Самое счастливое проклятие

О, как Аэтель Корнуэлл ненавидела этот летний удушающий зной, свою мигрень, которая стреляла в виски болью, это собрание Попечительского Совета. Ненавидела этих глупых, неуправляемых учеников, твердолобых преподавателей. Да и всё происходящее в эту конкретную неделю, которая, слава Богиням, заканчивалась, она, конечно, ненавидела тоже.

Обычно затянутые в тугой строгий пучок длинные, светлые волосы, сейчас были распущены, так как от любой другой прически голова начинала ещё сильнее болеть. Свет в кабинете отсутствовал, шторы были задернуты и создавали подобие сумерек в кабинете, а сама Аэтель сидела с полуприкрытыми глазами, мысленно готовясь к ещё более длинному и выматывающему вечеру. 

Мысли скакали от того, как она устала, до плана предстоящих академических мероприятий, потом обратно до того, как ей хотелось это все бросить и уехать далеко-далеко, подальше от этого дома для душевнобольных, почему-то называемого Академией Магии. 

Именно в таком настроении директрису застал её верный помощник — Сомерсет Хоуп. Он не первый год был подле нее, и видел ее во многих настроениях. Раздраженной после собрания преподавателей, яростной после встреч с родителями некоторых… не сильно одаренных, но богатых детей. Усталой после тяжёлой недели. Но настолько измученной и потухшей она предстала перед ним впервые. Ее и без того острые черты лица, высокие скулы и напряженный лоб, стали будто ещё строже, осунулись и побледнели. Волосы, гладким каскадом льющиеся по плечам, потускнели, стали ломкими и сухими, стали часто выпадать. 

Аэтель Корнуэлл была еще юной, во всяком случае по меркам магов. Как подобает даме, точный свой возраст она не разглашала, но титул «самой молодой директрисы Академии Высшей Магии» все же получила. Тогда, около десяти лет назад, когда ее выбрали на этот пост по рекомендации самого Императора, она долго отказывалась, но в итоге согласилась. Сомерсет мог поклясться, что сейчас она любила Академию, любила детей и свою работу, хотя и лицо ее, мало эмоциональное, не совсем это показывало. Однако сейчас… будто годы, которые она провела здесь, в этом кабинете, навалились разом на хрупкие с виду плечи. 

Сомерсет глубоко уважал начальницу, может даже восхищался ей — всё же, она одна из самых сильных магов мира сего, в молодом возрасте добившаяся многого. Может, в редкие моменты он даже считал, что они с ней близки, но на самом деле, она никогда не рассказывала о том, что у нее на душе. И в этот раз тоже. В душе его рождалось беспокойство от одного вида глаз, прежде ярко голубых, а сейчас затуманенных болью. Она все еще не признавалась, что именно с ней происходит, отрицала любые болезни, отказывалась появиться у врача, несмотря на долгие уговоры. Пригрозила даже уволить, если он продолжит поднимать эту тему. 

Конечно, волнение никуда не делось, а расслабляющий чай из лечебных трав все ещё оказывался на столе в ее кабинете каждые несколько часов. 

— Госпожа Корнуэлл, — осторожно окликнул ее Сомерсет, неслышно проходя вглубь кабинета, намереваясь открыть окно, — как вы себя чувствуете? 

В ответ раздался лишь тяжелый вздох. Отсутствие длинной тирады о том, что он должен исполнять лишь свои обязанности, а не заботиться о ней, означало ужасное состояние директрисы. Вновь появилось желание порекомендовать врача, но ссоры не хотелось, поэтому оставалось лишь перейти на главную причину его визита. 

— Ваша парадная мантия готова. Не забудьте, к половине восьмого вечера вы должны уже быть готовы. 

— Хорошо. Можешь идти, — совершенно случайным дуновением ветра шторы в окне вновь оказались задернуты, и Сомерсету оставалось лишь вздохнуть и откланяться. 

Сделав несколько заметок в своем старом и потрепанном блокноте, Аэтель отложила волшебное перо, и постучала аккуратными ноготками по массивной столешнице. Желания идти на ежегодный королевский бал в честь Самой Короткой Ночи не было вовсе. Как всегда, там будет ужасно скучно и нудно. Множество тостов за здоровье абсолютно не уважаемых ею людей, постоянные беседы с высокородными родителями, которые решили, что обхаживать её — лучший способ добиться благосклонности к их чаду. Таких она на дух не переносила, и хотя внешне старалась оставаться спокойной, внутри у нее при таких разговорах было лишь раздражение. 

Еще и эта головная боль, а вместе с ней ужасная слабость, и избавиться от этого она не могла уже вторую неделю. Ей советовали и уйти в отпуск, и пойти к врачу, и может даже снять обязанности директрисы. Иногда, и она сама замечала себя за подписанием документа об отставке, но тут же убирала лист подальше от себя, даже не разрешая думать о таком. Разве могла Аэтель оставить свое детище на произвол судьбы? Она столько сил вложила в то, чтобы из посредственной школы магии это заведение превратилось в самую известную и престижную Академию в империи. Просто взять и уехать, чтобы какие-нибудь… гады взяли, и прибрали все к рукам?! Ни за что. 

В порыве проклюнувшейся ярости она смяла очередное письмо от «обеспокоенного» старого знакомого, но сразу же заставила себя сделать глубокий вдох и выдох. 

Сегодня ей надо было провести ещё одну лекцию по факультативному предмету для учеников старших курсов, а срываться на детей было не лучшей идеей. 

Преподавала Аэтель для своего собственного удовольствия, несколько часов в неделю, в основном для выпускников, которые уже определились в будущей профессии. Прослыла она требовательным учителем, строгим и придирчивым, но ее мнение было таково: если ученик взялся за предмет, то должен относиться к нему со всей серьезностью, даже если он не обязательный. Поэтому в Академии шли шепотки о том, как она «заваливает» всех и не даёт нормально учиться. Поводов для еще больших слухов давать нельзя было, поэтому она выпила чай, который принес Сомерсет, и попыталась сосредоточиться, повторяя план предстоящей лекции. 

Вечер обещал быть пренеприятнейшим. 

Глухое раздражение преследовало её всю дорогу к императорскому дворцу. Мантия, которую приготовил Сомерсет, была её нелюбимой. Тяжелая, занавешенная бусинами и золотыми цепочками, с неприятной тканью. Полная противоположность тех легких минималистичных накидок, что она обычно носила. К сожалению, её статус и торжественность мероприятия обязывали на сегодня отказаться от удобств, надев именно ту, что Император когда-то преподнес ей в подарок, даровав титул директрисы. Никогда она не была против показать свою лояльность двору, но эта мантия… 

Впрочем, раздражало её и многое другое. Ученики, которые сегодня решили начать спрашивать откровенные глупости по теме лекции, куда-то запропастившийся в конце дня секретарь. В том числе и предстоящий бал. 

Когда-то она имела право «нечаянно» разлить бокал шампанского на неприятную леди или сбежать с кавалером пораньше, затерявшись, как и многие парочки, в глубинах императорского сада. Положение, хотя и играло ей на руку, но заковало её в цепи вынужденных вежливостей и улыбок. Жалела она об этом лишь иногда, вот в такие тяжелые, длинные и выматывающие дни, прямо как сегодня. Напрягало только одно: дней таких в последнее время стало больше. 

Карета неслась по вымощенным кирпичом улицам. Скоро должны были начать впускать гостей в залы, а ей надо еще зайти в магазин книг в центре города, чтобы достать несколько редких изданий, которые по слухам завезли туда. Обычно такие экземпляры уходили либо императорской семье, либо приближенным, либо «сильным мира сего» и, спасибо Богиням, общество причисляло её ко вторым. Даже если ей было позволено лишь подержаться за обитую золотым тиснением обложку книги, написанной рукой самого Белого Мастера, это уже было везение, которое она когда-то даже не мечтала заполучить. 

— Здравствуй, Эванджелина, — поздоровалась она с хозяйкой книжного «Пыльная полка». Они не были подругами, но относились с глубоким уважением друг к другу, признавая мастерство в деле. Несмотря на название, «Пыльная полка» была самым известным и уважаемым магазином, где закупались все коллекционеры и аристократы. Может, если бы Эванджелина была магом, она бы стала главной конкуренткой Аэтель, но в этой жизни такая участь обошла их мимо. 

— Здравствуй, душка, — улыбнулась ей женщина, — что-то бледная какая-то, ты хорошо кушаешь? Вон какая тощая стала, кошмар, — всплеснув руками, Эванджелина продолжала причитать. Стараясь не слушать весь монолог, Аэтель внимательно оглядела полки за столом владелицы. Она надеялась найти там те заветные томики по древней истории Империи, за которыми и приехала. 

— Аэтель, милая, ты небось про книги недавно пришедшие услышала. Так их забрали уже, — сочувственно сказала Эванджелина, проследив за взглядом знакомой. Тут же наклонилась поближе и зашептала, — я книги эти для тебя хранила, всё равно у Императора более дорогие издания есть, а тут… В черном плаще, в маске, весь такой таинственный, — Аэтель лишь легко вздохнула, услышав игривые нотки в чужом тоне, — сначала я отнекивалась, говорила что ничего такого нет, но у него оказалось письмо от принца с приказом, представляешь? Я проверила, всё настоящее было. И явно незнакомый, не предыдущие обычные посыльные… — Эванджелина всё продолжала шептать на ухо, но мысли были уже далеко. 

Снова внутри ворочалась злоба. Кто-то посмел забрать книги, которые она уже считала своими! Только она услышала от Сомерсета, что их доставили, она отложила деньги и желала лишь о них, а тут опоздала. 

С Эванджелиной простилась она скомкано и холодно, но угрызений совести не испытала. Всё равно дел в магазине больше не было, а празднество начиналось совсем скоро. Закрывая резную деревянную дверь за собой, Аэтель зачем-то оглянулась по сторонам, нахмурилась. Где-то на краю сознания появилась тревога, сигналами оповещающая об опасности. Но где? 

Но Аэтель привыкла полагаться на холодный разум, и еще глубоко выдохнув, она снова залезла в карету. Надо было торопиться во дворец. 

Кучер объезжал заполненные сейчас главные улицы, поэтому подготовки площади и окрестных улиц к празднику она не увидела. Да и вообще в окно старалась не смотреть, чтобы не выдать личность того, кто ехал в карете. 

Через некоторое время карета остановилась, и только тогда Аэтель решилась отодвинуть шторку. Перед взором предстал дворец, огромный, величественный. Множество пристроек и других зданий на территории, и прекрасный сад, открывавшийся для посещения только в дни праздников. Внутри себя женщина не могла отрицать, что очень любила по нему гулять одна в ночи, когда гул из бальных залов оставался позади, а сердце восторженно билось после танцев. Была в этом какая-то романтика. 

Вскоре очередь из карет приблизила её ко входу, и можно было выйти из душного, маленького пространства, вдохнуть наконец свежий воздух. 

Золото, хрусталь, стекло — всё сверкало и переливалось в лучах закатного солнца, предвещающих Самую Короткую Ночь. 

Традиция этого бала в честь двух богинь-сестер — Луны и Месяца — зародилась еще очень давно, при первых магах. Из-за душераздирающей легенды их восшествия на свой небесный престол, в ту ночь, когда они слабее, чем в любой другой день в году, верующие устраивали яркие, масштабные торжества, как бы говоря, что сила их любви всё ещё велика. Как и наоборот, в Самую Длинную Ночь, когда обе луны ярко сияли в чистом небе, а на земле лежал снег, люди прославляли своих божеств. 

Два раза в год, как раз в эти ночи, всем аристократам, от малого ранга до высшего, было приказано явиться в королевский дворец, на бал. Собрания эти были всегда утомительными, к тому же их сопровождали и другие вещи — встречи с послами, переговоры, чайные вечеринки приближенного к королеве круга, церковные служения, чьи-то дни и ночи рождения… И ещё множество, множество мероприятий, на которых Аэтель приходилось появляться. Академия в этот момент становилась таким же местом празднования, а учебная атмосфера рассеивалась, уступая место вечеринкам среди учащихся и постоянно берущих отгулы преподавателей. Вещи эти забивали последний гвоздь в гроб этих праздников, по мнению Аэтель. 

Отмахнув от себя мрачные мысли о завтрашней дисциплине в Академии, а точнее о её отсутствии, женщина с высоко поднятой головой и идеальной осанкой, вошла в парадный вход. Каблуки эхом отражались среди высоких резных потолков, пока она шла в главный бальный зал, стараясь не думать о предстоящих долгих, нудных часах. 

Дальше время потекло медленно, лениво, словно назло. Неторопливо к ней подходили старые и новые, приятные и не очень знакомые, королевская семья, как всегда задерживалась, как и представители Культа. Каким-то образом, каждый раз служителям удавалось прийти всего за несколько минут до правителей, не навлекая гнева, но показывая остальным, что Культ Двух не так уж далек от власти. Эти политические игры порядком надоедали Аэтель, каждый раз ей хотелось быть подальше от этого показного величия и лицемерия. Однако приходилось улыбаться, притворяться что она не против разговоров ни о чем, и послушно ждать той отметки времени, когда быстро исчезнуть станет, естественно, поводом для слухов, но не оскорблением всего королевского двора и Культа в придачу. 

Вокруг неё шептались о том и о сём, одна из дальних знакомых попыталась завлечь Аэтель в разговор о холостяках, которые почтили этот бал своим присутствием ради поиска невест, но позже удалилась. Было полезно лишь одно — сплетница рассказала о том, что сегодня планировались какие-то необычные гости, кто-то неординарный собирался появиться на балу. Конечно, основной поток информации был пропущен мимо ушей, но восторженные и мечтательные возгласы еще долго отзвуками били по ушам.

После появления всех важных особ, включая правящую династию и представителей Культа, Аэтель протанцевала несколько танцев, не отказав мужчинам лишь из вежливости, и игнорируя всё чаще стреляющую в виске боль. Обычно на таких мероприятиях она стояла в стороне, игнорировала все косые взгляды и шепотки, и считала минуты до конца, но на тот раз с каждым часом её самочувствие все ухудшалось, а желающих поговорить, или, не дай Богини, потанцевать, росло. 

Духота в зале стала невыносимой, но тут подошел кто-то из министров за разговором, тем самым отрезав Аэтель от желаемого сада, от свежего воздуха. Ей хотелось оттолкнуть его, может даже ударить заклинанием, разжечь скандал… Лишь последняя здравая мысль об этикете и репутации заставила спокойно выслушать, даже что-то сказать в ответ.

В одной из пауз подошел кто-то незнакомый, предложил выпить где-нибудь наедине, но в голове уже стоял шум, а перед глазами двоилось так, что Аэтель мазнула по нему пустым взглядом, и быстро направилась сквозь толпу к выходу в галерею, из которой можно было выйти в сад, всё ещё пытаясь держаться ровно. Это получалось с трудом, под корсетом кололо, легкие сжимало, а голову будто разрывали на части тысячи осколки. 

Аэтель оттолкнула какую-то возмутившуюся леди и почти добралась до огромных дверей, как голова закружилась, а воздуха стало катастрофически не хватать. Лампы, лица, рюши, всё смазалось в единое пятно, и в следующий момент прозвучал крик. Нет, хор вскриков, а голова больно ударилась о паркет. 

После этого Аэтель Корнуэлл помнила лишь темноту.