет Иисуса. Однако увидев их, я поняла, что Господь действительно «все управил», прямо сейчас.

От неровных темных бусин тянуло чем-то родным, знакомым, и в то же время неуловимо древним, словно от камней старинного языческого капища.

-Вот, молись почаще, да проси милости Его, авось все и образуется, - батюшка с улыбкой протягивал мне частицу моего семейного сокровища, скрытого среди обычных деревянных зерен.

- Благодарствую, отче. И за совет, и за подарок, - я тоже улыбнулась, с немалым облегчением.

И готова была от всей души благодарить силы небесные за бесценную находку. Чего уж там, сама-то я бы вряд ли справилась так скоро.

-Батюшка, что с вами? – Акулинин вскрик моментально вырвал меня из благостных размышлений.

Отче побелел и как-то боком заваливался на лежанку, держась левой рукой за сердце. Мы едва успели подхватить его и тихо опустить на ложе. Но что делать дальше?

-Беги за лекарем! Нет, погоди!

Если это сердечный приступ, лекарь не успеет. И хотя меня не учили магическому врачеванию, я все-таки решила попробовать. Положила руки на грудь лежащего в забытьи батюшки, прислушалась к себе и поняла, что все небезнадежно.

Внутри зашевелилась сила (как ни странно, это было уже привычное чувство), ее ручеек двинулся наружу, разрастаясь на ходу в послушный моей воле поток. О, это было пьянящее чувство! Искры с пальцев на этот раз не сыпались, просто голубоватое облако окутало меня и «пациента», и я почувствовала, как его сердце, стучавшее тихо и с перебоями, снова забилось ровно и размеренно, как и полагается здоровому органу.

Сизый треугольник вокруг рта батюшки порозовел, и стало понятно, что опасность миновала. Я еще смогла погрузить больного в глубокий, целительный сон, и без сил рухнула на стоявшую рядом скамью. Однако отдохнуть как следует не вышло.

-Уходить бы нам надо, барышня, - подергала меня за рукав Акулина, - А то ведь того гляди сызнова к делу пристроят. Батюшка теперь, чаю, поправится, так нечего нам тут.

Она была совершенно права. И собрав последние силы, я кивнула.

-Пошли. А то и лошадей нам отыщут, и с обозом в Петербург отправят, в самом деле.

Обратная дорога до «пункта перехода» выдалась непростой. Поднялся ветер, в лицо нам летела невнятная мокредь, гораздо гуще дождя, но при этом значительно жиже, чем снег. Быстро темнело, и мы едва успели ввалиться в сараюшку до наступления полной тьмы. Зато при нашем появлении исправно засветился проем, ведущий в наше родное «задверье», и спустя еще минуту мы вошли в подвал петербургского дома Корсаковых.

В подвале было светло, кроме того, там был дядюшка, удобно умостившийся в кресле и почитывающий тяжелый старинный фолиант. Я обрадовалась ему до невозможности.

-Ну что, голубка, нашла ли, что искала? – он так хитро улыбался, словно спрашивал с меня заданный урок.

-Да, дядинька, нашли мы долю наследства корсакова. А вы что, так в подвале и сидели с тех пор, как мы отправились…туда? – я до сих пор плохо представляла, как следует называть загадочное «задверье».

Дядюшка усмехнулся.

-Нет, вот нынче почувствовал что-то. Думаю, не иначе девицы мои возвращаться надумали. И сел тут в засаде, чтобы пришествия этакого не пропустить. Ну, показывай, что принесла.

Я торжественно извлекла на свет божий четки. Дядюшка перебирал их осторожно, словно необычайной хрупкости вещицу. Потом поднял на меня повлажневшие глаза.

-Спасибо тебе, Полинька. Я и не чаял, что увижу их. Хоть на частицу этакого чуда, и то взглянуть удивительно. А уж когда все ожерелье соберешь…

-А вдруг не соберу?

-Да куда ж ты, голубка, денешься, коль само идет к тебе в руки семейное наследие-то? Дай срок, и все целиком его увидим.

Конечно, я очень рассчитывала справиться со своим непростым делом. Но ведь труда-то сколько. Да и удача нужна, а в ней никакой уверенности не было, да и быть не могло. И времени понадобится…а вот кстати.

-Дядюшка, долго ли мы отсутствовали?

-Никак седмицу, - мой дедок задумался, - Ну да, с четверга по среду, стало быть.

Ничего себе. А там, где мы побывали, в 1812 году, миновало едва ли больше суток. Это была еще одна моя личная страшилка, кроме вечного синдрома самозванца. Я боялась уподобиться древним кельтским героям, которые отбывали из дома на краткий срок, а когда возвращались, обнаруживали, что в их мире миновали столетия. Вот случись со мной такое – и как тогда быть?

-Да, - пришло время и для здешних новостей, - Арбенин твой воротился, девчоночку, дочку с собой привез. Анна как услышала, что он ее у себя на квартире селить надумал – долго не рассуждала, поехала к нему да ребенка к себе забрала. В устроенном доме, говорит, дитяти место, а не в вашем мужском раскардаше. Вы уж там сами, как желаете, а девицу я к себе везу. И милости просим в любое время перевидаться, как от службы отдохновение выйдет. Кавалер твой краснел, бледнел, отказывался, да что-то не встречал я человека, чтобы Анне мог отказать. Тут Марфушка в нее удалась, не поспоришь. Родня как есть.

-Не мой он, - фыркай, не фыркай, а кавалер Арбенин интересовал меня, что уж тут.

И его «семейные обстоятельства» интересовали не меньше. Надо бы съездить к Стрешневым, взглянуть на его дочку. С этой мыслью я отправилась к себе. Еще больше любопытства меня донимала накопившаяся за недлинный вроде бы вояж усталость. Как будто он и впрямь длился неделю, а не пару дней.

У Стрешневых все шло своим чередом, мирно и благопристойно. Насколько это вообще было возможно в присутствии Марфуши. Тетушка Анна, как и в прошлый раз, встретила меня улыбкой и перечислением того, что готовится на поварне к надвигающемуся обеду. По-моему, она задалась целью хорошенько откормить племянницу — это бы ничего, главное, чтобы потом не прирезали к Рождеству.

Марфинька, завидев меня в дверях, застрекотала не хуже станкового пулемета:

— Бонсуар, ангел мой, что же ты к нам не жалуешь, нешто мы для тебя слишком анюё? А у нас меж тем весело, давеча приезжал Викентий Ильич, — тут Марфуша изрядно зарделась. — Был весьма имабль, рассказывал много о своем театре.

Вот как, этот сомнительный персонаж еще и театровладелец ко всему. Интересно, выходит ли он сам на подмостки? Плохо иметь такое живое воображение: подозрительный Челищев представился мне в обширном лиловом парике, с нарисованным почти заново (как принято было в те времена у актеров) лицом и с крупной мушкой на правой щеке, что означало игривость и кокетство. Я с трудом отогнала умопомрачительный образ, но все-таки не сдержалась и тихо хрюкнула от избытка чувств.

Марфуша глядела с подозрением.

— Отчего ты смеешься, Полинька? Театр — суть высокое искусство, кое вносит в нашу обыденную жизнь картины и чувства, пробуждающие в натурах наших… Да полно хохотать!

Да, я не сдержалась. Все новые картины представали перед моим мысленным взором, и остановиться было решительно невозможно. Прошло несколько минут, в продолжение которых Марфинька обиженно куксилась (ну как же, предмет ее интереса осмеивали от души), а я старалась задавить в себе некстати разыгравшееся веселье.

— Прости великодушно, дорогая, — смогла я наконец покаяться без смешков и непристойного хрюканья. — Полагаю, Викентий Ильич и в деле управления театральной труппой так же хорош, как и во всем остальном.

Все же кузина была существом беззлобным — приняв извинения, она мгновенно успокоилась и заулыбалась.

— О да, ты еще сама убедишься, сколь он талантлив, сколь поразителен! Вот, кстати, в субботу его актеры дают «Комедию о графе Фарсоне», говорят, страсть до чего эмувон. Мы приглашены, и Викентий Ильич просил также передать анвитасьон тебе. Согласна ль ты? Пойдешь со мною?

Щечки ее в этот момент румянились, глазки блестели, и вся она была похожа на ребенка, который ожидает волшебного праздника. Конечно, я не могла обмануть ее надежд.

— С радостью составлю тебе компанию.

Марфуша захлопала в ладошки.

— Обедать подано, ступайте в столовую, сороки, — на пороге воздвиглась тетушка.

Я и есть-то вроде бы не хотела, но отказаться от семейной трапезы, вкусной и неторопливой, не смогла. Оттого с готовностью поднялась с диванчика и отправилась, куда было велено.

За столом, кроме нас и тетушки Анны, обнаружилась хмурая блондинистая девица лет шести-семи от роду. Видно, это и была Лиза Арбенина. На меня она покосилась с глубоким недоверием, потом уныло глянула на Марфу, и снова опустила нос в тарелку. Разговорчивостью дитя, похоже, не отличалось. Не то было (вот редкость!) хорошо воспитано, не то не смело соперничать с Марфушей. Та, впрочем, отдавала должное лапше с курицей, и в кои веки тоже молчала. Я повернулась к тетушке.

— Анна Матвеевна, а что это за очаровательная малышка приглашена к столу?

Прежде чем тетка успела мне ответить, дитя «исполнило номер». Девочка вылезла из-за стола, отвесила мне реверанс и тихо представилась:

— Лизавета Андреевна Арбенина. Безмерно рада познакомиться. Возможно, вы встречались с моим папенькой?

Вот это да — в такие годы уже имеется навык светской беседы.

— Да, — я старалась не разулыбаться, — Лизавета Андреевна, ваш папенька мне знаком. И о вас я уже наслышана, и также рада знакомству. Мы еще побеседуем с вами позже, если на то будет ваше желание.

А пока говорила, рассматривала ребенка. Что ж, это была определенно дочь своего отца. Во всяком случае, взгляд исподлобья был совершенно отцовский. Кавалер Арбенин смотрел ровно так же, если чувствовал себя неуютно.

— Да, я бы желала…поговорить, — решительно объявила малявка, — но позже, если позволите.

Раньше бы и не вышло, потому что лакей как раз доложил о прибытии папеньки. Арбенин на сей раз был при параде: камзол цвета «блошиного брюшка» (Цвет блошиного брюшка - это темный оттенок красного, темно-бордового цвета, или же что-то похожее на засохшую кровь), вышитый жилет, кружева и всяческая изысканность. Однако синяки под глазами и жесткая складка возле губ плохо сочетались с куртуазным нарядом. Сама не знаю, почему, но я забеспокоилась. И не дала даже кавалеру поприветствовать нас, как требовал этикет.

— Что-то случилось? — получилось слишком требовательно, но Арбенин не удивился.

Одарил всех общим поклоном и открыл было рот, чтобы мне ответить, но тетушка не могла допустить, чтобы в ее окружении кто-то оставался ненакормленным дольше пары мгновений.

— Добро пожаловать, Андрей Петрович, милости прошу откушать с нами. А разговоры разговаривать после трапезы станете.

Ну кто бы решился ей возразить? Кавалер не стал — просто еще раз коротко поклонился и принялся устраиваться за столом. И только потом повернулся к дочке, подмигнул ей и тихо спросил:

— Как поживаешь, Лизавета?

Девочка взирала на отца с восторгом. Похоже, видела его она редко, а потому каждое его появление воспринимала как подарок судьбы.

— Хорошо, папенька, — так же тихо отчиталась она. — Я на клавикордах учусь играть, к Марфе Васильевне учитель ходит, и мне тоже показывает. А еще мы вышиваем.

— Оо, — весело доложила Марфа, — она лучше меня вышивает. Ниточку к ниточке кладет, и цвета подбирает на зависть просто.

— Разумница моя, — Арбенин улыбнулся и перевел взгляд на хозяйку. — Не слишком она докучает вам, Анна Матвеевна?

Та только отмахнулась.

— Да золотой ребенок. Ни забот, ни хлопот, одна радость.

И с этими словами удалилась по каким-то домашним делам, велевши нам «развлекаться, да дитятко не бросать.»

Развлекаться мы не стали. Просто Лиза тут же взобралась на колени к Андрею, а я принялась за расспросы.

— Так что у вас произошло, Андрей Петрович? Рассказывайте.

Он недовольно поморщился.

— Служба, Аполлинария Дмитриевна, всего только служба. Давеча взят был мною под арест некий злодей, так ночь пришлось провести за допросом.

«Тяжела ментовская доля», — мысленно хмыкнула я. И слегка поежилась, вспоминая о средствах, к которым прибегали на допросах в эти нетолерантные времена.

Марфа, конечно, не могла остаться в неведении.

— Мы желаем знать, что за злодея вы изловили, и какие атросите он совершил.

— Это не для Лизаветиных ушей, Марфа Васильевна, — похоже, кавалер имел немалый опыт в увещевании капризных дамочек. — Скажу однако, что оный разбойник уже натворил дел на битье кнутом и каторгу.

Что ж, если все эти безобразия не имеют отношения к нам, стало быть, и волноваться мне пока что не о чем. Арбенин просто устал, вот и все. Бессонная ночь, да еще проведенная за строгим допросом, вряд ли кому добавит здоровья.

— Вам бы отдохнуть, выспаться, — наставительно заметила я, разглядывая осунувшееся лицо кавалера.

— На том свете отоспимся. А нынче недосуг бока отлеживать. Давай прощаться, дитя, — он спустил Лизу с колен, вздохнул и поднялся. — Дамы, позвольте откланяться.

— Ах, я и забыла, Андрей Петрович! — Марфуша состроила кавалеру глазки и пригласила: — Ежели служба не помешает, едемте с нами в субботу к господину Челищеву на репрезентасьон.

Я снова едва не расхохоталась в голос, так изумленно воззрился на нее Андрей.

— Что это собирается представлять Викентий Ильич? Не думал я, что он одарен еще и актерскими талантами.

Настала пора Марфиньке растерянно хлопать глазами. А мне пришлось давать пояснения, снова подавляя неуместный хохот.

— Еще как одарен, вы разве не заметили? Но в субботу дает представление не он сам, а его домашняя театральная труппа. «Комедия о графе Фарсоне». Вот Марфа говорит, что очень трогательная. Пойдемте с нами, в самом деле.

— Ну раз уж трогательная, я не могу отказать двум прекрасным дамам, — Арбенин тоже отчего-то развеселился. — Думаю, служба помехой не будет.

Лиза между тем поняла, что папенька собирается уходить, и стояла понурившись, кажется, даже собиралась реветь. Жаль ее мне было неимоверно.

— А для малолетних девиц существуют сказки, — объявила я и протянула печальнице руку. — Пойдем, я расскажу тебе про прекрасную принцессу и страшного дракона.

— Она его победила? — ну точно, это была дочь своего отца.

Решительная малышка. Впрочем, предложенный ею поворот пошел бы только на пользу стандартному сказочному сюжету. Я скроила самую загадочную физиономию, какую только могла.

— Узнаешь, когда я расскажу тебе все до конца. Пойдем в твою комнату, покажешь мне, как живешь.

И я оглянулась на Арбенина, в надежде, что он использовал момент для отступления. Не тут-то было: кавалер торчал там, где и раньше, и разглядывал нас с Лизой. А во взгляде его явственно читались какие-то нежные чувства. Ну, может, не ко мне, а к дочери, но…

На этом мы и расстались. Арбенин отбыл по своим служебным надобностям, а мы с Лизаветой отправились к ней в комнату. Уютная спаленка в розовых (ну конечно, в розовых) тонах была где надо и не надо украшена шелком, рюшами, фестонами и ламбрекенами. Возле окна красовался туалетный столик с зеркалом, а рядом с ним стоял изящный розовый же пуфик, тоже весь в прибамбасиках и бантиках.

Я аж засмотрелась на все это великолепие. Не иначе, как девочку разместили в бывшей Марфушиной детской, только моя феерическая кузина могла отдать предпочтение этому розовому barbie's world.

— Аполлинария Дмитриевна, — меня робко подергали за рукав.

— Да, — я вернулась в реальный мир, — прости, малышка. У тебя очень уютная комната.

— В Лесном мы не хуже жили, — Лизавета независимо дернула подбородком. — Но прабабушка померла, и мне пришлось перебираться в Петербург.

Прозвучало это совсем не по-детски — может, девица повторяла то, что сказал ей отец, — и очень жалобно. Настала пора переходить к сказкам.

— Так что, хочешь сказку-то? — моя веселость была несколько натянутой, но уж чем богаты.

— Хочу, — закивало дитя, мгновенно забывая о своих горестях.

— Тогда слушай, — торжественно начала я, — и не говори, что не слышала. Жила, стало быть, некогда в одном королевстве принцесса. Родители ее были люди занятые — шутка сказать, король с королевой. Поэтому девочка росла в одиночестве в высокой башне старинного замка. Росла она, росла, и выросла умницей и красавицей.

Одна беда — не было у принцессы никакого дела. Целыми днями она читала, вышивала или смотрела в окно на горы, окружавшие ее родное королевство. Горы были красивые, и ей хотелось когда-нибудь посмотреть на них поближе. Но она сомневалась, что ей позволят путешествовать так далеко.

А высоко в горах, в огромной пещере жил дракон — большой крылатый змей. Днем он летал в окрестностях и жрал все, что попадалось ему на глаза. Такое уж это было ненасытное брюхо: он не только глотал целиком овец и коз, но жрал встречных путников прямо вместе с одеждой.

Оттого часто маялся животом, но думал, это оттого, что ему попадается испорченная еда. Ночью дракон возвращался к себе в пещеру и крепко засыпал на груде золота. Золото он любил даже больше, чем сытную еду, и таскал отовсюду, где находил.

И однажды ему приснился сон. Во сне дракон украл принцессу из ближайшего королевства, и за нее получил от ее родни целую гору золота. Сон был так хорош, что, проснувшись утром, дракон отправился за принцессой. И все бы ничего, но по дороге змей подкрепился двумя давно немытыми менестрелями, и когда подлетал к замку принцессы, почувствовал страшные колики в животе.

С тем он приземлился во дворе замка и повалился на землю в страшных мучениях. Так и сдохнуть бы жадной неразумной животине, но принцесса не напрасно читала целыми днями книги. В одной из них говорилось о травах и о том, как лечить ими разные болезни. Спустившись к огромному змею, который стонал и плевался пламенем, принцесса не испугалась. Она велела зверюге лежать смирно, ощупала ему живот и поняла, какое лечение ему нужно.

Приготовила принцесса целую бочку отвара, заставила дракона выпить все до капельки, и стал он здоровее, чем был. Излеченный зверь благодарил принцессу, обещал больше никогда не жрать людей, особенно прямо в одежде, и однажды отвез ее посмотреть на горы.

С тех пор драконы не едят человечину. Правда, золото любят по-прежнему. Но тут уж ничего не поделаешь, такова их натура. А принцесса стала заниматься лекарством, и многих, рассказывают, спасла от неминуемой смерти. Вот и сказочке конец, а кто слушал — молодец, — можно подумать, это была первая сказка, которую рассказали девочке.

Она слушала меня прямо-таки раскрыв рот, а когда я замолкла, поинтересовалась:

— Так что же, получается, принцесса одолела чудище…дракона этого?

— Ну да, она помогла ему, и тем пробудила в нем добрые чувства. И он сам обещал не нападать больше на людей.

— Хорошая сказка, — задумчиво подытожила Лиза.

— Если захочешь, я расскажу тебе потом и другие истории. Но сейчас мне пора возвращаться домой. Не скучай.

Дитя замотало головой.

— Не буду. Я умею читать. Буду читать книги, вдруг попадется такая, что пригодится мне потом. Как принцессе.

Домой я отбыла несколько успокоенной. Все-таки удалось немного развлечь Лизу, ну и подружиться с ней заодно.

Примечания:

Анюё - от французского «ennuyeux» - скучный

Имабль - от французского «aimable» - любезный

"Комедия о графе Фарсоне" - одна из популярных пьес середины XVIII столетия. Содержание ее таково: молодой француз, граф Фарсон попросил родителей отпустить его «во иностраныя государства погуляти. И тамо чюжестранных извычай познати». Граф Фарсон прибыл в Португалию. Его заметила и полюбила португальская королева. Успехи графа Фарсона вызвали зависть сенаторов, которым удалось убить опасного для них фаворита. Разгневанная королева казнит сенаторов, а себя закалывает шпагой. В общем, все умерли. Одного не пойму: почему пьеса называется "комедией".

Эмувон - от французского «émouvant» - трогательный

Анвитасьон - от французского «invitation» - приглашение

Цвет блошиного брюшка - темный оттенок красного, темно-бордового цвета, или же что-то похожее на засохшую кровь

Репрезентасьон - от французского représentation – «представление».

barbie's world - с английского – «мир Барби»

Субботнее утро началось в гардеробной. Я было попробовала выбрать платье сама, но столкнулась с нешуточной проблемой. С одной стороны, туалетов вокруг громоздилось множество. С другой — я опять растерялась и не могла сообразить, что лучше всего подойдет для посещения спектакля.

Прежняя Аполлинария была завзятой модницей. У меня аж в глазах зарябило, стоило всмотреться попристальнее во все это куртуазное великолепие. Нежный хлопок, шелк и бархат, атлас и даже, вроде бы, парча, — все разных цветов, от совсем светлых до насыщенных и ярких.

— Цирк какой-то, — бормотала я себе под нос, безнадежно перебирая бесконечный ворох нарядов.

Перспектива рисовалась самая унылая. Просижу я этак до самого вечера, и вместо светской жизни буду бесконечно рыться в наследстве той, кого я так нежданно заменила. И тут в куче туалетов мелькнуло что-то темно-рыжим, солнечным отсветом. На этот отсвет я и кинулась, раскапывая платья с возросшим усердием.

Улов случился знатный: медно-рыжее бархатное платье, отделанное палевым кружевом и лентами в тон. Я встала перед зеркалом, приложила к себе добычу и удовлетворенно вздохнула — это было нечто, я и не рассчитывала на такую удачу.

Похоже, платья Аполлинарии обладали собственными магическими свойствами: нарядившись в каждое из них, я выглядела куда привлекательнее, чем была на самом деле.

— Экий вы ладный наряд себе нашли, барышня, — вот редкость, Акулина не хмурилась и не бухтела, она улыбалась. — Нынче вечером краше всех, поди, будете.

— Куда там, — надо ж кому-то и побухтеть, пришлось мне. — Раскрасавица, отворотясь не насмотришься.

Тут моя девка ехидно рассмеялась.

— Да уж знамо дело, есть такой один, дышать забывает, как на вас вытаращится.

Я с ужасом увидела румянец, заливший жаркой волной щеки моего отражения в зеркале.

— Глупости не говори. Вели лучше на поварне чаю приготовить, да у Алексея Матвеевича узнай, не желает ли со мной потрапезничать.

Акулина, все еще посмеиваясь, удалилась. А я осталась размышлять о перспективах общения с предметом издевательства горничной.

Арбенин, как и многие мужчины, ходил, что твой кот, сам по себе. И хотя я чувствовала его интерес, было ясно, что он может так и не решиться проявить его. Это ж сколько хлопот! А у него и так служба, да ребенок на руках. Вспомнилось, как решительно извлекла Лизу из его квартиры Анна Матвеевна, и я засмеялась.

Потом настала пора гонять чаи с дядюшкой. А он, звучно отхлебывая из блюдца, принялся расспрашивать меня о подробностях прошедшего визита в «задверье».

— Что, Полинька, довелось ли тебе силушку свою попробовать?

Пришлось рассказывать и о «параличе» французского капрала, и о сердечном приступе священника.

— Думала, не справлюсь, — честно созналась я, — но как-то собралась, и знаете, дядюшка, дальше все само собою произошло.

— Само собою, — наставительно заметил Алексей Матвеевич, — ничего не бывает. Значит, есть в тебе сила, и ты ею управлять потихоньку обучаешься.

Да уж. Вот чего я от себя не ожидала, так это магических способностей. Но раз они есть, надобно извлечь из них как можно больше пользы. От этой мысли меня отвлекла Марфуша — расфуфыренная, благоухающая чем-то несусветным, и очень оживленная.

Она влетела в гостиную, еле раскланялась с дядюшкой и утащила меня одеваться, причитая, что мы нипочем не успеем управиться вовремя. Ну, это она не знала мою горничную. В обычное время Акулина могла демонстрировать неспешность на грани с полной тормознутостью. Но если время поджимало — девка двигалась стремительно и успевала проделать все необходимое за считанные минуты.

Так вышло и на этот раз: не прошло получаса, как мы уже грузились в карету Стрешневых. Марфа при этом так утомленно обмахивалась веером, точно это она наряжала меня и сооружала мне прическу. Карета тронулась, и моя кузина бойко застрекотала:

— Андрей Петрович обещался приехать прямо к дому Викентия Ильича. Он нынче побывал у нас, привез Лизе разного прикладу вышивального…кто бы это помог ему покупать этакие дамские бемблютри? Ты не знаешь ли, мон анж?

Пришлось с безразличным видом отворачиваться к окну. Да, это был наш с кавалером маленький секрет. Накануне он явился ко мне с просьбой — помочь выбрать все необходимое для вышивания. Как ни удивительно, место продажи рукодельного приклада было ему известно (все потому, что находилось на Васильевском острове, неподалеку от его квартиры), но что выбирать, он не имел ни малейшего представления.

Нужен был, что называется, женский глаз, и отказываться я не стала — наоборот, обрадовалась, что он пришел с этой нуждой ко мне, а не к Анне Матвеевне, например.

Ступив на порог швейной лавки, я погрузилась в прошлое. На этот раз не календарное, а свое собственное, оставленное в начале суматошного XXI века. Как-то я увлеклась вышивкой, но дальше крестиков мои умения не пошли, даже гладь выходила кривенькой и неровной по цветам. Рукоделье какое-то время развлекало меня, хотя в итоге пяльцы, канва и мулине оказались на самой дальней полке в шкафу, и я о них благополучно позабыла.

До этой минуты, когда обвела взглядом богачества, предлагаемые мастерицам Галантного столетия. О, выбор у них был и впрямь достойный! Нитки, шелковые, хлопковые и шерстяные, тонкое полотно всех цветов радуги, пяльцы, иголки…сплошное удовольствие, если кто понимает.

Правда, взглянув на кавалера, я поняла, что ему дамское удовольствие недоступно. Впервые на моей памяти он выглядел по-настоящему растерянным и озирал рукодельные роскошества так, будто вот-вот ударится в панику. Надо было срочно его спасать, чем я и занималась с огромным удовольствием так долго, как могла. Мы возились в лавке битый час, и только когда выходили, обильно нагруженные свертками, Арбенин облегченно выдохнул:

— Спасибо вам, Полина Дмитриевна! Видит бог, без вас бы мне там совсем пропасть.

— Не стоит благодарности, — наблюдать за ним было очень весело. — Главное, чтобы дитятку угодили.

Пока я вспоминала вчерашние похождения, мы заехали далеко. В дальней части набережной Фонтанки, почти на границе теперешнего города, за деревьями прятался средних размеров дом в два этажа. Возле него горели фонари, а у ворот топтались лакеи в темных ливреях.

— Приехали, должно быть, — взволнованно прошептала Марфуша.

Мне не нравилось это место. То ли недоверие к Викентию было тому причиной, то ли пробудившийся магический нюх уловил что-то невнятное, но озиралась вокруг я даже с некоторой тревогой. Вот Марфуша никакой тревоги не чувствовала — напротив, пребывала в сладком предвкушении свидания с покорившей ее напрочь персоной. При мысли о том, что с ее «амурным интересом» тоже надо как-то разбираться, я встревожилась еще больше.

Но тут по камням набережной застучали копыта, и к нам присоединился Андрей, спокойный и всем довольный. Стоило поймать его веселую усмешку, как меня тоже попустило. Ну что нам, в самом деле, угрожает в обществе сотрудника тайного сыска? Ясный перец, ничего.

Лакеи со всем почтением проводили нас в дом, а внутри уже торчал Челищев, улыбающийся так сладко, что у меня буквально все слиплось внутри.

— Добро пожаловать, дамы и господа, — слегка поклонился он, попутно одарив Марфу персональным страстным взглядом. — Представление скоро начнется, прошу вас в зал.

Зал, надо сказать, украсили с большим вкусом. Парчовый занавес был расшит виноградными лозами, на авансцене красовалась пара колонн, увитых листьями, задник, выполненный в охристых тонах, изображал горы и замок. Для истории о графе, забредшем аж в Португалию, — в самый раз.

Мы расселись по указанным местам, и я отметила, что кресло Челищева оказалось перед самой сценой, как будто он собрался дирижировать представлением прямо по ходу пьесы. Так оно и вышло.

Актеры двигались бойко, страсти и страдания изображали довольно убедительно. Но перед каждой сменой мизансцены хором поворачивались к Викентию, словно дожидаясь распоряжений. Со спины было не очень понятно, говорит ли он что-нибудь, но через паузу комедианты как будто отмирали, и сюжет продолжал двигаться своим чередом.

И еще одна странность не давала мне покоя. Главные персонажи были совершенно обычными людьми, хотя и загримированными сверх всякой меры. А вот на заднем плане двигалось несколько фигур, которые мой современник однозначно назвал бы роботами. Уж слишком механическими были их движения и неподвижными — лица. Ну ни единой гримасы, ни улыбки, ничего.

Историческое образование пришло на помощь: я вспомнила о «Яшкиной бабе» — железной горничной, созданной Яковом Брюсом на заре XVIII столетия. Может быть, и в хозяйстве Челищева водилось нечто подобное? Однако странно, что такие редкости он почти что прячет от широкой публики. Ведь кроме меня внимания на них решительно никто не обращал.

Задумавшись, я перевела взгляд со сцены на своих спутников. Арбенин наблюдал за страданиями графа Фарсона с ехидной усмешкой. Правильно, воспринимать их всерьез было, конечно, совершенно невозможно…разве только чувствительным девицам, наподобие моей кузины. Вот она переживала за португальскую королеву и ее возлюбленного от всей души. И когда они по очереди пали смертью храбрых среди любовных сражений, Марфа тихо зарыдала, уткнувшись в платочек.

У меня, циничной, в это время вертелась в голове знаменитая фраза из советского фильма: «В общем, все умерли!» А что? Так ведь оно и было. Но прочая публика, коей насчитывалось в зале не менее пары десятков, вовсю хлопала актерам и одобрительно переговаривалась. Еще бы, до развития нормального драматического театра оставалось не менее столетия… Одним словом, пока что искусство было перед народом в большом долгу.

— Позвольте узнать, понравилась ли вам пьеса? — прошелестел Викентий, присаживаясь рядом.

Мы с Арбениным переглянулись. Но прежде, чем кто-то из нас успел раскрыть рот, Марфуша восторженно зачастила:

— О, Викентий Ильич, это было инублиабль! В жизни не видала я ничего столь…столь…

От восхищения она растеряла все слова, и русские, и французские.

— Фееричного, — веско закончила я, — Это было феерично, дражайший Викентий Ильич.

Челищев еле заметно поморщился. Он отлично рассмотрел мой сарказм под вежливыми словами, но ответить возможности не имел. Поэтому переключился на мою кузину.

— Позвольте, Марфа Васильевна, представить вам исполнителей главных ролей. Они почтут за честь такое знакомство.

— О да, да! — легкомысленная девица захлопала в ладошки и мгновенно исчезла из поля моего зрения под ручку с хозяином.

— Инублиабль, — Андрей состроил восторженную физиономию и расхохотался.

Я смеялась тоже — ну действительно, потешное же было действо, а мы еще столько сдерживались.

— А вы видели кукол на заднем плане? — сквозь смех с трудом выговорила я. — Я все никак понять не могла, что это они точно деревянные, а потом сообразила-таки.

Кавалер кивнул.

— Большая редкость, а он их как-то…прячет вроде бы. На сцену выпустил, не утерпел, но никому не рассказал, что владеет такими кунштюками. Мне отец рассказывал, бывал он в поместье у Якоба Вилимовича Брюса, так у него…

— Я знаю, девка железная, — вот что значит взаимопонимание.

Он как будто прочел мои мысли. Но сам совпадению удивился.

— Откуда вы знаете?

— А…тоже кто-то рассказал. Я и не вспомню, кто, — правильно, не рассказывать же ему, что о «брюсовой кукле» я узнала из университетских лекций по истории России. — Пойдемте Марфу поищем, что-то она запропала.

И я целеустремленно направилась к выходу из зала. Арбенину пришлось в скором темпе следовать за мной. Правда, в полутемных коридорах, по которым мы шли, лучше было бы двигаться помедленнее. А то мы почти бежали, миновали пару анфилад, свернули влево, поднялись по лестнице, и тут только поняли, что заблудились.

— Иван Сусанин! — возмущенно ткнула я пальцем в грудь кавалера. — Куда это вы меня затащили?

— Я Сусанин? — встречно обиделся он. — Да я за вами едва поспевал.

Вообще-то это была правда. Но на всякий случай я надулась, повертела головой в поисках выхода, и наконец предложила:

— Давайте, что ли, на звук попробуем?

— Давайте, — Арбенин помолчал. — Я вот, кстати, слышу что-то.

И пошел через коридор.

Поблизости слышались чьи-то шаги, и мы обрадованно двинулись в ту сторону, мечтая найти проводника к выходу. Миновав еще пару гостиных, мы столкнулись с дамой, держащей в руках зажженную свечу. Взглянув ей в лицо, я почувствовала острое желание перекреститься.

Перед нами была Елизавета. Пухлая симпатичная блондиночка, упакованная в модные фижмы и кружева, была бы полной копией царицы, если бы…Да разрази меня гром, даже на скучных парадных портретах было видно, как живо блестят ее глаза. У этой глаза походили на стертые пятаки – крупные, но лишенные всякой осмысленности. Правда, при виде нас они наполнились паникой, дамочка вскрикнула и рванула прочь.

Догонять ее мы не стали. Стояли, как вкопанные, смотрели друг на друга и переваривали увиденное.

— Не верь глазам своим, — мрачно резюмировала я.

— Да отчего же, — Арбенин пришел в себя первым, и лицо его приобрело хищное выражение ищейки, взявшей след. — Хотя… Можно и не верить. Но проверить следует.

Примечания:

Бемблютри - от французского – «bimbeloterie» - безделушки

Инублиабль - от французского – «inoubliable» - незабываемо

Марфа нашлась вскоре после встречи с «псевдоимператрицей» в обществе благодушно настроенного Викентия.

А вот проверка, устроенная Арбениным на следующий день, можно сказать, с треском провалилась. На предложение объяснить появление в его доме персоны, сходной ликом с государыней, Челищев долго смеялся, а потом предложил взбешенному Андрею «снадобье от морока», который якобы временно обуял моего кавалера.

-И ведь знаю, что не показалось мне, – бушевал он, меряя шагами нашу с дядинькой гостиную, - А никак этого…господина не прижать, нечем. Я уж было и впрямь подумал, не навел ли он чего на меня, да потом вспомнил, что вы то же самое видели.

Я закивала.

-Видела, конечно. А массовых галлюцинаций…эээ…мороков не бывает.

-Нечего гадать попусту, - неожиданно вмешался дядюшка, до того невозмутимо попивавший свежезаваренный на поварне чай, - В свое время все узнаете. А что Андрей Иванович о сем думает?

Арбенин отчетливо заскрипел зубами.

-Андрей Иванович не велел более забивать себе голову глупостями, а лучше прочими делами заняться, не такими…заморочными.

-Оно и верно, юноша. О делах и нам не грех подумать. Верно ли, Полинька?

Мой громкий вздох слышно было, должно быть, и на улице. Нам с Акулиной впрямь пришло время продолжать свои поиски, и я сломала себе всю голову, силясь сообразить, куда мы можем угодить в следующий раз, и есть ли вообще в чередовании поисковых вояжей какая-нибудь система.

Услышав о наших делах, сообразительный Арбенин мгновенно откланялся, а я приступила к дядюшке с живо интересующим меня вопросом.

-Дядинька, я вот думаю, не надо ли нам с Акулькой все же юбок каких -то при себе иметь.

Никогда не думала, что я скажу это. В скоростном и суматошном XXI веке я категорически предпочитала брюки – в юбках вечно поддувало снизу, да и колготки рвались, чуть что, немилосердно. Но в наших «задверных» странствиях мы могли угодить и в такие времена, когда юбка на женщине была строго обязательна. А вот дамочка в мужской одежде рисковала пострадать за свое удобство.

Дядюшка округлил глаза.

-Так ты, голубка, сама решай, что с собою волочь. Запас, он карман не тянет, верно?

Призванная на совещание Акулька согласилась, что «девке в мужском платье могут и навалять, не ровен час», и пообещала подобрать нам по рубахе и поневе. На том и порешили. Успокоенная, я отправилась на боковую, чтобы следующим утром продолжить поиски Корсакова ожерелья.

С утра за окном зарядил уже совершенно осенний дождь, поэтому продрать глаза пораньше оказалось необычайно трудно. Но я героически собралась, проглотила обязательный плотный завтрак, и в обществе своей верной горничной проследовала к «задверью».

На сей раз во тьме таинственного коридора ярко светился яблочно-зеленым цветом дальний дверной проем. Я оглянулась на дядюшку:

-Зеленое – это о чем говорит?

-Слыхал я, что в таких местах мир еще молод, как весенняя листва. И там может случиться что угодно. Ни законы природы, ни сила человека там пока не имеют предела.

Вот утешил. «Что угодно» - это даже представить трудно, от неизвестности еще страшнее, чем от ведомой напасти. Но я все равно глубоко вздохнула, и шагнула через порог.

Задверье на сей раз было теплым и уютным, во всяком случае, пока. Едва вставало солнце, понемногу прогревая зелень перелеска, сползающего с цепи холмов, чирикали безмятежные пичуги и даже слабый ветерок не пытался колыхнуть воздух. «Май или начало лета», - умиротворенно решила я.

Мы с Акулиной потихоньку слезли с холма и принялись озираться вокруг.

-Ни жила не видать, ни поля, ни тебе хоть дороги проезжей, - пожалобилась в пространство горничная, - Куда это мы с вами, барышня, сызнова угодили?

Моя интуиция молчала. Все, до чего я додумалась, - нам пора облачиться «в женское». Уж очень велика вероятность, что на сей раз мы попали в какие-то особенно давние времена. Захваченные моей девкой поневы оказались чудесными.

Цвет, называемый среди рукодельниц «рождественским красным», изящная вышивка черным по низу и краям каждого из трех полотнищ, удобный широкий пояс, - песня, а не одежда. Даже снизу почти не поддувало, так что наряд мне пришелся по вкусу.

-Странное дело, ни одной живой души вокруг, - я снова начала осматриваться.

Безлюдье несколько огорчало – ну как определиться с дальнейшими действиями, если даже дорогу к человеческому жилью не у кого спросить. Да еще на горизонте странный шум, как будто близится гроза. Небо, правда, чистое, голубое, так что…

Но шум приближался, причем куда быстрее, чем мы могли сообразить, кто или что его производит. Я встревоженно таращилась то в одну, то в другую сторону, пока Акулина не ахнула и не ткнула пальцем куда-то мне за спину. Я оглянулась и застыла на месте, как соляной столп.

Прямо на нас со всех ног несся бык. Гигантский бычара с огромными острыми рогами. Целеустремленно так бежал, еще секунда, - и он снес бы нас, как малозначительное препятствие, или, что еще хуже, поддел бы на рога. Я только успела подумать «хана бусикам, не соберем», и какая-то неведомая сила выдернула нас из-под самых ног рогатого чудовища.

Бык промчался мимо, а за ним, оказывается, с той же скоростью летело несколько верховых. Вся эта «группа в полосатых купальниках» резво унеслась прочь, а мы остались валяться на земле с ощущением, что они только что проскакали по нашим спинам.

-Совсем вы, девки, без ума? – раздался над нами громкий и очень гневный голос.

Я завозилась, пытаясь принять хотя бы относительно вертикальное положение. Больно было адски, но я все же кое-как поднялась на ноги, и помогла Акулине, охающей и, по-моему, ушибленной еще почище меня.

-Почто на дороге у загонщиков торчали, дуры, спрашиваю? – здоровенный усатый дядька, похоже, гневался не столько на нас, сколько на вынужденное прекращение охоты.

-Простите нас, дяденька, - с интонацией профессиональной сироты затянула Акулька, - мы сами-то не местные, к родне приехали, и вот.

Что «вот» мы предоставили додумывать нашему спасителю. Я на всякий случай скроила физиономию под стать завываниям горничной, и воззрилась на дядьку как могла жалостно.

-Надо ж догадаться, туру под копыта лезть! – ворчал он, но уже без прежнего гнева, - Ладно, убогие, отведу вас пред княжьи очи. Коль захочет – поможет вам. А там сами не плошайте. Ступайте за мной, да поскорее.

И пустил коня шагом через перелесок. А мы потащились следом, пересиливая боль и смаргивая слезы от нежданной неприятности. Чуть погодя мне пришла в голову здравая мысль: раз тут еще охотятся на туров, значит, скорее всего, мы оказались в прошлом не позднее XVI века. Скорее, даже раньше. Эх, правильно мы поневы прихватили, пригодились на сто процентов.

Шли мы, вообще-то, не слишком долго. Перевалили через холм, спустились в ложбину и вышли к лагерю, где у больших котлов уже вовсю кашеварили дежурные. Я потянула носом – пахло упоительно, хотя ели мы недавно и очень сытно. Но, может, при перемещении во времени сгорает слишком много калорий?

Суровый усач оглядел нас, как умственно отсталых, и скомандовал:

-Вон к тому костру ступайте, Вагни вас накормит. Эй, Вагни, дай девкам еды, да не жмотничай, смотри, какие тощие!

Мужики, сидевшие вокруг костра, дружно грохнули смехом. Должно быть, наш жалкий вид будил в них отеческие чувства. Когда каждая получила в руки деревянную миску с кашей и деревянную же ложку, я поняла, что отеческие чувства кашевара были особенно теплыми.

Или он, как тетка Стрешнева, любил кормить до отвала каждого, кто подвернется под руку.

Порции нам выдали гигантские. И пока мы старались их уничтожить, я думала об имени кашевара. Оно было скандинавским, вот в чем дело. Наши путешествия ограничивались историей России, так что период нашего «попаданства» обозначился еще точнее. Не позднее XIII века, скорее всего.

Осталось подождать немного и узнать, кто же у них нынче «на хозяйстве». К счастью, Акулину все эти вычисления не занимали, она сосредоточенно поглощала кашу и вид имела уже довольно благостный.

Князя, однако, пришлось дожидаться несколько часов. Мы уже и кашу доели, и тарелки у всех отобрали и перемыли, и котел песком отдраили, за что удостоились искренней благодарности кашевара.

И только когда солнце начало движение к закату, вдалеке загомонили, и в лагерь въехали давешние загонщики. Сзади несколько человек волокли тушу убиенного тура, которого я оглядела со злорадством. Так ему и надо, чуть насмерть не затоптал, гад!

Впереди честной компании ехал мужчина в алом плаще, отороченном золотом и сколотом на плече блестящей застежкой. «Княжье корзно», - послушно всплыло в голове. Вот он, стало быть, князь. Спасший нас от турьих копыт мужик склонился перед ним с почтением.

-Добрая охота, Хельги.

-То так, Сигвальд, боги были благосклонны к нам, - князь рассмеялся, легко соскочил с коня и остановился перед нами.

Я с удовольствием разглядывала «историческое лицо»…несколько секунд неприлично пялилась, а потом вспомнила, как назвал его Сигвальд. Он сказал «Хельги». То есть, это…рука сама собой вскинулась, прикрывая рот. Наверное, чтобы я не сболтнула лишнего.

Значит, этот дядька с четким, тяжеловатым лицом и прозрачными глазами, немолодой, но все еще гибкий и быстрый в движениях, это…Вещий Олег?

-Ты испугалась? Негоже бояться девице нашего племени, - оказывается, пока я смотрела на него, Олег заметил меня.

-Я русская, - неужели непонятно, что к их северной братии я имею мало отношения?

-Так и мы – русь, - он улыбнулся, - но я говорю не об этом. Ты же из ведающих, дева. Как и я.

Ах вон оно что! Видно, и впрямь непростой это мужик, если беглого взгляда ему хватило, чтобы обнаружить во мне «скрытые таланты». И надо же ответить ему как-то повежливей, - стоит, ждет ответа.

-Да, я умею…кое-что. И я еще учусь, так что с вами не сравнить, - отличная идея, какой с ученицы спрос?

Но вещего князя оказалось не так легко провести.

-Сдается, ты можешь больше, чем говоришь…или чем сама знаешь о себе. Тебя учит, - тут он всмотрелся в мое лицо внимательней, - старший родич, он очень силен. Что ж, идем к шатру, поговорим у костра.

И Олег быстро двинулся вглубь лагеря. Мы – уже второй раз за сегодня – безвольно потащились следом. Возразить князю нам и в голову не пришло, только Акулина тихонько шепнула мне на ухо:

-Экий вострый человек батюшка-князь-то. Все, как есть, углядел. Остеречься надо бы, кто его знает, что на уме-от у него.

В общем, она была права. Только что уж тут остерегаться, если других вариантов, кроме гостеприимства здешнего правителя у нас в распоряжении нет. Я была почти уверена, что наши невидные бусинки вряд ли находятся где-то поблизости, но…надо же с чего-то начинать.

Примечания:

Понева - элемент русского народного костюма, женская шерстяная юбка из нескольких кусков ткани, как правило, тёмно-синей клетчатой или чёрной, реже красной, с богато украшенным подолом.

Корзно - мантия князей и знати Киевской Руси, которая накидывалась на кафтан, и застёгивался на правом плече запонкой с петлицами, называемой фибулой, плащ с меховой опушкой.

Шатер у князя, кстати, был не очень-то роскошный – так, из плотной светлой ткани, с гостеприимно распахнутыми пологами. И костер – ничуть не больше и не жарче прочих – горел себе ровненько, а на нем булькал какой-то отвар (не чай, конечно, не те еще времена).

И что любопытно, никто что-то не торопился пресмыкаться перед своим правителем. Ему выказывалась чуть больше, чем обычная вежливость, и все.

Да и сам Олег вел себя попросту: уселся на подстилку у костра, принял из рук кострового чашу с отваром, и снова уставился на нас. Мы тоже не стали слишком уж стесняться, сели поблизости, скромно потупили глазки и затихли в ожидании обещанной беседы.

-Расскажи мне, девица, откуда вы путь держите? – законный вопрос к девкам, которые внезапно закатились под копыта преследуемого тобой тура.

Знать бы еще, куда мы попали… Время уже понятно, но вот место…Пришлось использовать отработанную схему.

-С севера мы, княже, - как можно более обтекаемо начала я, - к родичам ехали, да напали на нас лихие люди. Испугались мы, убежали, да со страху и заплутали. Теперь вот не ведаем, куда податься.

Князь прищурился.

-Эк вы на ногу легки, девки. С севера до самого Киева-града доплелись, да как будто и не взопрели. Давно ли идете?

Ну ясно. Надумала я тоже – перед Вещим Олегом сказки рассказывать. Что бы мы ему ни плели, моментально раскроет. И что нам будет за вранье – еще неизвестно.

-Кхм, - главное побольше солидности в голосе, - вообще-то дорога наша тайная. Прости, княже, только тебе одному могу рассказать.

И почему у меня такое чувство, что этот мужик без моих рассказов понимает, откуда мы взялись? Однако разоблачать нас перед всеми он даже не подумал. Кивнул на шатер, поднялся и поманил нас за собой. Секретность – так секретность.

Под шатровым пологом было прохладно и почему-то очень тихо, ни единого звука снаружи туда не долетало. Когда мы вошли, Олег упер руки в бока, сдвинул брови и поинтересовался уже без всякого дружелюбия:

-Ну так откуда вы взялись такие скорые? И обман чинить не вздумайте, не умеете врать, так и не беритесь.

Выходило, что надо было говорить, как есть, и побыстрее, пока не начались «штрафные санкции». Я вдохнула поглубже, и начала каяться.

-Прости нас, княже, что солгали. Не со зла мы…просто не каждый такому поверит, проще было придумать что-то взамен.

-Взамен чего? – строго поторопил Олег.

-Взамен того. Мы путешествуем во времени. Собираем мое наследство. Дело непростое, да и времени у нас немного. Вот нынче к вам попали.

Я не надеялась, что получится его заинтересовать, но, кажется, удалось. Князь опустился на лавку и указал нам на соседнюю. Во взгляде его светилось искреннее любопытство, но – вот радость-то – ни малейшего удивления. Словно на него каждый день сваливаются девки, которые слоняются по мирам, как по соседним городкам и деревням.

-А сами-то вы из каких времен? – хороший вопрос.

Я даже не сразу сообразила, как ему ответить. Восемь веков спустя или десять? Но тут, как всегда, когда я мешкала, в беседу встряла моя деловая горничная.

-Назад мы прошли, батюшка князь, назад на многое время. Оттого и глядимся, как не родные. Вы уж пожалейте нас, сделайте милость, без вашего доброго слова нам хоть и вовсе пропадай.

«Как не родные» - это было сказано очень точно. Олег, однако, кивал, как будто ничего странного мы ему не сообщили.

-Что ж, - постановил он, - Велю вам шалаш поставить, живите покуда, да мыслите, как вам помочь. Надумаете – приходите, что смогу, для вас исполню.

Уф, отлегло. Я было совершенно расслабилась, изготовившись кланяться, благодарить и отправляться восвояси. Но вскоре выяснилось, что радовалась я рано. В шатре появился молодой дружинник и с поклоном доложил:

-Княже, к тебе волхв Зоремир пришел. Изволишь с ним говорить?

Олег хмыкнул и покосился на нас.

-Изволю. Сейчас выйду, усадите там…с почетом.

Ой, что-то не сильно расположен Вещий князь к служителю культа. Интересно до смерти, что они не поделили, вроде официальная историография считает, что Олег жил в мире с волхвами. Я едва не лопалась от любопытства – профессиональный интерес в карман не спрячешь. И когда Олег со вздохом направился на «дипломатическую встречу», потянула за рукав Акульку, и мы просочились следом за ним. Мда, если бы знать, что за этим последует – мы укрылись бы в самом дальнем уголке шатра. Но мы не знали.

Вообще-то, я слабо представляла себе, как выглядят волхвы. На попадавшихся мне в интернете картинках это были сплошь видные осанистые старцы с пронизывающим мудрым взглядом. Поэтому на Зоремира я вытаращилась с повышенным интересом. Ну что сказать…не все волхвы одинаково благолепны.

Посетивший Олега местный жрец был нескладен, тощ и до удивления напоминал кузнечика. Вроде бы милое насекомое, «совсем как огуречик», да? Не тут-то было. К несерьезной наружности прилагалось неприятное узкое лицо, словно бы несколько перекошенное на одну сторону, со злобным взглядом глубоко посаженных глаз и сжатым в узкую полосу ртом.

Князь, правда, встретил его со всем вежеством.

-Здрав будь, Зоремир, - провозгласил он, подходя к «кузнечику» поближе, - Пусть дни твои будут наполнены светом истины.

Издевка в голосе Вещего мне, как будто, почудилась, но волхв различил ее тоже.

-И твой разум пусть не заслонит тьма невежества, - как-то угрожающе прозвучало.

-Не беспокойся за мой разум, - Олег в точности отзеркалил интонацию собеседника, - С чем пришел, мудрый?

-Я об уличах с тобой хочу говорить, княже, - Зоремир уселся на предложенное место и уставился на Олега, как завуч на двоечника, - Воевал ли ты этот народ?

-О чем ты хочешь узнать, волхв? – угрозы в голосе князя еще поприбавилось.

-Если ты привел их под свою руку, стало быть, уличи должны склониться перед тобой?

-Да о чем ты, ради богов, толкуешь? – Олег окончательно вышел из себя.

-Я толкую о том, - тощий перст волхва возделся к небу, - что негоже князю киевскому приносить требы вместе с вождями покоренного племени и воздавать славу их богам!

-Не тебе учить меня, мудрый, как мне княжить, и что делать с покоренным народом. Но так и быть, я отвечу тебе. Уличи – племя дикое, злое, головы непоклонные. Потому я решил не под корень их изводить, а уложить с ними ряд. Пусть на рать со мной идут, силой воинской помогают. За то и дань с них будет невелика. А чтобы ряд тот боги признали – пришлось мне в их граде Пересечене жертвы приносить и на пиру с их мужами нарочитыми меды пить. Понял ли наконец, что за нужда у меня была кланяться иным богам?

Вещий стоял перед Зоремиром, сурово нахмурившись, и гнев бродил внутри него, как грозовые тучи бродят по небу. Еще немного – и быть грозе, поняла я, и на всякий случай отошла подальше. Волхв, однако, не оробел – он тоже вскочил, и вытянулся перед князем, чтобы стать с ним вровень.

-Я-то понял, княже! Гляди только, чтобы наши боги не прогневались на твое…отступничество. Покарают, не посмотрят, что ты - Вещий.

Прозвище князя Зоремир произнес, как выплюнул. Напрасно он так. Вот Олег подошел к нему вплотную, посмотрел в упор и отчеканил слово за словом:

-С нашими богами я сам говорить стану. Не тебе грозить от них карами. Не тебе меряться со мной силою, мудрый. Прочь поди, не буди лиха.

И Вещий повернулся, чтобы уйти из «переговорного пространства». Я следила за ними, затаив дыхание – ну где еще вживую увидишь сюжет пушкинских стихов? Хорошо бы, чтоб на этом их свара и завершилась. Но волхв, конечно, не мог оставить за князем последнее слово.

-Стерегись, княже. Отныне ни твердь земная, ни силы небесные не будут тебе защитой от смерти. Да что там, - тут языческий жрец злобно расхохотался, - даже твой любимый конь может стать твоей погибелью!

Олег между тем взял себя в руки, и оглянулся на Зоремира даже с некоторым сочувствием.

-Не тебе стращать меня гневом богов, - повторил он, - А уж со своим конем я точно сладить сумею. Ты, должно быть, разума лишился, если думаешь, что он может навредить мне.

И я не выдержала.

-Не слушай его, княже! Ты еще на царьградские врата свой щит прибьешь. И Стрибог даст тебе силу, чтобы провести лодьи посуху. И никакая змея тебе не страшна, нет тут таких змей, чтобы насмерть покусать!

Олег слушал меня с большим интересом. Как будто сам о себе ничего подобного не знал. Но, может, эти вещие о себе не ведают, кто их знает?

-Что еще за змея? Их мне тоже надобно опасаться? – он изогнул бровь и улыбался так, словно принял мои слова за неудачную шутку.

Вот же…

-Князь тихо на череп коня наступил

И молвил: «Спи, друг одинокий!

Твой старый хозяин тебя пережил:

На тризне, уже недалекой,

Не ты под секирой ковыль обагришь

И жаркою кровью мой прах напоишь!

Так вот где таилась погибель моя!

Мне смертию кость угрожала!»

Из мертвой главы гробовая змия

Шипя между тем выползала;

Как черная лента, вкруг ног обвилась:

И вскрикнул внезапно ужаленный князь, - мрачно продекламировала я.

Какой только информации не зацепилось в голове со школьных лет! Вот и бессмертное пушкинское творение, как выяснилось, тоже.

-Ах вон оно что… - Олег задумчиво разглядывал меня, как будто увидел впервые, - Ты говоришь о том, что меня ждет. И конь мой, оказывается, впрямь может стать моей погибелью. Ладно. Я поостерегусь. И змей тоже, хоть ты и говоришь, что они не могут убить меня. Так, говоришь, мой щит будет на вратах Миклагарда (Миклагард, как и Царьград – соответственно скандинавское и славянское названия Константинополя)?

Я покивала, с трудом сообразив, что князь назвал Константинополь на скандинавский манер.

-И торговый договор заключишь. Выгодный, - окончательно распоясавшись, я подмигнула Вещему.

Веселое изумление едва проступило на лице Олега, и в этот момент за нашими спинами раздался яростный вопль:

-Я знал, что ты привечаешь черных чародеев! Знал, но не мог доказать! Теперь я вижу своими глазами! – и психованный «кузнечик», который, оказывается, снова был рядом с нами, торжествующе указал на меня.

-Еще чего, - отмахнулась я, - нашли чародейку! Просто я знаю.

-То-то и оно, девка! – Зоремир и не думал униматься, - злая сила вертит тобою, как пожелает. Вкладывает в уста твои лживые наветы! Но я ведаю, как одолеть тебя. Нынче у Мораны будет знатная треба, кровавая треба! Я отдам ей тебя и твою прислужницу, и зло уйдет туда, куда ему и дорога.

Мы с Акулиной синхронно попятились. Он же, небось, в своем праве? Как ни презирает его Олег, он не сможет помешать волхву забрать нас и принести в жертву? Оййй, лучше бы нас тур затоптал, право слово!

Ужас лишил меня не только всякого соображения, но, похоже, и возможности видеть. Не то я бы заметила, как по мимолетному княжьему знаку нас обступили люди, недавно сидевшие с нами у костра. Откуда ни возьмись, в их руках возникли мечи и секиры.

Олег выпрямился и пошел на волхва, как ходят на зверя. Правда, меча в его руках не было, но он мог справиться с Зоремиром и так. Вещий только смотрел прямо в глаза волхва, и того чем дальше, тем все больше корежило, плющило и таращило. Конечности подергивались, будто в пляске святого Витта, лицо морщилось, и весь «кузнечик» до боли напоминал демоническую сущность, изничтожаемую силами добра и света. В конце концов он свалился на землю и замер без всяких попыток сопротивляться.

-То-то, - Вещий удовлетворенно потер ладони, как после хорошо сделанной работы, - Убирайся прочь, да не смей грозить ни мне, ни моим людям. 

И не обращая больше никакого внимания на поверженного волхва, снова обернулся к нам.

-Знатно ты меня потешила, девка. Ну пойдем, познакомлю тебя с другом верным.

Я оглянулась, выискивая взглядом не представленного мне до сих пор друга. Оказалось, речь шла про коня. Роскошное белоснежное животное все это время мирно паслось на краю опушки, объедая молодую зелень с кустов.

-Вот, это Белояр, - князь с любовью огладил конскую морду.

-Красавец, - согласилась я, и вдруг зависла, ощутив испытанное уже однажды чувство.

Что-то очень родное и очень древнее было совсем рядом…а, вот же. На конской узде целые узоры были набраны из бусин. И там, среди них, были те, что нужны мне. Я высматривала их, совершенно позабыв, где нахожусь.

-Эй, девка, да ты спишь, что ли? – вот это нервы у князиньки.

Как канаты, ей-богу. Повстречал пришелиц из будущего, схватился с волхвом, и теперь хохочет как ни в чем не бывало. Молодец.

-Не сплю, - механически откликнулась я, - Благодарствую за подмогу, княже.

-В расчете, - тут же откликнулся он, - Ты мне много интересного порассказала. Проси, что хочешь, за это. Золота, может, серебра, или шкур звериных?

Вот только шкур звериных мне не хватало. Я помотала головой.

-Нет. Ничего не надо. А можно мне вот это? – и указала на Белоярову упряжь.

Олег нисколько не удивился. Присмотрелся к просимому и восхищенно покрутил головой:

-За этим приходила? Чую силу, но как будто не целую, а только кусок, часть ее. Забирай, мое слово крепкое.

Я только молча поклонилась. Очередная часть дела сделана, пора возвращаться домой.

Дома меж тем царила паника. Стоило нам с Акулиной вывалиться из заветной дверцы в подвале, стоявший там на карауле лакей дернулся, выпучил глаза и завопил не хуже иерихонской трубы:

-Воротились! Воротились! Алексей Матвеича зовите!

Я аж присела от его вопля. Но моя девка сориентировалась мгновенно.

-Ты чего голосишь, идолище? – неласково осведомилась она у «караульного», - Воротились мы, да. Чего орать-то?

-Дак, Акулина Власьевна, - уважительно откликнулся он на три тона тише, - Вас-от месяц не было. Алексей Матвеич уж тут и дневал, и ночевал, все думал, как вас выручать. Так и не придумал, загоревал было совсем! Ну, слава Господу, спаслися вы. Уж больно радостная весть, я и заголосил погромче, чтоб Алексей Матвеича…

А дядюшка уже торопливо спускался по лестнице, нервно размахивая свечой и восклицая:

-Полинька, голубка моя, ты ли?

-Я ли, дядюшка, я ли, - хотелось одновременно смеяться и плакать, уж больно трогательная вышла встреча.

Покуда мы обнимались, радовались и поднимались обратно в дом, я ни о чем не думала. Но когда упала наконец в уютное креслице в гостиной, а на столе по случаю нашего возвращения появилась домашняя наливочка, меня осенило.

Месяц. Месяц, прах меня побери. У Вещего князя мы пробыли всего день с утра до вечера. А здесь прошло столько времени! Меня заколотил ледяной озноб, и паника прокатилась по всему организму, смывая способность рассуждать здраво. Господи, вот пойдем так однажды, и не вернемся вообще никогда…

-Что это с тобой, деточка? – дедок, оказывается, уже некоторое время с тревогой смотрел на мою перепуганную физиономию.

-А ну как я однажды и вовсе не вернусь? – страшный вопрос соскочил с языка еще до того, как я успела притормозить.

Если я ожидала, что дядюшка схватится за сердце и запереживает еще пуще, чем прежде, - напрасно. Он только улыбнулся и уверенно сообщил:

-Вернешься непременно. Только когда – неведомо. Но я тебя ждать буду, бог даст, и дождусь. Да еще тут один тебя дожидался, извел меня, каждый день визитировал. Где, мол, Полина Дмитриевна, да когда быть изволит, да что-то долго в отсутствии. Сегодня вот рано убрался – должно быть, служба.

Тут только я осознала, о ком так ехидно отзывается мой дедок. Кавалер Арбенин не желал оставлять меня без пригляда, уж не знаю, по своему желанию или по поручению начальства.

А я возьми и скройся в тумане – беда, огорчение. Любопытно, что плел ему дядюшка, – не мог же он сообщить, что, дескать, Полина Дмитриевна по временам скитается, ожерелье собирает в поте лица.

-Завтра отпишу ему, - решила я, - сообщу, что готова с ним побеседовать.

-Да он и сам завтра явится, вот увидишь, голубка, - дядюшкина гримаса демонстрировала неотвратимость арбенинского визита, - Там и побеседуете. А нынче на боковую пора.

Вот уж точно, пора – не то слово. Вернувшись из прошлого вояжа, я тоже чувствовала усталость, но ее и сравнивать было грех с теперешними ощущениями. Я буквально ни рукой, ни ногой не могла двинуть, да и мыслей в голове осталось всего-ничего. Ни рассуждать, ни анализировать было решительно невозможно.

Правда, я очень рассчитывала, что утром дееспособность вернется ко мне в полном объеме.

Так оно и оказалось: осеннее утро выдалось солнечным, хотя в рамы изо всех сил стучался холодный ветер, из поварни принесли свежих булочек и чаю, и я неторопливо завтракала, ожидая, что новые события найдут меня сами.

Нечего было и сомневаться, я даже одной булочки не дожевала, как Акулина доложила о приходе «господина Арбенина и еще одного». Что означает «еще один», я узнала немедленно.

Вслед за Андреем в гостиную смущенно протиснулся феерический тип. На полголовы выше здоровенного моего кавалера, рыжие лохмы едва приглажены (никакой пудры и буклей, только природная краса), жилет застегнут наперекосяк, лицо растерянное.

-Прошу пожаловать, господа, - я величаво повела рукой, указывая на кресла.

Господа чинно расселись – правда, незнакомец оглядел субтильное сиденье с сомнением, и опускался в него очень осторожно. Креслице крякнуло, но устояло. За рыжим гигантом было так интересно наблюдать, что на Андрея я внимания не обращала. И зря, как выяснилось.

-Полина Дмитриевна, душевно рад, что вы наконец воротились из вашей срочной поездки в имение, - я повернулась к Арбенину и поняла, что, если бы позволяли приличия, он выдал бы нечто совсем другое.

«Где тебя носило, изволь отвечать! Я волновался, с ума сходил, а ты хоть бы пару строк черкнула перед отъездом! Нет на вас, дамочки, никакой управы!» Что-то такое явно читалось в его глазах, но выучка не давала сказать, что хотелось.

Место в моей голове мгновенно заняла нахалка Аполлинария.

-Ах, Андрей Петрович, право, я не стою ваших волнений. Дядюшка сказывал, вы постоянно справлялись обо мне…Должно быть, скучали по нашим беседам? Или, быть может, нуждались в моих советах?

Кавалер скрипнул зубами, на что рыжий отчетливо грюкнул, скрывая здоровый гогот. Экий милый молодой человек!

-А что это за милый молодой человек с вами? Представьте нас, не то выходит вовсе невежливо, - продолжала наезды Аполлинария, и я не могу сказать, что была так уж с ней несогласна.

-Да, простите, - несколько пришел в себя Арбенин, - Это Федор Дементьевич Нагатин, он…сбежал из дома Викентия Челищева.

Вот тебе и новости. Нет, я понимаю рыжего, более противной персоны, чем Викентий, мне встречать не доводилось, но сбегать?

-Что же, вас, Федор Дементьевич, там силою удерживали?

Нагатин набычился, пожевал губами и наконец выговорил:

-Точно так, сударыня.

Я повернулась к Андрею.

-И как сей беглец добрался до вас?

-Торчал возле Тайной канцелярии, высматривал…кого там, ты сказал?

-Благонадежное лицо, - мрачно сознался узник совести.

Так себе, конечно, была идея – отлавливать первого встречного «с добрыми глазами» и надеяться найти у него защиту. Однако несчастному повезло – Андрей попался ему как нельзя вовремя. Только вот что это мой кавалер так ухватился за беглеца? Мог же кому-нибудь на службе передать это дело?

-Отчего же вы сами приняли участие в судьбе господина Нагатина?

Андрей хмуро уставился мне прямо в глаза.

-Я решил сам разоблачить этого…господина Челищева. Начальству не докладывал, не то запретят. Все думал, как бы узнать наверное, что у него в доме творится, да случая не было. А тут такая удача.

Конечно, чутье Арбенина твердо указывало, что Викентий – темная лошадка, и наверняка замыслил недоброе. Но просто так хватать дворянина (а кстати, дворянина ли?) и волочь его на дознание никто бы не позволил, требовались веские причины.

И вот у нас (ну да, я уже считала это расследование нашим общим) нежданно объявился свидетель. Вопрос только в том, какими сведениями он располагает.

-Мы на вашей стороне, Федор Дементьевич, - надо было срочно успокоить настороженного беглеца, - Не желаете ли откушать? А за трапезой расскажете нам, что с вами произошло.

Федор с готовностью закивал, и я отправила Акулину, до того ради приличия сидевшую возле нас с шитьем, на поварню за едой.

Вот когда выдался случай оценить дядюшкину кухарку по достоинству: количество и объем водворенных на столе блюд вызывал немалое уважение. Чтобы совладать с ними, требовался изрядный аппетит. Впрочем, Нагатин не оплошал: он методично опустошал тарелку за тарелкой и не выказывал никакого намерения остановиться. Вот разве что говорить определенно пока не мог.

Мы с Арбениным наблюдали за этим пиршеством с некоторой оторопью. Прошло не менее часа, пока наш найденыш насытился, откинулся в кресле и сонно проговорил:

-Простите, господа, со вчерашнего дня маковой росины во рту не имел. Теперь я к вашим услугам. Спрашивайте – поведаю все, что знаю.

Должна признать, мой кавалер взялся за дело с толком. Он был доброжелателен, терпелив и аккуратен в вопросах. Настороженность Федора, вдобавок усыпленная сытной едой, быстро шла на убыль. И вот что мы узнали.

Нагатина с детства обучали в какой-то технической школе, будто бы под покровительством некой важной персоны. Учили в ней на совесть: преподавали и математику, и механику, и прочие науки, потребные для инженерных занятий.

Федору нравились механические куклы, он и новых делал, и со старыми обращался умело. Но когда закончил курс обучения, совершенно растерялся: непонятно было, куда податься, а знатные меценаты что-то не торопились пригласить юное дарование на полный пансион в свои имения.

В это время ему и подвернулся Викентий. Напел песен о гениальности Федора, восхитился его умениями и пригласил поселиться у себя. Обещал, конечно, рассказать всем и каждому о талантах подопечного, чтобы впоследствии тот мог прославиться и сказочно разбогатеть.

В моем понимании речь шла как раз о том самом бесплатном сыре из поговорки, но в Галантном веке и впрямь случалось все, что хитрый Челищев наобещал наивному технарю.

И Федор с радостью принял предложение. Тем более, что на чердаке челищевского дома нашлись старые куклы, едва ли не спроектированные лично Брюсом. Они проржавели, замызгались, но молодой инженер точно знал, что сумеет вернуть им надлежащий вид. Наладив несколько «ветеранов», он принялся за проектировку новых кукол (тут последовали технические подробности, от которых и я и Арбенин мгновенно и бесповоротно утомились).

Викентий хвалил сделанные механизмы, однако все что-то не торопился рекламировать попавшего к нему в руки самородка.

А стоило Федору напомнить об его обещаниях, отчего-то разгневался, принялся грозить и наконец запер дарование в подвале под охраной пары вооруженных лакеев. Дарование затосковало вконец и решилось на побег. Когда ему в очередной раз принесли поесть, Нагатин раскидал охрану и как-то выбрался из мест заточения. Потом отправился к Тайной канцелярии искать правды. Собственно, все.

-А что прочие люди, кто в доме жил? Как себя вели, чем занимались? – да, Арбенин знал, о чем спрашивать.

Федор ненадолго задумался, потом как-то неопределенно покрутил головой и сознался:

-Они все какие-то снулые были. Ну вот будто спали на ходу. И господин Челищев их раз в пару дней собирал в зале, где представления давали, и…что-то над ними творил.

Я тоже не выдержала.

-Что творил? Что вы видели, Федор Дементьевич?

-Говорил им долго и тихо, меня туда не звали, а снаружи ничего слышно не было. А они сидели, словно каменные, и слушали неотрывно. И вот так говорит он, говорит, потом этак руками махнет, они разом все отомрут, и по своим делам отправляются, кому что велено.

-А такую девицу…на государыню нашу лицом похожую не видали вы в доме?

Нагатин вытаращился на меня в крайнем изумлении.

-Да откуда ей там взяться, государыне-то?

Арбенин следил за откровениями Федора с плотоядной усмешкой.

-Ничего, - наконец высказался он, - И девицу найдем, как по слову и делу государеву к этому господину явимся, и много чего еще, думаю, тоже.

-И что вы предъявите ему? – пора было охладить сыщицкий пыл моего кавалера, - В чем обвините? Что он слугам что-то рассказывал? Или что вот его (тут я неучтиво ткнула пальцем в Федора) в доме силой держал?

Андрей нахмурился.

-Что вы хотите сказать, Полина Дмитриевна?

Я разозлилась.

-Что хочу, то и говорю, разве меня трудно понять? Челищев – скользкий человек, и чтобы прижать его как следует, надобно как следует порыться в его грязных тайнах.

Мужики синхронно скривились, но это меня не остановило.

-Слушайте, - скомандовала я, - у меня есть план.

План был прост, как мычание, – странно, что Андрей сам до него не додумался. Нам нужен был шпион на вражеской территории, агент под прикрытием.

-Такой человечек, чтобы сам сильно не отсвечивал, - поясняла я своим собеседникам, для наглядности помавая руками, - и при этом видел и слышал как можно больше. Ну у вас-то, господин Арбенин, таких в запасе должно быть с избытком.

Кавалер покивал с пониманием и пообещал представить выбранную кандидатуру на одобрение. Федора порешили оставить у нас – деваться ему все равно было некуда. Когда попросили о приюте дядюшку, объяснив, что Нагатин сбежал из-под крылышка Викентия, мой Алексей Матвеевич сразу согласился.

-От этого аспида ноги унести – святое дело, - заметил он, и распорядился, чтобы рыжему приготовили опочивальню.

Прощаясь со мной у выхода, Андрей все-таки попенял мне:

-Вы огорчили меня, Полина Дмитриевна.

-Чем же?

-Я надеялся, что вы все же отпишете мне, но…

Мое нахальное «я» на сей раз промолчало, и я, как могла мягче, ответила:

-Не обижайтесь, Андрей Петрович. Верьте мне, ежели я могла бы писать к вам – непременно сделала бы это.

Тут он решился высказаться яснее.

-Если вам угрожает какая-то опасность – я могу защитить вас.

-Откуда вы знаете, под силу ли вам такая защита?

Зря я спросила об этом. Арбенин нахмурился:

-Поверьте, мне многое под силу. И я…прошу вас позволить мне заботиться о вашей безопасности.

Мда, вот знал бы он, что я сама вполне могу за себя постоять. Но говорить об этом пока не стоит – он и так молодец.

-Позволяю, - тут уж Аполлинария не утерпела, - Если пожелаете еще чего-нибудь, скажите. Я всегда готова обсудить…ммм…интересные предложения.

-Не сомневайтесь, - фыркнул кавалер, - В неведении не останетесь ни единой лишней минуты.

При этом он все-таки слегка покраснел. И очень, очень быстро откланялся. А нечего пугать ухажеров, нахалка, не то так всех и распугаешь.

Вернувшись к себе, я остановилась перед зеркалом. Да, точно, мне не показалось: отражение все больше напоминало портрет Аполлинарии, выкупленный мною на аукционе, - кажется, лет сто назад.

Глаза весело блестели, кудри отливали рыжиной, а движения из скованных и неуклюжих сделались свободными и плавными. Мое новое «я» нравилось мне, хотя иногда все еще немного пугало. А вот дядюшку не пугало ничто на свете.

-Я что подумал, Полинька. Насчет вашей задержки там…у Вещего. Думается, чем далее вы окажетесь, тем больше времени здесь проходит до вашего возвращения. Как снова отбудете, проверим, верно ли я догадался.

У меня просто камень с души свалился. Ведь и правда, вполне рабочая гипотеза: чем дальше нас заносит в поисках наследства, тем быстрее проходит здешнее время.

-Вы, дядинька, министерская голова, - восхищенно отметила я, продолжая бездумно рассматривать свое отражение, - вас бы ко двору, так, поди, высоко бы поднялись.

Мой дедок поморщился.

-Нет уж, голубка, уволь старика. Больно грязное дело этот самый политик. Бывал я наверху, да ничего хорошего там не видел. Кроме того, Фортуна переменчива – как вознесешься, так и сгинешь в один миг. Мне и на своем месте недурно.

Я только покивала – ну что тут возразишь? Главное, чтобы власть не заинтересовалась нами и нашими домашними секретами сама. Тем более, что теперь к ним прибавился еще и кукольных дел мастер Федор.

У нас в доме рыжий чувствовал себя вольготно. Перестал стесняться, ел и пил с неизменным аппетитом, ночными кошмарами не страдал. Иногда зыркал хитрым глазом на Акулину, но та вела себя с ним холодно и авансов никаких не давала.

В мире и покое прошло несколько дней, а потом Арбенин привел нам «кандидата в шпионы». Увидев его, я расхохоталась. Предъявленная нам персона абсолютно не годилась в засланцы по одной причине – уж слишком она была заметна. Это был стройный малый ростом несколько повыше среднего, с бархатными карими очами и родинкой в правом уголке пухлых губ.

-Знакомьтесь, господа, это Данила…отчего вы смеетесь, Полина Дмитриевна?

-У вас все агенты такие…хм…незаметные?

Данила приосанился – видно, оценил мой комплимент. Андрей же только пожал плечами.

-Чем он вам нехорош? Завтра пойдет наниматься к Челищеву актером.

Что ж, наверное, я плохо объяснила. Или в XVIII столетии от шпионов еще не требуется сливаться с окружающей обстановкой.

-Запустить к Викентию этого парня – все равно, что войти самим с транспарантом «мы пришли шпионить за вами, господин Челищев!»

-С чем войти?

-Ну…с большой вывеской.

-И как он догадается, что Данила – соглядатай?

-Может, и не догадается, но уж точно насторожится. Начнет проверять…или еще до чего додумается. Уж очень ваш юноша виден и заметен.

Кавалер почесал в затылке.

-Ладно, я понял, о чем вы говорите. Будет вам незаметный шпион.

Назавтра выяснилось, что Арбенин сделал-таки выводы из сказанного мною. Второй кандидат был великолепен: запомнить его наружность не представлялось возможным совершенно. И описать, кстати, тоже. Рост средний, цвет волос и глаз этакий, невыразительный, лицо простецкое и умеренно располагающее. Одним словом, чистое сокровище.

-Блеск, - искренне порадовалась я, - Из него выйдет отменный лакей.

Арбенин и его протеже синхронно закивали. Оказалось, они и сами порешили, что Сеня (какая прелесть, он еще и Сеня!) наймется лакеем и будет вести себя как можно тише.

-Тебя ждет непростая служба – нужно же было предупредить «казачка», на что он подписался, - Твой будущий хозяин – человек непростой и не слишком приятный. Но на слуг он не обращает внимания, так что тебе, скорее всего, не угрожает никакой опасности. Смотри в оба – лакеи видят многое, а их никто не замечает. Как только узнаешь что-то…

-У нас уж уговорено, как он станет действовать, - мой кавалер принял начальственный вид.

Я едва удержалась, чтобы не съязвить что-нибудь о строгом руководителе. Семена отпустили восвояси, а затем собрался уходить и Андрей.

-Вы молодец, - прочувствованно похвалила я, - на сей раз нашли исключительно подходящую персону. Будем надеяться, он сумеет разузнать что-нибудь полезное.

Кавалер прищурился:

-Так вы довольны? Не заслужил ли я от вас небольшое поощрение за старание?

Ну…отчего бы и нет? Я подошла поближе, приподнялась на цыпочки и собралась одарить Арбенина аккуратным поцелуем в щеку. Но не тут-то было. Там, куда я нацелилась, вместо щеки внезапно оказались его твердые сухие губы, и поцелуй вышел вовсе не таким, какого я ждала. Он был неожиданно решительным и нежным, и длился так долго, что я напрочь позабыла, где нахожусь.

Наваждение пропало в тот самый момент, когда в моих легких совершенно закончился воздух. Андрей придержал меня за талию, пока я вздыхала и приходила в себя. Выглядел он, как и раньше, – серьезным и сосредоточенным. Только глаза смеялись.

Ну, еще бы, провокация удалась как нельзя лучше. Смолчать на такое самоуправство вылезшая на первый план Аполлинария никак не могла.

-Так-то вы понимаете небольшое поощрение, Андрей Петрович? – руки мои сами собою уперлись в бока.

Но моя нахалка не на того напала.

-Небольшое – именно так, сударыня, - он даже слегка поклонился мне и выглядел при этом отвратительно довольным.

-Что ж… - я просто не знала, что сказать.

Но кавалер, оказывается, еще не закончил.

-Я хотел бы пригласить вас на прогулку, Полина Дмитриевна.

О, у нас намечается свидание? Ладно же, сейчас мы с Аполлинарией немного отомстим ему.

-Хорошо, но у меня есть пара условий.

-Обещаю выполнить их.

Конечно, куда ты денешься?

-Мне вскоре предстоит еще одна поездка. А когда я вернусь, мы непременно прогуляемся. И давайте возьмем с собою Лизу.

-Мою дочь? – можно подумать, у него были другие Лизы на примете, - Она не помешает вам?

-Ни в коем случае. Она – прелестное дитя, а кроме того, ребенку нужны новые впечатления.

-Нужны, - ага, у меня таки получилось удивить его, - Тогда я буду ждать от вас весточки. Когда вы вернетесь.

-Будь по-вашему, - ах, знать бы еще, когда я вернусь…

Однако, выяснилось, что распрощались мы рано. И следующим утром я опять не успела спокойно позавтракать. Надкушенную булочку пришлось вернуть на блюдце, а ложку с вишневым вареньем – обратно в вазочку, когда в гостиную вошел мой кавалер в сопровождении Семена.

-Вот знала, что ты сокровище, но не знала, что настолько, - скептически оглядела я «засланца», - Неужто успел вызнать нечто полезное?

-Он слышал и видел нечто странное. Семен, рассказывай, а Полина Дмитриевна пусть оценит, есть ли в том польза.

И Семен описал впрямь довольно загадочный эпизод. Вчера вечером к Викентию заявился некий гость – невысокий толстый дядька с унылой физиономией («ровно лимон без сахару ужевал», как выразился наш соглядатай). Разговаривал гость так, точно собирался впарить хозяину нечто ненужное и бесполезное за большие деньги.

Челищев был с ним груб – ругал бездарью, требовал «дело исполнить», и наконец выставил вон, крича вслед дядьке, что «и сам не хуже управится».

Я слушала странную историю и вспоминала. Кого-то мне напомнило описание челищевского визитера…о, кажется, вспомнила.

-Скажи-ка, братец, а он ладошки вот этак потирал одну о другую?

Сеня задумался, потом просветлел лицом.

-Было, сударыня. Пока хозяина уламывал на что-то, точно так и было.

Интересно, как это в Галантный век занесло оценщика из фирмы «Мнемозина», пытавшегося сторговать у меня прабабкин ключ? И Викентий его знает не первый день, судя по всему, больше того, - имеет с ним некие дела. Выходит, не одна я могу свободно путешествовать во времени, если встречаю в прошлом людей из собственного «прошедшего настоящего».

Одна беда – обо всем этом нельзя рассказать Андрею. Он и так уж косо смотрит на мои постоянные отъезды «по делам». В его понимании никаких постоянных дел у дам нет и быть не может. Но придется же ему когда-то рассказать! Вот и сейчас хмурится строго, будто и меня собрался допрашивать, чуть ли не «слово и дело» кричать.

-Вам знаком этот человек, Полина?

-Боюсь, что знаком. И если так, ничего хорошего от него нам ожидать не приходится. Андрей Петрович, вы…верите мне?

-Верю, - надо же, ни на секунду не задумался.

-Тогда я обязательно расскажу вам все, что знаю. Дайте срок.

Собственно, какой срок должен пройти до нашей откровенной беседы, я и сама представляла плохо. Все потому, что пришло время нового путешествия. Куда нас занесет на этот раз, и скоро ли мы вернемся в уже обжитый XVIII век, я не знала.

-Во что облачиться изволите, барышня? – деловито поинтересовалась Акулина перед отбытием.

Вот ни за что не смогла бы объяснить, отчего это я изволила снова надеть рубашку и поневу. Не иначе, моя интуиция работала временами отдельно от мозга. Потому что одна из дверей особенно ярко светилась желтым (что, по заверению дядюшки, свидетельствовало о стабильности и спокойствии в ожидающей нас эпохе), и когда мы перешагнули ее пределы, нас облепила влажная жара.

-Нешто к арапам угодили? – проявила широту кругозора моя горничная, утирая мгновенно выступивший на лбу пот.

Я и сама судорожно соображала, где мы оказались. Правда, недолго: ровно до того момента, покуда мы не вышли из очередной кладовки, послужившей нам «пунктом перехода», в коридор.

Это был, как ни удивительно, клуб или кинотеатр из моего перестроечного детства, или еще более раннего времени, а за старыми портьерами пыльного бордового бархата разухабисто гремела рок-музыка.

Стоило нам нырнуть за портьеры – и мы утонули в мелодии, довольно простой, зато громкой, а кроме того, исполняемой с большим чувством.

-Вот дом, который построил Джек! – вопил со сцены волосатый парень в клешеных до невозможности штанах и рубашке, расстегнутой аж до пупа, - А это – синица, которая часто ворует пшеницу…

Я смеялась до слез – это были советские рокеры, и это были времена молодости моей матушки, о которых мне рассказывали множество раз. Иначе говоря, я оказалась почти что дома.

-Вот пес без хвоста, который за шиворот треплет кота, который пугает и ловит синицу…

-Барышня, - Акулина была в нешуточном шоке, - Это что ж такое за анафема-то, господи прости?

Я только отмахнулась.

-Да какая там анафема! Это просто…музыка такая. Поют, видишь, радуются.

Народ в зале действительно бурно выражал восторг – аплодировал, подпевал и всячески демонстрировал единство с музыкантами.

-Как бы голова не треснула с такой радости-то, - констатировала горничная, морщась, будто от некой проглоченной дряни.

Вскоре оказалось, что советские правоохранительные органы с Акулиной полностью единодушны. Откуда ни возьмись, на сцену посыпались люди в милицейской форме. Они сноровисто защелкивали на рокерах наручники, попутно что-то им разъясняя.

Толпа в зале пришла в движение.

-Пипл, валим! Менты, щас повинтят всех! Валим! – и ручейки зрителей шустро потекли прочь из зала.

Мы было тоже двинулись на выход, но не успели: навстречу нам по коридору уже спешили «мужчины в форме».

-А вы откуда тут, такие живописные? – ну точно, мы же нынче в народных костюмах.

Может, получится как-нибудь отговориться? Уж очень не хотелось по такой жаре отправляться в отделение.

-Товарищи, мы из ансамбля народной музыки, приехали на репетицию, да никого не застали, а у них тут, - я скопировала Акулинину гримасу, - кошмар какой-то.

-Ну, кошмар не кошмар, а придется вам пройти с нами, - строго объявил умудренный, видно, немалым опытом работы с молодежью майор.

Мы с горничной хором вздохнули, и двинулись вслед за ментами к выходу. За порогом обнаружился летний Питер (то есть Ленинград, конечно же, Ленинград), душный и пыльный. Одна радость – такое лето в северной столице выпадало далеко не каждый год, не то задохнуться бы горожанам от тропической погодки.

УАЗик, до отказа набитый меломанами, бодро проскакал по полупустым улицам и затормозил возле отделения. Задержанных (и нас тоже, понятное дело) выстроили в коридоре и по одному запускали в кабинет. Тут я уперлась, заявила, что мы с Акулиной вместе, и наотрез отказалась разделяться «с напарницей».

Плечистый лейтенант подкрутил усы, высказался в том смысле, что плясать дуэтом нам не придется, но согласился поговорить с обеими сразу. Акулина тут мне была не помощница, но я и сама неплохо управилась.

Сообщила, что мы солистки (чего уж там скромничать) ансамбля песни и танца «Красная рябина», приехали из области с руководительницей, внезапно нарвались на идеологически чуждый концерт, хотели уйти, но не успели.

-Чуждый, значит? – лейтенант хмыкнул и потребовал паспорта.

Которых у нас, конечно, не было. Зато была отличная отмазка.

-Так у Инны Геннадьевны остались, - в моем голосе явственно послышались слезы, - мы ее и ждали там…где концерт был. А теперь и где искать не знаем, и адреса гостиницы у нас нет.

Я было разнадеялась, что нас отпустят, и напрасно. Советский учет и контроль не позволял взять и отпустить восвояси двух «неподтвержденных личностей» - и что самое любопытное, из лучших побуждений.

-Куда ж вы на ночь глядя потащитесь, - сочувственно вздохнул лейтенант, - Уж лучше у нас до утра пересидите. Я вам и чайку принесу, и сушки у меня есть. Не огорчайтесь, артистки. А утром домой поедете.

Пришлось соглашаться. Вопреки опасениям, в обезъянник нас не упекли – выделили пустую комнату, где даже имелся продавленный и ободранный диван. Чай оказался крепким, сушки – ароматными, так что все сложилось неплохо.

Кроме одного – как часть прабабкиного наследства может оказаться где-то посреди Брежневской эпохи, нам еще только предстояло осознать.

- Нечего зазря голову ломать, барышня, - постановила Акулина, устраиваясь в углу дивана, - Давайте почивать как-то…с божьей помощью. А поутру уж и далее двинемся.

«Почивать» - это, конечно, было сильно сказано. Но кое-как мы продремали до момента, когда за окном установился новый день – увы, такой же знойный, как и вчерашний.

-Ну что, артистки, подъем! – бодро приветствовал нас давешний «страж порядка», - пошли, покажу, где умыться и…того. Другие надобности.

Вот это оказалось очень кстати. Особенно «другие надобности». Так что мы с Акулиной быстро сбегали до туалета, привели себя в порядок и в сопровождении лейтенанта вышли из отделения.

-Спасибо вам, товарищ милиционер, - я аж поклонилась от избытка чувств, а вслед за мной поясной поклон благодетелю отвесила и моя горничная.

Благодетель посмеялся над нашей вежливостью, и вернулся на рабочее место, а мы остались стоять посреди летнего зноя, такого непривычного в Питере.

-Будто мы в Питербурхе, а будто и нет, - зачарованно оглядывалась Акулина.

-В Питербурхе, не сомневайся. Просто через два столетия с небольшим после нашего времени (подумать только, для меня Галантный век уже стал «моим временем»). Сама видишь, зданий новых понастроили. Да и одеваются все по-другому. И музыку, - я фыркнула, - другую играют.

Ответный смешок Акулины был куда громче моего – видно, еще помнила, как вчера маялась головой от мастерства здешних исполнителей.

-Нешто тут душевных песен и вовсе не поют? – хороший вопрос.

Понять бы еще, какая песня покажется ей душевной. Но тут я вспомнила одну, хоть и не очень старую, но зато целиком и полностью «в стиле ретро».

-Отчего же, поют. Вот, например.

На Муромской дорожке

Стояли три сосны.

Прощался со мной милый

До будущей весны.

Он клялся и божился

Одну меня любить,

На дальней на сторонке

Меня не позабыть.

Он на коня садился…

Я заливалась так громко и душевно, что привлекла внимание окружающих.

-Эй, герлы, - лениво протянул один из «хиппи волосатых», смоливших «Беломор» у входа в отделение, - Вроде нас вчера на «Экспроприаторах» вместе повинтили? Хорошо орете. Го с нами к Мелли на флэт.

Я встревоженно оглядела Акулину. Но девка взирала на предполагаемую компанию с полным равнодушием. Просто разглядывала живописных парней, увешанных фенечками, в расшитых яркими нитками широчайших штанах, и не удивлялась. Мне вообще начало казаться, что эта способность в ее организме почти отсутствует, и проявляется только в моменты особых потрясений.

-Пойдемте, что ли, - в тон "приглашающей стороне" отозвалась она, и потянула меня за рукав.

Что мне оставалось, раз горничная забрала так много воли? Только покивать, и пойти следом за шествующим по улице системным пиплом. За целой кодлой системных пиплов.

К визиту «на флэт» готовились ответственно: зарулили «в шоп за дринком», завернули в какой-то проходной двор с целью разжиться «кайфом» и наконец вошли в подъезд, насколько я могла судить, где-то во дворах Литейного.

Подъезд ожидаемо благоухал кошками, обвисал струпьями болотной краски и щерился битыми ступенями, как заправский алкаш. Зато с верхнего этажа звучала «Yellow Submarine», отчасти перекрываемая невнятным гомоном «системы».

-Щас кайфанем, - предвкушающе причмокнул один из наших спутников, и ловко шлепнул Акулину по заднице, - Шагайте, мочалки.

-Мочалки в бане, - на всякий случай огрызнулась я, - а мы свободные герлы. Можно даже сказать, центровые.

Видно, вышло агрессивнее, чем я рассчитывала, потому что весельчак вздохнул и примирительно заметил:

-Ну чего ты, сестра! Нот вар, мэйк лав.

Не объяснять же ему было, что ни то, ни другое меня не интересует. Вот новая порция старинных бусин – это да. Но где их взять?

Прямо с порога стало понятно, что флэт поистине бесконечен. Это была замызганная коммуналка на какое-то бесчисленное количество комнат. Коридор терялся в полутьме, из кухни пахло дымом, как будто там разводили костер, а между комнатами хаотично передвигались пиплы.

-Что делать будем, барышня? – ага, Акулина решила вернуть руководство мне, - Странный народ-от какой-то.

-Система, - я со значением воздела палец вверх.

Горничная покивала, будто знала, о чем идет речь. Я было задумалась о том, как этот самостоятельный мирок вписывался в советскую реальность, но мне тут же помешали.

-Эй, герлы, айда дринкнем, - высунулся из ближней комнаты пригласивший нас волосатик.

Акулина нахмурилась.

-И что они все лопочут, то по-нашему, то вдруг раз – и чужое что вставят. Ровно как наша Марфа Васильевна, только слова не те.

-Да ты догада! Верно, только наша Марфа французские слова вставляет, а эти – английские. Кому что ближе.

Тут нам сунули в руки по кружке с сомнительным вином. Глотнув, я поняла, почему напиток весело называли «Три топора». Во-первых, три семерки на этикетке здорово напоминали это орудие труда. Во-вторых, действие напитка на организм исчерпывалось словами «как обухом по голове». Если мы хотели выжить, к чашкам больше прикладываться не стоило.

-Эй, пипл, сюда, - крик из соседней комнаты был что-то слишком уж громким, - Тут Боря Змей того…отъехал. Пипл, скорее!

Примечания:

Пипл - от английского "people" - люди

Винтить - задерживать, арестовывать, лишать свободы

Герлы - от английского "girls" - девицы, девушки

Го - от английского "go" - идти

Флэт - от английского "flat" - квартира

В шоп за дринком - в магазин за напитками

Кайф - наркотики

Системный пипл - самоназвание хиппи

Мочалки - девушки

Нот вар, мэйк лав - от английского "make love, not war" - занимайся любовью, а не войной

Дринкнуть - выпить

Не успевши даже сообразить, откуда кричат, я моментально кинулась в коридор. У двери дальней комнаты торчала девка, вся в косичках и фенечках, как и полагается хиппушке.

Но ее настроение было далеко от вечного хипповского спокойствия и благожелательности: девка рыдала, задыхаясь, широко распахивая рот, а в глазах ее стоял настоящий ужас.

-Помогите, пипл, помогите, - безнадежно вскрикивала она.

Пипл безмолвствовал. И спустя пару секунд я осознала, что вмешиваться опять придется мне. Акулина уже деловито расталкивала всех на нашем пути, еще пара мгновений – и я увидела, что случилось.

На ободранном диване валялся без сознания бледный парень, истощенный до крайности. Дорожки на обоих его руках выглядели впечатляюще – что называется, живого места не было.

-Чем ширялся? – требовательно спросила я в пространство.

-Змей винтовой у нас. Сидит…сидел плотно. От винта не так ломает, говорят. Так он уж дня три марафонил, ну и вот, - это что же получается, они его уже похоронили?

-Не ел, не пил, не спал, - все мне рассказывал, как в Крым двинем, как в море ббудем купааааться, - снова завыла девка, позвавшая нас, похоже, Змеева подружка.

Так. Создадим иллюзию врачебной помощи.

-Окна открыть, и все вон из комнаты. Воды вскипятите, принесете. Быстрее, может, еще не поздно.

Просто удивительно, как слушаются постороннего человека, отдающего четкие и односложные распоряжения. Пиплы задвигались, и вскоре распахнулись окна, на табуретке передо мной воздвигся дымящийся ковшик с кипятком, а в комнате стало гораздо свободнее. Только девка продолжала тихо и отчаянно рыдать в дальнем углу.

-Все вон, я сказала, - но она только мотала головой и не двигалась с места.

Я выразительно глянула на ближнего парня, и он приступил к страдалице.

-Валим, Янка, видишь, доктору нельзя мешать. Пошли, там дринчик еще остался. А Змея починят – смотри, какого спеца мужики нарыли.

Какого еще спеца? Ах да, это они меня так величают – решили, что откуда ни возьмись явился медик. Ну-ну.

-Поможете ему? – изумленно поинтересовалась Акулина, запирая дверь, - Вроде вовсе уж неживой лежит.

-Не знаю, - того гляди, мне впору будет открывать врачебную практику.

Что ни путешествие, то новые познания и открытия. Вот передоз я еще не лечила, чего не было, того не было. И поскольку больше всего повреждений от наркоты получал мозг, за него я и взялась, - своими, особыми методами.

Села позади дивана, прижала ладони к вискам «пациента» и прислушалась. Сначала ничего не происходило, но затем перед моими глазами начала понемногу проявляться «картинка» из головы Змея. Солнечный день на морском побережье, яркая, слишком цветущая для реальности степь, «за кадром» - шум волн, смех и невнятные выкрики. В общем, беспредельное, ничем не замутненное счастье.

Вот Змей где-то там, в своих глюках, разбегается, и ныряет на глубину, в изумрудную толщу мутноватой воды – и я вместе с ним, куда деваться. Мы как будто должны вскоре вынырнуть на поверхность, но нет, вода не отпускает нас, лишает возможности глотнуть воздуха и снова увидеть солнце…

Я едва не потеряла остатки разума, стараясь вытянуть нас обоих на поверхность. Нет, ничего не получалось, изумрудная муть заливала глаза и легкие, и мы вот-вот должны были утонуть в мечтах конченого торчка. Так оно и вышло бы, если бы не моя верная горничная.

Резкий рывок, стук об пол, и я снова оказалась в реальном мире. Задница, во всяком случае, ныла, как живая.

-Вот что, барышня, надо с этими вашими лечениями завязывать, - сердито возгласила Акулина, подавая мне руку, - Не то и сами как раз окочуритесь.

Я с трудом поднялась с пола и огляделась. Слава богу, вот она снова, грязная комната хипповского флэта, голова болит, но кое-как работает, а на диване хлопает глазами «пациент».

-Ты кто? – удивительное дело, он еще хочет знать, кто перед ним.

-Конь в пальто, - злобно откликнулась я, - А еще помарафонил бы, так и с архангелом Гавриилом бы познакомился.

-Тьфу, шпынь ненадобный, - от души поддержала меня Акулина, - И как вас земля носит.

Видно, пиплы дежурили под дверью, потому что едва мы начали говорить, дверь распахнулась, пропуская всех гостей флэта разом.

-Ну ты, Змей, фартовый, - гомонили они хором, - пора ширево задвигать, пока кони не двинул. Дока благодари, что откачал.

-Спасибо, - по-моему, он не очень обрадовался своему воскрешению.

Ну еще бы, плавать в море глюков – оно куда приятнее, и гораздо беззаботнее, кроме того.

-Боречка, живой! Господи, какое счастье, Змейчик мой ненаглядный!

Я поморщилась – теперь хипповая Янка рыдала от радости. Вот ведь неиссякаемый фонтан эмоций… Вообще вокруг явно становилось чересчур шумно. Акулина готовилась зажимать руками уши, я оглядывалась в поисках тяжелого предмета, чтобы отоварить кого-нибудь из стоящих поближе…

-Пришла наконец-то, - негромкий ворчливый голос чудесным образом перекрыл всю системную какофонию.

Я не заметила, как она подошла ко мне – вот только что ее не было, и уже оказалась совсем близко. Эта женщина выглядела так экзотически, что рядом с ней меркло все ее хайрастое окружение. Смуглая и сухощавая, как выжженный солнцем тростник, косы цвета «соль с перцем» перевиты тонкими лентами, узоры на платье такие странные, словно их вышивали пару тысячелетий назад. А в руках – флейта, золотистая и хрупкая, под стать владелице.

-Хорошо, что ты спасла его, - кивок в сторону Змея, - но я бы не стала.

-Почему? – глупый вопрос, я же заранее знала, что она ответит.

-Потому что его дорога закончится там, среди его миражей. Не сегодня, так завтра. Но ты подарила ему еще немного времени – пусть радуется.

-Я радуюсь, - испуганно подтвердил мой пациент.

-Айка, он больше не будет марафонить, - как-то совершенно по-детски пообещала Змеева подружка.

-Будет, - отмахнулась фантастическая особа (Айка? Интересное, не человеческое, скорее птичье имя), - и не пытайся остановить его, не то пропадешь вместе с ним. Но на море вы поедете. И вам будет там хорошо.

Закончив на этом свое предсказание, Айка улыбнулась и поманила меня к выходу. Я решительно двинулась за ней: уж очень надоела шумная хипповая компания, а еще – кто знает – вдруг она и мне расскажет что-нибудь полезное?

Комната, куда мы пришли, ничем не отличалась от прочего флэта: старая мебель, засаленные обои, сомнительный дымок в воздухе… Вот разве что на низком столике лежали вытертые карты, как будто здесь только что гадали кому-то на «что было, что будет, чем дело кончится, чем сердце успокоится».

-Возьми одну, - велела Айка, проследив за моим взглядом.

У меня в руках оказалась пиковая шестерка.

-Одна большая дорога, или много маленьких, но все они ведут к одной цели. Не спеши, не бросайся из стороны в сторону – все равно придешь туда, куда суждено.

Женщина-птица велела мне вынуть из колоды еще две карты. Одна, трефовая десятка, означала, по ее словам, исполнение желания. Не моего личного, а скорее удачное завершение дела, которое я должна исполнить. И еще бубновый туз – неожиданное важное известие.

-Хорошие вести для тебя передали, - она говорила так уверенно, будто ей позвонил кто-то из знакомых, и рассказал о том, что меня ожидает, - смотри только, не слишком увлекайся.

-Не увлекаться?

-Не думай, что тебе никто не нужен. Все, кого ты встретишь, зачем-то нужны или тебе самой, или полезны для исполнения задуманного.

Тут в голове откуда ни возьмись появился опасный, как ядовитая змея, и такой же неприятный Викентий. Вот для чего он может быть полезен мне лично или моему наследственному розыску?

-Даже те, кто противен тебе или вреден, принесут пользу. Сама увидишь, - Айка, похоже, не только свободно читала мои мысли, но еще и забавлялась ими.

Надо сознаться, и я в ее присутствии чувствовала себя малолетней девицей очень средних умственных способностей. Надо было двигаться куда-то, разыскивать еще одну часть ожерелья, но куда?

-Не надо никуда идти, - предсказательница тихо посмеивалась и тащила с руки пеструю фенечку, яркую и совершенно не похожую на… - Вот, возьми то, что тебе нужно. Но уходить не торопитесь – будет гроза, куда вы пойдете в такую непогоду? Лучше выпьем чаю, и я расскажу вам легенду о бусах Ниэби, любимой дочери одного индейского вождя.

Уж не знаю, как часть Корсаковых бусин оказалась на руке прихиппованной тетки в центре почти современного мне города, но это были они. Исходящую от них энергию чего-то древнего, почти вечного, но до сих пор родного для меня нельзя было спутать ни с чем другим.

Пока я наслаждалась находкой и перебирала бусины, погрузившись в собственные миражи (не наркотические, но тоже весьма привязчивые), в дверях появилась Акулина.

-Мы тут чайку спроворили с этой…кхм…хайрастой, - горничная по-прежнему легко адаптировалась буквально везде, и даже запоминала новые слова, вроде бы совершенно для нее непривычные.

Но как бы там ни было, за ней следовала Янка со столовским пластиковым подносом, на котором красовался чайник с надколотым носиком и несколько чашек. Осмотрев процессию, Айка кивнула.

-Как раз вовремя. Садитесь, наливайте чай, а я буду рассказывать.

Акулина вопросительно покосилась на меня. Я молча показала фенечку, чтобы девка знала: еще одна часть наследства уже у меня. Завидев наше сокровище, она разулыбалась – радость, конечно, что уж там, можно возвращаться домой. Но сначала – история неведомой дочери вождя: любопытно, что за бусы оказались у нее в руках?

-Жил некогда индейский вождь, - отхлебнув чаю, начала Айка, - и был он свиреп в бою, мудр в принятии решений, и потому уважаем и своим народом, и соседними племенами.

Но было у славного вождя одно слабое место – его единственная дочь Ниэби. Своих сыновей вождь воспитывал в строгости, а дочери позволял делать все, что ей вздумается. Надо ли удивляться, что из нее выросла девушка хоть и красивая, и умная, но капризная и избалованная до последней степени.

И однажды Ниэби решила, что все ее желания должны исполняться. Когда она рассказала об этом женщинам из своей семьи, те рассмеялись.

-Ты хочешь слишком много, девочка. Всегда найдется что-то, чего не сумеет исполнить ни твой отец, ни твоя мать, ни твои братья.

Девушка огорчилась, и потребовала того же у своего отца. Отец разгневался.

-Я и без того делаю для тебя все, что могу. Но нет никого среди смертных, кто был бы в силах выполнить любое твое желание.

Тогда Ниэби пришла к шаману, и пожелала просить богов о выполнении любой своей воли. Шаман выслушал ее, и дал ей ожерелье из разноцветных бусин.

-Если у тебя появится желание, которое не смогут исполнить твои родные, разбей одну из бусин на жертвенном камне, и произнеси то, чего желаешь, вслух. Но будь осторожна, девушка: взамен выполнения каждой твоей воли боги заберут у тебя что-то другое. Смотри, ты можешь утратить важную часть своей жизни в обмен на минутный каприз.

Дочь вождя пообещала, что будет вести себя разумно, взяла бусы и вернулась с ними домой.

Через несколько дней у нее появилось первое желание: Ниэби пожелала стать самой красивой девушкой на свете. Исполнить это желание не мог никто из ее родных, поэтому она разбила на жертвеннике одну из бусин. А спустя неделю в ее племя, и племена соседей пришел ужасный мор.

Умирали от него немногие, но лица и тела выздоровевших индейцев покрыли уродливые шрамы от лопнувших нарывов. Болезнь не затронула только Ниэби и ее семью. Девушка испугалась гнева богов, но было поздно, ее желание исполнилось, – она осталась самой красивой девушкой в округе.

Прошло время, и дочь вождя забыла о том уроке, который получила, и пожелала стать самой богатой девушкой среди всех индейских племен. В этом деле никто не мог помочь ей, и она разбила на жертвенном камне еще одну бусину. И в тот год погиб весь урожай на индейских полях, кроме тех участков, что принадлежали семье Ниэби.

Все вокруг голодали, и только семья вождя не потеряла ни крупицы из своего богатства. Поняв, к чему привел ее каприз, девушка горько каялась и просила богов о прощении, но было поздно, и второе ее желание тоже исполнилось.

Миновали еще дни и месяцы, и дочь вождя одолело новое желание. Она захотела получить любовь молодого вождя соседнего племени. И все бы ничего, но их племена издавна враждовали между собой, и никто не заключил бы брак между ней и давним врагом ее соплеменников. И тогда девушка пошла к жертвеннику и разбила на нем третью бусину.

Между племенами началась война. Племя Ниэби потерпело сокрушительное поражение. Отец ее и братья пали в бою, а женщин захватили в плен, и они должны были стать рабынями в племени победителей. О браке между ней и молодым вождем не было и речи, он сказал, что Ниэби нравится ему, а потому станет его наложницей, и до конца дней будет прислуживать его жене и детям.

Дочь вождя была в отчаянии. Ее желание снова исполнилось, но не принесло ей ничего, кроме горя. Она прибежала к жертвеннику, и принялась со слезами молить богов забрать ее жизнь за совершенное ею необдуманное зло.

Боги услышали ее мольбы, и превратили Ниэби в горсть разноцветных бусин, которые так и остались лежать на жертвенном камне в святилище разоренного племени. Говорят, тот, кто найдет их, сможет исполнить все свои желания. Но взамен потеряет нечто, равное по ценности своей просьбе.

От жутковатой индейской сказки нас отвлек грохот грозы за окном. По стеклам побежали капли дождя, и я выдала первое, что пришло в голову:

-Бойтесь своих желаний, ибо они сбываются.

Айка усмехнулась.

-Верно. Ну что ж, скоро вы вернетесь домой. Помните о печальной судьбе дочери вождя.

Мы с Акулиной одновременно закивали. Да уж, разве такое забудешь. Одно хорошо: даже собравши все ожерелье предков, я не думала применять его для исполнения собственных капризов.

Примечания:

Винтовой - употребляющий наркотик винт (синтетический наркотик на основе первитина или метамфетамина).

Марафонить - непрерывно употреблять наркотики в течение некоторого времени.

Отдельная история – как мы пробирались в дом культуры, чтобы вернуться домой. Пришлось подпоить ночного сторожа, потом ждать, пока он уснет от избытка спиртного в организме, и пробираться по темным пыльным закоулкам до заветной кладовки.

Дверь, правда, сработала безупречно – провела нас домой, в объятия заскучавшего дядюшки.

Он отчего-то заинтересовался персоной Айки, заставил меня подробно описать ее и пересказать историю дочери вождя. Слушал очень внимательно, а потом задумчиво произнес:

-Дельная женщина, хороший совет дала тебе, голубка. Я бы и сам с ней познакомился, да стар уже путешествовать невесть где.

-Совет хорош, - фыркнула я, - только не по адресу. Я не собираюсь желать того, за что придется платить слишком дорого. Да и не смогу.

-Не зарекайся, Полинька. Ты молода, почем ты знаешь, к чему потянешься? И чем готова будешь пожертвовать ради своих желаний?

Я только вздохнула. Прежняя Полина внутри меня все еще опасалась тянуться к чему бы то ни было безгранично, всем своим существом. Существо было трусовато, и не хотело страдать. Оно хотело просто жить там, где оказалось, путешествовать во времени, раз уж больше некому, и принимать ухаживания некоего кавалера. Пока просто принимать ухаживания.

Но рыжая нахалка Аполлинария была уверена, что жить именно так – смертная скука, не достойная прелестницы, вроде нее. Она ясно видела, что посещение разных эпох – отличный повод пробовать свои силы в магии и применять обстоятельства себе на пользу. Мутная история с Викентием и его куклами, живыми и механическими, вызывала у нее не опаску, а здоровый азарт. И она готова была идти навстречу кавалеру Арбенину с его чувствами, какими бы они ни были.

Это раздвоение личности временами сильно меня раздражало. Хотя (ладно уж, будем честны!) чаще все-таки развлекало и заставляло действовать.

Сейчас оно заставило меня отправить мальчишку на Васильевский с очередной запиской. Я вернулась, и была готова исполнить обещанное.

Тем более, что славный мой город расщедрился ради нашего первого с Арбениным свидания на удивительно теплый и приятный денек. Солнце мягко скользило по золотой листве, делая ее похожей на медовые леденцы, слабый ветерок вился вокруг, нашептывая всем, кто желал слушать, осенние сказки, и казалось, что зима не придет вообще никогда.

Бог знает, почему, но с утра я чувствовала себя особенно счастливой – никакие дурные вести не смогли бы испортить моего чудесного настроения. Дядюшка наблюдал за мной с хитрой улыбкой, но никаких комментариев не отпускал. А когда к подъезду подкатила карета Стрешневых с Андреем и не меньше, чем я, счастливой Лизаветой, помахал нам с крыльца и вернулся в дом.

-Ну что ж, дамы, куда вы хотите поехать? –Арбенин все же мастерски умел сохранять серьезную физиономию, в то время как его глаза блестели от смеха.

-Папенька, поедемте за город! – Лиза умоляюще сложила ладошки, - Где лес и полянки. Там сейчас листики разноцветные, красиво!

Скажите пожалуйста, какая любительница природы нашлась. И где мы ей найдем лес посреди Петербурга-города? Хотя что тут удивляться, что девочка скучает, она же выросла в деревне.

-Знаю я одно такое место – не так, чтобы лес, но лучше, чем ничего. Велите, Андрей Петрович, править на острова.

По моим расчетам, не вполне еще окультуренные Каменный, Крестовский и Елагин острова были достаточно близки к «лесу и полянкам». Спустя полчаса неспешного путешествия оказалось, что я совершенно права.

Кленовая роща на пригорке была так хороша, что мы порешили в ней и остановиться. Кучер расстелил на пожухшей траве изрядный кусок войлока, а на нем, словно на скатерти-самобранке, возникли разнообразные походные яства.

Некоторое время я таращилась на них в крайнем изумлении, а потом расхохоталась: конечно, Анна Матвеевна не могла отправить нас на прогулку, не снабдив запасами продовольствия.

Лизавета тут же ухватила булочку, и отправилась осмотреть окрестности, обещавши не отходить далеко. Мы с кавалером расслабленно жмурились на теплом не по-осеннему солнце и молчали. Это было не напряженное молчание, когда люди не знают, что сказать, а просто взаимное наслаждение минутами тишины.

Я еще успела порадоваться, что с нами на прогулку не напросилась Марфа, а потом Андрей сказал:

-Я благодарен вам, Полина Дмитриевна, за…дружбу с Лизаветой.

Он изо всех сил делал вид, что поглощен открыванием винной бутыли, и потому не смотрит на меня. Мы-то с Аполлинарией следили за ним с теплотой – этот сильный и довольно жесткий мужик отчего-то порой смущался перед нами, хулиганками, как малолетний ребенок.

-Вовсе не стоит благодарности, ваше дитя – милая и воспитанная девица, общаться с ней приятно и необременительно. Но если желаете, вы можете отплатить мне добром за добро.

Он посмотрел на меня как-то странно, я бы сказала, что с надеждой.

- Я сделаю для вас все, что в моих силах, - он вдруг усмехнулся и решительно договорил, - и еще немного больше. Вам же это отлично известно.

-Прекрасно. Очень прошу вас называть меня по имени. Вообще-то, можно и на «ты», если не возражаете.

-С радостью, - вот так фокус, а я-то думала, что предательский румянец случается только у нас, у дам, - Но и вы тогда, пожалуйста, тоже…зовите меня просто Андреем, и на «ты».

-Договорились, - улыбаясь, я протянула ему руку, которую он пожал, коротко и крепко.

-Вы поспорили? – оказывается, пока мы определялись со степенью близости общения, Лиза прибежала обратно.

Дитя тащило в руках целую охапку кленовых листьев, пестрых и нарядных до невозможности.

-Вот, я собрала, - с некоторой растерянностью сообщила девица, явно не знавшая, что делать с «трофеями» дальше.

-Давай сюда, - алчно скомандовала я, - сделаем тебе венок.

-Веноок? – бровки дитяти поползли вверх.

-Ну да. А ты думала, их только из цветов плетут? Вот и нет.

И я взялась за дело. Сама не думала, что оно окажется таким приятным, и отчасти вернет меня в детство. Венок вышел пышным, и цвета подобрались удачно. На Лизиной головке он смотрелся, как диковинный венец.

-Ну вот, теперь ты как королева эльфов, - мне было приятно, что рукоделье удалось.

-А вы расскажете мне сказку про нее? – ага, маленькая хитрюга запомнила, что я знаю всякие занятные истории.

-Обязательно, но не сейчас. Давайте перекусим…кхм…немного, а потом поедем еще кататься.

Немного перекусить, конечно, не получилось, Анна Матвеевна старалась не зря. И в карету мы грузились, сыто вздыхая. А затем бездумно глазели по сторонам, разглядывали дома и прохожих, изредка обменивались парой слов, и были совершенно уверены, что мироздание не приготовило нам сегодня никаких приключений.

Но вот на одной из узких улочек, маленькой и вопреки питерскому обыкновению несколько кривоватой, Лиза закричала:

-Папенька, велите, пожалуйста, тормозить! Смотрите, какие куклы!

Кучер, услышавший ребенка, послушно скомандовал лошадям «тпру», и экипаж остановился перед лавкой с удивительными витринами. Восторг Лизаветы был мне понятен, да что там, и такая взрослая дамочка, как я, могла бы провести перед ними времени несчитано.

В витринах шла кукольная жизнь. В левой высился средневековый замок, а перед его воротами рыцарь в полном вооружении, верхом на плюшевой лошадке, отважно сражался с драконом. Дракон был устрашающ, по его шкуре переливались огненные блики, из пасти вырывалась струя пламени (почти как настоящая), а из окна замковой башни махала платочком принцесса в атласном платье и сложном головном уборе.

В правой витрине красовалась чистенькая и уютная деревенька. Выбеленные домики, крытые свежей соломой, украшала пестрая роспись, на плетнях висели горшки и полотенчики с изящной вышивкой, и в каждом дворе симпатичные кукольные пейзане делали свою крестьянскую работу. Мужчины возились с утварью, сетями и деревом. Женщины стирали, кормили курочек и утирали личики ребятишкам.

Подставки медленно поворачивались вокруг своей оси, чтобы прохожие могли в подробностях рассмотреть все это великолепие. Над дверями висела вывеска с говорящей надписью «Puppenhaus». Куда там кукольным магазинам мира, в котором я родилась! Эти витрины оформлял истинный кудесник, большой знаток своего дела.

-Красота какая, - я повернулась к Арбенину, чтобы разделить с ним удовольствие от нежданно попавшегося нам чуда.

Он тоже взирал с удовольствием, только не на дракона и пейзан, а на нас с Лизаветой.

-До чего ж вы дитятки еще у меня, - весело констатировал кавалер, оглаживая дочкину макушку, - Ну ладно Лиза, она и правда мала, но вы-то…тьфу, прости, ты, Полина!

-А что я? – я сурово нахмурилась, чтобы не засмеяться, - Полагаешь, я слишком стара, чтобы любоваться работой кукольного мастера?

-Ты молода и прекрасна, но ты не ребенок, - знает же, как вывернуться, вот хитрец!

-Папенька, давайте зайдем ненадолго в лавку, - просила Лиза, которой не было никакого дела до нашей взаимной пикировки.

Нам приветственно звякнул дверной колокольчик, и мы вступили в кукольный дом. Хотя какой там дом – это было истинное царство кукол. Повсюду, от пола до потолка, стояли, сидели и лежали куклы всех размеров и видов. Еще мгновение, и я утонула бы в этой маленькой вселенной навсегда. Но мне помешали.

-Господам угодно приобрести что-нибудь из моего товара? – возникший будто из воздуха сухонький пожилой продавец улыбался любезно, но не без иронии.

Уж он-то, наверное, знал, скольких зевак приводят к нему в лавку его роскошные витрины. Мы действительно зашли посмотреть, но я решила, что куплю что-нибудь для нашей девицы, - нужно только осмотреться.

-Мы оглядимся, - продавец закивал, и снова пропал где-то среди обитателей Пуппенхауса.

Толковый дядька – не хочет мешать перспективным посетителям самостоятельно дозреть до покупки. Я сильно недолюбливала коммерсантов, стремившихся впарить мне свой товар любой ценой, и у таких никогда ничего не приобретала. А вот человек понимающий, лишенный чрезмерной навязчивости, мог рассчитывать на меня, как на щедрого и благодарного покупателя.

Андрей с дочкой пересмеивались в дальнем уголке, возле выстроенных в боевом порядке солдатиков. А я застряла возле крупных, почти ростовых кукол, до странности похожих на живых людей. Подумалось, что господин Челищев не отказался бы, наверное, от таких артистов в своем театре.

Я разглядывала ближнего ко мне кукленыша – его забавную мордашку, выполненную совершенно виртуозно, вышитый бархатный камзольчик, кружева на манжетах – и думала о своем. Думала бы и дальше, если бы кукла не подмигнула мне весело и задорно. Я проморгалась и посмотрела внимательнее – кукла подмигнула еще раз, да вдобавок улыбнулась мне, как сообщнице.

Сообщнице? Да черт возьми, сплю я наяву, или что такое происходит?

-Куклы бывают разными, - заговорщически проскрипел за моей спиной хозяин лавки, - Некоторые созданы для того, чтобы развлекать детишек или украшать дома. Но бывают и другие. Они рождаются для особых целей, и могут многое из того, что могут живые. При том они вовсе лишены пороков, коими страдают люди.

Он говорил совсем тихо, однако мой кавалер мог похвастаться отменным слухом. Или просто наблюдал за мной краем глаза и заметил, как сильно я зависла от речей продавца.

-О чем вы толкуете, любезный? – Андрей говорил спокойно, но об его интонацию запросто можно было порезаться.

Вот что значит сыскная выучка. Хозяин лавки как-то скукожился, вздохнул и заговорил о другом:

-Госпожа – тонкий ценитель кукольного товара. Она изволила обратить внимание на один из самых ценных экземпляров (тут он указал на мигавшего мне так игриво кукленыша) – творение рук мастера Витольда из славного города Мюнхена. Известна вам его история?

-Мы послушаем ее в другой раз, а теперь упакуйте-ка нам вот это, это и еще вот это, - Арбенин уверенно тыкал пальцем то в солдатиков, то в куколку в модном платье, то в смешного котенка. Хозяин закивал, мгновенно упаковал выбранное в аккуратные коробки и принял плату. Лиза была счастлива.

А уж когда я приобрела ей еще кукольный сервиз на шесть персон и кроватку с пологом, дитя возрадовалось окончательно и бесповоротно.

-Папенька, Полина Дмитриевна, спасибо вам за чудесный день!

-Да ладно, - я отчего-то засмущалась, - Если тебе понравилось, мы поедем кататься еще.

-Мне очень, очень понравилось, - восклицало дитя, - И я бы очень хотела поехать…если можно.

Последнее было добавлено после выразительного взгляда Арбенина. Все же он иногда был с дочкой слишком строг. По случаю досталось и мне:

-А ты, Полина, о чем шепталась с хозяином? Сдается, он нацелился всучить тебе это «творение рук мастера Витольда». Вас, дамочек, каждый стремится облапошить!

-Ничего он не стремился, - мое альтер эго было настроено по-боевому, - Но вот Федора туда нужно будет отвести непременно.

-Федора? Зачем это?

-Хочу, чтобы он взглянул на это…творение. И на другие, коли отыщутся.

Федор моим рассказом заинтересовался изрядно.

-Так-таки подмигивал? – допытывался он уже не в первый раз, пристально глядя мне в лицо.

Не знаю, может, он собирался отыскать на моей физиономии признаки вранья, которое я старалась выдать за правду. Но я описывала то, что видела, так что разоблачить меня было невозможно.

-Подмигнул два раза, улыбнулся – один раз, - в доказательство я загибала пальцы на руке, которую держала у Федора перед носом, - Так что, пойдете любопытствовать?

Рыжик закивал.

-Непременно пойду, надо ж поглядеть на этакое чудо расчудесное.

Мы было собрались посетить Puppenhaus немедленно, но вовремя явившийся Андрей охладил наш исследовательский пыл.

-Средь бела дня мы там ничего не найдем. Да и покупатели могут помешать, - деловито наставлял он нас с Нагатиным, - Надо ближе к ночи туда наведаться, да пугануть хозяина чем-нито – глядишь, тогда и вызнаем, что за кукол он продает.

-Может, он и с любезным Викентием Ильичом повязан как-нибудь? – эта мысль сама собой скользнула на язык, я даже не успела обдумать ее.

-Разумница, - коротко улыбнулся Андрей, - Сколь приятно иметь дело с сообразительной женщиной.

-Я иной раз и рот при вас открыть опасаюсь, - признался Федор, почесывая в затылке, - Все думаю, что того и гляди, глупость ляпну.

Засмущали меня напрочь, даже нахалка Аполлинария не нашлась, что ответить остроумного.

-Академика нашли.

-Да уж нашли, теперь не потеряем, - Арбенин развеселился окончательно.

-Тогда слушайтесь меня, - чтобы избавиться от смущения, я уперла руки в бока и принялась распоряжаться, - Надобно в темное одеться, чтобы вид иметь поустрашительней. Да и незаметней так будет.

-Вы, Полина, - в общей разухабистой обстановке даже Федор осмелел, - не можете…это…незаметной быть. Вы красивая. И веселая такая.

Я оглядела мужчин с сомнением. Но Федор сделался брусняв лицом, так, что, видно, говорил от сердца, Арбенин же при этом посмеивался и кивал в знак согласия.

-Я постараюсь быть как можно незаметнее. И веселиться не буду, вот вам крест, - для убедительности я и правда перекрестилась.

Тут подоспела Акулина с черными плащами для всех троих, мы выпили чаю, а за окнами как раз сгустилась особая, чернильная осенняя темнота.

Дядюшка, как и всегда, вышел проводить нас в «сыщицкий поход».

-Берегите голубку мою, - не очень-то он волновался, но не выдать нам вовсе никакого напутствия не мог.

-Не тревожьтесь, Алексей Матвеевич, - успокоительно заметил Андрей, - Доставим домой в целости.

Ради конспирации кавалер стребовал «служебный транспорт» - уже известный мне черный экипаж с мрачным типом в черном на козлах. Ну как было проигнорировать всю эту чернуху?

-В черном-черном городе, - бормотала я, влезая в карету, - есть черная-черная улица. По этой черной-черной улице едет черный-черный экипаж. В этом черном-черном экипаже…

-Что это вы такое бормочете? – не стерпел Федор.

-Заклинание, - откликнулась я, - На удачу и успешное завершение нашей поездки.

Мужчины только хмыкнули почти что хором – не понять им было моих дамских причуд.

По вечернему времени город был совершенно пустынен – я все старалась высмотреть в окно пешего или конного, да без толку. Только ветер гонял по мостовым видные даже в темноте яркие листья, и луна неласково таращилась на нас сверху – должно быть, подозревала в будущих беззаконных делах.

Дорогу к Кукольному дому мы припомнили не сразу – пришлось поплутать, но в конце концов справа замаячили знакомые стеклянные витрины. Андрей высунулся из окна и велел кучеру править в удачно расположенную поблизости подворотню. Мы оставили там экипаж и вернулись к лавке.

-Закрыто, - печально констатировала я.

На двери красовалась табличка, приглашающая покупателей зайти завтра с девяти часов утра. Выходит, мы зря прокатились по вечернему Петербургу? Я постепенно осознавала, что пора возвращаться домой, но тут из ближних к нам ворот послышались голоса.

Удивительное свойство имел мой кавалер: стоило появиться на горизонте чему-то такому, что представляло для него сыскной интерес, как он принимал вид гончей, учуявшей звериный след. Вот и сейчас, заслышав чей-то невнятный разговор, он замер, прислушался и сделал нам знак молча следовать за ним.

Так себе из нас получались следопыты, надобно признать. Андрей-то двигался бесшумно, но я шуршала юбками (господи, почему я не переоделась в мужское?), а Федор топал, шоркал и шкворчал, как целая стая престарелых мопсов.

Но все же нам удалось подобраться к Пуппенхаусу со двора и услышать финал разговора хозяина с…

-Душа моя, Карл Витольдович, право же, мы оба в этом заинтересованы. Делайте то, что говорит вам господин Челищев, и не задавайте лишних вопросов. Вот и выйдет и нам хорошо, и вам не накладно. Не то как бы на самого себя вам пенять не пришлось.

И собеседник лавочника знакомым жестом потер одна о другую свои ладони.

-Вашу ж…- и жесткая ладонь Арбенина зажала мне рот.

Чертов оценщик опять стращал неведомыми неприятностями и пытался заставить хозяина творить нечто – я душу готова была заложить – насквозь противозаконное. Пока я бесилась от его пронырливости, этот мерзкий тип откланялся и двинулся прочь. Оказывается, его тоже ждал экипаж вроде нашего, темный и неприметный.

-Нельзя дать ему уйти, - вдруг тихо скомандовал Андрей, - Федя, скрути его и к нам в карету. Там разберемся.

И рыжик не оплошал. Из гиганта-недотепы он мгновенно превратился в могучий ураган, догнал оценщика, закинул его, не чинясь, к себе на плечо, и бегом бросился к нашей карете. Минут через пять вернулся и браво доложил:

-Сделано. Скрутили его, и я кучеру велел приглядеть.

Арбенин одобрительно хлопнул Федора по плечу и повернулся к хозяину, соляным столпом застывшему на крыльце.

-Г-господа желают что-то купить? – по-моему, чисто автоматически спросил он.

-Господа желают побеседовать, - когда Андрей говорил таким тоном, возражать ему было решительно невозможно.

Хозяин и не стал, открыл дверь в дом и сделал приглашающий жест. Испуганным он не выглядел – либо счел нас друзьями, либо просто устал бояться. Стоило нам войти, как он прислонился к стене и устало поинтересовался:

-Чем я могу вам помочь?

-Сдается, это мы можем помочь вам. При одном условии – если вы будете с нами откровенны.

Пора было вмешаться, покуда мой кавалер не превратил частную беседу в форменный канцелярский допрос.

-Челищев готовит злодейство, - бухнула я, не раздумывая, - Нам неведомо в точности, что он замыслил, и только вы можете просветить нас и дать нам возможность поломать его интриги. Мы друзья вам, поверьте. Но нам нужны сведения.

Лавочник оглядел нашу взъерошенную компанию, подумал немного, и выдал:

-Уж лучше я покажу. Прошу за мной, дорогая фройнляйн, господа.

Мы спустились за ним в полуподвал, отведенный, как оказалось, под мастерскую. Как магазин был с пола до потолка забит готовыми куклами, там подвал продемонстрировал нам изобилие кукольных конечностей, голов и туловищ. Были и целые, но еще не одетые экземпляры, а несколько штук, похоже, готовились к размещению на полках в лавке. Так я подумала. Но не угадала.

Хозяин Пуппенхауса взял одну куклу – кокетливую дамочку в полосатом платьице и белом чепце, с лукаво улыбающейся мордашкой – и усадил ее перед собой на стуле. Постоял перед ней, а затем сотворил нечто странное: положил руки милашке на грудь и что-то прошептал. Не то от шепота, не то от «наложения рук» под корсетом куклы засветился синий огонек, разгорался все ярче и ярче, на миг вспыхнул ослепительным холодным пламенем и погас. Еще с минуту ничего не происходило, но мы не сводили с куклы глаз, и были вознаграждены: она подняла глаза на кукольника и улыбнулась ему.

-Очуметь, - некуртуазно высказалась я.

-Так учил меня отец, - откликнулся мастер, - Не знаю, фамильный ли это дар, или нет, но отец делал это…легко.

Он говорил что-то еще о своем папеньке, а я внезапно вспомнила прочитанную когда-то жутковатую сказочку о Витольде, «наилучшем кукольном мастере из славного города Мюнхена». Он, будто бы, знался с самим Сатаной, и в конце концов исчез куда-то с самой прекрасной из своих поделок. Мрачная история, вполне в духе немецкого романтизма. Никогда бы не подумала, что у сказочного умельца имеется не только реальный прототип, но и прямой потомок.

-Витольд из Мюнхена – ваш отец? – на это пожилой лавочник с достоинством поклонился.

-Я рад, что вам, фройляйн, известна история, которую рассказывают о нем детям. На самом деле, правда, все было совсем не так…волнующе.

-А как было…на самом деле?

-Он слишком много работал, тратил много своей искры на кукол. Этот заказ от директора кукольного театра – он на самом деле выполнил его. Мой отец был уже стар тогда, пристрастился к выпивке и как будто понемногу терял разум. Все забывал, не узнавал давних знакомых. А однажды ушел из дома, и больше мы его никогда не видели. Искали, сколько могли, но не преуспели. Но хватит о грустном, любезная фройляйн. Что вы хотите узнать о моих особых куклах?

-Не самовольничают они у вас, после того как искру получают? – это был важный вопрос.

Мне очень живо представились куклята, наделенные способностью двигаться и даже отчасти мыслить. Ведь что они могут натворить – подумать страшно.

-Нет, - успокоил меня Карл, - они полностью покорны воле творца. Того, кто дал им искру.

-А наоборот, стало быть, тоже возможно? – невпопад спросил вдруг Андрей.

-Что значит «наоборот»? – едва не хором выдали мы с Федором.

-Ну… - кавалер чувствовал, что нащупал нечто важное, но как сформулировать это важное точнее, понимал с трудом, - Можно ли у живого человека отнять искру, и тем самым сделать его послушным своей воле? Вы умеете делать такое?

Кукольник брезгливо поморщился.

-Да, умею. Но я никогда не стал бы калечить божьи творения, это непозволительная мерзость. А вот господин Челищев – тот способен и не на такое. И старается заставить меня действовать с ним заодно. Уж не знаю, откуда он проведал о моей работе. Но нынче уж не в первый раз подсылал своего человека. Вы сами видели, они угрожают мне.

-Видели, - согласился Андрей, - Но вы не тревожьтесь, мы непременно распутаем это дело, и избавим вас от опасности. Скоро подсыл господина Челищева сам пожелает сознаться во всех своих подлостях, верьте мне, Карл Витольдович. Нам пора, час уже поздний. Я дам вам знать о ходе расследования.

-О, - засмеялся мастер, - делишками этих господ заинтересовалась Тайная канцелярия? Тогда я спокоен. Прошу вас жаловать ко мне и просто так, господа, фройляйн. Просто ради удовольствия.

Тут вмешался молчавший до того рыжик.

-А можно мне, уважаемый мастер, поучиться у вас? Хотя бы немного?

Он умоляюще взирал на Карла, и тот сдался очень быстро.

-Что ж, юноша, ежели вам любопытно мое семейное дело, прошу вас, приходите. Может, старый Карл еще сможет быть кому-то полезен, и мои умения пойдут вам во благо. Приходите, я буду ждать вас.

Федор восторженно закивал. И мы наконец откланялись.

-Та дамочка, что мы встретили в доме Викентия, помнишь? – осенило меня, пока мы ехали домой, - Та, что «сходна ликом с государыней». Она без искры, точно. Ты видел, какие у нее глаза? Если поменять ее местами…

-Ну, Полина, вот и ключик нашелся к этому хитрому замочку, - торжествующе провозгласил кавалер, - И впрямь скоро пора придет «государево слово и дело» кричать. И господин Ушаков на сей раз ничего не возразит нам.

Он сказал «нам», как будто мы втроем уже представляли собой следственную группу со всеми полномочиями. Но на самом-то деле до этого было еще далеко.

Когда мы поведали дядюшке все, что успели разузнать, он с недоверием покачал головой.

-И чего не бывает на белом свете, - прекрасный тезис от человека, изрядно одаренного магией, - Но насчет Челищева я подозревал…гнилой человечишко. Ты его, Андрей Петрович, к ногтю-то прижми.

Кавалер хищно усмехнулся.

-Прижму, Алексей Матвеич, непременно прижму. Вот нынче же еду в канцелярию на допрос того присного Челищевского, коего Федор так героически изловил. Право слово, чисто Геркулес, на плечо вздернул и понес.

Федор на такую похвалу закраснелся и уткнулся в тарелку с поздним ужином, выданным нам с поварни тут же после приезда от кукольника. Я тихо захихикала при одном воспоминании о подвиге Нагатина – он в тот миг выглядел хоть и грозно, но и забавно одновременно.

Арбенин меж тем поднялся и посмотрел мне в глаза.

-Завтра поутру, полагаю, уж будут новости от нашего пленного. Позволь посетить тебя…вас. Рассказать, чего я от него добился.

Я было закивала, но у дядюшки были на меня свои планы.

-Ты заходи, юноша, нам с Федором все доложишь. А я уж после Полиньке перескажу. Ей уезжать надобно, вот отоспится, и отбудет, благословясь.

Мой кавалер все-таки не выдержал.

-Могу ли я спросить, Полина, куда ты постоянно уезжаешь? Прости, любопытство сыщицкое покою не дает, - он вымученно улыбнулся.

-Констанция, куда вы все время исчезаете? – пробормотала я себе под нос и вопросительно взглянула на дядюшку.

Тот изобразил строгую мину и ответил вместо меня:

-То наши дела, Андрей Петрович, семейные. Как можно будет, так голубка моя вам и сама все расскажет. А ныне говорить не о чем, ступайте с богом.

Андрей не смел спорить, только сжал губы, коротко поклонился и вышел.

-Строгости у вас, дядинька, - упрекнула я.

-Что ж, и строгости. А как ему объяснять, куда ты завтра отправишься? Как сладим наше дело, так и объясняйся с ним, а до тех пор молчи. Этому детине волю дай, так он тебя и вовсе никуда не выпустил бы, вот тебе крест.

На этом я обычно прекращала рассуждения домашних про Арбенина. И на сей раз независимо фыркнула и отправилась почивать.

С рассветом моя интуиция, до того молчавшая несколько дней, заголосила не хуже пожарной сирены. Какое-то неудобство ожидало нас по ту сторону очередной волшебной дверцы, может, даже опасность. Но в чем она заключалась, я догадаться не сумела.

Пришлось проделывать уже ставшие традицией процедуры: облачаться в «незаметное», прощаться с дядюшкой, в обществе верной горничной спускаться в подвал и толкать створку очередной двери, окруженную мягким оранжевым светом (переломный период, как сказал мой дедок, время перемен, одним словом).

Стоило нам перешагнуть порог, как в глаза ударило солнце, кожу обожгло морозом, а под ногами предательски заскользило.

-Что ж вы, красавицы, без санок? Давайте так, что ли, съедем! – чьи-то сильные руки подтолкнули меня и мою горничную вперед.

И под собственный звонкий визг (никогда бы не подумала, что способна так верещать) мы покатились с горы на замерзший речной лед внизу. Пока ехали – всего-то несколько мгновений – вокруг вихрился снег, глаза слепило, а под задницей то тут, то там выступали ледяные гвыли – в общем, было весело.

Едва доехали донизу и кое-как поднялись, вслед за нами финишировали два добрых молодца. Затормозили, резко ударив нас обоих под колени, так, что мы бухнулись прямо в их объятия. Мы еще побарахтались, отбиваясь от непрошеных ухажеров, а потом Акулина прогневалась окончательно, и ловко щелкнула одного из парней по носу. Тот ойкнул и схватился за поврежденное место.

-Ты чего это, девка? Али не любо с хорошим человеком прокатиться?

-С хорошим-то, может, и любо, - с достоинством ответствовала горничная, снова подымаясь на ноги и вдумчиво обмахиваясь от снега, - А ты, убогий, не лез бы, не спросясь. Давайте, барышня, отряхну вас как-нито.

Больше мы не обращали на парней внимания. Они еще недовольно бухтели, отбрехивались от насмешек окружающих, а мы тем временем отряхнулись и принялись осматриваться. Спустя пару минут осмотра пришлось признать, что нам повезло: я точно знала, в какую эпоху мы попали на сей раз.

-Третий Рим, стало быть, - сама себе сказала я, - И четвертому не бывать.

Чего проще – над головой громоздились стены и башни отлично мне знакомого московского Кремля, разве что несколько недостроенные. Кое-где поверху копошились работники, до нас доносились их переговоры, не всегда понятные, а местами насквозь нецензурные. Иначе говоря, нас занесло во времена Ивана III, когда итальянец Фиораванти сотоварищи старался придать сермяжной Московии толику европейского шика.

Я и сама не понимала, почему так хочу каждый раз точно узнать «эпоху прибытия». Может, моя исторически озабоченная душенька так чувствовала себя спокойнее. Вот Акулину мало занимало место и время, где мы очутились – гораздо больше ее заботили приземленные, бытовые потребности.

-Пойдемте, Полина Дмитриевна, Христа ради, одежонки на базаре прикупим, не то как есть околеем, - лязгая зубами, попросила она.

На счастье, я не отправлялась в «задверье» без некоторого капитала – в края плаща было зашито несколько серебряных и пара золотых монет. И похоже, настала пора, использовать часть наличности на утепление.

Рынок, на наше счастье, располагался поблизости, стоило только подняться обратно к стенам Кремля и обойти его до Китай-города. Дальше заплутать было невозможно – рыночная кутерьма слышалась издалека.

Торг голосил бойкими зазывалами, звучал чем-то музыкальным, вроде рожка и барабана, стучал и звенел товаром. А запахи! Я мельком подумала, что пространство современного мне мира было почти лишено ярко выраженных ароматов. А вот Московия XV века таки благоухала на все лады. Вкусной едой, кожами и маслом, дымом и травами, и еще бог знает чем.

-Пойдемте, барышня, ей-богу, померзнем, - вернула меня в реальность горничная.

Я собралась, выключила историка, и мы отправились за покупками. Выбирать и торговаться Акулина умела куда лучше меня, так что она этим и занялась. Не прошло и часа, как мы с ней стали счастливыми обладательницами овчинных шубеек, не слишком плотных, зато длинных, и отличных огромных валенок, несколько замедлявших ходьбу, но теплых до изумления.

Согревшись наконец, мы еще побродили по торговым рядам, съели по паре пирогов (впечатляющего, надо сказать, размера) и как-то незаметно снова оказались возле кремлевской стены.

-Пошли посмотрим, как они строят, - я неопределенно махнула в сторону кремлевских построек.

-Ой, надо ли? – девка моя, как всегда, была настроена скептически, - Как бы нас оттуда в толчки не погнали, из царского-то места.

-Не погонят, - я осмотрелась, - Уж смеркается, кто нас заметит? Тихонько проберемся, одним глазком глянем, и назад.

Акулина сопнула носом в сомнении.

-Куда назад-то? Сами говорите, смеркается, а нам и деться некуда. Чай, не лето, под кустиком не пристроишься.

Я только отмахнулась – не хотелось думать о ночлеге, когда впереди маячили такие захватывающие перспективы. И мы полезли в Кремль. Никакой охраны там не оказалось, недостроенные стены стояли без надзора, и мы рискнули забраться еще дальше, во внутренние каморы.

Темень в них царила, что называется, выколи глаз. Благо, в моем распоряжении было слабое синеватое свечение, которое я могла вызывать по мере надобности. И в неверном магическом свете я увидела, что вокруг нет ничего особенно любопытного – так, голые беленые стены, мощные колонны, подпирающие своды камор, и больше никаких чудес.

-Пойдемте, барышня, восвояси, - страшным шепотом предложила Акулина, - Боязно чего-то.

-Чего бояться-то? Видишь, нет никого.

И тут же я поняла, что ошиблась. От дальнего входа послышались шаги, голоса и заметались по стенам отсветы факельного огня. Мы тихонько охнули (получилось почти хором), и затаились в углу за колонной. Благо, она была такого обхвата, что за ней кроме нас свободно могли укрыться еще несколько человек.

В камору ввалились здоровенные ратники, которые с видимым усилием волокли объемные сундуки, а за ними вошли тощий седой мужик и приземистая, дорого одетая боярыня средних лет. Она-то и командовала переноской грузов.

-Сюда ставьте, с этой стороны, - она указала, куда пристроить груз, и обернулась к своему спутнику, - Спасибо, мастер, вы хорошо исполнили вашу работу. Наследие моих византийских предков будет здесь как за пазухой у Христа.

Наследие? Так дорогое Мироздание свело нас ни больше ни меньше, с Софией Фоминичной, последней из Палеологов. Не иначе, Либерею принесли на хранение. Я настолько забылась, что высунула нос из укрытия и принялась изучать историческое лицо.

Интересно, что реконструкция внешности великой княгини Московской не вполне соответствовала действительности. Лицо настоящей Софии было изящней и чувственнее, глаза мягко блестели, и вообще она не производила впечатления безжалостной интриганки, какой многие ее считали. Но вот глаз у византийки был острый: она всмотрелась в угол, где таились мы с Акулиной, и вдруг указала прямо на меня:

-Кто это там? Держите их!

От повелительного окрика нас подбросило, как от разорвавшейся рядом гранаты, мы выскочили из-за колонны и бросились вон из каморы с такой скоростью, словно за нами гналась наша смерть. Впрочем, возможно, так оно и было. Сзади топали и гремели преследователи, а мы мчались, не помня себя, петляли, бросались то в одну, то в другую сторону, надеясь укрыться где-нибудь между домами.

В каком-то проулке я потеряла валенок, и некоторое время пыталась бежать без него, но тут же утонула в сугробе по колено и беспомощно остановилась. На улицах Третьего Рима не видно было вообще ничего. Но верная моя девка подобрала утраченную обувь и помогла обуться обратно.

-«Одним глазком глянем», - передразнила она меня, - То-то глянули, чуть было по хребту не огребли. Не то еще под замок посадили бы, а нам дело делать надо.

Я понуро молчала. Акулина была на сто процентов права – вместо того, чтобы заняться поисками следующей порции бусин, я увлеченно исследовала прошлое. Ну и поплатилась.

-Ладно, - надо было все же сохранять хоть видимость главенства в нашей паре, - Сейчас пойдем, поищем, куда на ночь пристроиться.

Акулина не успела ответить, как нас внезапно обступили зловещие тени – не менее десятка.

-Пойдемте, красавицы, с нами, - мы люди веселые, чай, не обидим.

Вот это номер. Не хватало нам еще на разбойничью шайку какую-нибудь нарваться. Я быстро повернулась, думая, не получится ли сбежать и отсюда, но нас обступили плотно, не вырваться.

-Вот теперь, барышня, - шепнула мне Акулина, - мы и в самом деле в беду угодили.

«Сгорел сарай, гори и хата», — подумала я, и выступила вперед.

— Тут не видать ни зги — как это вы, соколики, разглядели, что мы красавицы?

Соколики хором заржали, одна из теней придвинулась поближе и мирно предложила:

— Христом богом прошу, девки, пойдемте к нам, ежели вам деваться некуда. Не то околеем здесь все, красивые и молодые.

Сказать по чести, у нас не было особого выбора. Ну куда мы могли деться среди ночи в далеком прошлом, к кому попроситься на ночлег? Акулина переглянулась со мной, покивала своим мыслям и наконец объявила:

— Ну, приглашайте-нито. Куда идти-то?

Парни обрадованно загалдели и препроводили нас за ближайшие ворота. Двор был широкий, в отдалении высилась обширная изба, а в непосредственной близости щелкали зубами два здоровых и судя по виду, злобных кобеля. Мы было попятились.

— Не робейте, девки, они у нас тихие. Ну-ка, Шарик, Тришка, пляшите!

И зловещие псины послушно пошли в пляс, вставши на задние лапы. Должно быть, на нервной почве, мы с Акулиной хохотали, как безумные. Пока утирали слезы от смеха, нас затащили в сени, а потом провели и в горницу.

Атмосфера в горнице была самая творческая, чтобы не сказать, богемная. По лавкам сидели мужики с инструментами, и бодро наяривали в лад на жалейке, гуслях и балалайке. Это уж были не приветившие нас парни, музыканты выглядели явно старше, хотя физиономии имели насквозь продувные.

Возле двери невысокая девица, самозабвенно била дробушки, и пела что-то веселое. Я прислушалась.

— Лента красная вилась,

Семерым я отдалась,

Только толку-то на чуть,

Восьмерых теперь хочу!

Парни смущенно закхекали.

— Ну ты, Олена, полегче што ли. Гости, вишь, у нас.

— Ой батюшки, - не смутилась Олена, — нешто они допрежь такого не слыхали?

Хитро нам подмигнула, и запела снова:

— У моей милашки жопа —

Лучше не отыщется,

Стоит вечером похлопать —

До утра колышется.

Я не знаю, какая вожжа попала мне в этот момент под полу шубейки. Должно быть, воздух в горнице содержал некую взвесь хулиганства, потому что я тоже пошла плясать (прямо так, не раздеваясь), да еще и заголосила всплывшие откуда-то в голове частушки:

— Эх, лапти мои,

Четыре оборки,

Хочу дома заночую,

Хочу — у Егорки!

Парни восхищенно закрутили головами, захлопали, и «Остапа понесло» дальше:

— С неба звездочка упала

Прямо милому в штаны.

Пусть бы все там разорвало —

Лишь бы не было войны.

Общее одобрение стало еще громче, откуда-то возник деревянный ковш с напитком явно алкогольным, потому что хлебнувшие из него становились краснее лицами и раскованнее поведением.

— Наши девки-то! Словно нарочно встретились! Айда с нами бродить, любушки!

Ну да, всю жизнь я мечтала бродить неведомо с кем непонятно где. Вон и Акулина уже жмет губы в гузку — того гляди, начнет выступать.

— С кем это «с вами»? – я бдительно прищурилась на гулящую компанию, к которой мы так неожиданно прибились.

— Дак это…глумцы мы. Бродим-от, народ веселим.

Зависание мозга продлилось секунды три, после чего я вспомнила другое слово, гораздо лучше мне знакомое:

— Скоморохи, что ли?

И они радостно закивали. Акулина, которая вроде бы не должна была ничего знать об этих затейниках, бродивших по российским дорогам столетием раньше, ощутимо расслабилась. Нас окружала такая веселая и душевная компания, что даже некоторый избыток озорства не мог помешать нашему расположению к участникам ватаги.

До отхода ко сну мы еще успели посмотреть коротенькую кукольную пьеску, разыгранную ради нас молчаливым Никодимом и рыжей, как морковка, Марьяшкой. Подобравшие нас на морозе молодцы звались Климкой, Осипом и Антипкой. Плясица Оленка рвалась исполнить нам еще частушек, но сидевший в углу с гуслями дядька Гордей цыкнул на неугомонную.

— Неча воздух сотрясать, когда добрые люди десятый сон видят, помолясь. Вот вы, девушки, нам спокойное спойте, а мы порадуемся.

И с чего он взял, интересно знать, что мы сумеем подобрать «спокойное» ему по нраву?

— Вы, барышня, ту спойте, что мне тогда у хайрастых пели, — прошептала Акулина. — Про Муромскую дорожку.

Но мне вспомнилась еще более благостная, лирическая песня.

— Вьюн над водой,

Вьюн над водой,

Ой, вьюн над водой

Завивается.

Жених у ворот,

Жених у ворот,

Ой, жених у ворот

Дожидается.

Похоже, нам попались мастера, которые могли подыграть не только частушкам или плясовой. Пока я пропевала первый куплет, музыканты незаметно подстроились под меня, и мелодия заскользила сама по себе, поддерживая голос и слова невесомым, ласковым касанием.

Внимали все исправно, мужики вдумчиво сопели, бабы пригорюнились, а когда дело дошло до выхода свет-Настатьюшки, облегченно завздыхали. Строгий дядька тоже остался доволен.

— Ну то-то, суесловки, на том и почивать пора.

Для ночлега нам отвели натопленную до изумления горенку, где мы расположились каждая на своей лавке и выспались неплохо, хотя и вставали несколько раз за ночь испить водицы из оставленного на подоконнике ковша.

Поутру нас разбудили ранешенько.

— Поднимайтеся, девицы-красавицы, — вломилась к нам Оленка, на ходу доплетая косу. — На торг пойдем, народ веселить. После мужики на дело пойдут, а мы по хозяйству похлопочем маленько.

На торгу все вышло как нельзя лучше. Ватага успела показать целую программу из кукольного представления, плясок с развеселыми частушками и приговорками, короткого интерактивного (то есть, с участием зрителей) спектакля «на злобу дня» (о мздоимстве дьяков и низком моральном уровне священства), а в конце еще меня заставили пропеть «лирического» - завершивший вчера наш день «Вьюн над водой».

И хотя я прекрасно представляла уровень собственного вокального мастерства — все равно было приятно, когда мне хлопали и кричали одобрительное. Потом довольные зрители кидали «гонорар» в шапку, с которой пошел по кругу Осип, и набросали, видимо, порядочно. Дядька Гордей пожевал губами, отсчитал сколько-то в кулак Марьяшке и велел «пойти припасом закупиться».

Мы увязались следом, и получили истинное удовольствие от умения «морковки» торговаться. Куда там Акулине, хотя и она была в этом деле умелицей! Цена на все продукты волшебным образом сдувалась в несколько раз, и мы получали все потребное, по моим понятиям, за смешные деньги.

Закупленный припас парни еле дотащили до дома – вот какой рачительной хозяйкой оказалась Марьяшка. Радостно поохавши над добычей, бабы принялись готовить, помогали и мы, чем могли.

А мужики отправились встречать гостя, и вскоре ввели в горницу осанистого, высокого бородача, больше всего походившего на удачливого купчину. Вид он имел заносчивый, ватагу оглядывал насмешливо, и для чего явился, поначалу было неясно. До тех пор, пока Гордей не спросил:

— Когда, стало быть, Ермолаюшка, ватажничков моих до клада отведешь?

— Дак вот нынче же и пойдем. Тех, что помоложе, мне давай, чтоб силушка играла. Не то не справимся, не приведи Господь.

Таинственный Ермолай огляделся, метнул взгляд в угол, где со скоморошьими бабами и девками толклись и мы с Акулиной, и вдруг сказал:

— Этих вот еще с собой возьму, — и ткнул пальцем почти что мне в лоб.

— Девки-то тебе зачем, Ермолай? — искренне удивился дядька.

«Купчина» на это хмыкнул и неопределенно объявил:

— Чаю, и они могут на что сгодиться.

Мы с моей горничной переглянулись.

— Кладознатца-то нам и не хватало, — констатировала я шепотом. — Вот, Акулина, ноне еще и клад брать пойдем. Хочешь клад брать?

— А чего ж, — лихо, но тоже тихонько откликнулась девка, — можно и клад взять, коли так по судьбе выпало.

— Чего вы там, дуры, шепчетесь? — пренебрежительно поинтересовался наш проводник. — Нечего рассуждать, время место потаенное найти. Собирайтесь, кто там. Ужо выведет вас Ермолай Федотыч, куда надобно.

Ох, что-то не нравился мне этот знаток кладоискательства. Но парни засобирались, Акулина протянула мне шубейку и платок, оделась сама, и мы выдвинулись со двора. Оказалось, на своих ногах добираться до места далеко, пришлось грузиться в телегу, и трястись несколько часов по заснеженной дороге. Короткий зимний день уже оборачивался ранними сумерками, когда Ермолай скомандовал:

— Стой! Дальше пешком вон на тот взгорочек.

Взгорок, на который мы еле забрались, до пояса извалявшись в снегу, был заснежен на удивление мало.

— Взять клад уметь надо, — невесть зачем наставлял нас по дороге дядька Ермолай. — Они, клады-от, разные бывают, но таких нету, чтобы просто из земли откопать и забрать себе. Какие на приметы заговорены, какие на замок, какие на нож, какие на третьего сыскавшего.

— А первые два куда деваются? — черт меня дернул за язык.

— Туда и деваются, девица, — ткнул себе под ноги кладознатец. — Сторожат его там, чтобы третий мог забрать. Не без умения, конечно. Знающий человек и место завсегда высмотрит, и заговора не убоится. Да вон, гляди. Ты-то, чаю, сразу заприметишь.

Я добросовестно таращилась на деревья и кусты, но сначала ничего не заметила. Пришлось изрядно сосредоточиться, чтобы разглядеть ярко-синие искры, летающие в воздухе рядом со старой, кривобокой березой.

Туда и направился кладознатец. Он повертел головой по сторонам, словно бы принюхиваясь, поводил руками среди искорок, и велел ватажникам копать.

— Дядька Ермолай, как копать-то, земля-от вся промерзлая, - заныл Климка, а прочие согласно закивали.

— А ты думал, я этак руками поведу, и все само на божий свет вылезет? — ехидно поинтересовался Ермолай. — Принимайтесь, тут земля рыхлая. Да вы и ломик, я гляжу прихватили, так нечего из себя невест Христовых строить.

Парни уныло похватали инструмент и после долго ковырялись в действительно не совсем промерзшей почве. Когда яма углубилась примерно на метр, кладознатец скомандовал прекращение работ.

— Ты, девка, подь сюды, — поманил он меня. — Вот ты, тощая. А дылда, подружка твоя, пусть близко не суется.

Я так растерялась, что без спора подошла поближе к яме.

— Пособишь мне, — объяснил он. — Мабуть, силы мне не достанет, чтобы захоронку одолеть. Как увидишь, что открывается она, так силушку свою и приложи. У тебя, гляжу, есть, чем поделиться.

— Откуда вы знаете? — несколько отмерла я.

Уж очень страшно, прелью и холодом тянуло из выкопанного отверстия в земле. Даже огоньки, немало меня развлекавшие, угасли, словно выполнили то, для чего были приставлены. Ермолая, правда, ничего не смущало. Он не ответил мне, а вместо этого поддернул рукава кафтана, и снова начал двигать руками над ямой, все пришептывая что-то неразборчивое, грозное и старинное, словно вызывал на битву неизвестного врага.

И враг пришел. В кронах деревьев закружил ветер, из лесной глубины что-то застонало, заухало, завыло, и земля завибрировала под нашими ногами. Из ямы поднялось слабое, какое-то сизое свечение, а вслед за ним – нечеткая фигура.

— Зачем пришел? – без всякого выражения произнесло это жутковатое подобие человека.

Ермолай, совершенно не впечатленный разыгранным перед нами спектаклем, холодно ответил:

— Будто сам не знаешь. Отдавай, что у тебя там, - и потянулся руками в сторону призрака.

Второй акт уханий и завываний вышел еще громче и устрашительнее первого, но нам было не до того. Парни, белые, как бумага, отползли на край пригорка и оттуда наблюдали «битву титанов». Акулина держалась поближе ко мне, а я тем временем соображала, не пора ли вмешаться в противоборство.

Выходило, что пора, потому что призрак стал как-то менее прозрачен, а Ермолай тяжело дышал, произносил свои тайные слова все тише и мало походил на человека, близкого к успеху. Что следует делать по правилам, я не знала, поэтому тоже протянула руки к захоронке и постаралась, чтобы моя сила поддерживала силу кладознатца. Вроде бы получилось, во всяком случае, Ермолай облегченно выдохнул и снова заговорил громче, а призрак злобно прошипел:

— Ведьму притащил? Не будет вам ни клада моего, ни ходу отсюда.

И я обиделась. Зря что ли, в самом деле, дядюшка Алексей Матвеевич обучал меня множеству разных способов получить желаемое? Поток силы, покорный моей воле, скрутил призрачного сторожа в удушающих объятиях. Сжал сильнее, еще сильнее, и наконец, выжав, словно старую, грязную тряпку, отшвырнул прочь.

Стон призрака почти оглушил нас, но затем хранитель исчез, растворился в морозном воздухе, оставив нам клад в целости и сохранности. А я, почти оглохшая и совершенно опустошенная, плюхнулась на ближайший поваленный ствол.

— Сильна ж ты, кобылища, - уважительно отметил Ермолай, тоже бледный и уставший, но весьма довольный итогом наших общих усилий. — Бери себе, что глянется, — заслужила.

Увесистый ларец к тому времени уже вытащили из захоронки, взломали крышку и принялись изучать содержимое.

Стандартное такое содержимое — монеты, украшения, все то, что обычно и прячут от чужого глаза и загребущих рук. Лишь несколько предметов отличались от остального имущества. Парчовое очелье, расшитое очень знакомо отозвавшимися мне бусинками. Клочок ткани с воткнутой в него проржавевшей иглой. И детская игрушка-волчок, не слишком ровно выточенная из темной древесины.

— Я вот это возьму, если можно, — очелье прямо-таки само прыгнуло мне в руки.

Дядька Ермолай хитро прищурился.

— Ведаешь, что выбрать, девка. Так и быть, бери, да береги, — вещица полезная. А я вот это возьму, — он забрал из ларца иглу с тряпицей и волчок. — Вам, глумцам, такое ни к чему, а мне в иной час и пригодится.

Скоморохи молчали — то, что взял себе кладознатец, им было явно ни к чему. На меня они смотрели с почтением, не отказались довезти до Кремля, хотели было проводить и дальше, но мы с Акулиной решительно отказались. Вдоль стены мы и сами отлично добрались до невидного хода, из которого попали в старую Москву.

А из задверья на сей раз шагнули с видом самым победоносным — еще бы, половина ожерелья сосредоточилась уже у нас в руках. Дядюшка, правда, был что-то нерадостен.

— Отвечайте, любезный Алексей Матвеевич, отчего лицо имеете столь кислое? — весело поинтересовалась я, передавая ему наш с Акулиной «улов».

Дедок мой печально вздохнул, как будто лично был повинен в некоей неприятности.

— У нас-то все тихо-мирно, — издалека начал он. — Вот Марфушка Лизавету давеча привозила. Ну до чего ж девчонка занятная, сама махонькая, а разговор, словно у взрослой женщины.

Я насторожилась еще больше. Что-то раньше дядюшке несвойственно было так примитивно заговаривать мне зубы.

— Да что случилось-то, дядинька, рассказывайте, бога ради!

— Так…кавалер твой…

— Что «кавалер»?!

— Ты чего плохого не подумай, живой он!

Я так и села на ближайшую кушетку — хорошо, мимо не промахнулась.

— Живой??

— Доктор говорит, поднимется скоро, — прорвало наконец моего дражайшего родственника. — С ним там Федор, он и нашел, и за доктором послал. Заехал за ним, чтобы в кукольный, значит, дом отправиться, а твой Андрей Петрович на лестнице валяется весь в кровище…да не пугайся так, голубка!

Не пугаться??? Господи, ведь не так долго нас не было, а у них тут какие-то битвы, ранения, «весь в кровище». Я как будто выпала на время из реальности, и снова пришла в себя уже в карете, которая, подпрыгивая, мчалась на Васильевский. Акулина, сидящая напротив, сурово молчала.

К Андрею на квартиру я попала впервые, но на обстановку даже не взглянула, — прямо с порога уставилась на раненого, заботливо уложенного Федором на постель. Ну что сказать? Только одна радость, что не помер. А насчет того, что он «поднимется скоро», доктор сильно приврал.

Лицо не просто бледное, а прямо-таки с синевой, под глазами круги, губы запеклись, и вид не то, чтобы сколько-нибудь живой. Однако оглядел меня, хмыкнул, и с трудом выговорил:

— Чего примчалась, графинюшка? Дело наше такое, служивое, случается, и подрежут маленько.

Маленько??? Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять: подрезали моего кавалера довольно изрядно. Я так хотела помочь ему, но лечить могла только одним способом, который не очень-то желательно было афишировать. Вот Федор взирает сочувственно…а, черт с ним, выбирать не приходится. И я приблизила руки к ране.

Должно быть, мастерство мое магическое росло неуклонно (господи, о чем только не станешь думать, чтобы не рухнуть в истерику!), потому что я сразу почувствовала, как горит жаром тело Андрея, как воспалены края раны, и как скоро этим воспалением будет отравлен весь организм.

Я представила, как прогоняю заражение прочь, как гаснет понемногу жар, и рана сама собой очищается от гноя. Ну вот, облако над моими пальцами из голубого сделалось зеленоватым — стало быть, здоровая энергия дальше справится и без меня.

— Ой, — пробасил у меня над ухом рыжик, — а что это вы руками светите, Полина?

— Будешь мешаться, — решительно отрубила я, — в глаз засвечу.

Оказывается, раненый герой пришел в себя, — он тихо засмеялся над нашей перепалкой, и тут же застонал и яростно чертыхнулся.

— А нечего тревожить рану, — строгость отлично прикрывала мой животный ужас. — Ребра, похоже, целы, внутренние органы тоже, — стало быть, скоро поднимешься на ноги. Кто это тебя так? Челищевские? Чего молчишь, признавайся!

Мой кавалер всегда был таким сильным, так решительно справлялся с любыми трудностями, и вот… Его теперешнее состояние просто не укладывалось у меня в голове. Правда, он все равно старался не показывать, насколько хреново себя чувствует. Кривил губы в улыбке, от которой меня через секунду начало мутить, пытался говорить что-то. В общем, выходило плохо, но он старался.

— В переулке здесь, на Васильевском, подкараулили. Втроем навалились — еле отбился. До дому добрел, а на лестнице споткнулся, и…все. Ежели б не Федор — может, и вовсе копыта откинул бы.

— Я вот тебе откину! — слезы хлынули градом, так, что вытирать их было бесполезно. — Вот только посмей помереть, ирод, ей-богу, подниму, и будешь умертвием бродить!

Утешать меня Андрей не стал — просто посмотрел ошалело, извлек откуда-то огромный чистый платок и протянул мне для вытирания сопливых и слезных рек. Мало-помалу я успокоилась, и подняла на него глаза.

— Надобно, чтобы ты и себя берег, когда это возможно, не только меня., — я старалась говорить потверже, но получалось не очень-то.

На это он усмехнулся как-то недоверчиво, словно я сморозила несусветную глупость.

— Кому надобно?

— Мне надо, чертов ты баран! – оказывается, когда падает забрало, все становится намного проще. — Не пойму, или ты слепой, или все твое разумение отбила напрочь твоя первая женитьба! Самому-то не надоело изображать помороженное пугало?!

На это мой кавалер прикрыл глаза, и сперва затрясся в беззвучном смехе, а потом зашипел от очередного приступа боли.

В этот момент я несколько пришла в себя. И вспомнила, что у моего выступления были зрители. Причем Акулина грамотно слилась со стеной, опустив даже на всякий случай глаза, а Нагатин, наоборот, таращился на нас, не отрываясь. Потом кашлянул, и робко вопросил:

— Полина Дмитриевна, может быть, вы утомлены? Если так, поезжайте домой, а я останусь с Андреем Петровичем, и…

— Черта с два мы утомлены! — на долю Федора тоже кое-что осталось. — И это ты, рыжий долб… орясина, поедешь домой вместе вот с ней (тут последовал злобный тычок пальцем в сторону моей девки). А я останусь с этим…бесстрашным храбрецом, и буду беречь его покой.

«Бесстрашный храбрец» прозвучало примерно как «конченый идиот», но так и было задумано. Арбенин даже передвинулся немного, чтобы удобнее было наблюдать за развитием событий. Вместо обиды или опасения он выказывал одно только сыщицкое любопытство. И действующие лица его не разочаровали. Я стояла, уперев руки в бока, и дожидалась, пока Акулина с рыжиком уберутся с глаз моих. Федор натянул камзол, и поклонившись, пробурчал:

— Больно строги вы нынче, госпожа графиня.

— Еще бы не строги! — пришла мне на помощь горничная. — Вас оставь только без присмотру — сейчас в какую-нито беду вляпаетесь с разбегу. Пошли уж, Федор Дементьевич, пусть Полина Дмитриевна сами тут управляются. А к вечеру смените ее.

И споро потянула инженера к выходу.

— Что ты такое со мной делала? — полюбопытствовал Андрей без всякого раздражения, точно я не орала на него дурниной всего минуту назад. — Полегчало, будто пилюлю какую выпил.

— Ну, считай, что выпил, — буркнула я, трубно сморкаясь в промокший насквозь платок. — Лучше расскажи, если болит не так сильно, что там с персоной, которую Федя арестованию подверг.

—Померла персона, — с отвращением признал Андрей.

— Как это «померла»?

Вот это фокус. Неужели кавалер так сурово проводил с ним «оперативно-следственные мероприятия»?

— Да вот так и померла…тьфу, помер. Правда, сперва рассказал все, что знал, и даже больше. Я его и на дыбу подвесить не успел, — без того соловьем разливался. Поведал, что Викентий Ильич у себя дома колдовские дела творил, живых людей божьей искры лишал и в рабов бездушных обращал. Так-то. Секретарь за ним допросных листов никак с десяток исписал.

— А дальше?

— А дальше я порадовался, что сразу в допросную его поволок. Определили нашего злодея в камеру, а к утру в ней его остылый труп красовался. Тихо так лежал, руки на груди сложены, глаза закрыты… и не дышит.

— То есть, признаков насильственной смерти не было?

— Как это ты изъясняешься порой — не хуже наших судейских крючков, — с удовольствием отметил кавалер.

— Сам крючок, — с достоинством отбрила я. — И долго еще будешь с раной своей.

— Нет у тебя снисхождения к раненому герою, жестокосердная! — наша беседа мало-помалу приобретала черты водевиля.

— Кукиш тебе с маслом, а не снисхождение. Так что, сам, что ли, помер?

— Выходит, что сам. Только не верю я в его внезапную кончину. Ежели Челищев голыми руками из людей божью искру достать может, так ему и до присных своих ничего не стоит дотянуться, где бы ни были.

Тут я вспомнила про хозяина Пуппенхауса.

— А ежели он и до кукольника дотянется?

— Не дотянется. У Витольдыча под дверями я караул поставил. И с улицы, и со двора, — ни одна скотина не подберется.

— Ффух, слава богу. У старика никакой защиты, кроме тебя.

— Ну, и Федор за ним присматривает. Учиться напросился, и заодно поглядывает, не бродит ли кто подозрительный возле лавки.

Мы немного помолчали. Вдруг Андрей отвернулся и с трудом проговорил:

— Вы…ты, Полина, прости меня, ради Христа. Я, должно быть, кажусь тебе чурбаном бездушным, но это не так. Просто…я с такими, как ты, доселе дела не имел, а потому и обращения не знаю.

— С какими это, с «такими»? — подозрительно осведомилась я.

— Чтоб красивая, умная и такая, знаешь, свойская еще. Ко всем с уважением, даже к мелкой моей вот тоже. И веселая. Разве тебе такой, как я, сгодится?

И мне стало стыдно. Очень стыдно, прямо как никогда в жизни. Наехала на мужика, а ему до того непривычно мое обращение (обычное для покинутого мною XXI века), что он и не знает, как мне, неповторимой, соответствовать. Умнице, красавице, спортсменке, блин, и комсомолке.

— Кхм…нашел тоже восьмое чудо света. И вообще, — давай, я сама буду решать, сгодишься ты мне или нет. А там посмотрим.

— Решай, — тут он засмеялся. — А то уж мне тут Лизавета шепнула, что ты очень достойная дама.

— Дама? — вот уж дама из меня точно никудышная. — Да еще и достойная?

Дальше мы хохотали, сочиняя на ходу, какой должна быть истинно куртуазная дама. Образ выходил уморительный. За этим весельем кавалеру моему, как будто еще немного полегчало. За окном было уже совсем темно, но Федор пока не возвращался, да и мне, честно говоря, совсем не хотелось уходить.

Рыжик возник в дверях, когда мы перешли к обсуждению Арбенинского поместья, куда меня тут же пригласили погостить. И вид его явственно намекал на очередные, случившиеся вокруг нас, пердимонокли.

— Там Лизу украсть хотели! — рявкнул Нагатин, и почему-то захохотал в полный голос.

Если бы не его странное поведение, мне вряд ли удалось бы удержать Андрея в постели. Он уже поднимался, с трудом, держась за бок, но увидев, как ржет Федор, сообщив свое страшное известие, почти упал обратно на кровать.

— Ты чего гогочешь, дубина стоеросовая?! Рассказывай немедля! — возмутилась я.

Рыжик, все еще досмеиваясь, опустился в кресло и принялся рассказывать.

Оказывается, все представление он видел лично, от начала до конца. Даже успел немного поучаствовать. По словам Федора, они с Акулиной уже подъезжали к нашему дому, и в некотором отдалении от него застали удивительное зрелище. Анна Матвеевна с Лизой решили визитировать нас с дядюшкой и ехали по улице навстречу.

Тут какие-то непонятные личности в невидной (знакомый вариант) одежке разом навалились на карету Стрешневых. Вытащили наружу Лизавету и попытались скрыться. Было злодеев около десятка, и они, как видно, изготовились обстряпать свое грязное дело быстро и без лишнего шума. Плохо же они знали тетушку!

Почтенная дама с редкой прытью выскочила следом за ребенком, и принялась от души охаживать державшего Лизу мужика своей тростью. Трость эту я знала, и выглядела она не слишком грозно. С другой стороны, если дубасить ею от души, какой-никакой результат должен быть непременно.

Пока Анна Матвеевна сражалась с супостатом, Арбенина-младшая тоже не оплошала. Она так тяпнула своего похитителя за руку, что тот выпустил девицу, после чего оная девица отбежала на безопасное расстояние и принялась оглушительно свистеть в два пальца, а после еще и вопить на всю округу что-то вроде «спасите-помогите».

— Твоя дочерь, — удовлетворенно отметила я, повернувшись к Андрею.

— Моя, — с гордостью покивал он. — Свистеть-то я ее выучил, вот и пригодилось.

На Лизаветин свист и крики из нашего дома выбежали слуги, и при помощи Стрешневских лакеев и подоспевшего к финалу драки рыжика обратили врага в сокрушительное бегство.

Слушая Нагатинский доклад, мы посмеялись от души. Особенно я веселилась, воображая тетушку с тростью наперевес, и Лизу, свистящую, будто маленькая разбойница из андерсеновской сказки. Однако ситуация вырисовывалась опасная.

— Много ли у тебя врагов, способных решиться на похищение дочери? — этот вопрос требовал скорейшего выяснения.

Андрей подумал недолго и выдал:

— Врагов-то хватает, но пойти на такое только один отважился бы. И ты его знаешь не хуже моего.

— Челищев? И где бы он Лизавету спрятал?

— А ты его дом видела? Там полк таких Лизавет, как моя, спрятать можно.

Вот тут мой кавалер был определенно прав. Челищев выбрал себе необычное обиталище: снаружи дом казался совсем небольшим, а вот внутри вмещал многое. И мы могли только предполагать, что из спрятанного посейчас остается для нас неизвестным.

— Ничего, — утешительно заметила я, — твоя барышня, если что, и у Викентия в доме порядок наведет. Деловая растет девица. Сколько ей годков нынче?

Андрей насмешливо прищурился.

— Ты будто мать родная гордишься барышней-то моей. Семь будет, в апреле, на Елизавету Чудотворицу.

— Представь, что будет, когда она подрастет немного. Все в свои ручки у тебя в доме заберет, оглянуться не успеешь, глядь, а уж она хозяйка, не ты.

— Ну, — тут мой кавалер несколько смутился, — насчет хозяйки это мы еще посмотрим. Мала пока девка-то.

— Дети быстро растут. Вот только что с ней нынче-то делать, где прятать от Челищева и присных его?

Этот насущный вопрос я задала и дядюшке, едва вернувшись домой. Дядюшка успокоительно огладил меня по плечу.

— Вот насчет этого не тревожься, голубка. Анна мне сразу сказала, что из Новгородской свою «гвардию» вызовет. А там поглядим, кто осмелится к ним сунуться. У сестрицы моей Лизавета в полной безопасности будет, уж поверь.

Из дядюшкиной речи я выхватила только самое странное.

— Гвардию??

Мой дедок рассмеялся.

— Уж это мы так называем, шутейно, не взаправду. Батюшка наш с Анной очень семейство свое берег. Да, кроме того, потешными полками, по примеру государя Петра Алексеевича, сильно интересовался. Ну и собрал у нас в поместье ополчение из мужиков — обучал строю, стрельбе, форму даже справил. Которые землю пахать не желали, и статью для солдатской службы подходили, всех в свою «гвардию» приписал.

Анна мужу уж как расписывала про собственное войско – тот купился с потрохами, устроил все так же, как у батюшки нашего было. А когда сестрица моя овдовела, так тут уж сам бог велел своих вояк содержать — не то как раз кто-нибудь додумается беззащитную женщину обидеть.

— Да уж, Анну Матвеевну обидишь, поди! — восхищенно отметила я. — Федор, когда рассказывал, как она за Лизу сражалась, говорил, что не хуже валькирий супостатов разила.

Одним словом, за Стрешневых и Арбенинское чадо можно было не беспокоиться. Я мысленно показала Челищеву фигу — возьми нас за рупь за двадцать! Но, как оказалось, и Викентий тоже был непрост. И отлично умел маневрировать.

Сообразивши, что взрослые станут оберегать Лизавету, и добраться до нее, после неудачного нападения, будет почти невозможно, этот ловкач принялся окучивать Марфу.

Он и до того оказывал ей знаки внимания, но все они были в рамках обычной галантности, и на ухаживание совсем не походили. А тут решил, как видно, сосредоточить все усилия на завоевании Марфушиной благосклонности. И конечно, моя легкомысленная кузина даже не подумала ему сопротивляться.

Сама я не успела к началу его стремительной атаки. Андрей выздоравливал не так быстро, как хотелось бы, да еще не желал соблюдать прописанный мною постельный режим. Норовил встать, садился писать что-то за столом, и намеревался вскорости отправиться на службу. Оттого каждый мой визит на Васильевский выливался в нешуточные перепалки, с последующим, правда, нежным примирением.

Мироздание как будто подарило нам возможность побыть вместе без помех, привыкнуть друг к другу и понять, получится ли из нашего общения что-то более или менее долгосрочное. Не знаю, как мой кавалер, а сама я с удивлением обнаружила в нем хозяйственность и заботу, свойственные немногим представителям сильного пола.

Дядюшка не торопил со следующим путешествием, и я полностью переключилась на обязанности сиделки раненого Арбенина. Первое время к нему не пускали даже Лизу — опасались напугать ребенка отцовой немощью, да и из дома ей следовало выходить пореже. Но прошло несколько дней, и Анна Матвеевна все же прислала девочку повидаться с отцом в сопровождении горничной и пары дюжих лакеев.

— Я просила тетушку Анну поехать к тебе, папенька, но она вот только сегодня разрешила. Ты сильно болеешь? — вопреки нашим страхам, девица отнеслась к нездоровью Андрея совершенно философски.

— Ничего, разумница моя, — кавалер умиротворенно улыбался, глядя на дочь. — Скоро на ноги встану.

Тут Лиза строго сдвинула тонкие бровки.

— Ты, папенька, не спеши на службу возвращаться — того гляди, рана откроется. Уж с тобой Полина Дмитриевна возится, себя не жалеет, а ты так и норовишь из дому удрать.

Я ехидно расхохоталась — устами младенца истина глаголет, так-то. Андрей насчет себя, как видно, особых иллюзий не питал, а потому засмеялся вслед за мной.

— От двоих вас, сударыни, мне уж никак не отбиться, придется слушаться, раз вы велите.

Мы с Лизаветой дружно закивали — велим, а как же. Потом, больше из вежливости, я полюбопытствовала:

— А вы что поделываете? Как Марфуша поживает?

— Ой, — на лице малышки отразилось удовольствие от сопричастности к взрослым тайнам, — мы ее и не видим вовсе. Скажет Анне Матвеевне, что к подружкам едет погостить, или в модную лавку, к новинкам прицениться, а сама — на свидание.

— На свидание? — вот тебе и раз, у кузины завелся ухажер, а я все пропустила.

— Ну да, за ней господин Челищев ухаживает. Марфе Васильевне он очень нравится. Такой, говорит, галантный кавалер… — девица мечтательно заулыбалась.

Оказывается, я пропустила больше, чем могла себе позволить.

— Вот же, ммать… — Андрей едва успел прикусить язык, чтобы не травмировать дочку выражением своих чувств.

Я бы к нему присоединилась, и тоже сказала бы что-нибудь этакое. Если бы это помогло. Черт, надо было следить за кузиной, покуда ее восторг от Викентия не перешел во влюбленность!

Теперь остается пасти ее, словно овечку, чтобы не попала в зубы прожженному волчище. Я договорилась, чтобы Стрешневский экипаж доставил меня домой, а к Андрею решила отправить рыжика, чтобы, так сказать, «тащил и не пущщал».

— Будь человеком, полежи в постели, пока я верну Марфушку в лоно семьи, — я знала, что прошу напрасно, но не попытаться не могла.

И вопреки обыкновению Арбенин тепло улыбнулся мне, и пообещал:

— Так и быть, стану исправно отлеживать бока, покуда ты не управишься с кузиной.

И мы отбыли восвояси. Пока ехали до дома, я все размышляла, как убедить Марфу не слишком доверять Челищеву. Сама я отказывалась понимать, как вообще можно испытывать нежные чувства к такому опасному человеку. Наверное, все дело было в том, что я видела в нем эту опасность, а кузина — нет.

Дома передо мной в полный рост встала еще одна проблема. Мало было отправиться выгуливать влюбленную девицу, надо было взять с собой еще кого-то из мужчин, просто на всякий случай. Но Андрей все еще не оправился от раны, Федор убыл на Васильевский осуществлять надзор и досмотр, а лакеев в таком деле было явно недостаточно.

Однако я напрочь забыла, что в доме есть еще один мужчина, может, не слишком могучий, но зато необычайно опытный.

— Я, голубка, с тобой поеду, — решительно объявил дядюшка, узнав о свежих неприятностях. — Для солидности. Вдвоем, глядишь, уломаем эту егозу.

— Что ей неймется, дядинька? — горестно причитала я по дороге. — Ведь как есть аспид, неужто не видно?

Дядюшка осмотрел меня с ехидством.

— Уж будто тебе, голубка, ни разу не приходилось в аспидов влюбляться. Да хоть и не в аспидов — наше, мужеское, племя и вовсе-то не подарок, чего уж там. Небось, думает Марфушка, что сумеет Викентия приструнить, натуру его, какова б ни была, одолеть. Откуда ей знать, как оно обернуться может?

— И что ж нам делать с ней?

— Поговоришь, улестишь ее как-нито. Припугнешь чем-то, если ничего другого слушать не станет.

Я кивала, но что-то не слишком верила в свои способности переговорщика.

У Стрешневых нас встретили по-родственному. Анна Матвеевна облобызала нас с дядюшкой, и принялась гонять прислугу, чтоб собирали немедля на стол. Но тут очень вовремя из своих покоев выплыла Марфа, и мы отговорились страстным желанием проехаться по свежему воздуху в ее обществе.

Погода, правду говоря, не слишком подходила для прогулки: осень перевалила на вторую половину, по питерским улицам вились холодные ветры, норовящие заползти под одежду прохожим, в небе собирались дождевые тучи, и воздух явственно припахивал скорой зимой. Но я объявила, что мне необходим свежий воздух, хотя бы и такой противный, и Марфа согласно закивала.

— Я скучала по тебе, Марфуша, да все не выбраться было. Сама знаешь, Андрей Петрович еще нездоров, ему нужно мое присутствие.

— Понимаю, мон анж, — подмигнула кузина. — С тобою он поправляется быстрее. Только гляди, привыкнет, и вовсе расставаться не пожелает.

Не так было задумано. Я должна воспитывать ее насчет личной жизни, а не она потешаться надо мной.

— Что ж, расскажи мне, какие у тебя новости? — мне даже удалось не покраснеть, прогресс налицо!

— Новости есть, и все – мервейо.

— Даже так? — я насторожилась.

— О да! Господин Челищев ныне навещает меня постоянно. Мы много гуляем, беседуем…

— Марфа, — пришла таки пора высказаться откровенно. — Ты ведь почти не знаешь его. И если сейчас он кажется тебе привлекательным, то совершенно необязательно останется таким…

— Я надеюсь, — убежденно перебила меня кузина. — Надеюсь, что он останется таким же на все годы, которые отпустит нам Господь.

Я сглотнула.

— О чем это ты?

— Викентий Петрович оказал мне честь и просил моей руки. Я дала ему свое согласие.

Примечания:

Елизавета Чудотворица - Елизавета Констатнтинопольская, день памяти - 24 апреля

Мервейо - от французского "merveilleux" – «замечательный»

Покуда я подбирала упавшую челюсть, в беседу вступил дядюшка.

—А что Анна? Что думает об сем замужестве твоя мать?

— О, она согласится, когда узнает, — Марфа была совершенно безмятежна.

Если бы я не видела, как выглядят те, кто лишен искры, подумала бы, что подлый Викенти й проделал это и с ней. Но зачем, зачем ему супруга, хоть и хорошего рода, но крайне легкомысленная и (скажем честно) не слишком большого ума?

Первым делом напрашивалась мысль, что кузина в чем-то может быть ему полезна, но какую пользу он собирался извлечь из их брака, мне в голову не приходило.

Добрый Алексей Матвеевич меж тем бушевал:

— Так что же, выходит, Анна и не знает ничего? Ты, паршивка, замуж собралась, а родной матери ни слова не сказала? И что это за жених такой, что с девкой уговорился, а у родителей руки ее не просил? Басурман, господи прости!

Тут безмятежность Марфы несколько поколебалась.

— Да что вы, дядинька, беспокоитесь? Все расскажу, и свататься Викеша придет непременно!

— Ну, не знаю я, что там твой Викеша надумал, — имя Челищева дядюшка произнес, как выплюнул, — а мы теперь же двигаемся к вам домой, и мать посадит тебя под замок до той поры, покуда не переговорит со счастливым женихом.

Кузина принялась спорить, уговаривать, даже всплакнула, но мой дедок был непреклонен. Мы отвезли хлюпающую кузину домой, и дядюшка долго шептался о чем-то с Анной Матвеевной, а та хмуро кивала.

К себе ехали в печали. Я упорно ломала голову над Челищевскими резонами, но проникнуть в его замыслы так и не смогла. Дядюшка покаянно вздыхал, и наконец повинился:

— Прости меня, деточка, не смог я тебе помочь. Стар уже, должно быть, для таковых сражений. Не ведаю, как Марфушку от ирода этого оградить. Ведь как бог свят, доберется он до нее, даже в отчем доме доберется!

— Да Господь с вами, дядинька, — я утешительно улыбнулась. — Не бывать этому. Анна Матвеевна не допустит.

Как показали последующие события, успокоилась я рано. Но всего на свете не предусмотришь заранее. Мы и без того не слишком торопились отправиться в следующее путешествие, надо было наверстывать упущенное, да поскорее.

На сей раз меня потянуло к двери, из-под которой струился странный свет, тревожного оттенка, рыжего с некоторым багровым отливом. Дядюшка оглядел «иллюминацию» с сомнением.

— Как будто назревает что-то, однако, когда назреет — один Господь ведает. Ступайте с богом, авось все благополучно выйдет.

Мы шагнули через новый порог, готовые к любым превратностям Мироздания. Ветхая сараюшка на задворках какого-то дома выпустила нас из подгнившего нутра в яркий, светлый день. Под ногами хлюпала почернелая снежная жижа, на деревьях вовсю чирикали птахи, и мы с Акулиной, переглянувшись, хором постановили:

— Весна.

Хотя бы время года установили — уже что-то. Еще бы место и год, и я была бы совершенно счастлива. Нам повезло — с местом тоже выяснилось быстро.

Во-первых, таких кривых, неровных улочек в Питере найти было бы невозможно, при этом город выглядел большим, живущим своей бурной жизнью. Во-вторых, мальчишка-газетчик прямо возле моего уха истошно призывал «покупать «Московские ведомости», так что нас явно занесло во «вторую столицу». Стоило купить газету, как наступила полная ясность: на дворе март 1879 года.

Заодно я поняла, что именно назревает в Российской империи. В ней вовсю поднимало голову революционное движение, и относительно мирная «Земля и воля» вот-вот должна была породить зубастых террористов-народовольцев.

— Пойдемте, Полина Дмитриевна, жило какое поищем, — прервала мои размышления Акулина.

«Жило» нашлось в двух шагах вниз по улице — во весь фасад голубого каменного дома красовалась вывеска «Н. Тараканьев, нумера и стол для приезжих». Я фыркнула на смешную фамилию и решительно свернула к дверям «нумеров».

Хозяин, лично встречавший постояльцев, фигурой походил на трехстворчатый шкаф, и служил таким образом отличной рекламой защищенности сдаваемого внаем обиталища.

— Мне нужен номер, приличный, с завтраком, — тон получился что надо, серьезный, с нотой властности.

— Не извольте беспокоиться, все в лучшем виде! — хозяин кланялся, расшаркивался и чуть ли не плясал вокруг меня вприсядку. — Нумера чистые, светлые, на завтрак подаем, что пожелаете, у нас собственная кухня. Можем и сейчас что-нибудь подать, коли изволите.

— Благодарю. Мы прогуляемся, так что ничего не нужно.

Осмотрев номер, действительно чистый и с приятным видом из окна, мы отправились на прогулку по Москве.

На крыльцо я вышла первой, а моя горничная замешкалась, и я услышала, как хозяин страшным шепотом интересуется у нее:

— Слышь, девка, барышня твоя не из нигилисток ли будет?

— Барышня моя из приличного семейства, слава богу, — отбрила любопытника Акулина. — Не этим вашим нигилистовкам чета. А они-то кто такие?

— Стриженые, в очках, и папиросы курят. Все за свободу переживают.

— Нешто их неволит кто?

Хозяин отмахнулся.

— Их приневолишь, как же! Сказывают, собираются они по квартирам, и там решают, как царя-батюшку извести.

Акулина оглянулась, не далеко ли я без нее ушла, и строго поинтересовалась:

— А куда ж, дядька, сыск смотрит? Чего «слово и дело государево» никто не кричит?

Тут я поняла, что пора вмешаться, не то моя спутница наговорит любознательному отельеру лишнего.

— Акулька, тебя до заговенья что ли дожидаться? — рявкнула я, заглядывая в дверь.

Моя девка, поняв, что ляпнула что-то не к месту, подхватилась и выскочила вслед за мной на улицу.

— Ты рот аккуратнее разевай, — велела я, сурово нахмурившись. — Нету здесь уже «слова и дела».

Но Акулина, как и всегда, за словом в карман не лезла.

— Вот и порядку, я гляжу, никакого нет. Зато нигилистовок стриженых пруд пруди.

— Нигилисток.

— Один черт. Пойдемте, барышня, лучше до торга ближнего пройдемся. Приценимся, оглядимся… — девка лихо подмигнула и тронулась по улице.

У проходящей тетки с корзиной, полной припасов, мы узнали дорогу, и вскоре уже меряли шагами рыночные ряды. Это, конечно, было не настолько увлекательное зрелище, как торг XV столетия, но и здесь царили самые разные запахи (от приятнейших до отвратительных) и картины быта москвичей, за которыми я могла наблюдать почти бесконечно.

Но пока я глазела на пирожника, изловившего малолетнего воришку и вразумлявшего его редкостно забористыми выражениями, нас нашли новые приключения. Акулину вежливо тронула за рукав самого нежного вида девица, голубоглазая, в короткой шубке и круглой шапочке, подчеркивавшей мягкие черты лица.

— Что ты знаешь о женских правах, милая? — спросила она.

— Я все больше по обязанностям, барышня, — честно откликнулась моя девка. — Какие такие у нас права?

Девица неожиданно расхохоталась, и протянула ей руку.

— Да ты умница. Я Ольга, будем знакомы. Приходи сегодня вечером на собрание, с подругой приходи. Мы должны держаться вместе, помогать друг другу. Вот адрес и повестка, — нам выдали листок бумаги с отпечатанными ровными строчками.

Пока я вертела его в пальцах, вся измазалась. Типографская краска у борцов за женские права была не очень-то дорогая, слишком уж медленно сохла. Но адрес читался четко, как и призыв бороться против угнетения женщин и соблюдать конспирацию, чтобы не попасться в руки Охранного отделения. Хороша конспирация — на собрание нас позвали прямо посреди улицы.

Ольга по-дружески кивнула нам, и скрылась за углом, а мы переглянулись в некотором сомнении.

— Пойдем? — я могла решить это сама, но уж очень не хотелось принимать такое решение без поддержки.

Ведь один бог знает, что нас там ожидало, на этой встрече. К любым собраниям, имевшим хотя бы слабый революционный душок, я относилась с крайним предубеждением. Придешь послушать, оглянуться не успеешь, а уже окажешься в самом водовороте политической деятельности. А охранка не дремлет, между прочим.

Но Акулина была настроена решительно.

— Чего ж не пойти, барышня. Про наши права послушаем, узнаем, как утеснения побороть, — она скептически хмыкнула и созналась: — Сколь живу, отродясь ничего такого не видывала. Любопытно — страсть.

Ну вот. Меня вечно мучает интерес историка, а девку мою заинтересовали неведомые ей человеческие типажи и новая социальная информация.

— Ладно, — мне ничего не оставалось, как только согласиться на сомнительный вечерний визит.

Город уже накрывали сиреневые весенние сумерки, когда пролетка привезла нас на Покровку, к трехэтажному доходному дому. Внутри искать уже ничего не пришлось — в вестибюле обнаружилась наша знакомица Ольга, встречающая, видимо, участников собрания. Нам она обрадовалась совершенно искренне.

— Молодцы, что пришли! Поднимайтесь на второй этаж, там дверь в квартиру открыта. У нас будто бы именины Дашины…одной из наших. Празднуем, стало быть, ну и беседуем заодно. У нас гость из Петербурга нынче будет, товарищ Сергей. Расскажет, что нового, — она предвкушающе улыбнулась и указала, куда нам идти.

Народу на собрание явилось порядочно — в прихожей, где все оставляли пальто и шляпки, даже образовалась некоторая толчея. Но никто не раздражался, настроение у всех было приподнятое.

Нас с Акулиной приветствовали, как своих. Можно подумать, мы приехали на Покровку не в первый, а примерно в сотый раз. Кто-то просто здоровался, кто-то протягивал руку для пожатия, некоторые спрашивали наши имена. И сколько бы настороженности я не испытывала в начале, вся она быстро растаяла от дружелюбия собравшихся на липовые именины.

Последним вошел высокий бородач, серьезный и несколько насупленный. Это и был, как объявила Ольга, гость из Петербурга — загадочный товарищ Сергей.

— Если все в сборе, — предложил он, оглядевшись, — давайте начнем.

Народ располагался, что называется, без чинов: на стульях, подоконниках, даже на полу. И все глазели на питерского товарища, словно на святого пророка, который вот-вот начнет изрекать. Ну он и начал, конечно. Причем совсем не о женском вопросе.

— Друзья мои, Россия вступает в новую эпоху. Только от нас с вами зависит, каким будет завтрашний день. Давайте же объединимся и будем насмерть стоять друг за друга и за новый мир против всех косных, реакционных сил, которые нам препятствуют. Время пустых разговоров подходит к концу. Скоро будет принято решение — я уверен, верное решение — двигаться по пути террора. Мы уничтожим каждого, кто посмеет встать на пути революционных перемен!

Он вещал все громче и напористее, и собравшаяся молодежь слушала его с восторгом. А в моей груди смерзся комок ледяного ужаса — даже дышать было трудно. Вот оно, начало времени террора, нам «повезло» присутствовать при начале кровавой эры. Пока я ужасалась, «пророк» зашел еще дальше:

— Скажу вам больше, друзья мои: у революционера не может быть никаких привязанностей, наше дело — творить историю, а не предаваться чувствам. И если ваш друг и брат захочет помешать вам делать ваше дело — не останавливайтесь, уничтожьте его, и двигайтесь дальше. Всякий, кто не с нами, — против нас.

И никто не возразил ему. Я просто побоялась ввязываться в опасную дискуссию, у меня было в этой эпохе свое дело, пока что не выполненное. Но остальные тоже промолчали — видно, у него не было здесь ни одного оппонента. Сплошь единомышленники, готовые лить кровь и пресекать жизни, если этого требует революция. Держу пари, большая их часть просто не представляла, что значит уничтожить близкого человека за различия в мировоззрении.

Бог знает, долго ли длилась бы еще психологическая обработка молодняка, но кто-то глянул в окно, и деловито произнес:

— Здесь охранка, товарищи. Давайте расходиться.

Расходились быстро, через черный ход. Группами скрывались в окрестных переулках, а вдалеке за спиной бухали шаги агентов Охранного отделения. Потом все стихло, и мы смогли остановиться. В нашей компании оказалась Ольга, питерский товарищ, и еще один парень, тощий, с алым румянцем на впалых щеках.

— Я наблюдал за вами, — переведя дух, обратился ко мне Сергей. — Вы не согласны с тем, что я говорил.

Непотопляемая порода. Готов вести политические споры, даже спасаясь бегством от полиции.

— Желаете дискуссий? Прямо теперь же? — вот уж чего мне не хотелось, так это доказывать то, что такому человеку доказать невозможно.

Бессердечный ревнитель террора вдруг улыбнулся вполне по-дружески.

— Отчего бы и нет? Моя квартира неподалеку, можем выпить чайку и побеседовать. Я все же не теряю надежды вас убедить.

— Полагаете, мой потенциал убийцы достаточно велик? — сама не знаю, почему я так откровенно нарывалась.

Вполне возможно, альтер-эго овладело мною настолько, что ее настроения стали моими. Во всяком случае, я не желала терпеть всю эту пропаганду молча.

Ольга округлила глаза, а Сергей как будто не заметил моей агрессии.

— В вас есть потенциал, это точно, — спокойное упорство его превышало все мыслимые пределы. — И в партии всегда нужны такие товарищи. Так что, пойдете чаевничать?

Акулина дернула меня за рукав и многозначительно кашлянула. Ну конечно, в ее понимании мы и так позволили себе слишком много. И вместо беседы (просто беседы) о женских правах теперь крупно рисковали угодить в самое пекло российской политики.

— Да, но только чай, — решительно объявила я. — Никаких тренировок по бомбометанию и стрельбе.

— А вы забавная, — господи, до чего я ненавидела эту снисходительную мужскую фразочку!

— Обхохочетесь. Ведите же, где там ваша квартира. Акулина, пошли.

Пока мы шагали по темным ночным улицам (довольно далеко, кстати), моя девка безостановочно бухтела мне на ухо о моей крайней неосторожности, сокрушалась о том, что скажет дядюшке и о том, как нам смыться из этого «наказания» целыми и невредимыми.

Я молчала, переваривая понемногу новые странные перспективы. Можно подумать, Мироздание желало, чтобы мы и впрямь занялись революционным террором. И где здесь можно обнаружить следующую часть фамильного наследства?

Квартира питерского гостя была маленькой и тесной, однако в кухоньке нашелся самовар, а в буфете — довольно свежие баранки. Акулина привычно принялась хозяйничать, и вскоре каждый получил по чашке раскаленного, пахучего напитка. Сергей откусил изрядный кусок баранки и непринужденно поинтересовался:

— Так чем вас пугает свобода…как вас зовут?

— Полина, — вот ведь демагог, ишь как вывернул.

Теперь я выгляжу запуганной барышней, до смерти боящейся любых потрясений.

— Так что, Полина, пугает вас в свободе?

— Свобода напугать не может. Вот безнаказанность, которую вы для себя установили, настораживает меня, как всякого разумного человека. Вы сами ставите себя вне закона.

— Верно, вы поняли самую суть! — и чего он так радуется, интересно? — Старые законы общества не годятся для нас, потому что они не позволят нам изменить мир. Так что мы создадим новые, справедливые законы, которые будут действовать в новом мире.

— Мир тоже будет справедливый? — может, рассказать ему, какой мир создадут большевики в 1917 году, и чем закончится этот грандиозный эксперимент?

— Без сомнения! Новая реальность будет отторгать любую несправедливость, как нечто инородное, — пророк поперхнулся баранкой, прокашлялся, и с прежним энтузиазмом продолжил: — Человечество наконец осознает, что многие столетия жило неправильно, и построит…

— Город Солнца.

— Да вы еще и образованы, браво! — нет, с женским вопросом в революционных кругах тоже все обстоит печально.

Он беседовал со мной, как с ребенком, милым, но мало сознательным. Феминистки XXI века давно растерзали бы его за эту отвратительную снисходительность.

— Вы даже не представляете, насколько, — я окончательно распоясалась, и резала правду-матку без всякого стеснения. — Революция опасный зверь, она исправно пожирает своих детей. А колесо истории вертится вне зависимости от вашего желания. Что последовало за Английской и Французской революциями? Реставрация прежнего строя. Не говорит ли это…

— Это ни о чем не говорит. В России все будет иначе, поверьте мне.

И хотя я твердо помнила про «эффект бабочки», сдержаться не смогла. Уж очень раздражал меня этот…двигатель прогресса.

— Я не могу верить вам, потому что знаю точно. В России все будет гораздо дольше и хуже. Да, и позже, — еще спустя полвека.

Он должен был хотя бы немного удивиться. Но нет — только насмешливо хмыкнул.

— Вы из этих…которые вертят столы и вызывают духов прошлого? Я материалист, и вся эта оккультная чепуха для меня пустой звук.

Ах ты ж… И «Остапа понесло».

— Нет, я просто пришла из будущего. Думала взглянуть, как тут у вас. Разочарована, кстати. Мне казалось, мои предки должны быть более…разумными существами.

— Из будущего? Как интересно! — он даже не обиделся на явное хамство.

Вообще, товарищ Сергей, похоже, не привык отвлекаться на второстепенную информацию. Вот сейчас его больше всего интересовали сведения, которые он мог получить от внезапно встреченной попаданки.

— Рассказывайте, Полина! Все, что сможете. Ваша информация бесценна.

Ну, я и рассказала. Решила, что все равно никто не поверит, если слышавшие меня вздумают нести мои рассказы дальше, в народ. Революционные материалисты сочтут истории из будущего бредом, на том все и закончится.

Так что я со спокойной душой поведала им о Ленине и Сталине, революции и коммунистическом строительстве, войнах, голодухе и прочих радостях светлого будущего. И о партийной элите, пустившей под откос мечты о всеобщем равенстве и братстве. Даже анекдот рассказала о барыне, удивившейся в 1917 году, почему красные хотят, чтобы не было богатых, тогда как ее дедушка-декабрист желал, чтобы не было бедных. При упоминании декабристов Сергей оживился.

— Великие люди были. Жаль, что потерпели поражение, но их дело не пропало.

— Ну да. А вы «Русскую правду» полковника Пестеля читали?

Вообще-то, он не мог ее читать. Все три редакции судьбоносного документа остались неполными, историки объединили их в одно целое уже в XX веке. Но уесть товарища хотелось до невозможности. И у меня получилось — Сергей разочарованно помотал головой.

— Ну вот. А я читала. И могу сообщить вам, что республиканские планы Южного общества были оччень неоднозначными. Особенно в части национальной политики. Никакого равенства и братства народов, знаете ли.

Он принялся доказывать мне что-то, так подробно, что слушать я перестала. Вместо того, чтобы вникать в речи оппонента, я думала о том, как мы все похожи на персонажей из поставленного бог знает кем спектакля. Скучно было ужасно, и хотелось домой. Да, в обжитой XVIII век, где никому не приходит в голову вести бесконечные политические споры.

— Нам пора, — вынырнула я наконец из задумчивости. — Акулина, пойдем.

— Хорошо, — Сергей хлопнул в ладоши, словно аплодируя самому себе. — На сегодня и впрямь достаточно, час уже поздний. Но обещайте мне, что завтра ровно в 10 часов утра вы будете на набережной Яузы возле Дворцового моста. Вас там встретит Ольга, это…значительный день для нее. Я хотел бы, чтобы вы были там непременно.

Что за тайны? Я пожала плечами, но пообещала, что мы будем там, раз нас об этом просят. Ольга посмотрела на нас со скрытым торжеством, будто собиралась продемонстрировать какие-то особые свои достижения.

Мы на удивление быстро поймали извозчика, и вскоре входили уже в Тараканьевские номера. Хозяин отпер нам самолично — можно подумать, он жалел заплатить ночному портье! — и неодобрительно воззрился на запоздавших постоялиц.

— Что это, барышни, вы допоздна отсутствовать изволили?

Ну прямо отец родной. Я не успела придумать, что ответить строгому дядьке, как Акулина управилась вместо меня:

— Ты тут, любезный, нумера держишь али монашью обитель? Мы чай не невесты Христовы, устава над нами нету, и отчетом мы тебе не обязаны. Чаю лучше подай. С пряниками.

— Чай-то тебе зачем? Да еще и с пряниками? —двигалась она так решительно, что я с трудом подстроилась под ее широкий шаг.

— А чтобы страху не терял. Ишь, наладился поучать.

Спалось нам отлично. Я проснулась от бодрого воробьиного чириканья, слышного даже через закрытое окно. Акулина уже стребовала от Тараканьева завтрак, и отведав молочной каши, пирогов и варенья, мы поймали извозчика. Пришла пора выполнять данное накануне обещание.

Ольга уже ждала нас в назначенном месте, едва не подпрыгивая от нетерпения.

— Доброе утро, товарищи, — громко поздоровалась она.

— Тамбовский волк тебе товарищ, — тихо пробурчала моя девка, неласково зыркая на революционерку.

— Так для чего мы здесь? — надо было все же выяснить, зачем мы с самого утра колесили по Москве.

— Так вот же, — только в этот момент я заметила небольшой сверток в ее руках. — У меня сегодня первый раз… Я избавлю общество от сатрапа.

Только этого не хватало. Теперь нам еще придется присутствовать при покушении на… на кого, кстати?

— Какого сатрапа?

Личико Ольги исказилось от ненависти.

— Полковник Берг из Охранного отделения. Говорят, он выступает за ужесточение мер против наших товарищей. Но сегодня ему конец.

— Говорят?? Вам просто кто-то что-то говорит, и вы приговорили человека к смерти?

— Приговорили. Поздно спорить, вон его экипаж.

Да, прямо на нас неторопливо двигалась коляска, запряженная парой крепких лошадок. Ольга напряглась, ее мягкое личико заострилось и приобрело жесткое, неумолимое выражение: она готова была совершить задуманное, пусть это даже стоило бы жизни ей самой.

Еще пара мгновений, и мне стали видны пассажиры экипажа: офицер, сухощавый и строгий, с поджатыми губами, юноша, оживленно что-то рассказывающий, и маленькая девочка, слушающая брата с искренним восторгом. Светлые локоны малышки выбивались из-под шапочки, щечки разрумянились, и по всему видно, она была совершенно счастлива.

В моей голове промелькнула похожая картина: Андрей и Лиза в карете, посмеиваются над чем-то и тоже счастливы. Черт. Как эти проклятые террористы смеют мешать людям жить и радоваться? Почему хотят уничтожить того, чья вина даже не доказана, только за то, что он служит родине, как считает правильным?

Ольга шагнула к обочине, размахнулась…

— Барышня! — что хотела сказать Акулина, я узнать не успела.

Зато успела ударить Ольгу под руку снизу, и смертельно опасный сверток с бомбой улетел далеко на рыхлый лед Яузы и провалился под воду, так и не взорвавшись. В этот же момент кучер заметил что-то, стегнул лошадей, экипаж вильнул и покатил быстрее. Под ноги мне что-то упало, я отпрыгнула, как от змеи, но услышав детский плач, пришла в себя.

На мостовой лежала кукла — кудрявое фарфоровое создание в кружевном платьице. На кукольной шее красовались выкрашенные под жемчуг бусы. Я подняла игрушку, и машинально поскребла ногтем бусину, так, что показалось ее облезлое керамическое нутро. Вот и Корсаково наследство. Как не вспомнить народную мудрость: не было бы счастья, так несчастье помогло. Хотя… все живы, по крайней мере сегодня.

Ольга, правда, смотрела на меня с ненавистью.

— Ты думаешь, что остановила меня?

— Сегодня — да, остановила.

— Вот именно, — мне страшно захотелось выдать ей пощечину, чтобы стереть с лица торжествующую, безумную улыбку. — Только сегодня. Завтра я сделаю это снова, и моя бомба попадет в цель. А тебя я уничтожу немедленно, как врага. И ты больше не помешаешь нам строить новый мир для трудового народа.

Боже, что она несет? Пока я удивлялась, Ольга извлекла из муфточки пистолет, и направила прямо на меня. Она правда сможет выстрелить? Но на курок она так и не нажала. Между нами вмиг оказалась Акулина, которая без всяких сомнений врезала террористке по лицу, да еще кулаком. А кулаки у моей девки были изрядные – Ольгу аж снесло на пару шагов, она едва устояла на ногах. Весь бойцовский запал исчез, перед нами снова была нежная барышня, до смерти обиженная на невежливое обращение. На щеке у нее назревал огромный синяк, из треснувшей губы сочилась кровь.

— Я вот тебе, шалашовка поганая! Только подними еще раз руку на барышню-от на мою! Нигилистовка, — с отвращением сплюнула горничная. И повернулась ко мне, не обращая больше на вооруженную террористку ни малейшего внимания.

— Пойдемте, барышня, — вот он, голос здравого смысла. — Все одно эту полоумную не вразумите. А мы свое дело сделали, пора с божьей помощью назад возвертаться.

И Акулина повлекла меня прочь от сверкающей глазами террористки, от революционных страстей и нешуточных опасностей, которых нам все же удалось избежать. Мы даже не стали заходить в номера, просто прошли мимо них к сараюшке, через которую могли вернуться к себе.

Примечания:

Дворцовый мост через Яузу - ныне Лефортовский мост

Отходняк от пережитого стресса колотил меня непрерывно, пока мы шли по улице, лезли в сараюшку и через задверье возвращались домой. Акулина посматривала на меня обеспокоенно, но вслух комментировать не решалась. Умом я понимала, что когда-нибудь это случится: мои нервы не выдержат непрерывных приключений, и организм погрузится в панику. И вот оно, извольте радоваться.

Больше того, мне уже казалось, что в моем затянувшемся квесте никто мне не помощник. Рассчитывать можно только на саму себя, меж тем, как сама я пребывала в молчаливой истерике без всякой надежды как-то успокоиться. Я молча шагала по дому, с трудом двигая в голове тяжелые, отчаянные мысли.

— Вернулась, дитятко мое! — дядюшка был рад меня видеть.

А еще больше он был рад видеть новую порцию бусин из магического ожерелья. Я смотрела на родственника без всякой приязни, прикидывая, как он поступит со мной после выполнения семейной задачи. Сдаст в Тайную канцелярию, как опасную персону?

— У нас гости, Полинька. Вот Андрей Петрович как раз зашел меня, старика, проведать.

Ага. Вот ему и сдаст, несмотря на все его ко мне расположение. Я стояла и молча смотрела на Арбенина, и он — чутье не пропьешь, чего уж там! — тут же насторожился. Подошел ближе, взял меня за руку и осторожно спросил:

— Полина, все ли с тобою ладно?

И это простое движение выпустило все мои страхи на свободу.

— Нет, — хрипло выговорила я, — со мною ничего не ладно. Со мною, чтоб вас всех…все вообще ни разу не хорошо! Наследство это…путешествия…вашу ж… А я не железная, растудыть вашу через коленку!

Слезы, которым, вроде бы, ничего не мешало течь во всю силу, еле капали, а глаза жгло так, будто в них насыпали горячих углей из печи. Я даже застонала от невозможности как следует прорыдаться. Зажмурилась, постояла так, пережидая жжение, и не увидела, как Андрей сделал еще шаг и прижал меня к себе — сильно и ласково.

— Все, любушка моя, — шептал он мне в макушку, одновременно оглаживая плечи. — Все, не плачь, не порть глазки. Я с тобой, теперь все хорошо будет. Вот тебе крест, никуда не отпущу, хватит с тебя страстей этих, путешествий и прочего. То не дамское дело — что надо, я сам для тебя сделаю.

На минуту мне в самом деле захотелось спрятаться от семейного расследования за широкой Арбенинской спиной. Горькие слезы куда-то подевались, я несколько раз моргнула и вдруг разглядела опасный, горячий огонек, разгоравшийся в глазах моего кавалера.

— Не будешь слезы лить? — он усмехнулся как-то криво, как будто хотел просить о чем-то, но не смел.

Зато я очень даже смела. В конце концов, я пришла из эпохи, когда слабый пол заявлял о своих пристрастиях прямо. Я очень нуждалась в передышке. И Андрей был единственным человеком, который мог мне ее дать.

— Поедем к тебе, — тихо, но решительно заявила я. — Поедем прямо сейчас.

Кавалер засмеялся и прижал меня к себе еще крепче. Я аж задохнулась от силы его объятий.

— Не могу теперь же, голубка, хотя один Господь ведает, как хотел бы. Я ненадолго заехал, узнать, нет ли вестей от тебя. Надобно на службу возвращаться. Как только смогу — приеду за тобой. Дождись меня, хорошо?

Можно подумать, я могла куда-то исчезнуть. Похоже, моя ответная улыбка вышла не слишком убедительной, потому что Андрей нахмурился и попросил:

— Подожди, Полина. Совсем немного.

Я не успела ответить, как он уже ушел, неловко задев шпагой о дверь. Легко ему говорить. Еще бабка моя предупреждала, что хуже нет, чем ждать и догонять. Я так и просидела до самого вечера в маленькой гостиной, переворачивала страницы какой-то книги, смотрела в окно и ни на что больше не реагировала.

За окном стемнело, но я не велела зажигать свечи — закрыла книгу и бездумно таращилась в заоконные сумерки. Как ни удивительно, мне даже никто не мешал.

Арбенин пришел нескоро, уже и дом затих, а потому шаги кавалера отчетливо разносились по коридорам. Я поднялась ему навстречу, проклиная свои нервы, так некстати вышедшие из строя. Нежность и предвкушение — вот что я должна была чувствовать, а не страх и беспокойство.

— Ну что, не раздумала? — в его улыбке тоже сквозила нешуточная напряженность, и мне неожиданно стало легче при мысли, что я не одна такая заморочная. Тем более, я все равно знала, что не раздумаю уже ни за что на свете.

Как два заговорщика, связанные общей тайной, мы молча, тихо прошли к выходу.

— Карету-то возьмите, детки, — раздался откуда-то из темноты веселый голос дядюшки.

— Спасибо, дядинька, нет нужды, — ответила я за нас обоих, и мы шагнули в осеннюю ночную темноту.

Бог его знает, почему я отказалась от экипажа. Как будто знала, что нас дожидается уже известный мне «катафалк» все с тем же подозрительным персонажем на козлах. Завидев нас, он приветственно привстал, и даже слегка поклонился мне лично. Тоже, должно быть, запомнил девицу, которую постоянно приходится куда-то везти.

Пока ехали, Андрей не произнес не слова, только смотрел на меня с непонятным выражением на лице, словно старался решить какую-то сложную задачу, и не мог.

— Что? — не выдержала я наконец.

— Я уж думал, что не будет больше ничего…такого со мной. Не отпущено, — он больше не смотрел на меня, отвернулся к окну и как будто говорил сам с собой. — Думал, послужу, сколько смогу, воспитаю Лизавету, а там в отставку выйду, буду в Лесном барином жить.

— Ну да, а тут тебе всю жизнь порушили, все планы попортили.

— Кто?

— Так я же. Явилась, вся такая…неотразимая, ты и не устоял.

— Не смог, — согласился кавалер совершенно серьезно. — Никак невозможно было устоять.

Я даже не нашлась, что ответить. Флиртовать мы с Аполлинарией умели, конечно, но что скажешь, если тебе просто сообщают фактическую информацию? Да и время для разговоров истекло: карета притормозила возле Арбенинского дома.

Пока мы не вошли в его квартиру, страх полз по моему позвоночнику бесшумной ледяной змейкой. А на пороге я застыла, потому что в голове принялись меняться картинки: вот Арбенин веселый, вот — задумчивый, вот — злой, как черт…мой, одним словом, какой бы ни был.

— Ты боишься меня что ли? — по-своему истолковал заминку Андрей.

Я только еле слышно фыркнула. А когда его тяжелые от сдерживаемых чувств ладони опустились мне на плечи, повернулась к нему и еще успела за секунду до поцелуя уверенно заявить:

— Не боюсь.

Ледяная змейка страха вмиг растворилась под горячей волной, затопившей всю меня, от макушки до кончиков туфель. Внутри нее скрылось и беспокойство за то, что «все будет не так». Все было так, зря я волновалась. Я могла просто наслаждаться нежностью и страстью своего мужчины и отдавать ему нежность и страсть взамен.

Разум временами отключался вовсе, и потому фиксировал только крошечные эпизоды происходящего, а затем снова уплывал вместе со мной по волнам удовольствия.

Вот с меня исчезло платье (а ведь на нем шнуровка и пуговки, чертова пропасть пуговок!), а затем и все остальное. Еще миг, и я увидела сильное, мускулистое тело Андрея (кажется, покрытое разномастными шрамами). Он ничего не стеснялся, да и я вместо стеснения испытывала телесный голод, утолить который мог только он один.

Вот мы обнялись так тесно, что между нами не осталось ничего…кроме нас. Я почувствовала спиной совершенно мужское жесткое ложе, а потом были только наши губы, руки и тела, целующие, ласкающие друг друга. Горячая волна захлестнула нас обоих, почти лишила воздуха, и только когда мы почти умерли, выпустила из своих объятий, наполнив напоследок сладкой истомой состоявшейся близости.

Снова я осознала себя нескоро — удобно устроенной на плече у Андрея. Глаза его были закрыты, но стоило мне пошевелиться, он тут же развернулся ко мне и шепотом сказал:

— Не пущу.

— Эээ…куда не пустишь?

— Вовсе никуда не пущу. Ты же убегать собралась?

— Я на бок повернуться собралась. А убегать и не думала…сыщик. Вот не дождешься, гнать будешь — и то не уйду.

Это была небольшая провокация. Но Андрей не поддался.

— Что ж я, спятил — гнать тебя, когда только поймал? Нет, голубушка, не надейся. Да и Лизавета не поймет.

Тут я засмущалась: путать ребенка в любовные дела явно не стоило.

— Ты что, рассказал ей?

— Ну, не то, чтобы…но в общем…да. Спросил, что думает.

Только этого не хватало!

— И что она думает?

— О, — кавалер засмеялся, — нипочем не догадаешься. Сказала, что раз уж ее матушкой Господь обделил, так я дурак буду, коли тебя упущу. Велела хватать, да держать покрепче.

— Боже мой, откуда у нее все это в голове?! — ничего себе, дитя неразумное.

Я думала, маленькие девочки куклами, сказками и рукодельем заняты, а они — посмотрите только! — плетут интриги и занимаются сватовством.

— Ну и дитятко ты воспитал.

— Да уж не пропадет, — отметил кавалер с гордостью, и тут же добавил: — Засыпай, графинюшка, ночь на дворе. Утром поговорим.

Я с удовольствием воспользовалась советом, и проспала еще несколько сладких часов. А когда проснулась, за окном неторопливо разгоралось ясное осеннее утро. Андрей, уже одетый, что-то писал за столом.

— Ну ты спать, любушка моя, — весело констатировал он, встретившись со мной взглядом. — Поднимайся, уж и банька истоплена, нас с тобой дожидается.

— Какая банька?

Оказалось, кавалер знает толк в комфорте. Мыться в его квартире было негде, так он сговорился с соседкой, которая жила в маленьком домике поблизости, что будет платить ей за пользование ее баней.

Это было изрядное облегчение, потому что вымыться после бурно проведенной ночи мне хотелось, и весьма. Правда, я опасалась, что банные процедуры могут перейти в продолжение ночного «банкета». И как выяснилось вскоре, опасалась не напрасно.

Хозяйка Федосья Марковна — маленькая и абсолютно кругленькая бойкая старушка — отнеслась к безобразиям, творимым на ее территории, философски. После бани мы получили по кружке горячего сбитня и целое блюдо пирогов. Умиленно наблюдая, как мы наворачиваем печево, Федосья Марковна приговаривала:

— Кушайте, кушайте на здоровье, гости дорогие. Что ж ты, Андреюшка, раньше-то свою красавицу ко мне не водил? Уж такая ладная бабочка, грех и прятать такую.

Андреюшка подавился пирогом. Ну что ей было отвечать? На наше счастье, ответы ей и не требовались — бабушка вещала в режиме радиоточки, разве что помедленнее, чем Марфа.

— Нонеча погоды стоят чудные, так ты бы, голубок, вывез свою любезную прокатиться с ветерком. Карета себе поедет, а вы миловаться станете, да беседовать по душам — нешто плохо?

— Хорошо, не сказать, как, — согласился Арбенин. — Да вот одна беда: мне на службу скоро явиться надобно. Дельце есть одно…

— И что там за дельце у тебя, — пренебрежительно отмахнулась сторонница амурных дел. — Вечно вы, мужики, из дому сбежать норовите. А наша, бабья, доля, — вас, деловых, дожидаться.

Я было закивала ей в лад, но была безжалостно срезана кавалером.

— Ты-то, любушка, не кивай. Кто неведомо где все разъезжает «по семейным делам»? Как пропадешь, бывало, так и неизвестно, где искать тебя.

Ну да. Прав, и возразить нечего. И объяснить ничего нельзя. Я клятвенно пообещала себе рассказать Андрею все, как есть, когда придет время, и невинно заулыбалась.

— Мало ли зачем я езжу? Да и зачем тебе знать, куда?

Кавалер нахмурился.

— А затем, чтобы ты не являлась, будто умертвие с того света, как давеча. Я уж и не чаял тебя в чувство привести.

— То есть все это время ты меня в чувство приводил? Реанимационные мероприятия, все вот это?!

— Какие…меро…чего?

При взгляде на ошарашенное лицо Андрея я не смогла сдержать здоровый хохот.

— Вот видел бы ты себя! Ладно, пойдем, пора, в самом деле. Спасибо вам, Федосья Марковна, за приют, за ласку, — и я от души поклонилась милой старушке.

Возвращаясь к Арбенину, мы столкнулись с рыжиком, спешившим к нам пешком, но зато буквально «на всех парусах».

— Милуетесь, значит? — Федор был взъерошен более обычного и дышал тяжело, словно бежал всю дорогу до Арбенинской квартиры.

— Хоть бы и так, — благодушно покивал Андрей. — А тебя завидки что ли берут?

— Да по мне хоть нынче же окрутитесь, — вызверился инженер. — Только пока вы тут… Марфа Васильевна изволили из-под материного присмотра утечь. Куда — неведомо, ни письмеца не оставила, ни записочки. Думается мне, это Викентий ее свел, вражья сила.

Мы с кавалером мрачно переглянулись.

— Ни минуты для личного счастья, — цитата из старого фильма пришлась как нельзя кстати, — Все Отечеству…в смысле, семье.

Когда мы добрались до Стрешневых, там царил подлинный Содом. Повсюду носились, будто угорелые, слуги, Анна Матвеевна голосила что-то невнятное, обмахиваясь платочком, а дядюшка, забыв свои преклонные годы, во внутреннем дворе зычно командовал строем дюжих детин в одинаковой одежде. Видимо, это и была личная гвардия моей тетушки.

Завидев в дверях Арбенина, почтенная дама бросилась к нему на грудь и заголосила пуще прежнего:

— Ох, Андрей Петрович, горе-то какое! Свел со двора доченьку мою ирод окаянный! Чтоб ему пусто было, христопродавцу чертову! Помогите Христа ради, в ноги упаду, молить буду!

И вроде бы в самом деле попыталась исполнить сказанное.

Кавалер в ужасе отшатнулся и растерянно оглянулся на меня. А я даже несколько обиделась. Нет, чтобы бросаться к родной племяннице, — так она кидается на грудь постороннему мужику… Ладно, не совсем постороннему, но все же.

— Тетушка, не переживайте так, найдем Марфушу, вот вам мое слово!

— Да ты-то, сорока, почем знаешь, где искать ее? — горестно отмахнулась Анна Матвеевна. — Разве дом его обшарить сверху донизу?

Похоже, никто не питал иллюзий насчет морального облика господина Челищева. Все были уверены, что кузину похитил именно он. Но так же хорошо все понимали, что вряд ли он оставит у себя такое верное средство прижать его к ногтю. Скорее всего, Марфу надежно прячут, но вот где? Питер велик, даже нынешний, молодой.

— Дайте до канцелярии добраться, тут же людишек отправлю к дому Челищева — пусть оглядятся, нет ли там Марфы Васильевны, а ежели нет, то пусть за хозяином проследят. Куда ездит, да когда, да надолго ли. Там и решим, где дитятко ваше искать, — Арбенин вот точно знал, что делать.

По крайней мере, представлял, с чего начать.

Дядюшкины команды отчетливо доносились со двора — «гвардию» окончательно переводили на военное положение. Андрей, утешив несколько несчастную Анну Матвеевну, и мельком улыбнувшись мне, отбыл на службу.

А вскоре в дверях возникла Лизавета, поймала мой взгляд и махнула, показывая, что хочет поговорить. Мы отошли в уголок, и малявка заговорщически подмигнула:

— Ну что, столковались?

Я даже не сразу ее поняла.

— С кем?

От моей недогадливости девица аж ножкой топнула.

— Да с папенькой же! Он давеча у меня спрашивал, что я о вас думаю. Я и сказала по чести, что вы женщина хорошая, нам с ним в самый раз.

— Ну да, — я прищурилась, — как же. Велела хватать и держать покрепче.

Рассчитывала смутить дитятко, но крупно просчиталась.

— Так вас, Полина Дмитриевна, ежели не держать, того гляди усвищете в неведомые дали. А папеньке страдать.

Хорошего же мнения семилетняя девочка про наш прекрасный ветреный пол.

— Не усвищу, — пообещала я, — Вот тебе крест.

Однако всяческие амуры следовало отложить, покуда не разрешится проблема с моей легкомысленной кузиной. Была у меня одна идея, но претворять ее в жизнь следовало втихомолку, без лишних глаз и ушей, дабы не наделать прежде времени шума.

Я вернулась домой, взяла карету и бессменную Акулину в сопровождающие, и отправилась на Фонтанку, в гости к Викентию Ильичу. Для того, чтобы произвести на него нужное впечатление, я призвала всю свою надменность и неизбывный аристократизм. И того, и другого, говоря по правде, у меня было немного, но я старалась, как могла. Задирала нос, смотрела с презрением и разговаривала «через губу».

Лакею в дверях этого хватило с лихвой. Он низко поклонился, провел меня в гостиную и убежал с докладом.

— Барышня, — шепотом спросила Акулина, — Что, коли этот Челищев нашу Марфу Васильевну от себя не отпустит?

— Просто так не отпустит, конечно. Но мы придумаем что-нибудь.

— А ежели он и вас…это…заарестует? Мне тогда до Андрей Петровича бежать?

Я представила, что скажет на всю эту авантюру Андрей Петрович и поежилась.

— Погоди бегать. Послушаем сперва, что Викентий Ильич нам скажет.

Хозяин дома был не то, чтобы впечатлен визитом, но на удивление ласков. От его приязни мне всегда делалось неуютнее, чем от явной грубости.

— Рад видеть вас в добром здравии, Полина Дмитриевна, — он поклонился и взглянул вопросительно: — Могу я узнать, какой счастливый случай привел вас ко мне?

— Уж не знаю, счастливый ли. Моя кузина Марфа Стрешнева сегодня исчезла из дому. Куда она направилась, и своей ли волею, — нам неизвестно. Мать ее в отчаянии, да и все мы, ее родные, волнуемся о ее судьбе. Не можете ли вы рассказать что-нибудь о том, где она сейчас?

Знаю, я была слишком прямолинейна. Но отвешивать реверансы, кокетничать и выпытывать информацию понемногу не было решительно никакого желания. Мне казалось, Викентий испугается, хотя бы немного, поторгуется за информацию или попросит чего-нибудь взамен. Но он удивил меня — вежливо улыбнулся и выдал:

Охотно расскажу вам о том, где сейчас моя супруга Марфа Васильевна. Мы обвенчаны вот уже (он немного подумал) несколько часов, и нынче она отдыхает у себя в покоях. Желаете, чтобы я позвал ее?

Я как будто окаменела. Вот это сюрприз так сюрприз. Теперь, если венчание признают законным, никакой власти у родни над Марфушей нет — всем в ее жизни будет распоряжаться муж. Ах, хитрец! Проделал то единственное, против чего никак невозможно возразить.

— Если позволите, я сама пройду к ней, и мы поговорим по-родственному, по-женски.

Он настолько был уверен в себе, что даже возражать не стал.

— Конечно, Полина Дмитриевна, я провожу вас, ступайте за мной.

Викентий привел нас с Акулиной в комнаты, отделанные вполне в Марфушином духе: все было розовое, малиновое, кружевное и шелковое. Правда, новая мадам Челищева смотрелась среди всего этого на удивление инородно.

Во-первых, она плакала, и, по-моему, уже довольно долго. Утиралась насквозь промокшим платочком, хлюпала носом и печально моргала опухшими глазками. Во-вторых, не чувствовала себя хозяйкой — сидела на краешке кушетки, неловко поджав ноги, и все время оглядывалась, словно ждала, что иллюзия вокруг нее рассеется сама собой.

Нас она как будто не заметила. Пришлось привлечь ее внимание.

— Здравствуй, Марфуша, — я говорила, как могла ласково, хотя выдрать дуру за косы хотелось неимоверно.

Это ж надо было самой залезть в этакую ловушку, из которой неведомо как теперь ее выручать! Законных способов извлечь ее из дома супруга я не находила никаких, а потому постепенно склонялась выбрать что-нибудь незаконное. Но до этого следовало как-то привести новобрачную в чувство.

— Бонсуар, Полинька, — прохлюпала молодуха и попыталась высморкаться в насквозь мокрый платок.

— Вот, приехала навестить тебя, посмотреть, как ты устроилась.

И как тебя спасать…мда. На мою невинную фразу Марфа ответила новым взрывом рыданий. Пришлось выдать ей мой платок, большего размера и пока совершенно сухой. Затем я одарила преспокойно наблюдавшего за истерикой жены Челищева очень и очень выразительным взглядом.

— Я надеюсь, любезный Викентий Ильич, что вы оставите нас теперь. Сами видите, новобрачная не в себе. Надеюсь, у меня получится ее успокоить.

Конечно, он оглядел меня с подозрением: ну что хорошего можно ожидать от дамочки, коя постоянно ехидничает и старается побольнее уесть его, Челищевское, самолюбие? Однако затем все же кивнул, поклонился и оставил наконец нас одних.

Едва он закрыл за собой дверь, я оттащила кузину в дальний угол комнаты и злобно прошипела:

— Ну что, довольна ль ты, душенька? Нет, погоди, не рыдай!

Но было поздно. Марфушка заложила ртом горестную скобку, судорожно вдохнула и разразилась еще одним слезным водопадом.

— Он скказзал…что я его вещь…и он сделает со ммною что пожелаееет!

— Так и будет, ежели не станешь слушать меня.

— А если сттанууу?

Боже мой, от своих горестей Марфа даже перестала вставлять в речь французские словечки.

— А если станешь, придумаем, как вызволить тебя из лап злодея. Но — послушай внимательно, Марфа, — ты больше не должна верить ни единому его слову. Поняла? Ни единому!

Несчастная закивала, и от умственных усилий даже перестала заливаться слезами. Я чуть не пообещала ей, что помогу сбежать, но потом подумала, что с нее станется в запале выдать Викентию все наши планы. Пусть пока пребывает в неведении — так и нам, и ей самой будет спокойнее.

— Мы непременно поможем тебе. У нас, слава богу, в знакомцах из тайной канцелярии человек, а это не кот начихал.

На упомянутого кота Марфуша бледно улыбнулась, и погрозила мне пальчиком.

— Не у нас в знакомцах, а у вас в кавалерах.

Черт, я когда-нибудь перестану краснеть при обсуждении моей личной жизни??

— Ну, пусть в кавалерах. Он обещал сделать для тебя все возможное.

Кузина взглянула на меня, точно на идиотку.

— Не для меня, мон анж. Он сделает все для тебя. А мне теперь уж верно пропадать в одинооочествеее!

И она зарыдала с новыми силами.

До того молчавшая Акулина осторожно вмешалась в семейную разборку.

— Полина Дмитриевна, кабы аспид не прогневался. Пойдемте покуда от греха. А там, как решится все, еще раз перевидаетесь.

Это было здравое рассуждение. Я кивнула, обняла залитую слезами и соплями Марфушу и направилась к выходу. За дверями ожидаемо прохаживался новобрачный. Я смерила его суровым взглядом и велела:

— Будьте с женою поласковей. Я стану навещать ее при первой возможности. Полагаю, у вас хватит ума не портить отношения с родственниками еще больше.

И гордо покинула Челищевский особняк. По дороге домой горничная грозно сопела, а потом приговорила:

— Конец ему, прощелыге. Стольких людей против себя оборотить — это вовсе разума не иметь надобно.

Оставалось только кивать, представляя, какие общие усилия нам понадобятся для возвращения кузины домой.

За поездку к Челищеву тем же вечером я отхватила от кавалера изрядное порицание. Сразу после того, как объявила, что нашла потеряшку и даже беседовала с ней в доме похитителя.

— Привязать тебя разве? — хищно усмехаясь, Арбенин обошел вокруг креслица, в котором я восседала. — Ты, Полина, плутовка, каких поискать. Ведь просил же, Христом богом, не шастать без меня нигде! А что, коли б он запер тебя вместе с Марфой? Что стала бы делать?

— Не запер же. Отпустил восвояси, приглашал заходить еще, развлечь беседою его супругу. А потом, скажи по правде, вот если б ты со мною был — смог бы спокойно выслушать семейные новости? О том, что Марфа нынче уж жена его законная перед богом?

Андрей почесал в затылке, посмотрел на меня и задумчиво хмыкнул.

— Это вряд ли. Не сдержался бы, начистил ему харю, как бог свят.

— Ну вот. Что и требовалось доказать. Так что я сама справилась не хуже. Только мне уезжать сызнова надобно, а вы тут без меня…

Кавалер разозлился еще больше, если такое вообще было возможно.

— Опять уезжать? Да что это за дела у вас такие, что женщина одна должна бог знает где скитаться?

Вот кстати, очень точное выражение — «скитаться бог знает, где».

— Я не одна, я с Акулиной.

— То-то помощи, — ехидно отозвался Андрей. — Прямо от всего на свете заступа.

— Сам не знаешь, насколько прав, — и я ловко щелкнула возлюбленного по носу.

Так ему и надо, понимать должен, что не все дамы шагу не могут сделать без мужской поддержки.

Изобразить легкомыслие и удовольствие от очередного вояжа мне, как будто, удалось. Беда в том, что изнутри меня продолжало грызть беспокойство. Поводов для него нашлось предостаточно: история с Марфинькой, так неудачно вышедшей замуж за злодея, ее супруг, попортивший нам с кавалером немало крови, и способный на гораздо большие каверзы.

Еще назревающее путешествие и крайнее недовольство Андрея от того, что я убываю куда-то, где он не сможет дать мне ни помощи не защиты. Ну и сам Арбенин. Мы едва расстались, а я уже скучала по его насмешкам, грубоватой мужской заботе и поцелуям… Слабая женская натура очень невовремя и весьма активно лезла на передний план.

— События происходят там, где их и без того много, — утешительная сентенция только еще больше расстроила меня.

Чем дальше, тем все сильнее я опасалась, что не сумею сладить с навалившимися на меня проблемами. Оставалось только решать их постепенно, сколько хватит сил. И «следующим номером нашей программы» значилось новое путешествие в задверье.

Завидев серую муть, сочившуюся из-за дверной створки, я только тяжело вздохнула. Без дядюшкиных объяснений было ясно, что с той стороны нас ждет неизвестность. Тревожная, тусклая неопределенность, в которой нам предстоит сделать потребное, не обращая внимания на обстоятельства. Дедок мой тоже что-то почувствовал.

— Вы уж там, девки, осторожность блюдите, — наставлял он нас на пороге. — Не то мне сударь твой, Полинька, жизни не даст. Он и давеча уж мне выговаривал, что никакого к тебе бережения не выказываю, просился с вами ехать или хоть провожатых вам снарядить… Еле отбился от него. И до чего ж настырный мужик, как только ты с ним управляешься?

— Управляюсь вот, — при упоминании кавалера я мечтательно заулыбалась.

Как ни странно, старание Андрея уберечь меня от всяческих опасностей выглядело трогательным, а вовсе не занудным. Такое уж время, дамы покуда считаются нежными созданиями, которых следует холить и лелеять. Кто бы возражал, только не я.

Мы помахали дядюшке на прощание и двинулись в следующий вояж. В этот раз местом перехода оказался склад, доверху заполненный сундуками, тюками и прочей упаковочной тарой. Мы едва пробрались между рядами товара и выбрались на улицу.

«Бог троицу любит,» – подумала я, оглядевшись. Так оно и есть, не зря мы в третий раз угодили в Москву. Но это была какая-то нетипичная столица: тихая, мрачная, словно окутанная серым дымом. И горожане крались по улицам, как воры: быстро и молча, стараясь поскорее добраться до жилища. Можно подумать, им угрожала какая-то привычная, но все равно докучливая пакость.

Кругом было зелено, но промозгло и ветрено, как будто старую Москву внезапно посетило питерское лето — переменчивое и коварное.

— Что, барышня, куда нас нынче занесло? — подала голос Акулина.

— Да кабы знать, — задумчиво пробормотала я, стараясь уловить взглядом хоть какую примету времени.

Никаких отчетливых признаков эпохи на глаза, как назло, не попадалось. Пришлось пройти до ближнего перекрестка, где мы наконец нашли, что искали. Забравшийся на возвышение (вроде небольшой трибуны) глашатай орал, надсаживая глотку:

— От Царя и Великаго князя Василия Иоановича Всея Руси в сие лето 7117. Ведомо нам учинилося, что творится на Москве беззаконие, тако же измена. Людишки боярские, тако же служивые, с вором Тушинским тайный сговор имеют и противу нас зло умышляют. И указали мы о том учинить на Москве и в уездах заказ крепкой, чтоб ныне и впредь к тому вору людишек не слать и посулов от него не брать. Велено тот наш указ сказывать всяким людям всем вслух, чтобы был он всем ведом. А которые люди учнут сказанное зло умышлять, тех велено имать и за те их вины наказание им чинити по нашему указу. Писано на Москве лета 7117 июня в 3 день.

Мы с Акулиной все ждали, не сорвет ли детина голос от таких воплей, но нет, справился, разве что к концу слегка охрип. Народ, слушавший «последние известия», понемногу разошелся, только мы остались стоять на месте.

— Что это за царь Василий Иоанович? — похоже, моя девка заразилась-таки от меня повышенным интересом к истории Отечества. — И вор какой-то, да не простой, а Тушинский…

— Тушинский вор, Акулина, это самозванец Лжедмитрий под номером вторым. Первого, стало быть, уже на копья подняли. А царь Василий — из рода Шуйских, и положение его сейчас аховое. Тушинский вор ему палисадник подпирает, полдержавы оттяпал. В общем, попали мы с тобой…

— Как кур в ощип, знамо дело, — хладнокровно подтвердила горничная. — Ну, чаю, не впервой, выберемся. Нам бы только наследство-то ваше отыскать.

Да, уже мое. Я сама поймала себя на том, что перестала звать ожерелье Корсаковым, словно оно законным путем перешло мне в руки. И где его искать — есть идея, Мироздание наверняка подталкивает нас к посещению Тушинского лагеря. Только бы пробраться туда как-то…потихоньку.

Задуманное вышло на удивление легко: городок второго Лжедмитрия был настолько плотно застроен и переполнен людьми и звуками, что на нас никто не обратил внимания. Да что там, среди такого шума я и собственные мысли не различала, не то что чужую речь.

— Куда подадимся-то, барышня? — проорала Акулина мне в ухо. — Нам бы, может, к какой барыне в ближние определиться?

Я аж затормозила.

— Вот ты молодец! Знаю я тут одну…барыню. Она полячка, правда, но…

— Ляшка? — удивилась девка. — Слыхала я, что в Смуту тут ляхи обретались, но уж баб-то, поди, своих по домам оставили, хозяйство держать?

— Это не простая ляшка, — мечтательно протянула я. — Это Марина Мнишек, венчанная на царство государыня русская. Жена первого Лжедмитрия. Она и второго как своего мужа признала.

Акулина ахнула в ужасе от иноземных нравов.

— Вот ведь Иудина дочь! Уж это она, верное дело, никак венца царского утратить не могла. За ради того, чтоб наверху усидеть, этакое бесчестье затеяла.

Вот он, глас народа. Не испорченный властью человек именно так и судит обо всех политических хитростях. Надменная полячка еще не знает, на что подписалась, согласившись признать новую кандидатуру на роль убиенного царевича. Но ее протекция нам пригодилась бы. Значит, надо найти Марину Юрьевну и…

Обсуждая моральный облик госпожи Мнишек, мы прошли сквозь лагерь (больше похожий на средних размеров город) почти до самой реки. У самого берега на холме возвышался деревянный терем, окруженный по всем правилам фортификации валом и рвом.

— Эвон, — Акулина прищурилась, — кто ж это тут так расположился? Не тот ли вор и самозванец, о коем вы рассказывали, барышня?

— Он самый, — похоже, нам везло.

От терема в нашу сторону как раз двигалась небольшая процессия.

Поляки в ярких одеждах, подпоясанные саблями-карабелами, несколько московитов и впереди всех — маленькая, худая женщина в пышном европейском наряде. Ее-то нам и нужно было.

Пока я прикидывала, как бы подступиться к Тушинской царице, Акулина долго не рассуждала. Единым духом она подлетела к Марине, рухнула ей под ноги и заголосила погромче давешнего глашатая:

— Ой, матушка-государыня, спаси, не дай пропасть, яви божескую милость!

Пани Мнишек отшатнулась. Нечасто ей, видимо, попадались такие громкие просители. Шедший рядом с ней кудрявый красавец в казачьей одежде потянул было из ножен саблю, но Марина тронула его за плечо:

— Погоди, Иван Мартынович, не горячись. Видишь, женщина о помощи просит. Говори, милая.

И моя девка развернулась во всю ширь своего актерского таланта. Буквально в нескольких фразах она ухитрилась нарисовать нам такую безрадостную биографию, что разжалобила бы и камень.

По ее словам, барышня из хорошего рода (то есть я) вынуждена была бежать от захвативших ее злодеев в обществе верной девки (самой Акулины), и нынче не ведала, куда приклонить головушку. И только милосердие царицы Московской могло спасти нас от неминуемой гибели на дорогах охваченной Смутою державы.

Марина слушала спокойно, только пару раз кивнула. Помянутый Иван Мартынович, известный историкам, как атаман Заруцкий, мерил меня зорким взглядом, словно оценивал стати перспективной кобылы. Интересно, на какой предмет? Прочие просто ждали, что решит пани, и она, дождавшись, пока девка замолчит, снисходительно произнесла:

— Что ж, я буду милостива. Вы получаете место при моей особе. Там посмотрим, что с вами делать. Ступайте в терем, скажите, что вы теперь служите мне.

Явившись в терем, мы поняли, почему нас так легко приняли на службу. Свита пани Мнишек насчитывала всего несколько перепуганных насмерть боярынь, попавших, видимо, в Тушино вместе с мужьями-перебежчиками. Женщины ничего не делали — они только прятались по углам от шустрых поляков, хватавших все, что двигалось и мало-мальски походило на женщину. Хозяйство же находилось в ожидаемом запустении.

Завидев этакий непорядок, Акулина моментально принялась строить «придворных дам» в три ряда по одной половице. Причем никто не замечал, что командует обычная дворовая девка, — уж очень распорядительно она себя вела.

Двух теток отрядили в поварню, проследить за приготовлением пищи и заодно прикинуть, как обстоят дела с припасами. Троих разослали по дому, чтобы наставили прислугу попроще в изничтожении грязи и прочего непорядка. Одну, на вид посообразительней, Акулина заставила достать и ревизовать рукодельный приклад.

Раздавши дела, моя горничная уперла руки в бока с довольным видом.

— Ну вот и ладушки, — высказалась она. — Покуда эти кобылищи пристроены, можно и ожерелье ваше искать, благословясь. Без лишних глаз, стало быть.

— Что это вы собрались без лишних глаз творить? Ворожбу какую? Или похуже чего?

Нехорошо улыбаясь, в горницу вошел Заруцкий. Мы воззрились на него в искреннем изумлении. Выходит, он следил за нами?

— Пану нечем заняться, коли пан шпионит за беззащитными женщинами? — так его, и побольше, побольше надменности.

Как ни странно, это сработало. Атаман хлопнул глазами, и беззлобно отбрехался:

— Нужны вы больно, шпионить за вами. Скажите, какие врагини нашлись. Так все же, чего от лишних глаз укрыться хотели?

Тут я выдала первое, что пришло в голову.

— Как из дому бежали, ожерелье матушкино забрать не сумели. Вот, зарисовать решила, для памяти. И чтобы никто любопытничать попусту не стал. Уж больно горько наследства единственного лишиться. Может, вернем еще когда.

— Не печалься, в жизни все может быть. Уж я наверное знаю, — взгляд Заруцкого стал мечтательным.

И, к сожалению, остановился на мне. Пялился он на меня, в самом деле, как на кобылу. Долго так пялился, и наконец предложил:

— Пойдем покуда ко мне, расскажу тебе, где побывал, что повидал. А ожерелок свой после намалюешь.

Вот ведь нахал. Только Марина за порог, как ее полюбовник тут же взялся подбивать клинья к несчастной сиротке.

— Хочешь большой, но чистой любви? — сама себя саркастически спросила я. — Приходи сегодня ночью на сеновал. — и договорила, обращаясь к атаману: — Я не одна приду, я с кузнецом приду. Благословлять.

— Ужо я тебя благословлю, жеребец стоялый, — пообещала Акулина.

Заруцкий покраснел от гнева, зашарил у пояса саблю… И что они тут нервные такие? Подумаешь, пошутили немного. Может, нам и угрожала опасность расплаты за собственные острые языки, но тут двери растворились, и в горницу вплыла пани Мнишек.

При ее появлении атаман как будто подавился вылезшим было уже наружу гневом, заулыбался и подошел к ручке Тушинской государыни.

— Что это тут у вас? — по-моему, она подозревала, чем занимался доблестный Иван Мартынович в ее отсутствие.

— Беседую, матушка, с твоими новыми девками.

— И что…девки? — точно подозревает полюбовничка.

— Рукодельны. Ловки. Живо твоих баб на хозяйство наладили. Еще и рисовать способны, вон она проговорилась.

Марина оглядела Заруцкого с иронией, затем нас — довольно доброжелательно.

— Ну так не напрасно я вас, паненки, под свою руку взяла. Пойдем, Иван Мартынович, поговорим о делах.

И парочка удалилась, оставив нас приходить в себя.

— Как бы не нагадил нам, идолище, — вслух рассуждала Акулина.

— Не нагадит, — отмахнулась я. — Больно Марину Юрьевну опасается, сразу видно.

Я была спокойна: трусливые мужики — спасение для скромных барышень.

Примечания:

Око Смуты - по аналогии с оком бури - область прояснения и относительно тихой погоды в центре циклона.

Лето 7117 - до начала XVIII столетия даты в России считались от сотворения мира, по обычному календарю имеется в виду 1609 год.

Карабела или карабель — тип сабли, распространенной среди польской и литовской шляхты в XVII — XVIII веках. Основное ее отличие от прочих видов сабель — рукоять в форме орлиной головы с набалдашником, загнутым вниз. Средняя длина клинка — 85 см., ширина — 3 см.

Следующее утро принесло новости от «службы протокола»: пани Мнишек позволила нам принять участие в ее утреннем туалете. Подозреваю, не потому что мы настолько завоевали высочайшее доверие.

Просто остальные женщины, умаявшиеся накануне от хозяйственных забот, катастрофически проспали. А мы поднялись с рассветом и прогуливались поодаль от «дворца», чтобы еще кто-нибудь любознательный не подслушал наших бесед.

— Где ж искать-то бусы ваши? — неспешно рассуждала Акулина. — Вроде бы они вам сами собою в руки подворачиваются. Но тут что-то не видать ничего похожего.

Это моя девка подметила точно: Корсаковы бусы мне ни разу не пришлось добывать «с боем», они словно нарочно появлялись там, где я никак не могла их миновать. Здесь должно было произойти то же самое, но в какой момент, оставалось только гадать.

— Атамана ихнего стерегитесь. Человечишка опасный и подлый, — где бы мы ни были, Акулина неустанно блюла мою нравственность.

Хотя до сих пор нам нигде не встречался персонаж, который проявил бы ко мне чисто мужской интерес. Заруцкий и правда был довольно противен (хотя куда ему до Викентия!). Однако я вспомнила, какой конец его ожидает, и осознала, что судьба отплатила ему за все грехи с лихвой.

— Не волнуйся, его и без нас с тобой на кол посадят… лет через пять.

При всей суровости от таких вестей Акулина сочувственно охнула.

— Этакие страсти тут у них, — резюмировала она.

— Эй, боярышни! Ээээй! — дворовая девка махала нам с крыльца, точно ветряная мельница. — Матушка государыня кличут! Единым духом бегите!

Акулина неторопливо направилась к «дворцу».

— Чего вопишь, будто резаная? —осадила она посланницу. — Нешто на базаре? Никакого благолепия, чай, государыне служишь, а не стрельцовой жонке. Идем уже.

— Прибавь шагу, — шепотом скомандовала я. — Все ж таки целая царица ждет.

— Обойдется, — так же тихо откликнулась горничная. — Царица, тоже мне. Двоемужница, да еще вон атамана привечает.

— Ну ты потише, как бы не услышал кто.

Акулина только отмахнулась, потому что мы уже поднимались на крыльцо.

Марина с утра была бледна и настроена философски. Покуда Акулина укладывала ей волосы в высокую прическу, я разбирала ларец с украшениями и слушала, что говорит Тушинская государыня.

— Сон приснился дурной — будто я стою на морозе раздетая, в одной рубашке. Ветром ледяным так и пробирает. На руках у меня ребенок…мальчик…мертвый. Синий весь. А вокруг народу толпа. Все кричат, землей в меня бросают. Прямо в лицо. К чему бы это, паненки?

— Всякий поворот колеса Фортуны может принести тому, кто находится наверху, падение, — я изо всех сил постаралась уклониться от прямого ответа. — Такое нынче время. Всем нам угрожает опасность, и даже смерть.

— Ты не понимаешь! — пани Мнишек резко развернулась ко мне, Акулина еле успела отпустить ее волосы. — Смерть — не самое страшное. Есть то, что хуже смерти, куда хуже.

— Что же это? — я не могла не спросить.

— Забвение. Если мне суждено погибнуть — пусть. Но пропасть просто так, сгинуть без следа, — это невыносимо!

Я было раскрыла рот, чтобы сообщить этой гордячке, что ее не забудут, напишут стихи и пьесы, и научные труды…и сразу же захлопнула его обратно. Как бы не нажить лишних проблем с внезапно открывшимся «ясновидением». Правда, Марина уже сказала все, что хотела.

— Ступайте к лекарю Рафаилу, вас проводят. Возьмите притирания, какие он вам даст. Платить не надо. По пути зайдете на торг, купите мне синих лент. Вот таких, — и она указала на свое платье.

Мы слаженно закивали. И вскоре уже бодро шагали к дому лекаря, сопровождаемые одним из казаков Заруцкого. Избушка Рафаила здорово напоминала обиталище Бабы-Яги из народных сказок. Маленькая, будто растущая прямо из земли, с крылечком из черных от старости досок и покосившейся створкой двери. Из-за створки сочился серый густой дым, в точности такой, как в нашем петербургском задверье.

Я было изготовилась задерживать дыхание, но дымовая завеса пахла неожиданно приятно – запаренными травами со слабой нотой благовоний. Это был очень подходящий для лекаря аромат, мягкий и успокоительный.

Из клубов дыма слышался тихий, надтреснутый голос, и я на всякий случай навострила уши. Сперва из домика звучало что-то похожее на заговор, вроде бы на идише. Потом послышался стон, и кто-то растерянно произнес:

— Я спас молодого господина, отогнал от него Смерть. Но пусть господин простит меня — кажется, я отогнал ее навсегда.

Я так удивилась, что, не раздумывая, шагнула внутрь избушки. За мной непочтительно топала Акулина. Внутри было не так дымно, как я ждала. По крайней мере, ветхого старца, скорбно застывшего над узким ложем в углу, было отлично видно. Старик был таким дряхлым, что казалось, он вот-вот рассыплется в прах и растворится в дыму без следа.

А на ложе приподнимался на локтях…Викентий Челищев собственной персоной.

Я оторопело воззрилась на него. Он казался моложе, чем мне помнилось, волосы торчали неопрятным колтуном, грудь стягивала тугая и на удивление чистая повязка.

А сам злодей из Галантного века был в панике. Лицо его белело в клубках дыма, словно маска, глаза почти вылезали из орбит, посиневшие губы едва вытолкнули тихое:

— Убирайся. Прочь.

Он смотрел на меня. Именно я вызвала его животный ужас. Я беспомощно оглянулась на Акулину, но в кои веки не нашла никакой поддержки: моя девка, открыв рот, тоже вовсю таращилась на неожиданное явление.

— Ложитесь, молодой господин, вам ничего не угрожает, — Рафаил, хоть и дряхлый, настроен был решительно.

Он с усилием прижал плечи пациента к лежанке, и только потом медленно повернулся к нам.

— Что угодно паненкам?

Я приготовилась просить притирания для пани Мнишек, но не успела. Викентий указал на меня трясущейся рукой, и шепотом выговорил:

— Моя Смерть…она не может быть такой страшной. Помоги мне, старик.

— Я помогу вам, господин. Смерть не сможет забрать вас, — и лекарь принялся деловито выталкивать нас на улицу.

— У вашего больного — бред, — объявила я, несколько очухавшись от неожиданной встречи. — Что он несет, позвольте узнать?

Иудей подслеповато сощурился, оглядывая нас с Акулиной.

— Понимаю вас, госпожа. Кому приятно побыть Смертью, хотя и недолго? Простите его, пан не в себе.

— Но с чего он взял, что именно я…

— Миры бесконечны, паненка. Может статься, в одном из них вы стали причиной его смерти. Или еще станете…тем паче, сей господин будет жить долго. Очень долго. Вот он и почуял в вас опасность, да такую, какую не сумеет одолеть.

Да уж. Кому, как не мне, знать о том, сколько отмерено этому чертову долгожителю.

— Притирания бы нам, дедушка, — вспомнила о насущном моя горничная. — Государыня прислала.

— Да-да, — Рафаил мелко закивал, вернулся ненадолго в избушку и вскоре вышел, неся маленький горшочек. — Вот, пусть моя мазь сделает лицо пани Мнишек еще прекраснее.

— Куда уж прекраснее-то, — пробурчала Акулина, принимая косметическое средство.

До торга мы шли в полной прострации. Я все пыталась сообразить, откуда здесь взялся Челищев, но ничего толкового в голову не приходило. Судя по тому, что мы слышали, он родился именно в эту эпоху. И каким-то загадочным способом обрел некую форму бессмертия, отчего дожил до XVIII века, даже нисколько не состарившись.

Тогда прав дядюшка, припомнивший, что Викентий бывал еще в доме его родителей, и выглядел ровно так же, как и в момент нашего с ним знакомства. Возможно, его фокусы с человеческой искрой как-то связаны с его долгожительством, но как?

Увы, все, что имелось в нашем с Арбениным распоряжении, — это поддельная Елизавета Петровна, спрятанная где-то в глубине Челищевского дома. Я представила, как вываливаю на несчастного кавалера все, что знаю, и засмеялась. Как он будет переваривать все эти путешествия во времени, бессмертие и прочие паранормальные штуки — представить было невозможно.

— Что это вы, барышня, развеселились? — подозрительно осведомилась моя девка. — Нешто Смертью быть понравилось?

— А то как же, — подмигнула я. — Вот пусть меня теперь всякий сторожится и опасается.

— Что Андрей Петровичу-то сказывать будете? Он, поди, до сего времени и про наши с вами странствия знать ничего не знает. А тут еще ирод этот…бессмертный. Ну истинно сатана, как есть. Разве ж хороший человек столько времени проживет?

На Акулинины философские рассуждения я только кивала, но ответить ничего не могла. Чем дальше, тем острее становилась необходимость как-то посвятить Андрея в мои личные обстоятельства. Потому что, если он дознается до них сам, — вряд ли когда-нибудь сможет мне доверять.

И будет — откуда я это знаю? — очень, очень злиться. При этом я понятия не имела, как сформулировать для него то, что уже со мной произошло, и еще случится в дальнейшем.

— Давай сперва дело сделаем, — со вздохом предложила я, — а потом уж будем думать, кому и как обо всем этом рассказывать.

Время для размышлений истекло: мы подошли к торгу.

— Слышьте, девки, пойду я, — скривился наш провожатый, который до того уныло, молча тащился за нами. — Вы уж тут сами по рядам гуляйте, мочи моей нет дожидаться, покуда вы там все себе выберете. Больно долгое ваше бабское дело.

— Ступай, касатик, — согласилась Акулина. — Спрашивать будут, так скажи, что мы скоренько обернемся.

— Знамо дело ваше «скоренько», — хмыкнул казак, и поспешно удалился, пока мы не передумали.

Насчет того, что мы управимся быстро, девка моя погорячилась, — даже просто отыскать ряды с лентами и украшениями оказалось непросто. Но когда мы пришли, куда хотели, глаза наши разбежались окончательно и бесповоротно.

Все, буквально все, что могло порадовать склонную к украшательству женскую натуру, сосредоточилось в нескольких рядах Тушинского торга.

В основном, конечно, разбирали дешевые медные колечки, яркие снизки бус и тонкие пестрые ленточки. Но попалалось и настоящее роскошество – ленты парчовые, шитые шелком и с бархатными вставками, тонкой работы серьги, кольца и браслеты и прочие антикварные аксессуары на любой вкус.

Особенно заворожил нас прилавок, за которым стоял крупный, исключительно пузатый купчина с хитрой щекастой физиономией.

— Подходите, лапушки, выбирайте, что понравится. В цене сойдемся, не сомневайтесь.

Мы, немного посовещавшись, выбрали для Марины ленты из плотного шелка, насыщенно-синие, как раз к ее платью. Собрались уже уходить, но тут мой взгляд упал на горку ожерелий с краю прилавка. Среди них — довольно яркие, как будто только что изготовленные — лежали Корсаковы бусы. Я сделала Акулине страшные глаза и небрежно спросила:

— А вот за эти что хочешь? — и ткнула пальцем в искомое.

Думаю, где-то внутри у коммерсантов установлен датчик, позволяющий судить, насколько клиент заинтересован в покупке. Потому что купчина немедленно завел речь об особой редкости выбранных мною бус, об их магической силе (интересно, он знал или говорил наугад?) и соответствующей стоимости.

Послушав его с минуту, Акулина замахала руками:

— Да есть на тебе крест-от, али нету?! Где это видано, чтобы за копеечну поделку столь запрашивали?

Купец даже не подумал сбавить цену, он начал «работать с возражениями», отчего я затосковала окончательно. Только не хватало не собрать ожерелья, потому часть его стоит слишком дорого!

Купчина почему-то вдруг привиделся мне в гробу, окруженный воющей родней, и кто-то другой вместо меня холодно произнес:

— Ты бы, дядя, не давился так за деньгу — на тот свет с собой не унесешь. А идти тебе туда, ой, скоро.

Мужик осекся на полуслове. Оглядел меня шалым взглядом и сгреб с прилавка нужный мне товар.

— Забирайте, — клацая зубами выговорил он, —тока и речи свои заберите.

— Тебе твое, нам — наше, — это говорила все еще не я.

Я же вытащила из потной ладони потенциального покойника бусы и скомандовала горничной:

— Пошли, Акулька. Нас дома заждались.

Выворачивая с торга, я вдруг заметила стоящую у обочины одинокую женскую фигуру. Баба, одетая в темное, смотрела прямо мне в глаза. А в голове прозвучал вдруг тот же голос, который только что смертельно напугал купца:

— Хорошо мою работу делаешь, девка. Только у тебя и своих дел довольно.

Я моргнула, потрясла головой и снова повернулась к обочине: там уже никого не было, только ветер колыхал пыльную траву.

— Ты видела? — пришлось подергать за рукав мою девку.

— Что видела? — недоуменно откликнулась она. — Да тут и нет ничего.

Очень озадаченной вернулась я в Галантный век. Во-первых, хотелось бы понять, что за смертельные чудеса задели меня ледяным крылышком. А кроме того, треклятый Викентий приобрел новые черты, и теперь я страдала от невозможности расспросить его о тонкостях жизни бессмертных.

Хоть отправляйся к нему, и спрашивай напрямик: как это вы, дескать, сударь, дошли до такой напасти, какие ваши впечатления и прочее. Увы, ни надежды, что он захочет поведать об этом сам, ни средства убедить его поделиться информацией у меня не было.

Работа мысли на моем лице отражалась, видимо, так явно, что дядюшка озабоченно спросил:

— Что это ты, голубка, смурная какая? Сызнова вы с делом нашим справились. Да и аспида Челищева теперь-то приструним, вот Андрей Петрович его уму-разуму поучит…

Так. Их и в самом деле нельзя оставлять без присмотра. Дядинька мой так и лучится удовольствием, а кавалер, по его словам судя, снова собирается проделать нечто опасное. И он еще пеняет мне на неподобающее поведение! Сам-то тоже, как я погляжу, хорош.

— Ученого учить — только портить, — философски заметила я. — И какую ж науку он решил ему преподать?

— Да по-нашему, по-мужески, — науку ближнего бою, голубка.

Мда, теперь ясно, отчего это мой дедок так доволен. Сам по возрасту драться уже не в силах, но хоть за чужие разборки порадоваться. Осталось выяснить одно.

— Никак новобрачный наш совсем осторожность утратил? Так-таки взял и согласился на поединок?

Дядюшка прищурился.

— А куда ему деваться было? Нет, Полинька, пойдем присядем, я велю нам чайку подать. Там и расскажу тебе наши новости.

Новости и впрямь были впечатляющие. Как-то поутру дядюшка прибыл к Анне Матвеевне с целью поддержать ее в трудный момент и спросить, не пора ли бить челом государыне на бесчинства Челищева-злодея. В это же время Андрей заехал повидать Лизу.

И ни раньше, ни позже, к Стрешневым принесло с визитом Викентия. Встретили его, понятно, без особой радости, но все же новый родственник, не гнать же взашей. Решили выслушать, что он имеет сообщить.

Молодожен просил было у Анны Матвеевны приватной беседы, но она заявила, что ее родной брат Алексей Матвеевич и добрый друг Андрей Петрович будут присутствовать при разговоре. Дескать, при них можно говорить обо всем без опаски, свои люди.

И Челищев заговорил, но, право слово, лучше бы молчал. Он имел наглость потребовать приданого Марфуши на том основании, что имущество супруги должно принадлежать ему. Тетушка растерялась вконец от такого несусветного нахальства. Дядюшка еще набирал воздуху в легкие, чтобы выдать наглецу достойную отповедь…

Когда вперед шагнул Арбенин.

— Знаешь, голубка, как будто полное право имел в наши семейные дела мешаться. Словно за родню вступиться решил, — с удовольствием докладывал мой дедок.

Я мельком подумала, что именно так он и считал: мы были его семьей, разве что не по крови, и он счел себя обязанным разрешить возникший конфликт. Выглядел кавалер в этой ситуации более чем достойно.

Дядюшка меж тем продолжал свое красочное повествование.

— Что-то не слыхал я допрежь, — насмешливо высказался Андрей, —чтобы разбойнику сверх уворованного еще чего добровольно отдавали. Не широко ли вы, любезный, роток-то разинули? Глядите, как бы не поперхнуться.

Викентий старался изобразить хорошую мину при плохой игре, грозился обойтись с Марфой нечестно, да еще и Лизавету приплел, убогий. Дескать, смотрите за своей малюткой, не то как бы чего не вышло с ней.

Андрей после такого поворота беседы пообещал сгноить Челищева на каторге, ежели хоть волос упадет с голов помянутых дамы и девицы. Потом подумал мгновение и сказал, что поучит невежу учтивости сам, а уж потом решит, стоит ли отдавать, то, что от оного невежи останется, в руки правосудия.

И отхлестал Викентия по щекам перчаткой в лучших традициях дуэльного кодекса. Отказаться тот не мог, иначе все двери Петербурга перед ним оказались бы закрыты. Драться им предстояло завтра на рассвете, на тех самых островах, где совсем недавно мы так славно прогулялись. Федя Нагатин вызвался быть секундантом, и на случай непредвиденных событий представлял собой нешуточное силовое подкрепление.

— Так что ты, голубка, гордиться можешь своим амантом, — честь свою он нигде не уронит. Ни с оружием в руках, ни, чаю, — тут дядюшка хихикнул, — в битвах амурных. Так ли?

— От вас, дядинька, ну ничего утаить невозможно, — по-моему, я наконец научилась игнорировать родственные насмешки.

— То-то, деточка. Слыхал я, как Андрей Петрович с Федюней сговаривался вечером у него встретиться, обсудить все в точности. Да куда это ты, на ночь глядя?

— Мне, дядюшка, тоже надобно с этими…дуэлянтами повидаться. Я скоро.

Когда я доехала до обиталища Арбенина, совещание там было в самом разгаре.

— Стало быть, по имуществу все вот здесь описано, запомни, Федя. Лизу, если что, передаю в руки Анне Матвеевне, она и так девицу мою воспитывает, надеюсь, от дома не откажет. Полине…Полине я отпишу обо всем, передашь ей. Ничего не спутаешь?

— Да что это ты завещания писать надумал? — расстроенно басил рыжик. — Сам говорил, что отделаешь Викентия на славу.

— Да я-то отделаю, со всем удовольствием, только надобно все предусмотреть. У меня, Федя, дочка. Я не могу дела семейные на самотек пускать.

— Правильно, — наставительно заметила я, входя в комнату. — Дела семейные — это святое.

Вот теперь-то я и поняла, что такое смешанные чувства. Андрей был рад меня видеть, это точно, но одновременно его весьма раздосадовало мое появление. Проще говоря, явилась я невовремя.

— Зачем ты здесь так поздно, любушка моя? — ну да, сейчас я должна растаять от ласкового обращения и отчалить домой.

Не дождется.

— Я здесь затем, любезный мой, чтобы поучаствовать в вашей беседе. Завтра поутру я еду с вами.

— Куда же это? — надеюсь, это последняя попытка сделать из меня дуру.

— На Кудыкину гору, — ласково откликнулась я. — Хватит, Андрей. Я могу быть вам полезна как лекарь.

Кавалер наконец перестал «Ваньку валять» и весело прищурился.

— Скажи уж сразу: не желаешь пропустить дивную картину Челищевского афронта.

Ну вот как сохранить серьезную мину и не заржать в голос?

— Ладно, ты прав. Но лечить я и правда могу. И еще одно…

Видно, и ласка, и веселье разом пропали из моего голоса, потому что Андрей посерьезнел тоже, и поинтересовался

— О чем это ты?

— Что, если Викентий вздумает пустить в ход какую-то ворожбу?

Ага, мне все же удалось всерьез озадачить их обоих. Федор задумчиво почесал в затылке, и выдал:

— Может, холера. Ежели поймет, что дело его швах, на все пойдет. Уж я его знаю, ему ретирада — нож вострый.

Интересное наблюдение. Мне Челищев не показался азартным игроком, но задумать неведомую аферу с двойником императрицы мог только человек исключительно рисковый. Да и утащить для себя жену из-под самого носа родни, это надобно смелость иметь. Арбенин нахмурился: думал, видно, то же, что и я.

Пришла пора понемногу признаваться в недосказанном. Сколько, в самом деле, можно тянуть кота за все подробности?

— Я могу распознать, если он решится на колдовство. Если он вообще может что-то, кроме как отнимать искру.

Андрей смотрел на меня с недоверием.

— Ты-то, Полина, что в этом понимаешь?

— Я…понимаю. И сама кое-что умею, — правильно сказала, обтекаемо и без лишних подробностей.

Сдал меня Федор.

— Да, в самом деле! Когда ты, Андрей, раненый лежал, она тебя так занятно лечила! Руками водила, а от них свет шел, яркий такой. И ведь помогло, — стало быть, и впрямь может наша Полина Дмитриевна ворожить.

— Ты, небось, выпивши был, когда она…руками водила? — ну конечно, сразу поверить в этакую ахинею мой кавалер не мог.

— Какое «выпивши», когда я сперва тебя до квартиры волок, потом за лекарем бегал, потом караулил твою дохлую персону… Был свет, вот те крест святой, — обиженный рыжик даже перекрестился в подтверждение правоты своих слов.

Андрей внимательно взглянул мне в глаза. Под его взглядом мне сделалось очень неуютно, но отступать я не собиралась.

— Был свет, — покаянно подтвердила я. — И ты же правда поправился.

— Господи, твоя воля! Полина, каких еще сюрпризов у тебя припасено? Лучше сразу говори, не томи. Я хоть знать буду, откуда на нас еще какая напасть посыпаться может, — ну слава богу, раз ругается, значит, поверил.

Однако всех сюрпризов за раз будет для него слишком много, так что мое наследство оставим до другого раза. А пока можно даже слегка оскорбиться.

— С чего это сразу напасти? От ворожбы польза бывает немалая, вон здоровью твоему поправление вышло.

Я примерила образ оскорбленной кокетки: надула губы, отвернулась и замолчала. Демарш сработал почти сразу. Кавалер вздохнул, помолчал и выдал:

— Уж будто ты не знаешь, плутовка, — я от тебя что угодно стерпеть готов. Даже и ворожбу. Только это дело опасное, ты бы остереглась как-то. Говорят, сила ворожею губит, когда она с ней совладать не умеет.

Господи, где он набрался таких познаний??

— Еще говорят «не оставляй ворожеи в живых». И где теперь те люди? А со своими умениями я справиться могу, не сомневайся, — тут я зловеще хохотнула, — голубь. Давай-ка решим, как мне знак подать, если Челищев вздумает колдовство творить.

— Нужен такой знак, чтобы Викентий не понял ничего.

Я ненадолго задумалась, и вдруг забавная мысль пришла мне в голову.

— Я тебе, друг мой, песенку спою. Незнакомую, какую ты не слышал никогда. Только запою, ты Челищева с толку сбей, отвлеки чем-нито.

— Чем же я отвлеку его?

— Сделай что-нибудь, чего он вовсе ожидать не будет. Тогда он сосредоточиться не сможет, и вся его ворожба прахом пойдет.

— Что ж, разумница моя, сделаю, как велишь, — хулиганская улыбочка украсила лицо Андрея. — Сведает ирод, как с нами дело иметь.

Перспективы Викентия час от часу делались все печальнее. Сам виноват — нечего было становиться у нас на пути.

Примечания:

Амант — возлюбленный

Афронт — публичный проигрыш, посрамление

Ретирада — отступление, отход войск

В Петербурге между тем осень понемногу сдавала позиции зиме. Темное, сумеречное утро выдалось таким холодным, что даже стекла в спальне затянуло сизой дымкой. Но угреваться в теплой постели мне никто не позволил.

— Утро доброе, барышня! — Акулина была неотвратима, как и смена сезонов. — Извольте одеваться, там уж Федор Дементьевич завтракают, вас ждут, отправляться аспиду рыло чистить.

Я прыснула.

— Не рыло чистить, а на поединке драться. На шпагах дуэлировать.

— Больно Андрей Петрович добрый. Чем рассусоливать, отметелил бы его хорошенько, и вся недолга. А то много чести ему, ироду.

Дуэльного кодекса моя девка не знала — зато от природы обладала отменным чувством справедливости. В глубине души я была с ней согласна, но Галантный век обязывал следовать его правилам.

Федора я обнаружила в столовой. Он так вдумчиво поглощал завтрак, словно наедался впрок по меньшей мере на неделю. Правда, надо признать, так он ел почти всегда.

— Вот Акулина полагает, что драться с господином Челищевым на шпагах — пустая трата времени. Настаивает на обычном кулачном бое — дескать, так больше толку будет.

Рыжик закивал.

— Я и сам так же думаю. Возимся мы с ним, приличия блюдем, а он раз — и напакостит нам сызнова. Андрей Петрович и кулаками бы преотлично справился.

— Надобно, Федя, традиции все же соблюдать. Раз положено вызвать и шпагой его наказать — Андрей и со шпагой в руках сумеет наглядно продемонстрировать Викентию Ильичу все его заблуждения. Веришь ли?

— Верю, — недовольно пробурчал Нагатин. — Но кулаками было б нагляднее.

— Без сомнения, — сдалась и я. — Однако мы будем действовать по правилам.

Карета уже ждала нас у подъезда, и мы покатили сквозь предзимье к месту, облюбованному участниками дуэли. Изрядную поляну окружали легкомысленные тоненькие березки, жалобно дрожащие в холодном воздухе. Андрей приехал верхом, даже раньше нас, и уже разминался вовсю: отрабатывал какие-то хитрые удары, финты и атаки.

Я смотрела на него с ужасом: камзол и жилет валялись поодаль на жухлой траве, а кавалер щеголял в одной рубашке и не выдавал ни малейших признаков переохлаждения. Напротив, раскраснелся, глаза блестели, и больше всего он походил на спортсмена, которому предстоит ответственное соревнование. Никакой нервозности, напряжения — только сосредоточенность на работе, которую нужно сделать хорошо.

Завидев нас, он улыбнулся.

— Ну что, господа секунданты, готовы?

Ответа, впрочем, дожидаться не стал, подошел ко мне, приобнял и поцеловал, не смущаясь присутствием Федора. Тот, хоть и закраснелся от наших нежностей, вид сохранял солидный и серьезный.

— Ты сам-то готов ли? — паника вдруг ударила мне в голову, даже руки задрожали от мгновенного сознания того, что поединок — игра смертельно опасная.

Все на свете несчастливые дуэльные случайности разом атаковали мое воображение, от неправильно рассчитанных ударов и маневров до скользких листьев и небольших камушков, имеющих свойство подворачиваться под ноги бойцам.

Конечно, Андрей заметил мои страдания.

— Все будет хорошо, любушка моя. Беспокойство твое напрасно. Да и ты у меня, слава богу, лекарь лучше прочих, чуть что, подлечишь меня, верно?

Я поспешно закивала, загоняя неуместную тревогу в самый дальний уголок мозга. Как оказалось, вовремя: на поляну выезжал экипаж Челищева.

Викентий вел себя совершенно, как всегда. Можно подумать, он явился не на дуэль с сильным, опасным противником, а на светский пикник, к друзьям или, по крайней мере, добрым знакомым. При взгляде на него я мельком подумала о том, что его вообще заставило провоцировать всех нас на открытую ссору.

— Я рад видеть вас, Полина Дмитриевна, — прошелестел он, склоняясь над моей рукой.

— Рады? — я не смогла скрыть удивления.

Викентий на это коротко улыбнулся.

— Вы считаете меня своим…недоброжелателем. Меж тем, как на самом деле я не желал бы иметь вас во врагах. Напротив, ваше дружеское расположение сделало бы меня счастливейшим из смертных.

После этой речи светская учтивость покинула меня окончательно и бесповоротно.

— О да. Именно так ведут себя те, кто желает приобрести мое расположение. Они крадут моих родственниц, нападают на маленьких девочек, являются требовать приданое за свой разбой. Продолжайте в том же духе, дражайший Викентий Ильич, и вы в полной мере познаете мою…приязнь.

«Аспид», сжав зубы, переждал мое выступление.

— Вы не можете знать, что мной движет, — объявил он свысока.

Тут я брякнула первое, что пришло в голову:

— Да отчего же? Когда живешь уже полтора столетия, и нет надежды прекратить свою жизнь вовсе, чем только не станешь развлекаться, не правда ли? Можно задаться целью поместить на трон свою марионетку, и править от ее лица. Так, для примера.

Гримаса боли исказила его правильные черты, — передо мной был как будто уже не совсем человек, а нечто куда более угрожающее.

— Не знаю, как вы догадались об этом, но так оно и есть. Поверьте на слово, милая барышня, жизнь порой бывает хуже, куда хуже смерти. И не дай вам Господь испытать однажды такую напасть на себе.

Мы говорили совсем недолго, но Андрей не выдержал.

— Не пора ли приступить к нашему делу, господин Челищев, — его поклон был таким коротким, что больше походил на оскорбление.

— Отчего бы и нет, господин Арбенин? — кивнул Викентий, избавляясь от камзола и вытаскивая из ножен шпагу. — Я вижу, наши секунданты уже разметили для нас площадку. Вы же не желаете примирения? Я тоже. Давайте покончим с этим поскорее, у меня еще есть нынче дела.

Мой кавалер хмыкнул и встал в позицию, — дуэль началась. Мне оставалось только отойти к экипажу, и дожидаться момента, когда я смогу быть полезной Андрею.

Пока же я завороженно наблюдала за течением поединка. Фехтование всегда представлялось мне чем-то, родственным танцу, — однако я и подумать не могла, сколь силовая это разновидность движения, сколько энергии отнимает она у «танцоров».

Челищев был хорошим фехтовальщиком, что и немудрено при полуторавековой практике. Однако он в основном придерживался обороны, лишь изредка позволяя себе атаковать. Чем больше я наблюдала за ним, тем яснее мне становилось, что на свою шпагу он полагается только отчасти. Если так, то мое предположение верно: при случае Викентий готов был пустить в ход свои магические штучки.

Андрей нападал, отступал и нападал снова. По моим понятиям, при таком темпе скоро он должен был выбиться из сил. Но его выручали разнообразные хитрости — уму непостижимо, сколько их оказалось в его распоряжении. Неожиданные развороты, обманные удары, выверты, подсечки — все это минута за минутой выкачивало силы из его противника.

Со стороны было отлично видно, как постепенно слабел Челищев. «Оно и понятно, — возраст», — пропела внутри меня ехидница Аполлинария.
А еще Викентий медленно, но верно приходил в бешенство, потому что моему кавалеру хватало дыхалки и наглости попутно издеваться над ним.

— Надеюсь, вы отдали распоряжения насчет имущества и прочего? — невинно интересовался Андрей, сделав очередной выпад.

— Вам следовало сделать это, — выдыхал Челищев, едва успевая увернуться.

— Случись несчастье, у меня на примете благостный батюшка имеется, постник, праведник. И отпоет, и захоронит, и поминать станет, как положено.

— Твоя девчонка, и Полина — они пропадут без тебя, без твоей защиты.

— Ты, сокола не застреливши, не берись перья щипать.

— Я уничтожу тебя, — Викентий отступил на пару шагов, и я насторожилась. — Ты даже понять ничего не успеешь, жалкий солдафон.

Нам повезло, что я неотрывно следила за дуэлянтами. Иначе непременно пропустила бы момент, когда между Челищевских пальцев заскользили серые струи, похожие на обычный дым. Пора было действовать, как договорились. И уж песни, которую я заорала дурным голосом, здесь точно никто не слышал.

— Неба утреннего стяг…

В жизни важен первый шаг.

Слышишь, реют над страною

Ветры яростных атак.

И вновь продолжается бой,

И сердцу тревожно в груди,

И Ленин такой молодой,

И юный Октябрь впереди.

Оба дуэлянта повернулись ко мне с одинаково изумленными лицами. К счастью, Арбенин пришел в себя первым, и как будто идя навстречу пожеланиям трудящихся, от души вмазал Челищеву в челюсть отличным хуком справа. Тот изумился еще больше, и свалился Андрею под ноги. Мне ужасно захотелось посчитать над ним до десяти и объявить затем честный нокаут, но было не до того.

Я перемигнулась с таким же обалдевшим Федором, и он официально спросил:

— Что, Андрей Петрович, удовлетворены ли вы результатом поединка?

— Весьма, — сознался кавалер, потирая ушибленный кулак. — Надеюсь, Викентий Ильич также почтет себя удовлетворенным.

После проделанных формальностей молчаливый, одетый в черное, секундант Челищева поволок беспамятное тело к их карете. Я с чувством самого паскудного злорадства проследила его действия и развернулась к Андрею.

— Покажись, защитник сирых и убогих. Не задел ли тебя часом ирод наш и аспид?

Кавалер молча продемонстрировал глубокую царапину на левом предплечье — единственную сегодняшнюю рану. И пока я «водила руками», а потом бинтовала героя чистым полотном, старался дознаться, не иначе в рамках профессиональной деформации:

— Что это ты такое голосила? У меня аж волосы дыбом встали.

— Идеологическая песня, — не задумываясь, ответила я.

— А Ленин молодой —кто таков есть?

— Вождь мирового пролетариата.

Андрей только головой помотал от невозможности уяснить сказанное.

— Ты как скажешь, Полина, порой что-нибудь этакое — ну никак понять нельзя.

— Когда ты говоришь — впечатление такое, что ты бредишь?

— Вроде того, — расхохотался мой возлюбленный. — Или, к примеру, на чужом языке говоришь.

Подошедший Федор согласно кивал. Думаю, он подозревал меня в каком-то особенно злокозненном чернокнижьи, и оттого изрядно опасался. Ну да, что бы ни думал, — главное, что лишнего не спрашивает. Мда. Чего не скажешь о господине Арбенине. Чую, отойдет от фехтовального ража, и снова пристанет ко мне с вопросами.

На этот раз, правда, мне удалось спастись. Не успели мы погрузиться в карету, как примчался посыльный от Ушакова, который желал немедленно обсудить с Арбениным нечто тайное. Так что кавалеру пришлось оставить меня на попечении рыжика, и скорым манером отбыть на службу.

Акулина, которую мы не взяли с собой на поединок, слушала мой рассказ с величайшим вниманием. Песню, так озадачившую мужчин, она попросила пропеть полностью, и дослушав, задумчиво отметила:

— Что-то такое из ящика деревянного пели, когда мы с вами в милиции ночевали, а после с хайрастыми хороводились.

Память у моей девки была отличная, и никакие новшества не могли надолго вывести ее из душевного равновесия.

— Ящик назывался радио, — наставительно заметила я. — Да, было что-то похожее, верно говоришь.

Горничная покивала, и вдруг насмешливо прищурилась.

— А еще, стало быть, пришлось вам Андрею Петровичу про свое ведовство докладывать?

— Пришлось, нечего было делать.

— А про путешествия наши он не дознался покуда?

При мысли об этом я перевела дух.

— Нет, не успел еще. Однако, думаю, скоро придется и об этом рассказать.

Акулина фыркнула и деловито предложила:

— Ну, раз все едино надобно ему открыться, давайте, покуда он на службу подался, мы тоже по нашим делам отбудем. Осталось-то разок, да еще один, и соберется ваше наследство, так ли?

О да. Нам действительно осталась всего пара путешествий, и я уже начала страдать о том, как пойдет моя жизнь, лишенная главной, серьезной цели. Все должно измениться или остаться прежним? Я смогу творить, что захочу, или нужда заставит встраиваться в жесткие жизненные схемы?

Бессовестная хулиганка Аполлинария, конечно, не стала бы думать обо всей этой ерунде ни минуты. А вот Полина, бывшая научная сотрудница, так привыкла анализировать все на свете, что пока так и не сумела отказаться от лишних самокопаний. А они были лишними — в глубине души я уже могла себе в этом признаться.

На сей раз задверье изысканно отсвечивало бледно-лиловым, — если верить дядюшкиной системе, нас ожидали игры разума. Ладно, поиграем, лишь бы только разума хватило. За дверным проемом, вопреки ожиданию, оказалась не сараюшка, не кладовка, не склад, а обычная подворотня. До того сырая и мрачная, что в голове помимо воли щелкнуло: это Питер. Оставалось понять, какой именно.

Аккуратно осмотревшись, мы вывернули на улицу и остановились. Спустя секунду стало ясно, что можно воспользоваться схемой, опробованной в Москве, — по улице сновали мальчишки-газетчики, и буквально за копейки продавали разгадку нашей вечной проблемы. Так я и поступила. Купила у профессионально шустрого малого «Утреннее «Новое время» (это что же выходит, есть еще и вечернее?) и развернула пахнущий свежей краской лист.

— Серебряный век у нас, Акулина Власьевна. 1906 год, 9 сентября, самый расцвет, с позволения сказать, — вообще-то я говорила для самой себя.

Девка моя просто кивнула и приготовилась исполнять то, что я велю, покуда собственных идей не имела. А вот я задумалась о том, где в такое время может прятаться пригоршня старинных бусин, очень нужная мне, и возможно, совершенно непригодная ни для кого другого.

Я торчала посреди улицы, устремив взор в пространство, и очнулась только от удивленного возгласа:

— Полина?

Вот это номер — здесь меня никто не знает, а значит, и звать по имени никак не может. И все-таки… У края тротуара стояла пожилая дама, укутанная в меха, в маленькой круглой шляпке, удивительно ловко сидящей на ее голове. Она еще держалась за дверцу автомобиля, из которого, видимо, только что вышла.

Автомобиль был роскошный. Я ровно ничего не смыслила в машинах, но мощными, слегка изогнутыми формами блестящего зверя поневоле залюбовалась. Впрочем, он необыкновенно подходил своей пассажирке.

— Ты не узнаешь меня? — дама немного удивилась, и я поняла, что это лицо мне знакомо.

Чуть раскосые к вискам янтарные глаза, аккуратный нос, высокие скулы, изящная, чувственная форма губ. Ну конечно! Ее портрет остался висеть на стене гостиной в моей питерской квартире. Ильгом, девятая дочь Корсака. И по совместительству моя прабабка.

— Праб…мое почтение, Ольга Вячеславовна.

Она усмехнулась, подошла ближе и обняла меня ласково и совершенно по-родственному, погрузив на мгновение в легкий, пряный аромат своих духов.

— Зови меня бабушкой, детка. Так короче. Кто это с тобой?

— Моя горничная. Мы тут… путешествуем.

Акулина, поняв, что я неожиданно повстречала родню, поклонилась степенно и с достоинством.

— Доброго дня вам, барыня.

— А что вы здесь делаете, бабушка? — совпадения совпадениями, но все же откуда-то она должна была появиться?

Вновь обретенная родственница расхохоталась.

— Я здесь живу. Мы стоим у подъезда моего дома. Ты не чувствуешь? —это был странный вопрос, но я сразу поняла, о чем она.

Вокруг явственно «фонило» тем самым, очень старинным и при этом удивительно родным, в точности тем же, чем от собираемого мной с таким упорством ожерелья. Пока я прислушивалась к ощущениям, бабка взяла инициативу на себя: подхватила меня под локоть, сделала Акулине знак идти за нами, и поднялась на крыльцо.

Внутри дом оказался странным. Вроде бы все было устроено по стандартам классического интерьера: мрамор, лепнина, величие парадной лестницы и свобода высоких окон. Но тут и там глаз цеплялся за восточные, степные ноты, вроде ковров с архаичными, сложными узорами, длинных подушек, обтянутых пестрой тканью, словно из ниоткуда струящихся по стенам узких полос нездешней резьбы. И возле лестницы стояли не традиционные нимфы со светильниками в воздетых руках, а рвались с упряжи кони, выточенные из темного, гладкого от времени дерева.

У дверей нас встречал не дворецкий в ливрее, а сухонький мужичок, облаченный в синий халат и круглую расшитую шелком черную шапочку. При нашем появлении он сложил руки перед грудью и склонился в низком поклоне.

— Госпожа Ильгом, — тихо приветствовал он хозяйку.

— Большая радость, Тагир. У нас в гостях моя правнучка, Полина.

— Госпожа Полина, — мне достался почти такой же почтительный поклон, как бабке.

— Пойдем, девочка, устроим тебя. Будь моей гостьей на то время, что ты проведешь здесь, — из ее интонации я поняла, что имелась в виду именно эпоха, а вовсе не город.

Привычных горничных в доме Ольги Корсаковой, конечно, тоже не водилось. На трезвон колокольчика, взятого бабушкой со стола в гостиной, прибежали две девицы, как будто только что шагнувшие из шатра какого-нибудь половца или даже скифа. Все в косичках, странных головных уборах, высоких, с кисточками на концах, и ярких кафтанчиках, подпоясанных шитыми шелком кушаками.

«Степнячки» вообще не проронили ни слова, только склонились перед своей госпожой в ожидании приказаний.

— Приготовьте комнату для моей правнучки. И выполняйте все ее желания.

Еще один поклон, и девицы исчезли, как будто растворились в воздухе.

— Давай поговорим немного, — предложила бабка, усаживаясь на диван, и указав мне на соседнее кресло. — Потом отдохнешь, а вечером посетим одно интересное место.

— Интересное? — я почувствовала себя ребенком, которому пообещали поход в цирк, например.

Ильгом улыбнулась моему азарту.

— Весьма. Я приглашена в дом Аксаковых на спиритический сеанс. Думаю, владелица салона не будет возражать против твоего присутствия, дорогая.

Прозвучало это так, будто без бабки никакого салона не было бы вовсе. И сеансов тоже. Тут я воодушевилась еще больше — до сих пор спиритические сеансы меня как-то миновали. От взявшегося неведомо откуда нахальства я даже не подумала рассказать что-нибудь о себе. Вместо этого я высыпала на родственницу целый ворох вопросов о Корсаковых. Мне рассказывали о предках ничтожно мало — может, поэтому подсознание и привело меня однажды в историческую науку.

— Пожалуйста, расскажите мне, что стало с Корсаком после отъезда из Москвы? Он путешествовал? Прятался? А как вы прожили так долго? Вы бессмертны?

На последний вопрос бабка слегка поморщилась, словно он пробуждал в ней неприятные воспоминания.

— Ты забыла, девочка моя, что меня тогда еще на свете не было. Матушка рассказывала, что они все время ехали, ехали и ехали. Вдоль реки Итиль, через горы и леса, и только потом смогли остановиться. Отец привел людей, они выстроили дом, и родители жили в нем. Потом родилась я, но матушка сильно тосковала по ушедшим дочерям…ты знаешь? Ах, да, конечно, знаешь, раз собираешь отцово ожерелье.

Я было удивилась, откуда ей известно про мой семейный квест, но быстро сообразила, что без участия Ильгом и квеста никакого не было бы.

— Спасибо вам за наследство. Они пришлось очень кстати, и жизнь мою изменило. Совсем.

— Кому же мне было оставить все, как не той, что справится с нашим делом. Ты же справляешься? — лукаво улыбнулась бабка.

— Да, — тут мне было чем похвастаться. — Осталось найти бусины здесь и еще в одном месте.

— Ты молодец. Но я так и думала. Ты спросила, отчего я живу так долго. Я долго спрашивала Тенгри и другие силы, сколько мне отмерено. И было одно пророчество, что я уйду вскоре после того, как повстречаю женщину из числа своих потомков, и сделаю все, чтобы она добилась успеха. Боюсь, мне осталось недолго, потому что мы с тобой встретились, и в ближайшее время я выправлю завещание на твое имя.

Не иначе, черт дернул меня за язык, потому что я беспардонно выпалила:

— Как…недолго? Но я же…

— Поверь, дитя мое, я и без того провела слишком много времени в этом воплощении. Круг перерождений давно ждет меня. Не грусти. Мое время придет не сегодня. Мы еще успеем узнать друг друга. Но теперь нам пора. Нас ждут тайны и загадки, — она подмигнула мне без тени печали.

Должно быть, длинная жизнь действительно утомляет, если даже страх смерти уходит в сторону.

У Аксаковых нас встретили как дорогих гостей. Хозяйка дома, дама хоть и молодая, но вида несколько сурового, увидев бабку, немедленно растеряла всю строгость.

— Ольга Вячеславовна, душенька, как чудесно, что вы пришли! Я все время Витиньке говорю, что без вас все не то, и духи почти не отвечают, и не ладится ничего. Верно, Витинька?

Красивый брюнет с лихо закрученными усиками солидно заметил:

— Все так, мадам Корсакова. Потусторонние силы определенно благоволят вам.

Комплименты не произвели на Ильгом ровно никакого впечатления. Она пожала плечами, слегка улыбнулась и подтолкнула вперед меня.

— Это внучка моя, Полина. Прошу любить и жаловать.

Тут я получила свою порцию любезностей, познакомилась с несколькими завсегдатаями салона (все они радовались появлению бабки не меньше хозяев) и мы прошли в комнату, где должны были проводить сеанс. Хоть я и не бывала в подобных местах прежде, именно так, по моим понятиям, и должно было выглядеть место встреч с духами.

Окна в комнате были наглухо завешены темными плотными шторами, посередине красовался круглый стол с тарелкой и разметкой буквами, стрелками и зачем-то числами. Повсюду стояли толстые черные свечи, пока не зажженные. Их зажгла хозяйка, обойдя помещение против часовой стрелки. Люстра под потолком погасла, затем участники сложили на специальный поднос все свои украшения и чинно расселись вокруг стола.

Мое место оказалось рядом с бабкой.

— Ничего не пугайся, — предупредила она. — Не все духи радуются, когда тревожат их покой. Смотри и слушай, ты можешь узнать что-нибудь полезное.

Сидящие за столом положили кончики пальцев на края блюдца, и хозяйка торжественно провозгласила:

— Дух Александра Пушкина, приди к нам.

Я еле сдержала неприличное фырканье. Странный выбор! С чего они взяли, что солнце русской поэзии почтит своим присутствием каких-то неведомых ему спиритуалистов? Между тем ведущая сеанса все повторяла формулу призыва ровным, монотонным голосом. Пушкин, как я и думала, не отзывался. Однако руки присутствующих по-прежнему упорно касались блюдца, в надежде на внезапную сознательность поэта.

Зато я внезапно ощутила нечто странное. В комнате вдруг стало холодно, как будто чье-то ледяное дыхание коснулось моих волос. Я аккуратно скосила глаза сперва в одну, потом в другую сторону. Нет, остальные ничего не чувствуют. А перед моими глазами, прямо за спиной хозяйки дома, соткалась прямо в воздухе каменная статуя. Грубо сработанная, с тяжелыми, неровными формами.

— Ты будешь говорить со мной, — объявила статуя, глядя куда-то в направлении меня.

Я нервно огляделась. Могла бы и не прятаться: все посетители салона до единого, включая мою бабку, как будто погрузились в анабиоз. Так что «Каменная гостья» кроме меня никому видна не была.

— Я готова, — лучше обозначить понимание ситуации, а то может и диалога не получится без звуковых сигналов с моей стороны.

По понятным причинам кивать статуя не могла. Она просто уставилась прямо мне в глаза, так пристально, что отвести взгляд я не смогла бы ни за что на свете. Оставалось почтительно внимать тому, что скажет мне это…изваяние.

— Следующая очередь моя, — я даже не успела сообразить, о чем речь, когда моя собеседница пояснила: — Твое последнее путешествие приведет тебя ко мне. Я отдам то, что ты ищешь, и расскажу, что тебя ожидает. 

— А как мне выбрать проход? — вдруг задверье проигнорирует запросы изваяния, и не укажет мне, куда двигаться?

— Ты увидишь, куда идти, — если бы статуи могли улыбаться, она сейчас подарила бы мне самую снисходительную из улыбок.

— Хорошо, — я едва успела сказать это, как статуя исчезла.

Просто растаяла в воздухе, оставив холод и погасшие в какой-то момент свечи. Только после этого люди вокруг задвигались, словно пробудившись ото сна. Все они выглядели изумленными, кроме моей бабки. Ильгом глянула на меня, оценила мою потрясенную физиономию и ровно произнесла:

— Увы, сегодня ничего не получилось. Духи не были благосклонны к нам.

Все принялись обсуждать неудачный сеанс, и под шум разговора мы откланялись. Ночью мне снилась сожженная зноем степь, гряда небольших холмов, и на одном — знакомый массивный силуэт. Я шла сквозь море пыльных трав, вдыхала жаркий воздух древнего мира и чувствовала себя…спокойно? Да, редкостное умиротворение внушало все, что я видела вокруг.

Проснулась я бодрой, словно надышалась чего-то тонизирующего там, в своем сне. Бабка тоже выглядела довольной. За завтраком она непринужденно поинтересовалась:

— Ты уже знаешь, где будешь искать бусины?

— Обычно они находят меня сами. Искать бесполезно, мы пробовали, и ничего не вышло.

Бабка заулыбалась.

— Должно быть, чувствуют в тебе свою. Это хорошо, что они даются тебе. А что ты думаешь делать, когда соберешь все наследство?

Это был очень сложный вопрос. Чтобы не утонуть в пространных рассуждениях, я просто пожала плечами:

— Наверное, буду жить обычной жизнью. Может, путешествовать, но в остальном…

Ильгом покачала головой.

— У тебя вряд ли получится. Никому из нашего рода не дано прожить спокойную жизнь. Так же, как тебя находят частицы ожерелья, всем нам вечно подворачиваются приключения, трудности и прочее. Даже если…у тебя есть мужчина?

Чертов румянец, от которого я было совсем избавилась, снова опалил мне щеки.

— Да, есть.

— И что, — без всякого стеснения продолжала допрос бабка, — он хорош?

— Да. Он умный, сильный, и очень любит меня, — договорив, я поняла, что давно знаю это.

Никаких легкомысленных влюбленностей, страстей и перепадов настроения, — просто ровное, зрячее чувство, которое будет со мной. По крайней мере долго, может быть, — всегда.

— Правда, он…все время старается оградить меня от опасностей, защитить… И я боюсь рассказывать ему о нашем наследстве.

— Ну, — бабка огладила мое плечо, словно утешая, — оградить тебя невозможно, защитить разве что, да и то… А кстати, от кого это он собрался оберегать тебя?

— Есть там один, — при воспоминании о Челищеве я злобно лязгнула зубами. — Долгожитель, вроде вас, бабушка. Он нам и дома, в XVIII веке, изрядно насолить успел, а еще мы его во время Смуты встретили. И вот странность: он, как меня увидел, испугался до крайности, решил, что я его смерть. А потом…

Мой леденящий душу рассказ о контакте со Смертью бабка выслушала без всякого сочувствия. 

— Должно быть, ты вольна в его жизни и смерти, вот он и почувствовал это.

— Вольна?

— Ну да, когда-нибудь тебе придется решать, жить ему или умереть. 

— Так он же…бессмертный.

— Каждому, девочка, отмерен свой срок. Рано или поздно все мы уходим на круг перерождения. Кто знает, не тебе ли придется отправить его туда? А что до Смерти, приходившей к тебе… Ты бродишь разными дорогами, и неудивительно, что тебе встречаются силы, желающие коснуться тебя или прибрать к рукам. Давай-ка съездим к знающему человеку, он посмотрит, что тебе дано, и чего следует опасаться.

Во мне тут же проснулся историк.

— О ком ты говоришь?

— Мы отправимся к Петру Бадмаеву, если тебе говорит о чем-нибудь это имя.

О да, я знала, кому бабка собиралась доверить мое обследование. Лекарь, знаток тибетской медицины, добровольно принявший православие, но душой все же человек насквозь восточный. Интереснейший человек, кстати. Только вот никакой уверенности не было в том, что Петр Александрович возьмется диагностировать такую сомнительную персону, как я. 

Но невысокий седобородый мужчина, встретивший нас в гостиной дома на Поклонной горе, был совсем не заносчив. Он попросту обнялся с бабкой и приязненно оглядел меня.

— Сильна кровь Корсака, — удовлетворенно отметил он после первого осмотра. — Твоя правнучка может многое, как и все вы. 

— Она пока не сознает своей силы, нам нужна твоя помощь, Петр Александрович, — Ильгом склонилась перед лекарем в вежливом, изящном поклоне. 

Бадмаев заулыбался, отчего все его лицо пришло в движение. Тонкие брови, узкие глаза и щеки, прорезанные частыми морщинами, вдруг сложились в маску древнего божества или мудреца, жившего в каком-нибудь из древних царств. Я завороженно следила за превращением, и пропустила, видимо, что-то из его слов.

— Не глазей так на меня, дева, не то я подумаю, что ты сражена моей красотой, — лекарь игриво двинул бровями, и расхохотался. 

Мы с бабушкой тоже смеялись, потому что устоять против его обаяния было невозможно. Однако отсмеявшись, Бадмаев сделался серьезен.

— Пойдем, Корсаково племя, — пригласил он, взмахнув рукой в сторону двери, — Я осмотрю тебя и расскажу все, что увижу.

Кабинет лекаря, к моему удивлению, оказался полутемным, заставленным шкафчиками, столиками и этажерками. Бадмаев зажег ароматические палочки, дым от которых скоро окутал комнату, и приступил к осмотру. 

Тут выяснилось, что свет и вправду не был ему нужен: целитель не смотрел, он ощупывал меня. Прохладные мягкие пальцы скользили по волосам, слегка нажимали на виски, поглаживали ладони. Потом он водил руками, словно обследуя окружавший меня воздух. Все это продолжалось так долго, что я едва не уснула стоя, не хуже жирафа в зоопарке. Из забытья меня вырвал бабкин голос:

— Что скажешь, Жамсаран? — похоже, она так волновалась, что использовала восточное имя лекаря.

Бадмаев покивал каким-то своим мыслям.

— Как я и говорил, эта девушка хорошей крови. Достойный элемент Мироздания, я бы сказал. Если захочет, она может приказывать людям и предметам, пользоваться силами природы и обманывать само время. Ее дар хорош тем, что проявляется с той силой, какая ей потребна в том или другом случае. Не больше, но и не меньше.

Облегченный вздох бабки аж колыхнул занавеси на окнах.

— А смерть? Что связывает мою девочку со смертью?

Целитель зачем-то прошелся пальцами по моему затылку и объявил:

— Если ей встретится душа, отравленная злом, она может выбросить ее из круга перерождений, отдать на корм Тьме.

— О, — высказалась я со знанием дела, — это даже хуже, чем отнять у живого человека искру изначальную.

Бадмаев удивленно уставился на меня.

— Ты и это знаешь? Ильгом, видят Небеса, нам даже нечему научить ее. Сама до всего дойдет. Ты встречала таких, дитя, у которых больше нет искры?

— Да. Это…навсегда? Искру нельзя вернуть?

— Смотря кто возьмется за это дело. Ты сумела бы. Помни только, что на такую работу можно истратить все твои силы. Будь осторожна. Впрочем, если вычерпаешь себя не до самого дна, сила восстановится, даже увеличится, может быть. Если придется снова наделять кого-то искрой, приходи потом ко мне, будет интересно взглянуть, что в тебе переменится.

— Простите, не смогу, — я смущенно потупилась, — Я живу не здесь.

— Она пришла из восемнадцатого века, — объяснила бабка. — А родилась в двадцатом.

— Я же говорил, — лекарь воздел палец вверх, — что она способна обманывать время.

Обманывать? Я не воспринимала это как обман. Хотя, если вдуматься, мои постоянные вояжи туда-сюда сквозь века действительно смахивали на хитрую разновидность мошенничества, доступную немногим.

— Я рассказал тебе все, что увидел. Но тебе ведь нужно кое-что еще? — Бадмаев выжидательно замолк.

— Нужно. Я еще не нашла предпоследнюю часть нашего наследства. Вернее, обычно эти части находят меня сами.

— Ну, значит, и здесь найдут, — бабка решительно ухватила меня за руку. — Мы пойдем, Петр Александрович, спасибо вам, век не забуду.

— Не за что, дамы, — целитель вдруг сделался по-европейски галантен. — Мне и самому было прелюбопытно осмотреть такой экземпляр человеческой натуры.

Это я, стало быть, «экземпляр»? Да еще…как он сказал… «элемент Мироздания»? Таких комплиментов я не получала ни в одной эпохе. Все, рассказанное Бадмаевым, я продолжала крутить в голове, и так задумалась, что не заметила обтерханного маленького мужичонку, поджидавшего нас у ворот дачи.

— Дай копеечку, красавица, а Фомушка Господа за тебя попросит.

Я машинально протянула странному мужичку какую-то монетку, чтобы отстал, но он уцепился за мой рукав, тащился следом, и продолжал вещать:

— Узелочкам-то, что не тобой понавязаны, скоро, ой, скоро развязаться. Не страшись силушку свою отпускать, тогда к тебе вдесятеро вернется. Токмо нелюдя под маскою лекарской остерегайся, тебе покуда его не одолеть.

Бабка поморщилась.

— Спасибо тебе, любезный. Нам пора, прости.

Фомушка разулыбался.

— Скоро уходить тебе, женщина. Может, и вернешься еще, но ниточка оборвана будет.

Новая монетка, поданная на сей раз Ильгом, не остановила поток красноречия юродивого. Больше того, он решил сделать нам ответный дар. Порылся в оттянутом кармане старого пальто и вытащил на свет божий лучший для меня подарок — замызганные, облепленные чем-то бусы.

Мы с бабкой только успели радостно переглянуться, как он велел:

— Вот тебе, странница, наряжайся, да больно далеко от дома не ходи, не то счастье свое проворонишь.

— Спасибо тебе, Фомушка, божий человек, — я поклонилась мужичонке от всей души, порадовал, чего уж там.

Дома у бабки тем временем нас заждалась изнывшаяся среди чуждых элементов Акулина.

— Ни малости никакой совести нету у вас, барышня, — только завидев меня, завела она. — И на что вы девку свою кинули! Поделать нечего, эти степняки-кочевники сами по хозяйству гоношатся так, что и мяукнуть не успеешь, а все уж сделано. Что нового-то у вас?

— У нас старое, — я победоносно потрясла у нее перед носом новой порцией бусин. — И еще порассказали мне кое-чего… обо мне. Так что можно домой возвращаться.

Все-таки удивительно, насколько я привыкла считать домом Галантный век. Словно именно там я однажды появилась на свет. Словно именно оттуда мне суждено когда-нибудь уйти на круг перерождений.

Бабка, хоть и знала меня недолго, при прощании уронила пару слезинок. Но тут же махнула рукой и объявила:

— Обо мне не горюй, девочка. Не скучай, живи, делай, что следует. Люби того, кто по сердцу. Может, еще и встретимся когда-нибудь, но в этой жизни — вряд ли.

— Буду скучать, — я тоже зашмыгала носом.

— Пойдемте, Полина Дмитриевна, — потянула меня к выходу Акулина. — Долгие проводы — лишние слезы.

Ну как было не согласиться? Хотя я все равно безумно жалела о том, что встреча с бабкой вышла такой короткой.

Из коридора я так и вышла — с непросохшими слезами на щеках. За моим плечом сочувственно сопела Акулина, в гостиной, наверное, ждал дядюшка, и надо было как-то избавляться от печали. 

Дядюшка нашелся там, где я и надеялась, беседовал себе с моим кавалером, попивая вино и заедая его сырами, привезенными из теткиной Новгородской вотчины. Сыры у нее славились не хуже французских, и собеседники должны были бы безмятежно лакомиться продукцией «местного производителя». Но для рядовых вечерних посиделок лица обоих мужчин выглядели что-то уж слишком озабоченными. 

— … не выезжает никуда, ни на прогулку, ни в лавку, ни к матери, понятное дело, — расслышала я с порога отчет Андрея. 

Потом он увидел меня, поднялся, опрокинувши кресло, и через мгновение уже обнимал мою расстроенную персону, одновременно ласково выговаривая:

— Когда ж этому конец придет, скажи мне, графинюшка? Снова вся зареванная из поездки своей воротилась. Может, кто обидел тебя? Вразумление кому-нито не сделать ли? Ты только скажи — немедля исполню.

В голосе Андрея звучала такая явственная надежда на вразумление неведомых обидчиков, что я против воли заулыбалась и потрепала его по голове.

— Тебе лишь бы на ум кого наставлять…кулаками либо шпагою.

— Могу уговорами, — покорно согласился Арбенин, — но кулаками доходчивей выходит.

— Вот и Федя то же самое говорит. Где он, кстати, почему не видно? — надо было срочно переключать внимание моего сыщика на что-нибудь другое.

Не то наверняка учинит допрос с пристрастием о том, что стало причиной моих огорчений. Дядюшка, разглядывавший нас с удовольствием, тут же пришел мне на помощь:

— У Карла Витольдыча пропадает наш Феденька, днюет и ночует у мастера. Вот и нынче еще не объявлялся. 

— Станет знатный кукольных дел мастер, — молодец Федор Дементьевич, всерьез ухватился за выпавшую возможность повысить квалификацию. — А о чем это вы разговаривали, когда я вошла?

— Да о Марфушке, бестолочи, — с досадой проговорил дядюшка. — Хоть бы весточку какую сумела подать. Ведь что думать, не знаем. Может, сладилось все у нее с аспидом-то, живут себе припеваючи…

— Это вряд ли, — задумчиво выдала я.

Ой, не похожа была Марфа на счастливую новобрачную, отхватившую себе зазнобу по сердцу. Скорее на ребенка, страстно желавшего новую игрушку, и вдруг обнаружившую, что у вожделенного подарка острые зубы и ядовитое жало, например.

— Надобно это самоуправство прекращать, — решительно объявил Арбенин. — Завтра с утра доложу Андрею Ивановичу о наших делах, и спрошу совета, как быть. 

Дядюшка как-то очень по-стариковски закашлялся и махнул рукой:

— Одна на тебя надежда, дорогой ты мой. Наше время, как видно, миновало, только и осталось тебя о милости просить.

— Не надобно просить, —Андрей нахмурился. — Сам все сделаю, что смогу. Не чужие, чай.

И посмотрел на меня. Откуда только взялось чувство, что мы одни? Я так же пристально смотрела на него, и взгляда было не отвести, и внутри опять разгорался горячий огонек желания. 

— Поедем… — начал было он.

— Поедем, — сразу откликнулась я.

Мы так и таращились бы друг на друга, если бы не дядюшкин смех.

— Езжайте уж, голубки. Велю сани вам заложить, — и он удалился, оглядываясь на нас с видом законченного сводника.

Ехать в небольших санках, укрывшись медвежьей полостью, было уютно и весело. Хоть сумерки уже опустились на город, осенняя тьма миновала — лежащее вокруг заснеженное пространство будто светилось изнутри, добавляя Питеру легкомысленной хрустящей прелести. Мельком я пожалела, как быстро сменяются сезоны, покуда мы с Акулиной шастаем по моим семейным делам. Да уж, лето и осень миновали, как не было, и вот уж зима, до Рождества рукой подать.

—Просить тебя хочу, любушка моя, — тихо проговорил мне на ухо Андрей. — Не впутывайся ни во что, Христа ради. Не знаю, куда ты вечно путешествуешь, только уж больно много беспокойства выходит от этих вояжей. Здоровье-то не купленное, побереги себя. Мы уж тут своими силами обойдемся. 

Прежнее мое «я», кажется, безнадежно утраченное, непременно вспылило бы, отстаивая свои женские права. Но та Полина, которой я стала, просто улыбнулась и поцеловала своего мужчину — очень нежно. И конечно добилась своего: разборки и уговоры прекратились, уступив место разнообразным нежностям.

Ступая через порог Арбенинской квартиры, я поняла, что на сей раз не испытываю никакого беспокойства, — только радость. И Андрей улыбался мне так, будто с нами уже никогда не должно было произойти ничего плохого. Он ловко растопил голландку, стоявшую в углу, извлек откуда-то пару бутылей вина, какие-то заедки, и подмигнул:

— Располагайся, Полина Дмитриевна, будь как дома.

Вот именно. Я чувствовала себя почти как дома. Не настолько, как посреди дышавшей жаром степи, в гостях у древней каменной бабы, но вольно и комфортно.

— Буду, — пообещала я. — Даже не сомневайся, Андрей Петрович.

Вечер и ночь мы провели с толком, не потеряли ни минутки из отпущенного нам на любовь и прочие приятности времени. Утром я проснулась от того, что кто-то тихохонько скребся в дверь. За окном все еще царила зимняя темень. Андрей спал так крепко, что пришлось осторожно растолкать его.

— Там не спится кому-то в ночь глухую. Поди открой. Или… не будешь?

— Буду, — кавалер был трогательно взъерошен, и моргал спросонья, как большая сова. — Может, дело какое.

Ранним визитером оказался хорошо знакомый мне Семен, коего мы так удачно пристроили к Челищеву в лакеи. Оглядев Арбенина в халате и меня, укутанную в одеяло, он коротко хмыкнул, но затем вежливо поклонился.

— Прошу прощения за беспокойство, господа. Я было к вам сначала отправился, Полина Дмитриевна, а там уж обсказали, где вас искать. От Марфы Васильевны вот весточка вам.

Я даже не успела протянуть руку.

— Давай сюда, — миг, и Андрей уже быстро пробегал глазами строчки записки.

По мере прочтения он все сильнее мрачнел. Дочитав, протянул листок мне. На нем криво, с лиловыми чернильными пятнами было выведено следующее:

«Полинька, спаси, ради Господа, сей человек убьет меня или чего похуже сотворит, страшно мне, помоги. Приходи нынче, он из дому уедет рано и будет нескоро. Твоя бессчастная навеки Марфа». 

Я подскочила на кровати, напрочь позабыв, что Семен никуда не уходил. Тот завороженно следил за моими действиями, покуда не получил вразумительный подзатыльник от Андрея. Только после этого лакей разочарованно отвернулся. Я между тем металась по комнате, подбирая предметы туалета.

— Поеду к ней, успокою хотя бы. И надо же наконец вывезти ее оттуда, Андрей!

— Вот поэтому, — кавалер быстро поцеловал меня в кончик носа, — к Марфе Васильевне поеду я. Осмотрюсь, может статься, сразу заберу ее. А потом — к Андрею Ивановичу, чтоб команду дал в железа этого…взять.

Я представила, как Арбенин в одиночку справляется со всей Челищевской дворней, и решительно замотала головой.

— Ты езжай к Андрею Ивановичу, а я к Марфе. Она мне пишет, меня ждет. Да с меня и спросу никакого: ну, пришла кузина в гости, посидели по-бабьи, всплакнули, мужиков поругали, да и разошлись. Я у нее выспрошу все, а там и решим, что делать.

Арбенин прищурился.

— Ругать меня станешь?

— А как же! — с готовностью подтвердила я. — На все корки честить буду. Чтоб, ежели нас кто подслушает, все до одного уверились, каков ты у меня дурень и пропойца. Одно хорошо — в делах амурных уж больно сладок, не то прогнала бы тебя давным-давно.

Под конец моего спича Андрей хохотал во весь голос. Сенька тоже подозрительно хрюкал, опасаясь осмеивать господские речи громко.

— Затейница ты моя, — утирал слезы возлюбленный. — Ох, уморила. Ладно, ступай к Марфе, сделай, как решила. А я отправлюсь силы собирать да от начальства разрешение получать.

На том и распрощались. И покуда санки несли нас с Семеном к дому Челищева, мне пришла любопытная мысль.

— А что, любезный, Викентий Ильич с тобою ничего…этакого не производил?

Все до одного слуги в доме Челищева были лишены искры, а Сеня что-то не походил на жертву бесчеловечного эксперимента. На мой вопрос он моргнул, помолчал, а потом неуверенно выдал:

— Так, может, того…не желают оне.

— Чего не желают?

— Производить. Там у него все и правда ровно помороченные, а я боек, услужлив, — лакей хитро усмехнулся. — И без морока ладно управляюсь.

— Ааа. Ну-ну, —выходило нечто странное, но обдумать все до конца я не успела, потому что сани подкатили к подъезду Челищевского дома.

Марфа выглядела ужасно. От легкомысленной балованной хохотушки, пухленькой и безмятежной, ничего не осталось. Викентию понадобилось всего несколько недель, чтобы она превратилась в осунувшееся бледное существо, которое вздрагивало при любом громком звуке и чуть что принималось ронять слезы в зажатый в кулачке платок. При виде меня она нервно оглянулась и тихо, сбивчиво заговорила:

— Он убьет меня, Полинька. Сказал, что я нужна для дела, а после он…избавится от меня. Я было старалась объяснить ему… но он только смеется так, знаешь, словно потом придушит. Или зарежет. Маменька говорила, что своего надобно ласкою от мужчин добиваться, я приласкалась к нему, а он за руки схватил и оттолкнул. Я упала. Ударилась сильно, теперь голова все болит.

Скотина, он, похоже, ей сотрясение устроил. А когда я увидела на Марфиных запястьях чуть пожелтевшие крупные синяки, почувствовала приступ холодного, нерассуждающего бешенства. Странник, мать его, во времени! Долгожитель, чтоб его приподняло и шлепнуло! Одно непонятно: чего ему такого от Марфуши надобно, что он затеял катавасию с женитьбой?

Пока я размышляла, кусая от ярости губы, Марфа робко дотронулась до моего плеча.

— Ты поможешь мне, Полинька? Заберешь меня отсюда?

— Заберу, — нельзя ей больше тут оставаться. — Придумать бы только, куда. Так, чтобы этот, твой… тебя не нашел.

Тут в дверь гостиной, где мы сидели, заглянул Семен.

— Дозвольте слово молвить, Полина Дмитриевна?

— Ну? — я была в таком бешенстве, что даже связная речь давалась мне с трудом.

— Ежели желаете, есть одно местечко, чтобы вам с Марфой Васильевной попервости укрыться. А там и Андрей Петрович найдет на хозяина управу.

— Ты подслушивал что ли, проныра ты эдакий? — я приподнялась в кресле с истинно Арбенинским желанием вразумить лакея физически.

Но Сеня поспешно выставил перед собой ладони.

— Не стал бы, нипочем не стал. Токмо для пользы дела! Вам ведь податься некуда, нет такого места, какого бы господин Челищев не знал. А у нас в канцелярии домик есть махонький на окраине, для всяких надобностей. Мне Андрей Петрович давеча вот ключ отдал.

Здоровенный медный ключ, наподобие того, что отпирал наше домашнее задверье, выглядел солидно и утешительно. Может, и не стоило так уж доверяться стороннему человеку, хотя и нанятому Андреем. Но соблазн избавить кузину от ее супруга прямо сейчас не позволил мне поразмыслить здраво. 

— Ладно, только быстро. Марфа, оденься, холодно на улице. Меня сани ждут. Сеня, отсюда незаметно можно выйти?

Лакей закивал.

— А как же. Через черный ход выведу вас, потом санки велю заложить скоренько. А вашему ямщику скажу, чтобы домой правил покуда, что вы у сестры остаетесь. Ладно ли?

Я кивнула. А потом поволокла Марфушу за руку на такой скорости, что она, по-моему, даже не успевала перебирать ногами. Мы ворвались в ее покои, я нащупала в гардеробной какую-то относительно теплую накидку, укутала в нее кузину и потащила ее на выход. Семен вывел нас на задворки Челищевской усадьбы и отбежал за угол, откуда вскоре выехал в запряженных буланой лошадкой санях.

— Едемте, дамы, — пригласил он, откидывая полость.

Всю дорогу до «служебного жилища» Марфу трясло, точно в лихорадке. Она оглядывалась по сторонам и хватала меня за руку, до боли сжимая пальцы. 

— Все будет хорошо, — проговорила я бессмысленную формулу, мало годную для успокоения.

Кузина посмотрела на меня с сомнением.

— Андрей с утра к Ушакову отправился, скоро вся Тайная канцелярия в дому у супружника твоего будет досмотр чинить. И свидетели есть. А нас потом из домика этого заберут. Так что не сомневайся, дорогая моя, все почти закончилось.

Я и сама думала, что все почти решено, и как оказалось, ошиблась.

Обещанный домик стоял в перелеске за островами и выглядел довольно симпатично. Окна были зарешечены от нежданных визитеров, крылечко выложено кирпичом, а над дверной притолокой красовалась незамысловатая резьба. Внутри, правда, было холодно и сыровато, но Семен растопил нам печь и сложил возле нее порядочную поленницу дров.

— Вот, не замерзнете теперь, — улыбаясь, объявил он.

— Хорошо, ступай, — легкомысленно объявила я.

Лакей поклонился нам, вышел за дверь домика… и я услышала, как в замке проворачивается ключ. 

— Эй, ты что делаешь? — меня во мгновение ока подбросило с диванчика, на котором я было с комфортом расположилась.

— Простите, Полина Дмитриевна, — послышался самую малость покаянный голос лакея. — Мне Викентий Ильич больше плотют, чем эта ваша канцелярия. Вот он и велел вас тут запереть, покуда он об чем надо с родней вашей сторгуется. Не тревожьтеся, никто вам вреда не сделает.

И я услышала скрип удаляющихся по заснеженной тропке шагов.

— А говорила, все хорошо будет, — Марфа потерла лоб, и снова тихо заплакала.

— Будет. Вот переночуем ночь, а завтра с утра будем отсюда выбираться.

«Дура, и уши холодные» — мысленно ругала я себя. Но как ни велика была совершенная нами глупость, у меня оставался серьезный резерв. Моя магическая сила, которой я так до конца и не привыкла пользоваться.

Утро принесло новую напасть: Марфа застыла на морозе, и теперь пылала жаром, словно печка. Глухо кашляя во всегдашний свой платок, она сказала:
— Ступай, Полинька, приведи помощь. Ну какова из меня нынче беглянка? И ног не чувствую, и озноб бьет до страсти.
— Нет уж, — решительно объявила я, — Вместе пойдем. Только вот я тебе жар малость уйму, и тронемся, с божьей помощью.
— Как уймешь? И куда тут тронуться возможно — на окнах решетки, дверь заперта…
— То, что один человек запер, — вся эта несуразица с помещением нас под арест раздражала меня неимоверно, — другой завсегда отпереть сумеет. Если сил хватит.
Кузина молча блестела глазами из угла, и явно ничего из моих речей не понимала. Так же молча она снесла мои прикосновения, призванные выгнать простуду вон из ее организма. Забавно, что очаг болезни я чувствовала, как горячий уголек посреди грудной клетки болящей сестрицы. Сжав кулак, я как будто раздавила его прямо там, внутри Марфиного организма. А спустя секунду он превратился в черный дым и вышел прочь вместе с приступом кашля. Последним приступом, как оказалось.
Прокашлявшись и утеревши рот, кузина изумленно уставилась на мои руки. 
— Что это ты такое, мон анж, со мною проделала? Будто и жар спал, и кашлять больше не хочется.
— Массаж, — это было первое, что пришло мне в голову. — Воздействие на точки болезни в твоем теле.
— Ах, до чего ж ты умница! — кузина моментально купилась на скороспелое вранье. — И чего только не знаешь!
— Я не знаю, куда мы пойдем, когда отсюда выйдем, — нельзя слишком обнадеживать Марфушу, она должна понимать, что мы очутились в серьезной и опасной ситуации.
— Ты придумаешь, — и почему она так убеждена в моем всесилии? — И потом, Андрей Петрович не оставит тебя без помощи. 
При мысли о том, что обо всем этом скажет Андрей, я мечтательно улыбнулась и ненадолго выпала из реальности. Он непременно помог бы нам, но откуда ему знать, куда нас завез коварный перевертыш Сенечка? «Найдет и снова будет ругать меня» — говоря по чести, пусть бы отругал как следует, самое главное, чтобы перед этим обнаружил место нашего нечаянного заточения.
— Ладно, хватит причитать, одевайся, Марфа. Будем выбираться, — я сунула ноги в сапожки, натянула шубейку и направилась к двери.
— Да как?? Там заперто! — все-таки недостаточно кузина верила в мои силы.
— А мы откроем.
Я сосредоточилась, почувствовала свою силу и направила ее поток в дверной проем. Его как будто охватило синее бездымное пламя, коротко вспыхнуло, грохнуло, и дверь вынесло наружу, сорвав с петель.
— Интересно девки пляшут, — задумчиво сказала я, озирая содеянное.
Все-таки не было у меня достаточной привычки к магии — каждый раз, применяя свои способности к делу, я испытывала недоумение и опаску. Правда, Марфуша недоумевала гораздо сильнее меня. Она подошла к образовавшемуся проходу, осторожно ткнула пальчиком дверной косяк и восхищенно вздохнула.
— Такого просто быть не может! Это волшебство, не иначе.
— Да что там, — я немного засмущалась. — Ловкость рук, и никакого мошенства. Пошли, Марфуша, пока тут никто не объявился.
Мы едва сошли с крылечка, как стало понятно: я ошиблась. Сквозь лес к домику ехали какие-то всадники, топот копыт был далеко слышен в морозном воздухе. Переговаривались они вроде бы мирно, но это ни о чем не говорило само по себе. Лихие люди, когда отправляются на разбой, тоже, небось, не лаются матерно без остановки.
Я оглянулась на Марфу и поняла, что думать и действовать придется мне самой: кузина снова вернулась на грань истерики. Она с ужасом следила за двигающимися по дорожке «гостями», комкала в пальцах платочек и еле слышно шептала:
— Он пришел за мной…он убьет меня.
— Быстро за угол! — у меня оставалась малая надежда на то, что нас не заметят.
Только двигаться нужно было как можно скорее и тише. Мы почти отползли в безопасное укрытие и затаились там, слушая, что творится во дворе. Топот копыт затих у крыльца, люди выбрались из седел, и хорошо знакомый мне голос потребовал:
— Васька, живо в дом! Что тут у них было, ежели дверь на улице валяется? Прошка, вокруг оглядись. Остальные пока со мной. Что, Викентий Ильич, не желаете ли поделиться, куда наши дамы подевались?
От облегчения у меня даже немного закружилась голова. Не стоило страдать от того, что придется рассчитывать только на себя. Мой кавалер нипочем не допустил бы, чтобы я осталась без помощи. Даже если найти меня было не так просто. Я двинулась было сдаваться, но тут Марфа насмерть вцепилась в мой рукав.
— Ты разве не слышала, там этот…мой супруг! Нам нельзя туда!
— Эй, сестрица, ты что? Там Андрей. Он пришел за нами. 
— Но там…Викеша.
Я аж сплюнула на снег. Подумать только, эта скотина обманом увела Марфу из отчего дома, обращалась с ней хуже, чем с крепостной, а она, дуреха, продолжает величать его Викешей??? И боится до истерики??
— Пойдем, разберемся, что там происходит. И не бойся, я Викешу твоего, если что, сама на британский флаг порву, голыми руками, вот тебе истинный крест!
И я решительно шагнула вперед. Челищев стоял в отдалении между несколькими крепкими парнями и удивленно осматривал разоренный дом. Андрей, бледный, с внушительным кремневым пистолетом в руке, напряженно смотрел куда-то мне за спину.
И конечно, вместо чего-нибудь, вроде «здравствуй, любушка моя», мне досталось резкое:
— Полина, в сторону! В сторону отойди!
Не рассуждая, я просто шарахнулась прямо в снег сбоку от тропинки, утонула почти по колено, и завертела головой. Надо же было оценить диспозицию. Выглядела она, надо признать, довольно неудачной. Марфа повисла в руках Семена — держал он ее крепко, да еще прижимал к ее шейке нож, даже на вид тяжелый и острый. Должно быть, «двойной агент» подкрался к сестрице сзади, когда она на пару шагов отстала от меня. 
— Помилосердствуйте, Андрей Петрович! — спокойно и как-то даже весело просил Сенечка. — Не доводите до греха, дайте нам с господином Челищевым уйти.
—На тот свет разве что, — сквозь зубы процедил кавалер, нацеливаясь лакею в лоб.
Дальше события завертелись с такой скоростью, что я едва успевала замечать все, что происходило вокруг меня. Все следили за Семеном и его жертвой, и прозевали момент, когда Викентий одним скорым, плавным движением выпрыгнул из круга охраны и подобрался как мог близко к сообщнику. Андрей тем временем нажал на курок, и пуля-дура пробила в голове лакея аккуратное круглое отверстие. Семен судорожно вдохнул и осел на землю. Но Марфуша, пребывавшая почти что в обмороке, не успела сделать ни единого движения: ее тут же подхватил подоспевший Челищев.
— Да зачем она сдалась тебе??? — сил моих больше не было наблюдать издевательства над кузиной. — Какая от нее польза???
Викентий, не выпуская супругу, слегка поклонился мне:
— Все из-за вас, любезная Полина Дмитриевна.
— Из-за меня?? Да какого…
— Будь вы хоть чуть глупее и покорнее мужской воле (тут Андрей понимающе хмыкнул), я взялся бы за вас. Мне очень нужен ваш семейный секрет, вот какая штука. Велите-ка подогнать сюда экипаж, и мы прокатимся до обиталища любезнейшего Алексея Матвеевича. 
— А царской кареты вам не надо ли, любезный? Золоченой? — от интонации Арбенина его люди как-то сразу заиндевели лицами, подтянулись, и стали осторожно обходить Челищева с его ценным трофеем по дуге.
— Не надо, — я вылезла из сугроба и подошла поближе к охране. — Погодите. Давайте сделаем, как он просит, ради безопасности Марфы Васильевны. 
Андрей посмотрел на меня, как на умалишенную, вздохнул и согласился:
— Ладно, так и быть. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.
Откуда-то пригнали казенную карету, где разместились Челищев с Марфой, а напротив них — мы с Андреем. Охрана сопровождала нас верхами, то и дело бдительно заглядывая в подернутые инеем окошки экипажа. 
Путь предстоял неблизкий, и можно было успеть выведать у нашего злодея что-то полезное. Я едва не спросила, который из наших секретов так интересует Викентия, но вовремя прикусила язык. Вдруг он чего-нибудь да не знает о наших, Корсаковских, тайнах? А знал он, как выяснилось, немало. И почему злодеи так охотно пускаются в объяснения, если думают, что держат бога за бороду?
— Ваше семейство, сударыня, давненько у меня что кость в горле. Вот и вы привиделись мне однажды в образе самой Смерти.
— Не привиделась, — уточнила я, стараясь не смотреть на Андрея.
Разговор медленно, но верно выворачивал в плоскость, о которой я до сих пор так и не решилась ему рассказать.
— Вы были там, в Тушинском лагере? — Викентий не очень-то удивился, но взглянул на меня с некоторой опаской.
После моего кивка он тоже кивнул каким-то своим мыслям, и продолжил рассказ.
— Как бы ни было, там, в Тушино, оказалось, что моя кончина отодвинулась в неведомую даль. Поначалу я радовался: кто на войне не пожелал бы себе бессмертия? Однако шло время, я попробовал все, чего страшился не успеть в жизни, и на смену радости пришла скука. А однажды я понял, что все это не кончится вообще никогда…если я не придумаю способа вернуть себе обычное бытие, каким щедро одарены прочие люди. Тоска съедала меня день и ночь, но ничто не могло помочь моему горю. 
И вот когда я пришел к мысли о необходимости возвращения в Смутное время, слуга принес мне с торга сплетню о семействе степняков, промышляющих всяким ведовством, и в числе прочего — путешествиями во времени. 
Долго ли было навести нужных людей на донесение патриарху о степной крамоле, посетившей благочестивую столицу? Однако ваш предок оказался еще хитрее, чем о нем рассказывали. И он, и семейство его ускользнули от меня. Когда во главе специально отряженных людей я въехал на Корсаково подворье — его уж и след простыл.
С той поры я все силы и время свое тратил на поиск следов пропавшего степняка. Он будто сквозь землю провалился: ни в приказных книгах, ни в родословных росписях, ни в рассказах бывалых людей не попадалось о нем ровно ничего. 
— Да вы манией обзавелись от скуки, любезный, — констатировала я.
Вот уж поистине, здоровых нет, есть недообследованные. Подтверждая мою теорию, Челищев взъярился и заорал наконец (впервые за все время нашего знакомства) в полный голос:
— Я должен был найти Корсака и заставить его поделиться способом обманывать время! Что вы понимаете в моей жизни! Если бы я мог попасть туда, в прошлое, я сделал бы все, чтобы не получить ранения и не оказаться в руках этого безумного старика-лекаря! Прожил бы, и умер, когда положено!
— Насчет лекаря не скажу, но вот вы, Викентий Ильич, определенно лишились рассудка, — насмешливо отметил Андрей. — Это же надо — во времени собраться путешествовать. 
Я затихла, как мышь под метлой, все еще надеясь, что прямо сейчас объясняться не придется. 
— Расскажите вашему аманту, Полина Дмитриевна, так ли я безумен, или в том, что я рассказал, есть здравое зерно.
— Потом поговорим, — отмахнулся амант. — Не до того нам нынче. Скажите лучше, зачем вам сдалась Марфа Васильевна?
— Ну как же, — огорчился Арбенинской недогадливости Викентий, — она ведь тоже Корсаковой крови. Стало быть, может отворять те двери, кои другим недоступны. Знаю, что она не прямая наследница, но мне и того довольно. Мы, кажется, подъезжаем. Прошу вас не препятствовать мне, господа. Не то с моей супругой может случиться какое-нибудь несчастье.
Андрей взял у одного из своих заряженный пистолет, и показал оружием в сторону дома.
— Ступайте аккуратнее, Викентий Ильич. Любой неверный шаг может привести вас туда, куда вы так стремитесь попасть.
— Куда это? — Челищев смотрел удивленно.
— Ну как же? К смерти. Вам же так хочется завершить свое долгожительство…если вы говорите правду.
Марфа еле переставляла ноги и выглядела — краше в гроб кладут, поэтому я поторопила мужчин:
— Шевелитесь бодрее, господа.
Дядюшка, как и всегда, был готов к любым неожиданностям. Он вышел нам навстречу, гостеприимно улыбаясь, словно к нему пожаловали какие-то особенно дорогие гости, а не враг с заложницей в руках. Сопровождал его Федор, нахмуренный и мрачный, и Карл Витольдович, спокойный и даже чем-то обрадованный.
— Дядюшка, у нас тут вот какая катавасия образовалась, — я повела рукой в сторону Челищева. — Требует прохода в наш коридор. Посоветуйте нам, неразумным, как поступить?
— Ну, коли требует, — не станем чинить ему препоны. Прошу вас вниз, в подвал, гости дорогие, — родич мой был так безмятежен, что я уверилась окончательно; в его рукаве припрятан некий увесистый туз.
Арбенинский «ОМОН» мы оставили наверху. Впереди шел Федор, за ним — Викентий с Марфой, потом Андрей, с пистолетом наготове, а после него и все остальные. Наше фамильное задверье снаружи выглядело, как обычно, и Челищев оглядел его с недоверием. 
— Не старайтесь обмануть меня. Это и есть то, что я искал столько лет??
— Оно самое, дражайший Викентий Ильич, — пропела я.
Дядюшка с самым доброжелательным видом отпер заветную дверцу и обернулся к Викентию.
— Что ж, сударь, верните нам нашу Марфушу, и ступайте с богом туда, куда желаете попасть. 
Это был хитрый ход: дело в том, что в задверье царила полная тьма с одной только белой точкой в самой дали, как и в момент моего первого визита туда. Словно те силы, что хранили наше семейное наследство, не желали признать Челищева за своего. Однако сам он об этом ничего не ведал. А потому оттолкнул кузину в мои объятия и уверенно шагнул в темноту. Дверь за ним захлопнулась, и все мы отчего-то вздохнули свободнее.
— Ну, баба с возу — кобыле легче, — резюмировала я. — Андрей, опусти пистолет.
Арбенин ничего не ответил, он продолжал смотреть в дверную створку, как будто ожидал продолжения разыгранной перед ним интермедии. Задверье не подкачало: сквозь щели в полной тишине вдруг ударил яркий белый свет, всего одна вспышка, но такая, что даже при закрытой двери все мы на мгновение ослепли. Прошла минута, еще одна, но Андрей все не поворачивал головы, и я забеспокоилась.
— Эй, ваше благородие, вернись к нам! — это я рявкнула ему в ухо, одновременно чувствительно дернув кавалера за руку.
Только тогда он потряс головой, неопределенно усмехнулся, и объяснил:
— С вашими семейными кунштюками всякий ума лишится. Алексей Матвеевич, налейте, ради Христа, рюмочку вашей калгановой, хоть чуть мозги прочистить.
— И стаканчик налью с радостью, друг мой, и два, и три, — пообещал дядюшка, и уж было развернулся уходить из подвала.
Но тут в дверь, скрывавшую коридор, аккуратно постучали изнутри. Мы затихли и переглянулись.
— Посмотреть надо бы, — почесал в затылке Федор.
— Пустите меня взглянуть, майне дамен унд херрен, — подал вдруг голос до того молчавший кукольник. — Кто знает, возможно, я могу быть вам полезен.
— Осторожнее, Карл Витольдович, — откликнулся дядюшка. — Кто знает, что там произошло.
Кукольный мастер кивнул и растворил дверную створку. За ней стоял Викентий и робко улыбался. 
— Прошу вас, господа, помогите мне, — вежливо попросил он. — Я, видите ли, ничего не помню о себе. И не ведаю, куда мне податься.
Мой ошалелый взгляд первым поймал дядюшка.
— С ним поступили по справедливости, голубка, — утешительно заметил он. — Викентий Ильич желал прекратить свою бесконечную жизнь. Того, кто этого хотел, Тенгри отправил во владения Эрлик-хана. Там царит вечный полумрак, там разливаются озера из человечьих слез и из крови погибших…. А то, что осталось нам, это бренное тело с некой частицей разума. Велика ли оная частица, мы вскоре узнаем. Но, сказать по чести, ума не приложу, что делать с этим новым Челищевым.
— Ежели вы не знаете, куда пригоден сей мужчина, я могу занять его в своей лавке, — Карл подступил к Викентию поближе, и поинтересовался: — Что, любезный, нравятся ли вам куклы?
Тот неожиданно расплылся в широчайшей улыбке. 
— О да! Они — прекраснейшие создания рук человеческих.
— Тогда, быть может, вы согласитесь помогать мне в моей кукольной лавке? Пуппенхауз принял бы вас с радостью. А при нем есть комнатка, где вы могли бы поселиться.
Челищев склонился в благодарном поклоне.
— Это щедрое предложение благородного человека. Пусть Господь вернет вам за него сторицей.
Вся наша компания ошалело наблюдала эту «кукольную вербовку», проведенную с таким безоговорочным успехом.
— Как вербует, шельма! — восторженно прошептал мне на ухо несколько оклемавшийся от потрясений Андрей. — Хоть нынче же его в старшие к агентам определяй.
— Занятно будет, если все сладится. Жизнь с нового листа. А мы к нему в лавку в гости наведываться станем, — мечтательно протянула я.

Примечания:

Майне дамен унд херрен — от немецкого «Meine Damen und Herren» — дамы и господа

Вернуть сторицей — вернуть в гораздо большем размере
 

Противостояние завершилось так быстро, что я даже испугаться толком не успела. О наших приключениях напоминала только бледная до зелени Марфуша и выражение лица Арбенина, который продолжал следить за Викентием с прежней бдительностью. Все, однако, понемногу устраивалось. 

За Марфой прибыла Анна Матвеевна, она все порывалась расцеловать нас с Андреем и обещала непременно быть посаженной матерью у нас на свадьбе. Мы взирали на нее в растерянности.

— Вам, тетушка, лишь бы сбагрить меня из дому, — самое время было снизить пафос хорошей шуткой.

Но Андрей не смеялся вместе со всеми — он посмотрел на меня очень серьезно, как будто рассчитывал найти ответ неким своим мыслям. Вот уж вряд ли. Какие бы чувства не таились внутри меня, снаружи я веселилась от всей души. Нечего родственникам знать обо мне больше, чем я пожелаю.

Карл Витольдович тоже мельком взглянул мне в глаза, и стал прощаться.

— Нам пора, майне дамен унд херрен. Мне нужно еще устроить нового работника, да и час довольно поздний. Впрочем, буду рад видеть вас у себя, — мы с Федором задумали новые витрины, и как только они будут готовы, я приглашу вас взглянуть, как все вышло.

Мой кавалер тоже собрался откланяться, но дядюшка был непреклонен.

— Незачем вам к себе на квартиру тащиться, у нас, слава богу комната для дорогого гостя всегда отыщется.

— Правда, оставайся, — я была совершенно солидарна с родственником. — День выдался длинный и трудный.

Надо ли говорить, что постель в комнате, выделенной Андрею, так и осталась несмятой? Выждав, покуда все улягутся, и позаимствовав из дядюшкиного погребца штоф вишневой, мы уединились у меня. 

— Скажи-ка мне, графинюшка, сколько у тебя еще тузов в рукаве прячется? — полюбопытствовал Арбенин после первого бокала.

— Еще один, — честно созналась я. — О нем я тебе позже расскажу.

— Только лишь один? И когда же расскажешь?

— Скоро. Обещаю, — надеюсь, мой честный взгляд выглядел достаточно правдивым.

— Это о твоих поездках речь? И никак тебе помочь в сем деле невозможно? — ну конечно, так просто он меня в покое не оставит.

В его представлении дама не могла обойтись без помощи своего мужчины, просто не могла, и все тут. Только сегодня поутру это радовало меня неимоверно. А сейчас — вот ведь изменчивая женская натура! — я мечтала перевести разговор на любую другую тему. 

— Всего одно путешествие, и больше я никуда не уеду без твоего позволения. Одно, понимаешь? — для наглядности я повертела перед собой указательным пальцем.

— Смотри у меня, плутовка! — все же дядюшкина вишневая произвела на кавалера ожидаемый эффект.

Он ощутимо успокоился, перестал допытываться о моих секретах, отставил пустой бокал и обнял меня собственническим, неторопливым движением. Где-то там, в моем ушедшем будущем я терпеть не могла этого мужского желания обладать и контролировать полностью. Может потому, что мне так и не встретился человек, готовый не только принимать решения за нас обоих, но и нести за них полную ответственность. Вот Андрей был готов, при этом жестко навязать мне свои решения ни разу не попытался, и я радовалась нежданной гармонии между нами от всей души.

— Не пора ли на боковую? — подмигнул предмет моих рассуждений, и решительно задул свечи в шандале, стоявшем на столе.

Проснулась я задолго до рассвета от странного ощущения: как будто порыв горячего, пахнущего травами, ветра огладил меня по щеке. Потом еще раз. И еще. Стоило мне усесться на постели, Андрей, не просыпаясь, что-то неразборчиво проговорил, и повернулся на другой бок. Я тихонько фыркнула: должно быть, он и во сне старался убедить меня жить более тихой жизнью. И тоже, наверное, без особого успеха.

В доме все спали, и ни единая живая душа не могла проводить меня в задверье — а звали меня, вероятнее всего, именно туда. Освещая себе дорогу желтыми огоньками (этим новым умением я гордилась необыкновенно), я спустилась в подвал. Ключ на сей раз провернулся в двери легко, створка распахнулась, и стала видна целая полоса мягкого оранжевого свечения, проникающего сквозь темноту от одного из проемов. 

Я вздохнула. Наряд правильный, понева с рубашкой, да и то, может быть, недостаточно старинный. Никакие опасности не могут подстерегать меня там, в гостях у древней каменной бабы. Все в порядке, значит, надо идти, нечего зря топтаться у двери. 

Шаг через порог привел меня в пещеру в основании холма, небольшую, прохладную и пахнущую сырой землей. А сразу за выходом из нее начиналась степь — огромное, напоенное жаром и духом трав пространство. У самой кромки горизонта угадывались горные вершины, но до них было очень далеко, а вокруг меня — сколько хватало глаз — стелилась заросшая травами равнина. Все было, как в моем сне, вот только курганов не было видно…ах нет, вот и они, расположились в отдалении за моей спиной. И на одном, как и в моем сне, стояла массивная каменная фигура.

Можно было не торопиться, — откуда-то я знала это, — просто медленно брести сквозь травяное море, дышать горячим ветром моей древней родины и осознавать, что наконец я попала домой. Удивительно, ведь я чувствовала себя дома и в холодном, сыром Петербурге. Но здесь было совсем другое дело. Во мне как будто проснулось существо из каких-то чудовищно давних времен, непохожее ни на прелестницу Аполлинарию, ни на серую мышку Полину. И оно, это существо, испытывало истинный восторг от возможности побывать там, где когда-то, многие столетия назад, было счастливо. Я даже не знала, была ли человеком в бесконечной глубине веков. Может, летала под небесами безмятежной птахой или топтала бесконечную степь сильной кобылицей? Разве теперь узнаешь? Да и неважно это.

— Что ты еле двигаешься, словно не видишь, куда должна прийти? — оказывается, пока я погружалась в далекое прошлое, ноги сами донесли меня до обиталища каменной бабы.

Она смотрела поверх меня совершенно бесстрастно, но, если бы статуи могли ворчать, ее голос наверняка звучал бы ворчливо. Я ждала продолжения монолога, но она не проронила больше ни звука, покуда я не взобралась на холм и не склонилась перед ней в вежливом поклоне. 

— Долго же ты добиралась ко мне, — точно, она ворчит, просто лицо не меняется, да и как оно может меняться у каменного изваяния?

— Простите, раньше не вышло. 

— И чем это ты была занята?

— Спасала сестру от злодея, — честно созналась я.

— Убила его? — это прозвучало совсем не кровожадно, скорее с академическим интересом.

— Да Госп… боги с вами. Мы просто отдали его душу в руки Эрлик-хана. Нам осталась оболочка. Скучная и туповатая, по-моему. Но зато безопасная. 

— Эрлик-хан любит такие жертвы, дух человеческий ему сладок не менее, чем плоть, — можно подумать она, что ни день, отправляет хозяину нижнего мира такие подношения.

— Вам, наверное, скучно здесь стоять? — сама не знаю, с чего я спросила об этом.

— Привычно, — откликнулась статуя. — Мимо меня идет жизнь, проходит время, но плыть в этом потоке — не моя судьба. Моя судьба — смотреть, видеть и помнить.

Я только завистливо вздохнула. Не то чтобы мне хотелось окаменеть и стоять веками на одном месте, но вот видеть, — видеть я бы очень хотела! При одной мысли о том, сколько событий пронеслось мимо каменной знакомицы, у меня кружилась голова. Должно быть, эти чувства отразились на моей физиономии целиком и полностью, потому что баба вдруг сказала:

— Ты хочешь посмотреть? Садись вот здесь, прислонись ко мне, и я покажу, что видела. Только я не знаю, что сможешь увидеть ты. Всего было слишком много.

Опасаясь, как бы статуя не передумала, я поспешно плюхнулась у ее основания, прислонилась к нагретому солнцем боку и закрыла глаза. Сперва ничего не происходило. Потом откуда-то из глубины изваяния послышалось низкое гудение, постепенно оно сложилось в подобие монотонной, повторяющейся мелодии, похожей на звучание варгана. И я увидела.

Картины прошлого то неторопливо плыли передо мной, то мчались галопом, как запаленные скачкой кони, иногда путались, наслаивались одна на другую, иногда вспыхивали и пропадали прежде, чем я успевала их рассмотреть. Ясно было одно: мир степи пребывал в постоянном движении, не прекращаемом ни на миг.

Кочевники готовили стойбище: привязывали коней у сколоченной наскоро коновязи, ставили шатры, разжигали костры, садились возле, говорили и пели, а над ними медленно разгорались в чистом темном небе частые звезды. 

Воины ехали на битву, сшибались с врагом так, что под копытами их коней сотрясалась земля, кровь была повсюду, она смешивалась с пылью и впитывалась в почву, красила ее в жуткий бурый цвет. 

Медленно двигалась пышная процессия, в золоте и ярких тканях. Над головами всадников развевались узкие, как змеи, флажки. В носилках ехала девушка, почти ребенок, накрашенная ярко, словно кукла. Личико ее бесстрастно поворачивалось то в одну, то в другую сторону. Отчего-то я знала, что жить ей оставалось совсем недолго.

Мальчишки сражались на длинных деревянных шестах, стараясь сбить с ног друг друга. Веселые голоса маленьких бойцов задорно звенели в воздухе, и над пыльной площадкой, где они состязались, висел бледно-голубой купол степных небес. Не то наблюдал за детьми, не то охранял их.

В мрачном молчании воины хоронили павшего в бою вождя. Покойного — наряженного в парадные одежды, вооруженного мечом и секирой — опускали на досках в огромную яму, за ним последовал белый конь, принесенный в жертву над могилой. Над погребением насыпали высокий курган, такой же, на каком сидела я.

В кругу высоких камней шаман творил свое камлание, бил в круглый бубен, изгибался в танце, пел нездешние песни, говорил с духами. Духов я тоже видела — смутные тени, окружившие шамана, как струи дыма от костра. Они вились вокруг, и нужно было одолеть их темную силу. Это удалось ему, тени исчезли в воздухе, но шаман, обессиленный, упал на землю, как будто умер. Но перед тем, как закрылись его глаза, он повернулся и посмотрел прямо на меня.

Я непроизвольно отшатнулась, чувствительно треснулась головой о камень, и картины пропали. Осталось только то, что было: жаркий солнечный день, высокий курган и древняя статуя, нависшая надо мной.

— Спрячься, — велела мне она. — Сейчас сюда придут люди.

— Какие еще люди?? — мне казалось, что в этом мире нет никого, кроме меня и каменной бабы, а вот поди ж ты, оказывается, он обитаем.

— Чаще всего ко мне приходят женщины, они верят, что я могу дать им защиту. Но сейчас придет мужчина. Он будет просить за свою жену. Она рожает, и ей суждено умереть, едва дитя появится на свет. 

— Вы можете помочь? — по-моему, в этом случае куда полезнее была бы опытная повитуха.

— Да, если захочу. Они зовут меня Хранительницей времени. Я могу отсрочить ее смерть.

Вот оно что! Теперь понятно, отчего это изваяние пожелало принять участие в моем квесте. Она может обманывать само время — подозреваю, куда эффективнее, чем я. 

— Встань позади меня, — скомандовала баба. — Когда поймешь, что пришло твое время, — выходи и действуй.

— Как…действуй? — я недоуменно вытаращилась на изваяние.

— Ты поймешь, — размеренно, как ребенку, повторила статуя.

Я не стала спорить, и укрылась за широкой спиной моей каменной покровительницы. Вовремя, как оказалось: на холм бегом поднялся богато одетый мужчина. За ним спешили трое воинов и так же роскошно одетая пожилая женщина. Прижав руку к сердцу, мужчина порывисто склонился перед бабой в поклоне. Рука его дрожала, а глаза подозрительно блестели.

— Прими от меня дар, Хранительница, — попросил он, — и прогони смерть от моей любимой жены Келбек. Прошу твоей милости и отдаюсь на твою волю.

Его второй поклон был куда ниже первого. Затем его спутники выволокли откуда-то белоснежную овцу и перерезали ей горло у подножия статуи. Пока жертва истекала кровью, спутница просителя запела что-то тягучее, похожее на плач. Песня длилась и длилась, у меня уже кружилась голова от тягостной бесконечной мелодии, но тут прямо в моей голове послышался голос статуи:

— Что стоишь? Ты же можешь ему помочь.

— Я?? — только не хватало мне брать на себя ответственность за некую неведомую роженицу…как там ее… Келбек.

— Поищи в своей голове, — почему мне кажется, что она издевается надо мной? — Поищи, и ты найдешь ответ.

Голос ее был таким убедительным, что я послушно принялась копаться среди собственных познаний, выискивая хоть что-нибудь, подходящее к случаю. Спустя несколько минут меня осенило. И с чувством законной гордости за свои небезнадежные мозги я выступила из-за бабы.

Группа просителей смотрела на меня со странным выражением. А потом мужчина, старающийся спасти жизнь супруги, повалился передо мной на колени.

— Благо тебе, Хранительница! — возвестил он, глядя на меня с восторгом. — Прошу твоей помощи и защиты…

— Перестань просить, воин, — интонация статуи оказалась заразной (ноэто и неплохо, раз уж меня приняли за ее воплощение). — Лучше пошли кого-нибудь в стойбище за вещью твоей жены. Такой вещью, чтобы она любила ее и часто держала при себе. Если успеешь до заката, я помогу, и твоя Келбек будет жить.

Несчастный муж кивнул и быстро скомандовал что-то своим спутникам. Один из них рванул вниз с холма так, точно земля загорелась у него под ногами. Я было изготовилась к долгому ожиданию, и даже отступила обратно, за спину статуи. Но не прошло и получаса, как гонец примчался обратно, и тяжело дыша, протянул своему господину…ну, конечно.

Ничего случайного нет и не может быть там, где понемногу собирается наследство хитрого степняка Корсака. С ладони мужа Келбек свисали длинные пестрые бусы, среди которых были и те, которые я искала.

Я снова шагнула под угасающие лучи дневного светила, взяла бусы и прислушалась. Недаром, стало быть, дядюшка говорил, что для воздействия на человека довольно подержать в руках вещицу, с коей тот часто соприкасается. Яркие расписные бусинки отчетливо транслировали мне слабость роженицы, большую кровопотерю и готовность к смерти. Ребенок уже появился на свет, но матери оставалось жить считанные мгновения, если только никто не придет ей на помощь.

Оказалось, воздействие на больного на расстоянии — это очень непросто. Я вливала в молодую мать силы, унимала кровь, заставляла ее возвращаться обратно от границы нижнего мира. Когда стало ясно, что женщине больше ничего не угрожает, сама я была уже едва жива.

— У тебя сын. Здоровый и крепкий мальчик. Жена чувствует себя хорошо, она будет жить, — механически проскрежетала я, опускаясь к подножию статуи. — Ступай, ты можешь еще придать ей сил.

— Вся степь узнает о твоем могуществе, Хранительница. А мой род будет вечно благодарен тебе за помощь. Мы сложим предания, споем песни о твоей силе, — в голосе новоиспеченного отца дрожали слезы.

— Ступай, — я еще добавила в голос строгости, желая, чтобы просители убрались с глаз моих как можно скорее.

Надо сказать, они не заставили себя просить дважды. Не прошло и минуты, как мы с изваянием снова остались одни.

— Тебе тоже пора, — заметила баба. — Ты хорошо сделала свою работу, а взамен получила достойную награду. Возвращайся к себе, и помни о том, что здесь произошло. И о том, что я показала тебе.

— Запомню, — пообещала я, и тоже принялась спускаться с холма.

Дело было сделано, ожерелье собрано, — осталось соединить в одно целое его детали. А о том, что случится после этого, я, в точности как знаменитая литературная героиня, собиралась подумать завтра. Не раньше.

Примечания:

Варган — музыкальный инструмент в виде  в проёме рамки , приводимого в движение пальцем или дёрганием за нитку.

Домой я вернулась в прекрасном настроении. Так или иначе, дело было сделано, осталось соединить бусы в ожерелье и проверить его чудесные свойства на практике. Мечтая о том, какие путешествия ждут меня с Корсаковым наследством, я так увлеклась, что пришла в себя только от тихого оханья.

Навстречу мне по коридору шествовала Акулина со стопкой глаженого белья. Увидев меня, она замерла, потом осела на пол, выронивши свою ношу, и завыла в голос, размазывая по лицу крупные слезы:

— Ой, барышня, да на кого же ж вы нас покинулиии??? Игде же вы пропадали, мы вас навовсе похоронилиии! Как вы там без меня обходилися? И кто вас, голубушку мою, обихаживаал? Уж и Алексей Матвеич в горести какой! А Андрей Петрович ругаются сильно и пьют больно много вместе с Федором Дементьевичем! — тут она несколько успокоилась, деловито шмыгнула носом и поинтересовалась: — Нешто вы и впрямь от нас скрыться надумали?

От ее напора я онемела, только моргала и старалась сообразить, что полагается отвечать в подобных случаях. Первым делом на ум пришла, конечно, полная чепуха:

— Куда…скрыться?

— Так ведь все сроки-от вышли, мы уж и чего думать, не ведаем, где искать вас, не знаааем! — и девка снова зашлась рыданиями.

В голове понемногу начало проясняться. Похоже, я отсутствовала больше, чем должна была. Интересно, сколько?

— Уймись, Христа ради, и скажи, сколько меня не было?

Акулина послушно перестала выть и зашевелила губами, припоминая.

— Дак с самого, стало быть, Варварина дня до Троицы. Где ж это видано…

Эх, ничего себе. Далеко же в прошлое меня занесло, раз тут миновало аж целых полгода. Но горничную надо было срочно остановить, покуда не завела снова свой концерт, и я от души гаркнула:

— Тихо! 

Рот Акулины захлопнулся с отчетливым стуком. Между тем на ее вопли начали собираться любопытствующие, и среди них — дядюшка в халате и со свечой в подрагивающей руке.

— Ты девка, с ума сбрендила? Чего орешь, как на базаре? — грозно вопросил он, и увидел меня.

Все же по возрасту такие потрясения не могли пройти для него даром.

— Полинька, голубка, вернулась! — и мой дедок схватился за сердце. 

Хорошо еще, что лекарская магия рождалась теперь во мне почти мгновенно: едва заметив признаки сердечного приступа, я огладила воздух вблизи от дядюшкиной груди, и поток силы принялся приводить забарахливший орган в чувство. А пока я занималась нетрадиционной медициной, на сцене появился мой кавалер, небритый и злющий до чертиков. За его спиной маячил такой же помятый Феденька. 

— Что, — спросил Андрей, хватая меня за локоть, — благополучна ль была твоя последняя поездка, графинюшка?

— Благодарю, вполне. Уж всяко благополучнее, чем твое нынешнее состояние, — черт меня дернул дразнить и без того сердитого до крайности мужика!

Выслушавши мой ответ, он покивал каким-то своим мыслям, и обратился к здоровеющему на глазах дядюшке:

— Алексей Матвеевич, дозвольте нам с Полиной вам словечко молвить с глазу на глаз.

— Отчего же не дозволить? С вами, Андрей Петрович, всегда рад я словечком перемолвиться, — все это дядюшка проговорил с выражением крайнего довольства на лице.

Я заподозрила сговор, однако разобраться ни в чем не смогла: возлюбленный решительно повлек меня вслед за дядюшкой в его кабинет. И стоило нам переступить порог, склонился перед моим дедком в земном поклоне.

— Благословите, Алексей Матвеевич, нас с племянницей вашей под венец идти. Честью клянусь, что люблю ее, и все силы положу, чтобы счастлива была за мною. 

Мне оставалось только беззвучно хватать ртом воздух. Вот оно, оказывается, как бывает, когда без меня меня женят. Ну, то есть, замуж выдают. Моего мнения никто не спрашивал, дядюшка уже доставал из красного угла Спаса Нерукотворного, благословлять. Андрей, вроде бы не такой злой, хотя все еще довольно хмурый, повернулся ко мне. Но рта раскрыть не успел.

— Ты меня-то спросить не желаешь, хочу ли я за тебя замуж? — для наглядности я грозно сдвинула брови и уперла руки в бока. — Или у вас тут такой махровый патриархат, что мнение женщин никого не интересует? Чего тварь бессловесную спрашивать, да, Андрей Петрович?

Пристыдить кавалера мне не удалось, напротив, он вызверился на меня хуже прежнего.

— Тебя ежели спрашивать, графинюшка, так и до морковкина заговенья к венцу не доберемся! Так и помру неженатым, вот тебе крест! Ведь только отвернись, ты тут же куда-нито улизнешь, ищи после ветра в поле! А мне не бог весть какая баба в доме надобна, а только ты, другой не хочу!

Мы могли бы этак собачиться до бесконечности, но дядюшка стоял на страже семейных ценностей. Пока мы препирались, он знай посмеивался, а дождавшись паузы в разборках, сноровисто подсунул нам икону для поцелуя. Я автоматически чмокнула предмет культа, то же самое проделал Андрей. Потом мы посмотрели друг на друга и тоже начали смеяться.

Но отсмеявшись, мужчины все же выставили меня прочь, чтобы обсудить вопросы приданого: не дамское, дескать, дело. Упиралась я больше для вида: ну что интересного в имущественных вопросах? Я и без того знала, что супруг у меня будет небогатый, из служилых дворян, так что содержимое бабкиного ларчика очень даже может пригодиться на семейные нужды. 

Пожав плечами и обозвав дядюшку и жениха тиранами и кровопийцами, я удалилась разыскивать Акулину. Надо было успокоить не на шутку взволнованную девку и рассказать ей о моих последних похождениях.

Помянутая девка обнаружилась в моей гостиной, где аккуратно нанизывала на толстую вощеную нить бусины из фамильного ожерелья. 

— Нитку взяла хорошую, небось не порвется, — спокойно отчиталась она, словно и не выла только что в коридоре, как по покойнику. — Вот сейчас уж закончу, обождите малость, барышня.

— Обожду, — согласилась я. — А чтоб работалось веселее, расскажу тебе, что со мною было.

И пока горничная низала бусины, одну за другой, я повествовала ей о том, что показала мне баба и о том, как я спасала неведомую степнячку, так и не увидев ее лично.

— Эх, жалко, что меня вы с собой не взяли, — походя пожалобилась девка, передавая мне готовую работу. — Страсть любопытно было бы поглядеть. Ну вот, благослови Господь, держите, пусть служат долго да пользу приносят.

Затем Акулина уплыла по делам, а я осталась разглядывать свое наследство, собранное все-таки воедино. Опробовать его хотелось немедленно — от страстного желания открыть проход хоть куда-нибудь у меня аж чесались ладони. Момент выдался подходящий: мужчины все заседали в дядюшкином кабинете, и меня на некоторое время оставили в покое. Ожерелье мирно свернулось на столике, и не походило на волшебную вещицу решительно ничем. Разве только тем, что смотрелось оно среди интерьеров Галантного века на редкость инородно. 

Я подержала Корсаковы бусы в руках, подумала о суматошном мире, который покинула уже довольно давно, и произнесла:

— Я хочу попасть в Питер начала XXI века.

Разворачивать ожерелье каким-то особенным способом не пришлось — стоило мне подбросить его в воздух, как оно само собой образовало проем, в котором отражался… да, действительно отражался Питер, из которого я отправилась в свой семейный квест. Должно быть, магия и правда считывала то, о чем я думала, потому что передо мной красовался кусок Университетской набережной поблизости от любимого истфака. 

Жизнь там, в будущем, шла своим чередом: медленно двигались в пробке машины, подбираясь к Дворцовому мосту, от остановки автобуса через переход бежали пешеходы, в небе царила неопределенная хмарь, и даже ветер задувал, как полагается, — сильно и резко.

Я зачарованно следила за этой жизнью, ушедшей от меня так далеко. Можно было вернуться, сделать шаг, — и оказаться там, внутри обрисованного бусами проема. Снова заняться наукой, опаздывать на кафедральные сборища, писать работы о юридических конторах и национальных диаспорах… Нет уж, увольте. Полученное взамен было куда ценнее, и прижилась я в XVIII столетии куда лучше, чем там, где родилась. И…

— Что, графинюшка, надоели мы тебе со своими докуками, домой захотелось? — на пороге стоял Андрей.

Вопрос его звучал бы совершенно невинно, если бы не интонация, от которой, кажется, по стенам поползли языки инея и морозные узоры. Пару мгновений я смотрела на него в недоумении, а потом осознала, в чем дело. Преданный один раз своей супругой, он верил в женское коварство моментально и без оговорок. И едва увидел меня возле семейной реликвии, работающей на всю катушку, тут же решил, что я сбегаю обратно, в свое будущее.

— Дурак, — веско заявила я. — Дурак, и уши холодные. Вот ты бы жил… ну, я не знаю… в Париже, например. А потом уехал оттуда надолго, и побывать там больше не мог. Неужто хоть одним глазком не заглянул бы, если б такая возможность выпала?

— Может, и так, — неуверенность в голосе кавалера появлялась так редко, что звучала странно до невозможности.

Как будто он ступал на слабый ноябрьский ледок, и знал, что каждый следующий шаг может стать последним. Как будто место сильного, жесткого мужчины занимал юнец, робеющий перед всем на свете. Одна радость — это случалось редко и длилось очень недолго. Вот и теперь, не прошло минуты, а мой возлюбленный уже пришел в себя, знакомо усмехнулся и подошел ближе к моему «окошку в будущее».

— Ну, показывай, — тут он по-хозяйски приобнял меня за талию, — куда здесь пройти можно.

— Можно куда угодно, если место хорошо представляешь, — делилась я, внутренне тихо радуясь тому, что, кажется, все обошлось. — А в этом месте я жила, когда…раньше. Видишь желтое здание вон там, вдалеке? Это мой факультет. Исторический.

— Так ты ученая дама у меня? — Андрей уважительно кивал, но глаза смеялись.

Конечно, «ученая дама» — понятие для него редкое, можно сказать, неведомое. И примеривать академический образ на почти готовую супругу, наверное, забавно до чертиков. Да к тому же, мне-то отлично известно, какой из меня ученый, хоть в Галантном веке, хоть в покинутом мною будущем. Так себе изыскатель, признаем честно. 

Сколько я ни трудилась на исторической ниве, по-настоящему свое место нашла только здесь. Собрала семейное наследство, попутно вдоволь нагулявшись по историческому прошлому. Принесла пользу кузине, благополучно отвадивши от нее злодея. Приобрела новых родственников, друзей и нашла мужчину, с которым хочу остаться надолго, а лучше — навсегда.

Оный мужчина, правда, расценил мое молчание по-своему.

— Сильно по дому скучаешь? — сочувственно поинтересовался он. — Ну что ж…мы как-нибудь управимся. Ступай, если желаешь.

Я решительно замотала головой.

— Вечно вы, мужчины, нас, женщин, понять не можете. Ну кто тебе сказал, что мне так уж туда надобно?

— Ну, — кавалер прищурился, — может статься, не столько и надобно, однако, суди сама: ну как момент настанет, и захочешь ты к себе вернуться, да так, что противиться своему желанию никак не сможешь? Я-то стерплю как-нибудь, чай, не в первый раз. А вот что с Лизаветой станется, да с дядюшкой твоим, да с твоей девкой даже? Ведь изведутся все, любят они тебя, графинюшка.

— А ты? Ты любишь? — более идиотского вопроса задать было невозможно, но — видит бог! — он сорвался с моих губ сам собой, без участия мозга.

И Андрей не смутился, не отговорился пустяками, ответил совершенно всерьез:

— Я, Полина, так тебя люблю, что готов прямо теперь же из рук выпустить, и домой отправить, если есть в том неотложная нужда. Так что решай, где тебе лучше будет, да смотри, чтобы после об том решении не пожалеть.

Слава богу, решать мне ничего не требовалось. Как это приятно, однако, когда все решено, и никакие сомнения не терзают ни мозг, ни душу.

— Я остаюсь, — торжественно произнесла я исключительно ради собственного удовольствия, — там, где мне хочется быть.

Примечания:

Варварин день — день Варвары великомученицы — 17 (по старому стилю — 4) декабря.

Троица — православный праздник, отмечается на 50-й день после Пасхи, приходится обычно на самое начало лета.

Я наивно полагала, что все приключения остались в прошлом, но, как вскоре выяснилось, крупно просчиталась. Правда, несколько дней мне удалось-таки провести в блаженном безделье. Андрей пропадал на службе: Ушаков объявил, что он слишком много времени потратил на разработку одного Челищева, меж тем, как в канцелярии накопилось несчитано других, не менее важных, дел.

Зато нас с дядюшкой навещали Стрешневы в компании Лизаветы, и мне пришлось рассказывать о своих путешествиях то, что можно было изложить, не поминая задверья и прочих странных чудес. Запас сказок тоже несколько поиссяк, потому что Марфа оказалась их страстной любительницей, и требовала продолжения даже тогда, когда Лизавета согласна была на перерыв. Кузина вполне оправилась от личных потрясений, а однажды тайком попросила меня съездить в Пуппенхауз, взглянуть, «как там устроился Викеша».

— Отменно устроился, — непреклонно заявила я, — а потому тебе совершенно нечего там делать. Ищи нового жениха, мон анж, а про этого, с позволения сказать, супруга более не поминай.

— Но Полинька… — Марфуша прежалостно хлопала глазками, напрочь позабывши, сколько неприятностей принес ей коварный Викентий.

— Ну что ж, если ты недостаточно от него натерпелась, мы можем вернуть все, как было, — пугануть сестрицу оказалось полезно, она аж заикаться начала от возможности «повторения пройденного».

— Как…вернуть?

— Что, не желаешь? Тогда считай, что ничего не было.

— Совсем ничего?

— Совершенно. Ты живешь в родительском доме, и тебе только предстоит сделать выбор своей судьбы. Думаю, — горькую пилюлю не мешало все же немного подсластить, — тебе повстречается прекрасный человек, и ты проживешь с ним хорошую жизнь.

Хорошо быть легкомысленным созданием — я еще не договорила, а Марфуша уже сверкала самой кокетливой улыбкой.

— Твои слова да Господу бы в уши, Полинька! — никакие испытания не могли заставить это балованное дитятко повзрослеть.

Я ей немного завидовала, и потому пользовалась безмятежным временем на всю катушку. Иногда мы отправлялись на прогулки в открытом экипаже, чтобы не пропустить прохладного и прозрачного, словно акварельный рисунок, питерского лета. Я смотрела по сторонам и думала о том, что вся жизнь моя отныне и будет такой: размеренной и благополучной.

Благолепие, как и все приятное в моей жизни, оборвалось внезапно. Однажды утром в мою гостиную ворвался Андрей.

— Завтра нас ждет государыня, — объявил он, переводя дух.

— В смысле? — вот уж чего я не могла предположить, так это интереса дщери Петровой к нашим скромным персонам.

— Андрей Иванович давеча был зван ко двору, ее величество изволила расспрашивать о своем двойнике и судьбе Челищева. Дескать, почему негодяй по сей день не под следствием. Пришлось поведать ей о нас, о том, как ты спасала Марфу Васильевну, ну и о прочем. Государыня проявила интерес, велела привести нас к ней для беседы. Так что готовься, Полина, будем…беседовать.

Звучало все это довольно угрожающе. Неизвестно, что именно поведал Елизавете Петровне Арбенинский начальник, — а ведь от этого зависело, что именно следует говорить нам. Впрочем, Ушаков собирался отправиться на аудиенцию тоже, а значит, мог помочь, если ситуация станет особенно опасной.

Бог весть, что захочет от нас императрица. Рассказывать ей о нашем семейном задверье и о Корсаковом ожерелье, конечно, ни в коем случае нельзя. Но что наплести взамен, дабы история с Викентием выглядела хотя бы отчасти правдоподобной, я и понятия не имела. Надо было срочно что-то придумать, невинное и убедительное, чтобы позабавить Елизавету, но не привлечь при этом ее чересчур пристального внимания.

Я глубоко задумалась «о делах наших скорбных», и пребывала в задумчивости до тех самых пор, покуда перед нами не распахнулись двери дворцовой гостиной, и о нас не объявили — громко и торжественно.

Реверанс удался мне почти безукоризненно, не зря тренировалась перед зеркалом. Проделав его, я аккуратно распрямилась, отступила за спины мужчин и принялась потихоньку осматриваться. Обстановка была роскошная, однако повсюду красовались следы безалаберности, неряшливости и даже некоторого разгильдяйства. На столе, в серебряной тарели валялось объеденное подгнившее яблоко, по полу рассыпались из корзины вышивальные нитки, бархатные подушки на обитом шелком диванчике выглядели подозрительно засаленными.

Правда, сама императрица блистала: парчовое платье украшала вышивка цветами и птицами, высокую прическу перевивали нити крупного жемчуга, а лицо было раскрашено так ярко, будто Елизавета собиралась играть на сцене. Да и вела она себя, надо признать, соответственно.

— Что ж, слуги мои верные, вы злодея, замышлявшего меня на куклу заменить, в каземат не посадили? Вот ты, молодец, поведай нам, — и царица указала веером на Андрея.

Это вместо приветствия. Арбенин, нисколько не смущенный, слегка поклонился и приступил к рассказу. Послушать его, так выходило, что мы не столько выручали из беды мою кузину, сколько непрерывно радели за Отечество в целом и благополучие государыни лично. Как ему удалось настолько вывернуть факты, я и уследить не пыталась. Но в конце мой кавалер несколько замялся: с ходу сочинить, с чего это злодейский Викешка Челищев превратился в мирное, безвредное существо, не мог даже он. Андрей коротко глянул в мою сторону, как будто попросил помощи. Видно, подошел момент моей сольной партии.

Нужно было соображать быстро, очень быстро, не то как бы не пришлось посвящать государыню в наши секреты. Ни к чему это. Да что там, даже малюсенькая часть раскрытых Корсаковских тайн могла принести нам кучу неприятностей. Я прикрыла глаза, сосредоточилась и быстро перебрала все варианты, которые у нас имелись. По всему получалось, что в дело годился лишь один из них.

— Позвольте, ваше величество, и мне слово молвить, — самым верноподданническим тоном попросила я.

Елизавета недовольно поджала губы. Ну конечно, насколько мне был известен характер императрицы, больше всего ей нравилось иметь дело с мужчинами, желательно молодыми и бравыми. Но через мгновение монархиня одержала верх над женщиной.

— Ты Полина, Корсакова Алексея Матвеевича племянница?

— Точно так, государыня. Я благодарна, что вы изволили вспомнить меня.

— Что ж, говори. Нам полезно будет выслушать всех участников сего странного дела.

— Виной всему случившемуся — мои опыты, государыня.

Брови Елизаветы приподнялись.

— Опыты?

— Точно так. В Европах нынче в большой моде гипнотическое воздействие на мозг человека, наука сложная, требующая умения. Волею судеб я оказалась способна к ней. И когда жизнь моей родственницы была в крайней опасности, не смогла совладать с собой. Атаковала гипнозом мозг Челищева, но не рассчитала силы воздействия, и вышло так, как вышло. Злодей утратил не только разум, но и все воспоминания. Так что пользы следствию от него с того момента ни малейшей не было, а покарала я его, хотя и без разумения, но жестоко. Вы, как персона, известная своим милосердием, конечно, понимаете, сколь тяжкое наказание определил Челищеву Господь. Отныне его память — пустыня, выжженная моим неумелым приказом. И весь остаток дней своих он проведет в неведении о том, кем был прежде.

Императрица задумчиво качала головой.

— В твоих словах есть резон. Этак наказать человека не каждый суд сумеет. Что ж, пусть претерпевает, что ему отмерено, а мы запомним, какую услугу вы все оказали нам. Просите, какой желаете, награды.

В тишине явственно послышался звук скрипящих шестеренок в головах Ушакова, Андрея и моей. Просить надо было…аккуратно. Попросишь лишнего — еще и должен останешься, а оставаться в долгу у царицы очень нежелательно. Поэтому, несколько поразмыслив, я решила обратиться к чувству женской солидарности. Присела в реверансе, подняла на Елизавету глаза и призналась:

— Очень замуж хочется, ваше величество.

Мои спутники остолбенели. Императрица пару секунд хлопала на меня глазами, а потом расхохоталась.

— Экая ты ловкая девица! Что ж, и суженого приглядела?

Слава богу, Арбенин соображал быстро, когда нужно — прямо-таки мгновенно.

— Это я, государыня, просил сию девицу стать моей женой. Да вот обвенчаться и в имение съездить недосуг — все служба. Оттого имею смелость просить об отпуске, хотя бы и кратком, дабы об устройстве семьи позаботиться.

Елизавета прищурилась и едко поинтересовалась:

— Что, Андрей Иванович, нешто такие твои годы, что и вовсе позабыл, каково оно — молодым быть?

Ушаков послушно изобразил раскаяние и пообещал дать кавалеру ради свадебных торжеств целый месяц отпуска. В общем, высочайшая аудиенция оказалась плодотворной: мы успокоили императрицу, да еще попутно выбили для себя месяц заслуженной свободы. Взамен пришлось позвать начальство отобедать. На мое приглашение Ушаков разулыбался и ответил согласием.

Дядюшка, коему никогда не изменяло фамильное чутье, к нашему возвращению уже распорядился накрывать стол. Отведавши куропаток в ореховом соусе, глава тайной канцелярии отложил вилку и осмотрел нас с подозрительной приязнью.

— Что ж, Алексей Матвеевич, ныне хочу поздравить вас с обретением в доме своем истинной редкости. Ни голландской шкатулке, ни деревцу с Уральских гор оная драгоценность не чета.

— О чем это ты, Андрей Иванович, говорить изволишь? — на словах дядюшка излучал благожелательное внимание, но смотрел внимательно и жестко.

— Так вот же, — Ушаков повел рукой в мою сторону. — Девица мало того, что умница да красавица, так еще и заморским…как его…гипнозом овладела.

Дядюшка перевел взгляд на меня. Пришлось покаянно кивать, поскольку отпираться было бесполезно.

— Мало того, — продолжал Ушаков, — еще и злодея одолела, сама, без помощи.

Таак. Сейчас меня запишут в народные герои, а что затем попросят сделать — одному богу ведомо.

— Не приписывайте мне одной сей славной виктории, Андрей Иванович, — от сладости моей улыбки должно было слипнуться навеки все живое. — Не будь у меня таких союзников, как Андрей Петрович, Федор Дементьевич и другие, — мне бы Челищева нипочем не одолеть.

Ушаков улыбнулся еще слаще, чем я (оказалось, и такое возможно).

— К тому и веду, красавица, к тому и веду. Отправляйтесь под венец, голубки, затем милуйтесь, сколь вам государыней отпущено… А затем, — тон его внезапно сделался суровым до крайности, — явитесь ко мне, и мы обсудим, чем вы можете быть полезны Отчизне. Придется и тебе, Полина Дмитриевна, послужить империи Российской, коли у тебя такие умения завелись.

Я только вздохнула. Спорить бесполезно, да что там, даже ответа не требуется. Всего месяц для личного счастья, потом придется участвовать в истории. А уж какой она выйдет при моем содействии — посмотрим.