Санаторий для босса. Исцели моё сердце - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Саяна Горская (самиздат)

Холодная мембрана касается кожи, холод против тепла её пальцев — контраст, взрывающий каждую клетку тела.

— Значит, Люба?

Она резко поднимает на меня строгий взгляд. В глазах сверкает вызов. А глаза тёплые, карие, глубокие. В такие если рухнуть — не выбраться потом. И я, как камикадзе, позволяю себе зависнуть в них, наплевав на последствия.

— Любовь Андреевна для вас.

— Что же вы, Любовь Андреевна, на сообщения не отвечаете?

— А должна?

— Этикет так предписывает. Я вам «доброе утро», а вы мне игнор. Некрасиво.

— Я не обязана вам отвечать, — спокойно, но резко говорит она, продолжая слушать дыхание. — Вы мой номер обманом добыли.

— Ну какой же это обман? Просто воспользовался моментом. Неужели такое возбраняется?

— Не приветствуется. Дыхание чистое, хрипов нет, — заключает Люба и убирает руку.

Ловлю её ладонь. Мягко, но настойчиво возвращаю на место и двигаю мембрану по грудине к сердцу.

Глаза её распахиваются шире, губы размыкаются.

Гашу импульс толкнуться ближе и впиться в них поцелуем. Мгновенно огребу, дело ясное.

— Любовь Андреевна, вы вот здесь не послушали.

И сердце, в ответ на прикосновение подрагивающих пальцев, долбит часто и с оттяжкой. Разгоняет кровь так, что из ушей у меня вот-вот пар повалит.

Взгляд Любы рассеянно скользит по мышцам груди и плеч. Будто гладит.

Меня от этого взгляда плавит и размазывает.

Дыхание становится тяжёлым, напряжение в теле нарастает и становится почти болезненным.

Тело не привыкло, что ему отказывают.

— Что слышите, Любовь Андреевна? — Шепчу.

— У вас тахикардия.

— Знаю. И вы её причина.

Неделей ранее.

Алексей.

— Мальдивы. Чистый песок, вилла, личный дворецкий, — тянет Илья, лениво поглаживая ножку бокала.

Илюха Муромский — бывший военный, а ныне владелец «Беркут Логистик». Говорит по существу, улыбается редко, работает много. Был женат на тонко чувствующей Алёнке, но нырнул с головой в строительство собственной империи, и жена ушла. С тех пор сердце Илюхи лежит на складе длительного хранения, класс — «хрупкое», доступ только по спец-паролю, который знает лишь одна-единственная.

— Скукота, — бурчу. — На Мальдивах песок каждый год одинаковый. Я проверял.

— Ты проверял только коктейли в баре, — невозмутимо парирует Никитос, листая ленту в планшете. — Можете считать меня снобом, но я бы поехал в Хаконе. Горячие источники, тихий сад, чайная церемония. Дзен на минималках.

Никитос Добрынин — владелец девелоперской компании и известный турист по дамским сердцам. Пятизвёздочные комплексы возводит быстрей, чем большинство из нас выбирают шампунь. Эстет, прекрасный оратор, но крайне непостоянный малый. Женщин соблазняет по щелчку пальцев, однако так же быстро сворачивает все ухаживания, оставляя на стенах чужих ожиданий фирменный логотип «Добрынин Девелопмент».

— Ник, да ты три часа продержишься без возможности обновить котировки, — фыркаю. — На четвёртом соберёшь Zoom-конференцию, прячась в зарослях бамбука.

Святогор хмыкает.

Святогор Волгин — гранитный утёс в дорогом пиджаке, основатель «Полярных Шпилей». Он возводит бетонные цитадели там, где другой человек даже колышек палатки не вобьёт. Он не из тех, кто растрачивает себя на эмоции. Свят честно полагает, что, если хоть раз дрогнет уголок его рта, тут же рухнет экономический баланс страны, поэтому он держит лицо лопатой, служа личным стабилизатором макроэкономики России.

Был женат, но крайне неудачно. Жена, холодная стерва, ушла к конкуренту, прихватит в собой базы данных компании. С тех пор Свят ещё сильней закрылся от людей.

— На Сейшелах новая линия вилл, — вставляет свои пять копеек Илья. — Персональный батлер отвечает даже за угол наклона шезлонга.

— Хочешь сказать, что тебе нужен батлер, чтобы шезлонг повернуть?

— Мне нужен порядок. Порядок равно отдых.

Официант приносит ещё устриц.

Богатые господа устрицами не наедятся, но без них картинка успешного успеха меркнет. Да и неплохие здесь устрицы, надо сказать.

Бар «Прометей» обосновался в самом конце Газетного переулка: вход без вывески, внутри тёмное дерево, бронзовые светильники и джаз, который вплетается в звон кубиков льда в бокалах.

Мы вчетвером сидим за дальним столом, выстроив шоты, как шахматные фигуры. Безуспешно пытаемся решить, кто куда отправится отдыхать этим летом.

Святогор наконец медленно отпивает из своего бокала.

— Швейцарская клиника «Клермон», — говорит, не глядя на нас. — Детокс, отказ от кофеина. Кровь берут каждое утро, полная диагностика, индивидуальная программа питания. Всё измеримо, прогнозируемо.

— Пре-кра-сно, — тяну. — Ну просто до слёз, Свят. Настоящий мужицкий отдых.

Святогор сквозь сдержанную гримасу всё-таки едва заметно улыбается. Милость небесная.

— А я предлагаю Эгейское побережье. — Никитос покачивает свой бокал, взбалтывая напиток. — Бутылка «Асиртико» на палубе, лекции от греческих историков, фестиваль современного джаза. Мягкая культурная перезагрузка мозга.

Мы все отпиваем глоток.

Неудобная пауза зависает над столом: богатым, сытым мужикам стыдно признаться, что от роскоши тошнит.

Мы слишком избалованны, чтобы отказаться от комфорта, и слишком пресыщены, чтобы радоваться ему.

Зеваю демонстративно, стучу пальцами по столешнице.

— Господа, кажется, на нас напала профессиональная тоска. Нужно лекарство. Встряска!

— Предположим, — Илья осторожно приподнимает бровь. — И что ты предлагаешь? Прыжки со скал? Ты уже водил нас в джунгли Борнео, спасибо, те комары до сих пор снятся мне в кошмарах.

— А давайте в фанты?

— Фанты? — Вторит нестройный хор баритонов.

— Ага! Детская игра для взрослых мальчиков, забывших, каково это — импровизировать. Пишем на бумажке любой безумный вариант отпуска, бросаем в шляпу, тянем — и судьба рулит.

— Лёх, мне достаточно рулетки биржевого индекса, — пожимает плечами Никитос.

— Ошибаешься, философ. Твоя рулетка стоит миллиард, а риска — ноль. Раз-два и обратно в бизнес-класс. А я говорю о настоящем риске: неизвестно, что вытянешь и куда поедешь.

— Бумага есть, — негромко вставляет Илья, вытаскивая из пиджака маленькую записную книжку. — Шляпы нет.

— Спрячем под салфетку. Не позорьтесь, господа.

Святогор хмурит брови.

— Отсутствие структурированного хранилища нарушает логику процесса.

— Логику процесса нарушает тоска, мой каменный друг, — тянусь за ручкой. — Сейчас мы это исправим. Итак, подумаем… Например… О! Волонтёрская экспедиция на Байкал. Кто из вас, изнеженных сыром Эменталь, вывезет жить в палатке, стирать футболки в ледяной воде и собирать пластик по берегу? Я уверен, джентльмены, никто не досидит до финального костра.

— Легкотня, — фыркает Илья, но в его глазах мелькает тень сомнения.

— И не говори, — поддакивает Никита. — Я вообще-то лес в детстве любил.

— «Любил» и «жил» — разные глаголы, — язвлю. — Значит, записываю экспедицию.

Чёркаю быстро на листочке, складываю в прямоугольник.

— Дай сюда, — выдирает ручку из моих рук Илья.

Наклоняется над бумагой. Ручка мягко выводит всего одно слово «Санаторий».

Просто «санаторий» без уточнений, без лирики.

— Тоже мне вызов, — закатываю глаза.

А в голове рисую соблазнительные картинки: бассейн, блондиночки в бикини шастают туда-сюда, бармен наливает мне «Маргариту»...

— Санаторий санаторию рознь, — хмыкает Илья. — Подбери свои влажные фантазии, Лёха. Детали маршрута — моя забота.

Окей, детали позже.

Но мысленно я уже качаюсь в гамаке и считаю загорелых цыпочек, праздно шатающихся по бару в перерыве между массажем и обёртыванием слизью африканской улитки.

Очередь доходит до Святогора. Он берёт ручку, выводит педантично каждую букву.

«Круиз по Средиземке».

— Господи, Свят, да в инструкции по технике безопасности больше драйва, чем в тебе!

— Классика жанра. Гарантированная логистика, понятный маршрут.

Пожимаю плечами, убираю очередной прямоугольник под салфетку.

Никита обводит взглядом всех по очереди.

— Хорошо, — щёлкает пальцами. — А что скажете насчёт ретрита на Алтае? У меня знакомая была недавно, делилась впечатлениями. Гротескная современная психология, вайбы эзотерического дурдома, сто человек в позе лотоса. Прекрасный лечебный треш под звуки бубна. То, что нужно!

— Фууу… — дружно кривимся.

— Гадость, — морщится Святогор. В его мире бубен — это шум, а шум — это нестройная система.

— Представляю твой отчёт акционерам: «Исцеляя внутреннего ребёнка, я оптимизировал KPI».

Ржём.

Все, кроме Свята, естественно.

Никитос прячет бумажку.

Волшебная распределительная «шляпа» готова.

— Ну, господа хорошие, кто у нас смелый? Кто тянет первым?

— Ты дирижёр этого балагана, — кивает Илья, — вот и тяни. Докажи, что судьба тебя любит.

— Ну, что ж, — прохрустываю суставами пальцев. Разминаю карму.

Делаю паузу, чтобы нагнать драму, и ещё паузу, чтобы внутри прошептать: «Круиз! Кру-у-уиз!»

Засовываю руку под салфетку.

Дорогой космос, я был хорошим мальчиком весь год, поэтому отправь меня к греческим богиням на палубу лайнера!

Шуршу бумажками, долго перебирая.

Вытаскиваю прямоугольник, расправляю на ладони.

— Ну, что там? — Подаются вперёд друзья.

Давай, космос, не подведи!

«Санаторий».

В голове стук: бум-бум.

Снаружи — тишина, только где-то официант открывает ещё одну бутылку шампанского.

— Поздравляю. Блондинки в бикини отменяются, зато будет ЛФК и электрофорез.

— Чего?!

— Санаторий я выбираю сам, — Илюха подаётся вперёд, как медведь, решивший обнять куст смородины, хлопает меня по плечу. — Будь любезен довериться моему вкусу.

— Лёша любит вызовы, — добавляет Никита.

— И обожаю сюрпризы. Особенно когда они с пятью звёздами. Ну… Комнаты люкс, бассейн-инфинити, массажи, обертывания водорослями, — быстро проговариваю, словно продаю тур самому себе.

— Посмотрим, сколько звёзд увидишь, — бурчит Святогор.

Изображаю торжественный поклон.

— Господа, ставка сделана, ставок больше нет. Любой санаторий станет раем, если там буду я!

Официант подходит, чтобы забрать посуду.

Илюха кладёт ладонь поверх салфетки с фантами, словно печать судьбы: Не трогать, люди решили сойти с ума добровольно.

Внутри кипит адреналин, азарт и лёгкое паническое «что я наделал».

— Ну что, джентльмены, добро пожаловать в самый странный отпуск в нашей жизни, — поднимаю свой бокал.

Чокаемся.

Хрустальный звон смешивается с дребезжанием кубиков льда.

Илья довольно хмыкает, глядя на меня поверх своего шота. Больше ничего не говорит, а значит, у меня есть время додумать картинку.

Свежие смузи, пенный бар, сауна с панорамой на сосновый бор, бутылка просекко к завтраку…

Что ж, посмотрим.

И пока распределительная «шляпа» судьбы выносит приговоры моим друзьям, ко мне наконец-то приходит давно забытое чувство предвкушения и горячего ожидания...

Алексей.

Будильник не успевает прозвенеть во второй раз — накрываю его ладонью.

В комнате полумрак, шторы пропускают лишь намёк на рассвет. В углу ждёт чемодан, в который ещё с вечера уложены все возможные «а если вдруг».

Екатеринбург, чёрт возьми!

Сажусь, растираю глаза.

За спиной шуршит простынь.

— Уже проснулся?

— Да, ехать нужно.

Сабрина вытягивается кошкой. Тонкая полоска солнечного света скользит по смуглой спине. Быстрый мозг отмечает баланс линий: изящный изгиб шеи, аккуратная троечка, ноги стройные от ушей. И, главное, в Сабрине есть не только красота — девчонка умна, интересна, начитана.

Забираю полотенце, ухожу в душ. Вода шипит, а в голове крутится план на ближайшие две недели.

Санаторий под Екатеринбургом. Илюха запретил гуглить, дабы не испортить сюрприз, но я почему-то представляю светлые корпуса среди сосен и приёмы минеральной воды по часам.

Однако меню, полагаю, значительно шире. За каждым стаканом минералки там обязательно прячется пара выразительных глаз. Гостьи в белых махровых халатах, врач-физиотерапевт со строгим профилем, а может, редактор из Москвы, бегущая от дедлайнов.

Курорты сводят людей быстрей любого приложения для знакомств. Общие коридоры, мимолётные встречи у массажного кабинета, и вот ты уже выбираешь, чья попка выглядит вкусней.

Выключаю воду, возвращаюсь в спальню.

Сабрина поднимает томный взгляд.

Подхожу ближе, и она тут же подцепляет пальцами резинку моих боксёров. Обвивает гибкой, как лассо, рукой мои бёдра.

— Лёш, останься.

Я наклоняюсь, целую её в висок; кожа её по ощущениям — сочный персик. Поднимаю с пола свою рубашку, сброшенную вчера в пылу страсти.

— Прости, самолёт через четыре часа. Уже опаздываю.

— Может, хотя бы кофе? Я сварю.

— Малыш, правда, некогда. Глотну кофе в аэропорту.

Сабрина перекатывается на живот. Несчастное одеяло из последних сил держится на возвышенностях ягодиц. Красота моментально включает во мне зрителя, но зрителю сегодня, увы, некогда.

— Зачем тебе вообще эта поездка? — Чуть надувает губы, грациозным движением укладывая волосы за ухо. — Какой-то детский сад.

— Это договор, — застёгиваю пуговицы рубашки. — Мы пообещали друг другу быть честными до конца. Отключаем автопилот, переключаемся на жизнь. Понимаешь?

— Не совсем. — Сабрина вздыхает, но следит за мной взглядом профессионального наблюдателя. — Можно подумать, твои серьёзные бизнес-титаны реально попрутся в палатки и ледяные озёра.

— Попрутся, вот увидишь, — улыбаюсь. — Эти трое умеют удивлять. Особенно если это вопрос чести.

— А как насчёт вопроса утреннего секса? — Она чуть склоняет голову, и каскад блестящих тёмных волос рассыпается по спине цвета какао.

Мысленно про себя считаю до десяти.

Держись, Лёша, только держись!

— А как я буду спать без тебя? — Хватается Сабрина за последний аргумент.

— Как спала все двадцать пять лет своей жизни.

— Без тебя я не засну. Мне нужен твой запах… — Мурлычет. — Можно я останусь здесь?

Пальцы замирают на последней пуговице.

Невероятно лестное предложение, но планы на этот роман у меня были краткосрочные. И если скажу сейчас «да», история поменяет жанр.

— Малыш, давай повремени. Вернусь — обсудим, — даю обтекаемый ответ.

В огромных карих глазах зажигается опасный огонёк обиды.

— Понятно, значит я ничего для тебя не значу, — голос чуть подрагивает. — Соберу вещи. Не хочу мешать.

Она встаёт. Одеяло соскальзывает, демонстрируя аргументы, против которых бессилен даже мой свободолюбивый разум. Манящее колыхание груди режет мою категоричность в вопросах совместного проживания под корень.

Сглатываю.

Телефон жужжит напоминанием о том, что через два часа начинается регистрация.

— Слушай, — ловлю её ладонь. — Давай без драм. Мне приятно, что ты хочешь остаться. Просто… Я не умею вот так сразу. Дай время.

— Лёш, ну что страшного случится? — Шепчет она и ласковой кошкой трётся о мой подбородок. — Останусь, буду сторожить твою коллекцию плакатов с супергероями, цветы поливать…

Вздыхаю.

— Ладно.

— Да?

— Да.

— Ура! — Взвизгивает, обвивает мою шею руками. Очаровательная троечка плотно жмётся к моей груди. — Можно бонусом последний поцелуй?

Улыбаюсь и с удовольствием её целую. Легко шлёпаю по подтянутой заднице, подхватываю чемодан.

— Спальня в твоём распоряжении, остальное остается неподвижным.

— Поняла, — закусывает губу. — Я буду скучать.

— Я скоро, малыш! Будет невмоготу — подкатывай, — брякаю от прилива гормонов в башку.

— Куда? В Екатеринбург? Это вряд ли…

Да, что Сабрина забыла там, действительно.

— Напишу, как сяду в самолёт.

— Я буду ждать, — отправляет мне воздушный поцелуй и заваливается обратно в постель.

Выхожу из подъезда — шаг, такси, багажник хлоп — и через час уже припечатываю к мрамору бизнес-лаунжа. Регистрация без очереди. Девушка на стойке печатает посадочный и почему-то краснеет, будто я ей уже что-то нашептал.

Может и нашептал, кто ж меня знает?

У двери самолёта встречает стюардесса в небесно-синем. На бейджике красуется имя Дарья.

— Здравствуйте, Алексей, — чуть растягивает она буквы. — Рады видеть на борту.

— Это взаимно, Дарья, — отвечаю тем же тоном и ловлю искру интереса в карих глазах.

В течение полёта прошу у неё «просто воды» пять раз подряд — каждый раз с шуткой. К пятому стакану вместе с водой она подаёт салфетку с логотипом и номером телефона. Салфетка исчезает во внутреннем кармане пиджака.

Такими ресурсами не разбрасываются.

Выныриваю из самолёта как из сна. По плану дальше — трансфер, но табличку с моей фамилией никто из встречающих не держит.

Ну, Илюша! Мог бы и позаботиться о комфорте друга!

Пытаюсь вызвать такси через приложения — ни «комфорт», ни «бизнес» не понимают мой конечный адрес.

На стоянке такси колоритный дед в кепке кивает:

— Куда тебе?

— Да вот… — Сую ему сообщение с адресом. — Санаторий «Звезда Зауралья».

— О-о-о… Так это Шадринск! Курганская область!

— Какой ещё Шадринск?

— Такой. Санаторий твой там. Двести пятьдесят километров отсюда.

— Сколько-сколько?

— Два часа, если без остановок гнать. С остановками — сам понимаешь.

Сам не понимаю, но киваю.

— Ладно, погнали тогда.

— Дорого будет, — прищуривается дед.

— Переживу как-нибудь.

Ох, Илюша, затейник. В какую дыру ты меня отправил?

Сажусь в видавший виды «Рено Логан» с просевшей подвеской, и мы ползём сначала сквозь поток машин, потом сквозь нескончаемый лес.

Асфальт превращается в серую ленту с редкими прыщами кочек. Сосны плотно обнимают дорогу. Телефон сразу теряет сеть, как капризная дама интерес.

Салфетка с номером Дарьи греет грудь.

Через два с лишним часа пейзаж меняется: справа мелькает забор, слева — овраг с бурой водой.

Вывеска: «ЗВЕЗДА ЗАУРАЛЬЯ 4 км».

— Подъезжаем уже — комментирует шофёр.

Вскидываю голову, ожидая поскорей увидеть панораму курорта.

Поворот… и меня встречает реальность.

Старые пятиэтажки санаторных корпусов, облупившаяся съеденная солнцем вывеска, на флагштоке треплется флажок советского образца. Вместо фигурных фонтанов — бетонная чаша без воды; вместо скульптур — табличка: «Не ходить по газону».

Территорию пасут бабушки в ватных жилетках; одни шлёпают в тапочках, другие подталкивают впереди себя металлические ходунки. Ни одного халатика размера XS, ни одной стройной гибкой шеи.

Последние лучи обманутого энтузиазма меркнут.

Чёрт возьми…

С грохотом роняю чемодан на неровную кладку.

Лёха, куда же ты попал?

Люба.

Заторможенно смотрю в экран телефона. Чёрные буквы на холодном фоне.

Четыре символа, а внутренности сворачиваются в узел, будто кто-то туго затянул корсет под рёбрами. Кровь отливает от лица, поперёк горла встаёт ком тошноты.

Ловлю своё отражение в тёмном стекле экрана: глаза широкие, зрачки — две чёрные дыры, бледные губы шевелятся беззвучно.

Палец зависает над клавиатурой. Ответить?

Нет, Любаша, нельзя кормить агрессора! Ты же знаешь, любой ответ сделает лишь хуже, раззадорит его, заставит думать, что ты принимаешь условия игры.

Вместо ответа нажимаю три точки в меню и отправляю номер в чёрный список. Это почти бесполезное занятие, я знаю, ведь уже завтра он напишет с другого номера. Возможно, на этот раз там будет короткое «Прости», и, быть может, следом за сообщением прискачет курьер с пышным букетом душных красных роз.

Затем будут новые угрозы, потом извинения, снова угрозы. Замкнутый круг, из которого я не могу найти выход.

Угораздило же тебя вляпаться, Люба! Может, в полицию обратиться?

Но мысль, едва зародившись в голове, тут же меркнет.

Что они там скажут?

«Ну вот когда убьют, тогда и приходите». Знаю. Слышала. Проходили.

Делаю глубокий вдох, считаю до четырёх, медленный выдох на шесть. Сердце слушается, но узел внутри не развязывается. Телефонный экран темнеет. Кажется, я тоже вот-вот погасну.

Дверь в процедурную распахивается. Дёргаюсь, едва не роняя гаджет, но успеваю перехватить его в воздухе и сунуть в карман халата.

— Любаша! — влетает Ленка. Кудрявые волосы торчат в стороны, щёки пылают. — Ты это видела?

— Что именно?

— Новый заезд!

— Лен, у нас каждый день новый заезд, — флегматично напоминаю, машинально подравнивая блистеры на полке. — Что тебя так взбудоражило?

Лена закатывает глаза, хватает меня за руку и увлекает к кушетке, на которую сама тут же и забирается, подтягивая колени к груди.

Восторженно раскачивается вперёд-назад.

— Там мужчина приехал! Такой… Муж-чи-на! — она растягивает слово так сладко, словно жуёт карамель.

— Неужели настоящий?

Лена машет рукой, игнорируя мой сарказм:

— Шутишь всё, Подольская! А там правда настоящий! Высокий такой, рубашечка белая, брючки со стрелочками, плечи широкие, щетина… и даже пуза нет! — Мечтательно закатывает глаза.

Лена имеет дурную привычку сватать мне всех мужчин, более-менее подходящих для продолжения рода. Уж очень переживает, что я свой ценный генофонд и изящный греческий нос не успею передать потомкам. Каждого нового мужчину на горизонте она тут же мысленно примеряет мне в мужья и радуется так искренне, будто я уже успела родить от него тройню.

И каждый раз бесконечно разочаровывается, когда я отказываюсь участвовать в её брачных играх. Особенно она расстраивается из-за моего носа. Уж очень, говорит, жалко, если такая красота пропадёт. Впрочем, переубеждать её бесполезно, поэтому я давно научилась не спорить, а тихо ждать, пока очередной «идеальный кандидат в отцы моих будущих детей» не покинет территорию санатория, вернувшись обратно в большой мир.

— Пуза нет? Редкий вид! — С жаром поддакиваю. — Настоящий самец.

— Из красной книги! — Фыркает подруга. — Таких в нашем заповеднике не водится. Дикий зверь из дикого лесу.

— Ну всё, берём. Бежим скорее, пока Марья Захаровна из «Б» корпуса не окольцевала красавчика, она у нас дама охочая до мужского внимания.

Лена тяжело вздыхает и смотрит на меня сочувственно.

— Тебе, между прочим, мужчина бы очень даже не помешал. Не молодеешь ты, Любаш.

— Спасибо. Был уже, — поджимаю губы. — Не хочу повторять этот опыт.

— Это ты про своего нефтяного короля из Новосиба? Да забудь ты его уже, пусть катится куда подальше! — Возмущённо пыхтит. — Врун он и сволочь. А тебе нормальный нужен.

— Этот, значит, нормальный?

— Конечно!

— Это ты поняла, взглянув на него один раз?

— Любаш, там одного взгляда достаточно! А ну! — Ленка соскакивает, подталкивает меня за талию к окну. Дёргает резко жалюзи в сторону. — Смотри.

Перед главным корпусом на дорожке различаю мужскую фигуру. Высокий, плечистый, загорелый. Шаг широкий и чуть нервный. Телефон вытянут над головой — ищет сеть, бедолага.

Здесь сигнал вечно пляшет: то появляется, то исчезает.

Мужчина действительно выделяется на фоне других постояльцев, что, впрочем, не удивительно, ведь основной контингент наших гостей — пенсионеры.

Но не такой уж дикий зверь, этот мачо. Обыкновенный городской пижон. Готова поспорить на что угодно, он уже изнывает от желания выпить латте на молоке единорога и залить модную сториз о том, как он героически терпит испытания в глуши, где нет ни джакузи, ни смузи из сельдерея.

Невольно задерживаюсь взглядом подольше. И вот не нравится мне этот тип категорически!

Не нравится, как он выглядит, как он двигается: уверенно, по-хозяйски. Словно не он сюда приехал, а весь санаторий построился вокруг него.

На дух не переношу таких вот избалованных, привыкших к комфорту, считающих, что мир им что-то должен. И мой собственный опыт научил меня распознавать подобных.

Он — такой!

А вот каким ветром к нам занесло этот образец глянцевого гедонизма — вопрос отдельный.

— Мужчина как мужчина, — хмыкаю равнодушно. — Ничего необычного.

— Дура ты, Люба! — фыркает Лена, разворачивая меня лицом к себе. Быстро поправляет мне волосы, пару раз легонько щиплет за щёки, возвращая им краску. — Бледная, как поганка. Сидишь в кабинете, нос наружу не высовываешь. Иди! Иди туда, минералку отнеси!

— Вот ещё! Тебе надо, ты и иди.

— А мне капельницы с железом нужно готовить, — отбрыкивается Лена. — К тому же, твой обход по графику. Давай-давай, социальная адаптация в чат вошла. И я пойду трудиться во имя чужого ферритина.

Лена кивает серьёзно и выходит, оставляя шлейф апельсиновых духов. Дверь закрывается, в процедурной снова становится тихо.

Я достаю телефон, разблокирую. Слово всё ещё там, под стеклом.

«Убью».

Сердце делает двойной удар. Секунды хватает, чтобы вся бодрость, которую принесла подруга, вышла со свистом из лёгких. Провожу пальцем по экрану, будто могу стереть сообщение прикосновением.

— Дыши, Люба, — шепчу себе. — Ты здесь. Он далеко.

Бросаю взгляд в окно. Мужчина всё ещё измеряет шагами территорию, щёлкает камерой по сторонам, ловит сосны в кадр. Улыбается чему-то, откинув голову назад. Солнце ложится на его плечи золотой накидкой, лучи прячутся в волосах.

Свобода в теле, — мелькает зависть. Какой контраст с моим узлом под рёбрами.

В другой жизни я, может быть, улыбнулась бы иронично, подумав, как забавно он смотрится в своей беспомощности перед плохой связью. Но сейчас во мне нет ничего, кроме тревоги.

Перед глазами снова стоит лицо того, кого я стараюсь забыть, но он не даёт этого сделать. В ушах звучит его голос — то ласковый, то жестокий, снова и снова сменяющий маски.

Вздрагиваю от очередной вибрации телефона. Просто уведомление о заряде батареи, но меня вновь прошибает холодный пот.

Прячу телефон в ящик стола, расправляю плечи и иду готовиться к обходу. Но внутри всё ещё живёт холодный, болезненный комок страха, и я не знаю, как от него избавиться.

Алексей.

Толкаю дверь комнаты, бросаю чемодан в угол.

М-да-а-а…

Неужели вместо «Логана» я сел в машину времени? Другого объяснения просто нет!

Невольно морщусь, осматривая обстановку. Стены оттенка тоски зелёной, старенькие кровати в количестве двух штук, такая же старая тумбочка в количестве одной штуки — ровно между кроватями. Ремонт здесь был последний раз, кажется, ещё при Советском Союзе. Честное слово, не удивлюсь, если из-за шкафа сейчас выглянет Ленин и скажет: «Привет, товарищ, ты опоздал на субботник».

Заваливаюсь на одну из кроватей, и та протестующе поскрипывает подо мной, словно предупреждает, что любой резкое движение грозится стать последним.

Илья, ты — гад! Самый настоящий гад!

И я с удовольствием написал бы ему сейчас пару ласковых, да сеть сдохла.

Никаких цыпочек у бассейна тут не предвидится, только дежурный запах камфорного спирта и дряхлость, забившаяся во все щели вместе с нафталином.

Закидываю руки за голову и пялюсь в потолок. Желтоватые разводы на нём похожи на карту затонувших материков.

Ладно, Лёша, сам придумал эту «шляпу» — сам носи. Морда кирпичом, улыбка во все тридцать два. Жизнь продолжается!

Но жизнь здесь совсем не такая, какую я себе представлял, разыгрывая фанты в том проклятом баре. Ни вечеринок, ни шведского стола с авокадо-тостами. Только пенсионеры с запредельным холестерином и храпом, превышающим допустимые децибелы. Хорошо хоть, что у меня соседей нет. Единственная вдохновляющая новость за сегодня!

Впрочем, отчаяние — не мой стиль. Даже в унылом царстве стариков можно найти очаровательную докторицу или медсестрицу, которая с удовольствием разбавит местную серость парой незамутнённых диалогов и незапланированным свиданием при луне. Краткосрочные романы — как лёгкий массаж: приятны и безопасны. Никто никому ничего не должен.

Идеальная схема.

Мои мечты о романтической перспективе внезапно прерываются. Дверь распахивается, а на пороге появляется дед — лет семьдесят с хвостиком, густая сеточка морщин, нос картошкой, на голове засаленный клетчатый картуз, в руках сумка. Вид боевой, словно он вот-вот ринется в атаку.

— Здорово, внучек, — объявляет, осматривая комнату. — Триста пятая?

— Она. — Поднимаюсь на локтях. — А что хотел, дед?

— Как что? Жить тут, — танком прёт вперёд, бросает сумку на свободную койку.

— Э, не! Я тут один.

— Так и я один. Стало быть, недолго нам поодиночке-то, — подмигивает.

Хмуро свожу брови над переносицей.

Серьёзно?

Муромский, я всё конечно понимаю, ты решил мстить мне за то, что я поджог тогда твой диван за триста штук, но ты не мог мне хотя бы одноместный номер выбить?

Встаю. Упрямо упираю руки в бока.

— Я соседей не заказывал.

— Зато, глядишь, вместе веселей будет, — дед ухмыляется и, не теряя времени, раскладывает на тумбочке целый арсенал медикаментов — цветные коробочки, блистеры и пузырьки строятся перед ним ровными рядами, как солдаты на плацу.

— Уверен, свободных комнат здесь целая куча. Сходи попроси себе отдельную.

— Ты и проси, если тебе надо, — щурится хитро.

Упёртый какой дед попался, а!

Лезу в пиджак за бумажником, отсчитываю пару крупных купюр.

— Вот, — тяну.

— Что это?

— Компенсация за потраченное время. Собирай таблетки свои и давай… Переезжай.

Дед лишь качает головой и коротким жестом отказывается от денег.

Но я прекрасно знаю, что люди отказываются от денег лишь в том случае, если предложено мало.

Отсчитываю ещё четыре купюры.

Эта захудалая комнатка стоимостью встаёт мне в полулюкс.

Протягиваю настойчиво.

— Да не тряси ты передо мной бумажками своими, — дед хмурится. — Куда сказали, туда я и заселился. Занимаем места согласно купленным билетам.

— Вот как? Тогда… Тогда… — двигаю таблетки со своей половины тумбочки. — Про личные границы слышал?

— Какие такие границы?

— Личные! Есть твоя территория, вот её и занимай. На мою не лезь.

Заваливаюсь обратно на постель.

Мелочно, Леха! Очень мелочно! Правда собираешься развернуть военные действия ради тумбочки, которой ты и пользоваться не собирался?

Но я знаю, стоит мне чуть расслабится, и дорогой сосед тут же узурпирует всё свободное пространство. Спуску давать нельзя.

Сегодня таблетки на тумбочке, завтра носки на спинке моей кровати, а послезавтра… Послезавтра он приведёт в номер женщину! То есть, бабушку!

Да уж, вот у кого пространства для манёвра предостаточно, так это у деда. Здесь каждая первая — его вариант.

В дверь тихонько стучат.

Не двигаюсь, зато активный дед, бодро кряхтя, шаркает к двери. Открывает, впуская в комнату свежий аромат хвои и… женщины!

— Здравствуйте, — слышится мелодичный, но чуть напряжённый голос. — Минеральную воду разношу перед ужином. Пейте обязательно.

Встаю, тихонько к двери крадусь, словно боюсь спугнуть добычу.

Отодвигаю деда плечом, чтобы лучше разглядеть обладательницу голоса. Девушка высокая, стройная, с тёмными волосами, аккуратно убранными в строгий пучок. Карие глаза серьёзны, профиль словно отлит по лекалам античных статуй.

Вау!

Джекпот!

Настоящая. Вот она, та самая красота, которую не встретишь на страницах журналов и в соцсетях, а если встретишь, то непременно зафотошопленную до неузнаваемости. Не знаю, что именно цепляет меня в ней сильнее всего — этот благородный, чётко очерченный профиль, аккуратно подчёркнутый подбородок, спокойная уверенность в глазах или какая-то тихая, совершенно не глянцевая красота, но я просто не могу отвести взгляд.

Настоящая и живая красота — редкий зверь в наше время.

— Добрый день, прелестница, — мурлычу самым мягким голосом из своего арсенала. — Какой приятный сюрприз встретить здесь кого-то, от кого не веет скукой и пылью.

Она сверлит меня тяжёлым взглядом. Кажется, поставит сейчас диагноз без тонометра и анализов.

Руки машинально отделяют ещё один пластиковый стаканчик, который тут же наполняется мутноватой водой.

— Пейте. — протягивает. — Стаканчики не разбрасывайте.

Из-за моей спины дед высовывается.

— Милочка, а что за водица?

Взгляд девушки перемещается на него. Тут же теплеет и становится дружелюбным.

— Это наша местная, близка по составу к Боржоми, очень полезная. В ней содержится йод, кальций, магний. Пить обязательно трижды в день, но можно и больше.

Контраст её голоса неприятно царапает.

Эй, красотка, чем я хуже этого чернослива?

Пытаюсь вновь оттянуть её внимание на себя, заталкиваю деда обратно в комнату. Плечом подпираю дверной косяк.

— Как увлекательно! Вы знаете, я всю жизнь мечтал узнать про минералку побольше. Может, вы расскажете подробнее?

Она стреляет в меня взглядом. В упор и в лоб.

— Для любознательных у нас лекции каждое утро. Приходите, — рапортует сухо, а в тоне ясно читается «Отвали, городской клоун».

Девушка отворачивается и быстро толкает свою тележку дальше по коридору.

Выскакиваю следом.

— А вы на лекции будете?

Игнор.

— Эй! Как вас зовут? Я — Алексей!

Ноль реакции. Она уже стучится в соседнюю дверь и разливает по стаканчикам новую порцию минералки.

Ну просто мечта поэта — медсестричка-снежная королева!

Возвращаюсь.

Улыбка, знаменующая начало охоты, сама собой расцветает на лице. В конце концов, без сопротивления это мероприятие теряет весь смысл.

Дед фыркает.

— Ну что ты? — Спрашиваю раздражённо, поймав его насмешливый взгляд.

— Да ничего, — он с ладони закидывает в рот горсть таблеток, залпом выпивает стакан минералки. — Губу ты зря раскатал.

— Это ещё почему?

— Да не твоего поля ягода.

— Чего?!

— Ты таким не по нраву. Не станет она с тобой водиться.

— Спорим, что и недели не пройдёт, как эта красавица сама будет искать встречи со мной?

— Ну-ну, — усмехается дед, снова перебирая свои таблетки, словно дракон золотые монеты. — Не тот уж у меня возраст, чтобы на баб спорить. И тебе бы пылу поубавить.

Отмахнувшись, вытягиваюсь на койке, закрываю глаза. Улыбаюсь, мысленно принимая этот вызов.

Ладно, минеральная девочка, посмотрим, кто кого переиграет в этой партии.

Алексей.

К ужину спускаюсь в столовую.

О, да… Настоящий портал в СССР открывается именно здесь — металлические подносы, гранёные стаканы в алюминиевых подстаканниках, точно из вагона-ресторана поезда «Москва-Адлер». На стене вист плакат «Ешь витамины — будь здоров!» с весёлым апельсином в спортивных штанах. Под ногами облупившийся кафель с красными ромбами, в каждый из которых вставлен серп и молот. А для полноты картины на раздаче скучают две тётушки в накрахмаленных колпаках.

Беру поднос.

На выбор здесь — картофельное пюре c печальной котлетой, бурый винегрет и чай крайне подозрительного цвета. Беру всё: раз уж приехал, гуляю на все бабки!

Сажусь за самый дальний стол, мысленно репетирую, как завтра заставлю местную богиню в белом халате улыбнуться. Минеральная девочка даже на первый взгляд кажется мне задачкой со звёздочкой, таких не просто размотать на эмоции. Интересно, что скрывается под равнодушной маской, и сколько каскадёров-камикадзе разбилось о её ледяной взгляд?

Ковыряю вилкой неаппетитное пюре. Напротив, с тяжёлым «фуф» приземляется дед.

— Вечер добрый, внучек, — кивает бодро.

— Я рассчитывал ужинать в одиночества.

— А я рассчитывал дожить до ста, но врачи обещают только девяносто. — Дед ухмыляется, дробя ребром вилки несчастную котлету на атомы. — Да и веселей вместе!

Коротко фыркаю.

Проигнорировать не выйдет. Придётся вступать в дипломатический контакт.

— Алексей, — представлюсь, чтобы потом не говорили, что хам. — Алексей Попов.

— Фёдор Степанович. Можно просто Степаныч. Чем же ты занимаешься, Алексей Попов?

— Грузопотоки, трубы, трассы. — Отодвигаю котлету, перехожу к пюре. — Ставлю на поток логистику для северных месторождений.

Степаныч тихо присвистывает.

— Нефть, значит?

— Можно и так сказать. Если контракт с одним новосибирским бароном сыграет, у нас там будет магистраль — мама не горюй.

— Крутой, выходит, — дед загибает пальцы, изображая рокерскую «козу».

Оглядываю столовский антураж.

— Был бы крутой, сидел бы сейчас в своем шикарном офисе и полировал до блеска грядущую сделку. А судя по тому, что я ем пюрешку с котлетой и делюсь автобиографией с престарелым узурпатором, я не крутой, а дебил.

— Как ж тебя занесло сюда? Да ещё и с мордой такой недовольной. Неужто по доброй воле?

— Пари с друзьями.

— Стало быть, игрок?

— Если жизнь не бросает вызовы, я делаю это сам. Иначе жить становится скучно.

— Вот до моих лет доживёшь и поймёшь, что не в вершинах счастье, — философствует Степаныч, продолжая бодро закидывать в себя ужин.

Я скептически хмыкаю, замолкаю.

Дело не в вершинах, конечно.

Дело в том, что как только вершина превращается в ровную площадку, я мгновенно начинаю зевать.

Поддержал стартап — продаю, строю следующий. Поставил рекорд прибыли — выкручиваю сложность нового проекта до безумия. Сорвал аплодисменты красавицы — через неделю смотрю сквозь неё, как сквозь чистое стекло.

Всё, что можно предсказать, перестаёт меня насыщать. Адреналин — единственная валюта, которой я по-настоящему наедаюсь. Стоит игре стать понятной, я тут же включаюсь в новую. Поэтому и «шляпа» с санаторием случилась. Мне нужно чуточку хаоса, чтобы снова ощутить, как кровь гонит азарт, а не привычный сахарный сироп из рутины и скуки.

Степаныч, не донеся вилку до рта, зависает вдруг. Взгляд его стекленеет, а жилистое тело напрягается.

Слежу за траекторией его взгляда.

В столовую вплывает женщина лет шестидесяти. Бабушкой её язык не поворачивается назвать: слишком прямой стан, слишком лёгкий шаг. Пепельные волосы развеваются серебром. Что-то лебединое есть в повороте головы.

— Нравится? — Подмигиваю деду.

Тот шумно сглатывает.

— Красавица.

— Спорно, но глаз не режет, согласен.

— Стройная.

— Сомнительно, но зачтём. — Откладываю вилку. — Ладно, герой-любовник, идентифицировал цель — иди знакомься.

— Да куда мне? — машет он рукой. — Годы уже не те.

— Любви все возрасты покорны, — парирую.

— Это птица не моего полёта.

— Слушай, орнитолог, любую птицу можно приручить. Ты думаешь, они сложные? Нет! Женщина — это лишь замок, и если ты знаешь ключ, правильный алгоритм, то завоевать можно любую.

— Так уж любую! — Со скепсисом.

— Лови эксклюзив: алгоритм завоевания женщины от Алексея Попова. Слушай и запоминай. Шаг первый — появление-вспышка. Женщины не любят чувствовать себя целью, куда больше им нравится думать, что само мироздание столкнуло вас лбами. Поэтому вариант подойти и познакомиться мы сразу отметает, и используем, предположим, мой любимый трюк с падением.

— Внучек, да если я упаду, вы мои кости не соберёте потом! — Морщится Степаныч.

— М-да, — задумчиво потираю подбородок. — Ладно, придумаем что-нибудь. Шаг второй — смех. Добрая шутка. Женщина, смеющаяся с тобой и над тобой уже одной ногой выходит из позиции обороны. Шаг третий — забота. Милый жест внимания. Подари ей билеты в оперу, если она говорила о «Травиате», или сборник стихов, если любит поэзию, и вот, эмоциональный кредит на твой счёт уже открыт. Шаг четвёртый — флёр интриги. После того, как цель уверилась в твоих серьёзных намерениях покорить её сердце, ты пропадаешь из её поля зрения.

— Это ещё зачем?

— Это обязательно! Нельзя давать им расслабляться, важно поймать женщину на крючок!

— Тфу ты! — Дед картинно закатывает глаза.

— Шаг пятый — переворот полюсов. В момент, когда она привыкла к твоей дерзости, покажи уязвимость. Коротко и честно: «Только не смейтесь, но я всё ещё путаю лево и право в танцах. Поможете мне с этим?». В игре «сильный-слабый» короткий сбой ролей создаёт эмпатию.

— Единственная моя слабость — кишечник. Что мне, таблетки от диареи у неё попросить? — Хмыкает Степаныч.

Игнорирую очередную провокацию.

— Шестой и заключительный шаг — совместное приключение. Устрой свидание, но не ужин в ресторане, а настоящий квест. Совместно прожитый адреналин сцепляет людей мощнее романтики, и ты запоминаешься ей биохимически с помощью волны гормонов. Вот и всё. Алгоритм — шесть ходов, работает в девяти случаях из десяти.

Степаныч тяжело вздыхает.

— Дурость это, Алёша. Теория. На практике всё куда сложней.

— Не веришь? Устрою тебе сейчас демонстрационный показ.

Оглядываюсь в поисках более-менее подходящей жертвы. В противоположном конце зала за одним из столиков сидит медсестра, ужинает одна, погружённая в телефон. Не минеральная девочка, конечно, но сойдёт. Отличная мишень. Улыбка тёплая, плечи расслаблены — значит, не жёсткая стерва, а любопытная мышка.

— Шаг первый, смотри и учись.

Встаю, расправляю плечи, подхватываю поднос и совершаю лёгкий моцион меж столов к окну, словно намереваюсь любоваться соснами.

У столика мышки нога «скользит», и я теряю равновесие. Поднос звенит, тарелки взлетают вверх, я же падаю вниз и позорно, хоть и совершенно намеренно, распластываюсь по полу звездой. Под щекой — серп и молот.

Поднос с посудой приземляется рядом.

Всё в столовой тут же затихают.

Эффектное появление — есть!

— Ой, — подскакивает медсестричка из-за стола. — Сильно ударились?

— Ещё не решил, — морщась, растираю «ушибленное» плечо.

— Дайте посмотрю. Больно тут?

Прощупывает пальцами бицепс.

Напрягаю мышцы. Пусть знает, что свободное время я сливаю в тренажёрке, а не в баре.

— Руки у вас нежные такие, — поплывше моргаю. — Диагноз: медсестра?

— Точно, — хихикает. — Вроде всё в порядке. Двигать рукой можете?

— Могу. Приехал отдохнуть называется… Ох уж этот скользкий путь к здоровью.

— Давайте помогу встать, — подхватывает меня под плечо. — Голова не кружится? Не тошнит?

— Нет. Кажется, пронесло. А может, это я вас увидел, и всё вдруг само излечилось. Как зовут вас, ангел?

— Лена, — краснеет.

— А я Лёша. Смотрите-ка, у нас имена на одну букву. Знак свыше? — подмигиваю. — Кажется, сама вселенная подтолкнула нас к знакомству.

И мой любимый приём с приплетением злодейки-судьбы действует безотказно: Лена растягивает губы в робкой улыбке, отводит взгляд и краснеет ещё гуще прежнего.

— Кстати, у вас тут… — подаюсь чуть ближе, внимательно вглядываясь в её лицо. — Кажется, у вас на скуле моя пюрешка.

Смахиваю с её щеки несуществующее пятнышко большим пальцем — движением медленным, почти интимным.

Ресницы её пьяно порхают.

— Извините, не хотел пометить территорию таким радикальным образом, — улыбаюсь.

Лена звонко смеётся, румянец расползается до самых ушей.

Шаг второй — галочка!

Оборачиваюсь на Степаныча — тот недовольно качает головой.

— Знаете, Лена, мне сегодня явно везёт. Могу я надеяться, что и завтра мне повезёт не меньше?

— Как?

— Например, я загляну к вам в кабинет, вы проверите, точно ли всё со мной в порядке. Контрольный осмотр, так сказать.

— Конечно, заглядывайте, — кивает она и ещё раз щупает плечо. После беглой пальпации её рука так и остаётся лежать там. — Если что-то станет беспокоить, то не дожидайтесь утра.

— Понял. А как вы относитесь к опере? Или, скажем, поэзии?

— Я… — Лена открывает рот, но тут же закрывает его. Скашивает взгляд в сторону.

Оглядываюсь.

В дверях стоит моя минеральная девочка. Ослепительно-белый халат, руки в карманах, взгляд — острый скальпель. Даже воздух в столовой становится на пару градусов холодней.

Контраст её ледяных глаз и тёплых пальцев Лены на моем плече — ток, пропущенный через всё тело.

Сердце грохочет в рёбра.

Лена мгновенно отдёргивает руку и делает шаг назад.

Люба.

Захожу в столовую и застываю на месте от представшей передо мной картины.

Павлин столичный стоит, гордо выпятив грудь и распушив свои цветные перья. Ленкина рука обосновалась на его предплечье, а взгляды этих двоих недвусмысленно пересекаются в воздухе. И не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что эти двое не клизмы и электрофорез обсуждают.

Ленка, при виде меня, шустро отдёргивает ладонь и отступает на полшага назад, мол, я вообще просто мимо проходила. А у самой щёки красные, глаза блестят.

Вот же гад ползучий этот Алексей, или как там его. Уже сунулся к моей подруге.

И нет, мне не жалко, пусть развлекается с кем угодно. Но только не с Леной. Он же будет вечно ошиваться у процедурки, отвлекать, мешать работе. А финал этой истории и подавно мне знаком: он вернётся туда, откуда приехал, а мне потом Ленкино сердечко по запчастям собирать и гипсовать, корвалол ей подливать и в чай, и в суп.

Иду к раздаче. Беру поднос, ставлю гранёный стакан с компотом, булочку с корицей — ешь, Люба, успокой разбушевавшиеся нервишки.

Между лопаток горячо, словно спину прожигают взглядом.

К Ленкиному столику подхожу с видом валькирии, намеревающейся развесить кишки врага по стенам, однако Алексея, кажется, не пугают ни мои презрительно суженные глаза, ни воинственно выдвинутый вперёд подбородок.

Он приподнимает стул, ловко прокручивает его на одной ножке, разворачивая спинкой к столу, и седлает, словно коня.

— Вечер добрый, красавица, — улыбается самодовольно ползучий гад.

— Был, — коротко киваю и вонзаю зубы в булочку.

— Почему же был? Неужто кто-то посмел испортить?

Обвариваю его горячей смолой красноречивого взгляда.

Алексей, игнорируя мои немые послания, водружает на стол локти и упирается подбородком в ладони, словно выставляя собственную харизму на пьедестал. Пялится.

— Я привыкла ужинать без надзора.

— А я не надзиратель. Я любопытный наблюдатель. Может, назовёте наконец имя наблюдаемого объекта?

Лена открывает рот, но я коротко шикаю в её сторону.

— Для вас я просто старшая медсестра. Этого достаточно.

— Странно, — игривая кошачья улыбка не сходит с его лица, — всегда думал, что медсёстрам полагается быть милосердными.

— Так и есть.

— Где же тогда ваше милосердие?

— Я милосердна. К тем, кто этого заслуживает, — делаю глоток компота. В кармане вибрирует телефон.

Смахиваю звонок с незнакомого номера и откладываю телефон экраном вниз на стол.

— Хм, — Алексей хмурится. — И чем же я заслужил вашу антипатию?

— Дело не в вас. У меня непереносимость наглецов на клеточном уровне. Стоит одному такому оказаться рядом, и в крови вырабатываются антитела.

— Наглец? Я бы сказал: целеустремлённый малый.

— Что довольно синонимично. Прёте по головам ради цели?

— Что же ещё, по-вашему, должен делать мужчина, если встретил женщину своей мечты?

— Для начала залезть в толковый словарь и уточнить значение слова «мечта». Велика вероятность, что он путает его с «вожделением».

Алексей смеётся, обнажая ровный ряд белых зубов.

А смех у него приятный, бархатистый, грудной. И глаза красивые. Гипнотизируют.

Заставляю себя моргнуть и отщелкнуть лишнюю эмоцию.

Не смей думать о тембре его голоса. Не смей.

— Значит, вожделение? Ставите мне диагноз? — Алексей чуть склоняет голову к плечу. — Назначите мне лечение?

— Лечение простое: уважайте чужие границы, и будет вам счастье.

— Согласен. Покажите, где ваша граница, — он резко подаётся вперёд и пальцем рисует невидимую линию по столешнице между нами. — Я буду танцевать в миллиметре от неё.

— Танцоры-миллиметровщики плохо заканчивают. Им, как правило, давят ноги.

Ленка хихикает и с интересом наблюдает за борьбой двух противоположных стихий.

— Готов рискнуть. Уж слишком интересно, что за тайны с такой ревностью охраняет старшая медсестра.

— Тайна номер один: я работаю здесь медсестрой, а не аниматором, и не обязана развлекать городских снобов вроде вас.

— Снобов, — он тяжело вздыхает, а лицо становится чуть серьёзней. — А вы правда считаете, что все столичные — одинаковые? Мы ведь тоже люди: радуемся, злимся, расстраиваемся.

— Вы расстраиваетесь? Неужели жизнь мечты даёт сбои? — в голосе моём слишком много иронии и яда.

Остановись уже, Люба. Перестань проецировать на бедолагу образ своего чудовища.

Но Любу конкретно несёт, с переборами и плохой игрой.

— Расстраиваюсь, — кивает Алексей. — Расстраиваюсь, когда вижу, как быстро люди выносят вердикты и развешивают ярлыки. Удобно делить мир лишь на чёрное и белое, верно?

Молчу.

Лена хватает салфетку, будто не знает, куда девать руки.

— Хорошо! — Алексей вдруг резко отстраняется, закидывает руки за голову. — Номер свой дадите?

— Ни в коем случае.

— Почему?

— Не раздаю номера пустословам.

— Что, по-вашему, мужчина должен сделать, чтобы его слова перестали звучать пусто?

— Посмотреть в зеркало и честно спросить себя: к чему он готов. Если ответ — «ни к чему, кроме игры», развернуться и уйти, оставив свои игры.

— Жестко. Но честно. Уверен, ваши пациенты ходят по струнке.

— Верно думаете.

— Так может вы и меня приструните?

— Алексей, вы не помощи жаждите, а приключений.

— Разве одно мешает другому?

— Одно обычно ломает другое.

Он сканирует меня долгим взглядом.

Пристально вглядывается в глаза, словно пытается проникнуть в самые потаенные уголки разума и узнать все мои тайны.

— Однажды вы уже кого-то спасали, — тихи и вкрадчиво произносит после тщательного изучения. — И дорого за это заплатили.

Сердце учащённо лупит в рёбра.

В долю секунды перед глазами вспыхивают отрывки из прошлого — глухой удар, металлический привкус страха на языке, пошатнувшийся мир.

Прикусываю щёку изнутри, не позволяя себе скатиться в воспоминания.

Вот уж не ожидала от этого шута городского такой проницательности. Или везения: вполне возможно, он лишь пальцем в небо ткнул.

Собираюсь возразить, но не успеваю — в дверях столовой появляется мужчина в зелёной куртке, с логотипом «Экспресс-Флора», вышитом на кармане. В руках огромный букет роз: алые, тяжёлые, почти агрессивные.

Чёрт…

Курьер взглядом шерстит по столовой и, заприметив меня, движется к нашему столу.

Резко поднимаюсь на ноги. Холодной волной обдаёт шею и грудь. Розы — эти мясистые головы на шипастых стеблях, снова утягивают меня в воспоминания, от которых я так отчаянно пытаюсь избавиться.

— Нет, — шагаю назад и протестую ещё до того, как курьер успевает сказать хоть слово. — Заберите, пожалуйста. Я не приму.

— Оплачено уже, — пытается всунуть мне букет.

— Нет! — Так громко, что все в столовой оборачиваются на нас. — Сколько раз просила… Не возите. Перестаньте.

— Заказ ведь…

Не слушаю. Устремляюсь к выходу, спотыкаюсь о собственную ногу.

Чёрт, чёрт, чёрт…

Какой же ты подонок! Сколько можно изводить меня своими извинениями и угрозами?

Найдётся ли на тебя управа?

Коридор встречает прохладой. Вдыхаю на четыре счёта, выдыхаю на шесть.

Голова кругом, к горлу подкатывает ком, а в глазах иррационально теплеет от слёз.

Пытаюсь проморгаться, чтобы прогнать горячие и жгучие.

За спиной тяжёлые быстрые шаги — не Лена.

Чужая рука касается мягко плеча.

— Я же сказала, что не приму! — Резко разворачиваюсь.

Алексей, хмурясь, протягивает мой телефон.

— Вы на столе оставили, — и снова взгляд этот пристальный, буравящий череп. — Помощь нужна?

— С чем? — Подрагивающими пальцами забираю свой гаджет, прячу в карман.

— С ухажёрами.

— Я справляюсь.

— Так и подумал, — хмыкает, однако без улыбки и намёка на сарказм. — В комнату проводить?

— Это ещё зачем?

— Спокойной ночи пожелать.

Устало выдыхаю. Кислород выходит из меня, как из сдувающегося воздушного шарика.

Шли бы лесом все эти… Ухажёры.

— Алексей, дурью не майтесь.

Ухожу.

Через улицу иду в свой корпус. Скромная комната на первом этаже встречает темнотой и ароматом хвои, впущенной через открытые настежь окна.

Валюсь на кровать без сил.

Телефон в кармане вибрирует, а сердце в такт ему тревожно вздрагивает.

Вытаскиваю.

Неизвестный: Спокойной ночи! Обещал ведь…

Вот же… Гад ползучий!

Алексей.

Просыпаюсь от жуткого утробного рычания, будто дикое раненое животное забралось в номер и вот-вот испустит дух, агонизируя и отчаянно сражаясь за последний глоток воздуха.

Подскакиваю с кровати, озираюсь. Сон мгновенно слетает.

Звук идёт из ванной — громкий, булькающий, мерзкий. Захожу туда и мгновенно жалею.

Степаныч, согнувшись над раковиной, яростно полощет горло какой-то подозрительной жижей и сморкается так, что кафельная плитка на стенах сотрясается. Окружающий хаос и брызги наталкивают на мысли о художественном переосмыслении полотен Поллока.

— Дед, ну ты бы хоть дверь закрыл! Тут люди вообще-то спят!

— А нам, Лёшка, уже давно пора вставать, — философски пожимает плечами и вытирает лицо полотенцем. — Скоро завтрак, а после терапевт.

— Зачем мне терапевт?

— Как зачем? — удивляется дед, будто я предложил ему варить компот из старых ботинок. — А кто процедуры назначать будет?

— Не нужны мне процедуры. Мне бы тут просто с ума не сойти. Нет уж, пропущу это удовольствие. Ни за какие коврижки меня туда не затащите!

Возвращаюсь в комнату, снова падаю на кровать. Хватаюсь за телефон и, уловив жалкую палку связи, отправляю минеральной девочке короткое сообщение с пожеланием доброго утра. Телефон мучительно долго и с надрывом отправляет текст, словно почтовый голубь с подбитым крылом.

Ответа, разумеется, не поступает. Как не поступило его и вчера вечером.

Странно, потому что я уверен в том, что наш диалог её зацепил. Я женщин знаю как облупленных. Ну не реагируют она так остро, если мужчина не задевает какие-то нежные струны. А уж я эти струны обнаружу и виртуозно на них сыграю. Главное — не порвать раньше времени.

Степаныч тем временем усаживается на свою кровать, достаёт тоненькую книжицу и очки. Вооружившись карандашом, он беззвучно шевелит губами, внимательно изучая страницы.

Я же пялюсь в потолок.

Не идёт медсестричка из головы.

Орешек в этот раз мне попался крепкий — не чета столичным фисташкам.

Обычно уже после второго шага все дамы сами раскрывают двери своего эмоционального сейфа — юмор творит чудеса. Но минеральная девочка, похоже, не из тех, кто легко ломается под тяжестью моих шуток. Она стоит гранитной скалой. Как Святогор.

Может, и у неё за плечами тяжёлый развод?

— Слушай, Лёш, — вдруг подаёт голос дед, отвлекая меня от тяжёлых дум. — «Сооружение, выступающее наружу из навесной стены укрепления». Семь букв.

— Бастион, дед.

— Бас-ти-он, — записывает. — Подходит.

Ну конечно подходит.

Вот и минеральная девочка моя похоже любитель выстраивать бастионы. Без тяжёлой артиллерии не подступиться.

Из-за двери, где-то далеко от нашей комнаты, раздаётся звонкое дребезжание тележки и звонкий женский голос.

Мгновенно вскакиваю, мчусь в ванную, наспех чищу зубы и натягиваю чёрную футболку-поло, прихорашиваясь перед зеркалом. Вполне годен для штурма непреступной крепости.

Степаныч наблюдает за моей лихорадочной активностью с насмешливой снисходительностью.

— Что?

— Перья-то распушил, жених! — Хмыкает, поправляя очки на переносице.

— Между прочим, я борюсь за своё счастье. А вдруг это судьба? Вдруг нам суждено всю жизнь прожить вместе и умереть в один день?

— Или ты заморочишь девке голову, а она потом страдать будет. Поди разбери вас, молодёжь. Одни игры на уме!

— Игры? — вскидываю я бровь. — Да нынче девчонки сами кого хочешь заморочат, ещё непонятно, кто здесь охотник, а кто добыча. Я хоть делаю что-то, а ты?

— А я кроссворд разгадываю, — серьёзно отвечает Степаныч, постукивая карандашом по книжке. — И для моих преклонных лет программа-максимум на день считай выполнена.

— Да уж, герой интеллектуального труда.

В нашу дверь, наконец, стучат.

Расплываюсь в сладкой улыбке чеширского кота и растекаюсь по откосу. Распахиваю дверь.

Сердце, взвившись от предвкушения, тут же разочарованно падает куда-то в район желудка.

На пороге стоит Леночка. С тележкой. С лучезарной улыбкой и лёгким цитрусовым ароматом парфюма, что, щекоча, касается ноздрей.

И гибкий женский стан, всегда радующий мой жадный взор, сейчас почему-то вызывает лёгкое чувство неудовлетворения и даже раздражения.

— Доброе утро, — улыбка Леночки становится ещё шире. — Минералка перед завтраком.

— А где ваша подруга?

Лёш, ну ты бы как-то поделикатней выяснял, что ли. Как пацан, в самом деле.

Лена загадочно улыбается, разливая воду по стаканчикам.

— Сегодня моя смена здесь, а она в медкорпусе.

— Ого, вот так совпадение! А я как раз в медкорпус собирался.

— Правда?

— Конечно, у меня же терапевт! Кто ещё мне процедуры назначит?

Дед за моей спиной громко и красноречиво фыркает, напоминая о том, как десять минут назад я бился об заклад, что и на пушечный выстрел к медкорпусу не подойду.

Да, вот такой я ветреный парень

Ну а что? И здоровье поправлю, и к красавице своей поближе буду.

Леночка загадочно улыбается, но в её глазах я замечаю мягкую иронию.

— Алексей, а может, тактику смените? Не любит она напористых.

— Что значит не любит? Все женщины любят напористых. Вот вам разве не нравится, когда завоёвывают ваше сердце?

— Она у нас пацифистка, Алексей. Против любого рода… — отводит взгляд в сторону. — насилия.

В груди что-то ёкает, неприятно и тревожно. Но я быстро отметаю зарождающуюся эмоцию.

— Леночка, а может вы мне имя вашей снежной королевы скажете наконец?

— Что вы, мне жизнь ещё дорога! — Хохочет, передаёт мне два стаканчика с минералкой. — Вы лучше не опаздывайте к терапевту, она у нас женщина строгая, не понравитесь — точно курс клизм вам пропишет.

Невольно сжимаю булки.

— Да уж, стимул номер один.

— Стаканчики не разбрасывайте, пожалуйста, — машет мне Леночка на прощание и толкает свою тележку дальше по коридору.

Закрываю дверь.

— Особое эмоциональное состояние и мотивирующий импульс, возникающий при столкновении с новизной, риском или вызовом… — бубнит под нос дед, вчитываясь в кроссворд.

— Азарт, дед. Азарт, — вздыхаю, чувствуя, как адреналин снова растекается по венам.

Азарт.

И его-то мне точно не занимать.

________

Дорогие, чуть позже сегодня выложу ещё одну главу! Ждите!

Благодарю всех, кто читает и комментирует, вам обнимашки от автора и плюсик в карму от муза))

Алексей.

Коридор медкорпуса гудит, как пчелиный улей.

Пенсионеры шатаются от двери к двери, периодически сбиваясь в группы, в которых живо обсуждается артрит, подагра, радикулит и ещё какие-то неведомые заболеваниями, названия которых звучат как древние заклинания, и о существовании которых я предпочёл бы никогда не узнать. Но теперь это кажется невозможным. Вся медицинская энциклопедия буквально кружит вокруг меня и вгрызается в мозг.

Наконец дверь кабинета терапевта открывается, и наружу выходит явно довольный жизнью Степаныч.

— Вперёд, внучек, твоя очередь, — подмигивает мне.

Киваю и, драматично вздохнув, шагаю внутрь.

Женщина за столом, сняв очки, критически изучает меня с головы до ног, будто оценивает в ломбарде подержанные часы.

— Проходите, садитесь, — сухо и безрадостно.

Сажусь.

Бегло осматриваю кабинет: широкий старенький стол, кушетка, допотопные советские весы с гирьками на ползунке. За расправленной ширмой кто-то шуршит.

Сердце неожиданно ёкает и, как радар, старается подобрать нужную частоту, чтобы понять, радоваться уже или рано.

Сердце, давай без паники.

— Меня зовут Жанна Аркадьевна, — женщина открывает мою новенькую карточку, водружает очки обратно на переносицу. — На время вашего пребывания здесь я — ваш лечащий врач. Так, Алексей, есть жалобы?

— На здоровье? Нет.

— Совсем?

— Совершенно здоров. Я мужчина хоть куда. В полном расцвете сил!

Жанна Аркадьевна строго вздёргивает бровь.

— Неужто и моторчик имеется?

— А то ж!

— Тогда что вы тут делаете?

— Заблудился в поисках смысла жизни, — снова пытаюсь разрядить атмосферу.

— Хронические заболевания есть?

— Скука считается?

Она коротко вздыхает и что-то записывает себе, а мне остаётся лишь молиться всем известным богам, чтобы это был не курс клизм.

За ширмой снова что-то шуршит и тихо звякает. Напрягаю слух. Внимание моё расплывается и рассеивается.

— Аллергии?

— На манную кашу с комочками.

Жанна Аркадьевна хмыкает и хватает тонометр.

— Ладно, шутник, помолчите теперь. Измерим давление.

Она обхватывает мою руку манжетой и накачивает воздух.

— Давление, как у космонавта, — констатирует врач, снимая манжету. — Вас хоть сейчас в космос запускай. Что же вы к нам-то, с таким здоровьем?

— Знаете, доктор, кажется, у меня с сердцем проблема, — как загипнотизированный пялюсь на проклятую ширму.

— Какая именно?

— Пустота какая-то образовалась. Как будто кусочка не хватает. Может, у вас тут есть специалисты по душевным болям?

Жанна Аркадьевна смотрит на меня, как на умалишённого.

Ширма резко отодвигается, и моё сердце, которое я уже собрался хоронить, долбит с удвоенной силой.

Передо мной минеральная девочка собственной персоной. Однако смотрит на меня абсолютно равнодушно и тут же переключается на свою работу, перебирая какие-то бумажки.

— Вставайте, послушаю вас, — снимает с шеи стетоскоп Жанна Аркадьевна.

— Раздеваться надо? — спрашиваю я, стараясь не показать слишком явную заинтересованность, хотя внутри азартно потираю руки.

— А вы как думаете? — С сарказмом.

С готовностью стягиваю футболку через голову, демонстрируя рельефный пресс, на который было угрохано девяносто процентов моего свободного времени.

Уж в чём я точно не сомневаюсь, так это в собственной физической форме.

Но моя снежная королева, кажется, вообще не впечатлена. Даже взгляд в мою сторону не поворачивает.

Эх, жестокая какая женщина!

Врач тянется ко мне стетоскопом, но коснуться не успевает — дверь резко распахивается.

— Жанна Аркадьевна, — врывается в кабинет женщина в белом халате, — там мужчине плохо!

— Где?

— Да прямо в коридоре! Идёмте скорей!

Жанна Аркадьевна вздыхает.

— Любовь Андреевна, заканчивайте осмотр без меня, — и мгновенно исчезает за дверью.

Улыбка сама собой расползается по лицу.

Ну неужто госпожа фортуна решила повернуться ко мне не свой филейной частью?

Любовь Андреевна, значит? Как красиво звучит.

Она вздыхает и с неохотой достает из ящика стола другой стетоскоп. Подходит ближе, обдавая меня свежим и чуть хвойным ароматом парфюма.

Вдыхаю глубже.

Холодная мембрана касается кожи, холод против тепла её пальцев — контраст, взрывающий каждую клетку тела.

— Значит, Люба?

Она резко поднимает на меня строгий взгляд. В глазах сверкает вызов. А глаза тёплые, карии, глубокие. В такие если рухнуть — не выбраться потом. И я, как камикадзе, позволяю себе зависнуть в них, наплевав на последствия.

— Любовь Андреевна для вас.

— Что же вы, Любовь Андреевна, на сообщения не отвечаете?

— А должна?

— Этикет так предписывает. Я вам «доброе утро», а вы мне игнор. Некрасиво.

— Ну какой же это обман? Просто воспользовался моментом. Неужели такое возбраняется?

— Не приветствуется. Дыхание чистое, хрипов нет, — заключает Люба и убирает руку.

Ловлю её ладонь. Мягко, но настойчиво возвращаю на место и двигаю мембрану по грудине к сердцу.

Глаза её распахиваются шире, губы размыкаются.

Гашу импульс толкнуться ближе и впиться в них поцелуем. Мгновенно огребу, дело ясное.

— Любовь Андреевна, вы вот здесь не послушали.

Взгляд Любы рассеянно скользит по мышцам груди и плеч. Будто гладит.

Меня от этого взгляда плавит и размазывает.

Дыхание становится тяжёлым, напряжение в теле нарастает и становится почти болезненным.

Тело не привыкло, что ему отказывают.

— Что слышите, Любовь Андреевна? — Шепчу.

— У вас тахикардия.

— Знаю. И вы её причина.

Она снова сверлит меня строгим взглядом, с нервом выдёргивает руку.

— Назначу вам магниевые ванны. Успокоить нервы.

— Нервы-то, может, и успокоят, а вот мысли точно нет. Может, что-то посерьёзнее придумаете?

— Придумаю, — она надавливает мне на плечо, вынуждая сесть. Протягивает какой-то бланк. — За дополнительную плату можно приобрести курс массажа.

— А кто массаж делать будет? Вы?

— Ну разумеется, — мурлычет Люба, понижая голос до интимного полушёпота. Подаётся ближе ко мне. — Я знаю такие техники массажа, от которых вы мгновенно закончите… нервничать.

Громко сглатываю. Не глядя шарю по столу в поисках ручки.

— Записываюсь на каждый день.

— Славно, — поджимает она губы, явно довольная моим смущением. — Подписи свои поставьте.

Ставлю подписи быстро, почти не разбирая текст.

— Значит, увидимся на массаже?

— Угу, — равнодушно кивает и тут же отворачивается, переключаясь на бумаги.

Быстро натягиваю футболку и открываю дверь. Чувствую себя одновременно победителем и побеждённым.

Ну и штучка, эта Любаша!

В коридоре столпотворение и шум. Протискиваюсь вперёд.

Подхожу ближе, и сердце вздрагивает: на полу лежит Степаныч.

Алексей.

С беспокойством склоняюсь над лежащим на полу Степанычем. Вокруг перешёптываются и толпятся бабушки, словно на городском собрании по благоустройству двора. То и дело доносится участливое:

— Ой, бедненький… Да как же так…

— Что с ним?

— Ох, голубчик… Совсем белый…

Присаживаюсь рядом, касаюсь плеча Степаныча.

— Дед, ты живой вообще?

Рядом приседает Люба. Её красивые брови напряжённо встречаются над переносицей, а взгляд озабоченно сканирует лежащего звездой героя.

— Что случилось? — С неприкрытой тревогой в голосе.

Дед тихо стонет, наслаждаясь вниманием публики.

— Нормально всё с ним, — на лице Жанны Аркадьевны отражается вселенская усталость, — лёгкое головокружение. Давление упало. Переволновался. Или из-за духоты… Разойдитесь! Не толпитесь!

— Ах, бедный! — снова вздыхает одна из бабушек. — Давление такое коварное…

Жанна Аркадьевна достаёт из кармана халата тонкий блокнот и ручку, чёркает что-то, открывает лист, передаёт Любе.

— Любовь Андреевна, проводите пациента в кислородный кабинет вне очереди. Пускай посидит, подышит.

— Конечно.

Поднимается Люба — поднимаюсь и я.

Куда собралась?

Нет уж, я теперь, Любаша, твоей личной тенью стану.

— С я вами, Любовь Андреевна, — галантно подставляю локоть, но Снежная Королева его, ожидаемо, игнорирует.

Вместо этого пригвождает меня к месту взглядом, который мог бы заморозить солнце.

— С какой стати?

— Степан Фёдорович мой лучший друг.

— Фёдор Степаныч… — сдаёт меня, партизан.

Ну, ой! Мог бы и промолчать.

Люба хмурится ещё сильнее, явно сомневаясь в моей адекватности, но не спорит. Уходит вперёд.

Дед поднимается медленно и осторожно, придерживая поясницу и драматично кряхтя.

— Да что ж так прихватило-то? — тяжко вздыхает он, вжимая голову в плечи.

Толпа постепенно рассеивается.

Одна пожилая леди, чуть задержавшись, наклоняется к нему с заботливой улыбкой:

— Будет скучно — заглядывайте вечерком в двести четвёртую комнату. Мы там с девчонками в шахматы играем.

— Благодарствую, сударыня, — кивает дед, горделиво расправляя плечи, но тут же снова втягивает шею, изображая боль.

Сдаётся мне, здесь не столько давление, сколько острое воспаление хитрости. Что за актёр вдруг проснулся в старике, и почему он проснулся именно сейчас — вопрос хороший.

Идём со Степанычем следом за Любашей.

— Ну, и чего ты падать вздумал?

Дед воровато оглядывается и вдруг сухими пальцами вцепляется в моё предплечье.

— Алёшка, выручай! — Шепчет тихо-тихо.

— С чем?

Снова оглядывается, словно нас тут подслушивают из-за каждого угла.

— С моей Миледи.

— С кем? С Миледи?

— Ты сказал, первым делом нужно эффектно появиться. Я пока думал, как бы мне покрасивше распластаться, Миледи и улизнула. Я упал, а её и след простыл. Считай, зря падал.

— Д'Артаньян недоделанный. Ничего не зря, «девчонки» из двести четвёртой тебя на шахматы ждут, — подстёбываю беззлобно.

Но дед серьёзно отмахивается.

— Что мне другие? Мне та самая нужна!

— Ну так вперёд и с песней! Я погляжу, твоего актёрского таланта на весь Голливуд хватит.

Степаныч возмущённо цокает языком:

— Смейся, смейся. А я тебя как друга прошу: Алёшка, помоги!

Проходим мимо процедурных кабинетов, запах спирта и лекарств слегка кружит голову.

Впереди Люба идёт.

В конце коридора большое окно, через которое льётся солнечный свет. Он подсвечивает силуэт Любаши так соблазнительно, что я теряю нить диалога со Степанычем. То и дело скашиваю взгляд на крутые бёдра, вырисовывающие в воздухе восьмёрки.

Туда-сюда…

На дыбы встаёт всё мужское во мне.

— Ну так что, Лёшка?

Чёрт…

О чём мы там говорили?

— А?

— Поможешь?

— Ладно, — тихо отвечаю деду. — Но только если ты поможешь мне.

— Чем это?

Киваю на спину идущей впереди Любы, в очередной раз ловлю микроинсульт от округлостей бёдер, затянутых в белый халат.

— Стратегия требует корректировок. Минеральная девочка что-то совсем на меня не ведётся. Думает, я сноб и баловень судьбы.

— Как я тебе помогу, если ты и есть сноб и баловень?

— Дед, просто изображай немощь, а я буду твоим другом, добрым, заботливым, всегда оказывающимся рядом и готовым подставить плечо.

— Чего? — Резко даёт по тормозам среди коридора. — Изображать немощь перед женщиной? Это ж какое унижение!

Подталкиваю его в плечо.

— Ты только что перед половиной санатория распластался на полу! Куда уж унизительней?

— То — секундная слабость! А ты предлагаешь старому боевому коню спектакль ломать. Я, между прочим, хоть куда ещё!

— Ну вот тогда и справляйся сам со своей Миледи. — Изображаю полнейшее равнодушие. — Моё дело предложить, твое — отказаться.

Дед угрюмо ворчит что-то себе под нос, складывает руки на груди.

— Ладно, уговорил, баловень… — сдаётся наконец после недолгих моральных метаний.

Любаша останавливается у одной из дверей.

— Сюда, пожалуйста.

Заходим внутрь. В кабинете лёгкий запах лекарств и спокойный полумрак. Люба жестом показывает на мягкую кушетку.

— Присаживайтесь, Фёдор Степанович. Подключу вам кислородкую маску, сразу полегчает.

Дед аккуратно садится, снова театрально охает.

Вот же какой! Это кто ещё у кого учиться должен. Я вот так по щелчку умирающего лебедя изображать не умею, например.

Люба ловко подсоединяет кислородный аппарат.

— Вдыхайте медленно и спокойно, — раздаёт инструкции, а потом скашивает на меня подозрительный взгляд. — Алексей, а вы что здесь стоите? У вас с давлением проблем нет.

Выходит.

Тащусь за ней, как бычок на поводу.

— А я для моральной поддержки. Друзей ведь в беде не бросают, — с серьёзностью, достойной Оскара.

— Вот уж не думала, что вы знаете слово «дружба».

— И снова эти поспешные выводы. Любовь Андреевна, я тронут вашей заботой о моём моральном облике, но поверьте, дружба мне не чужда.

— Вам вообще знакомо хоть что-нибудь, кроме флирта и самолюбования? — Обваривает меня недоверчивым взглядом.

— Зависть, например, когда вижу, как вы легко и непринуждённо отправляете людей куда подальше. Хочу взять пару уроков.

— Вам никакие уроки не помогут. Здесь нужен исключительно природный талант, Алексей. А он у вас совершенно иного рода.

— Какого же, если не секрет? — Делаю шаг ближе.

— Талант природного раздражителя, — Любаша отшагивает назад.

— О, — театрально прикладываю руку к сердцу, — вы ранили меня, доктор!

— Я медсестра, — поправляет подчёркнуто строго. Снова хмурит изящные брови, а сама тихо отступает к стене.

— Любовь Андреевна, а что, если мы с вами заключим перемирие? На время. Исключительно ради пациента, — киваю в сторону кабинета.

Люба приоткрывает рот, облизывает губы.

Втыкаю в этот короткий жест.

Заставляю себя остановиться и не наступать больше, хотя Любаша уже прижимается лопатками к стене.

Не маньяч, Лёша. Видишь, в этом заповеднике одни оленята.

Куда ты ломишься?

А тело привычно прёт вперёд, да. И приходится прикладывать усилия, чтобы не давить.

Выдохнув, отступаю к противоположной стене.

— Ну что, Любовь Андреевна? Мир?

— Если только ради Фёдора Степановича, — подчёркнуто холодно соглашается Люба и обнимает себя руками за плечи.

Разворачивается, уходит.

— Любовь Андреевна! А вы оперу любите? — Кричу ей в спину. — Или, может, стихи?

Игнорит.

Ладно, сам найду твои слабые места.

Заглядываю к Степанычу. Тот блаженно вдыхает кислород, распластавшись по кушетке.

— Да, дед, влипли мы с тобой.

— Терпи, внучек, тяжела доля Казановы.

Опускаюсь рядом, забираю маску. Дышу сам.

Мне тоже воздуха не хватает, Люба весь унесла с собой.

Что ж, будем вместе с «боевым конём» терпеть. Ради нашей общей победы на любовном фронте.

Люба.

В кабинете терапевта расставляю по полкам ампулы, проверяю сроки годности. Ленка рядом перебирает карточки пациентов и переносит назначения в бланки, то и дело морщит нос, стараясь разобрать почерк Жанны Аркадьевны.

Зеваю. Так широко, что челюстной сустав щёлкает.

Ночь выдалась беспокойной, и вроде не полнолуние, а спала хуже некуда. И, что совсем плохо, снился мне Алексей. Снился странно, тревожно, перетекая в образ того, чьё имя стараюсь даже в мыслях не произносить. Один сменял другого так плавно, что я запуталась, где заканчивается насмешливый городской пижон и начинается мрачный тиран из прошлого.

Лена мурчит себе под нос мелодию из какого-то сериала — безмятежна, как котёнок на солнце. Я пытаюсь поймать её настрой, но вместо этого снова зеваю громко.

— Сонная муха, — комментирует Лена, не поднимая головы.

— Ночь дурная была.

— И денёк не лучше. Народ как с цепи сорвался, всё жалуется и жалуется…

— Магнитные бури, наверное.

— Или звёзды как-то не так встали, — философствует Лена, отбрасывая очередную карточку в сторону. — О, новенький наш массаж взял?

— Кто?

— Да Алексей.

Удобно устроившаяся в моём сонном мозгу картинка Алексея вспыхивает ярче. Тело реагирует мгновенно: в животе словно раскручивается какая-то странная спираль.

— А, этот… — равнодушно пожимаю плечами. — Да, возжелал массажа.

Лена разглядывает назначение.

— Ого! Ещё и на каждый день записался. Отчаянный… Не завидую.

— Ничего, ему полезно. Может, Зоя Егоровна его так намнёт, что мозги наконец на место встанут.

Лена вздыхает.

Чувствую на себе её взгляд: тёплый, но тяжёлый.

— Любаш, ну вот чего ты на него так взъелась? Он ведь тебе ничего плохого не сделал. Что теперь, всех мужиков отменишь, потому что Торопов оказался чудаком на букву «м»?

Хочется ответить что-то острое, но сонная вата в голове не даёт подобрать колкости.

Выдыхаю.

— Никого я не отменяю. Мне вообще на этих мужчин всё равно. Они там, я тут. Краткосрочные романы меня не интересуют, а в любовь я больше не верю. И давай закроем эту тему, хотя бы на сегодня.

Лена тяжело вздыхает и откладывает карточку.

Собираю назначения, подравниваю ребром о стол.

— Отнесу на пост.

— Иди-иди. Эх, такой нос пропадает… — летит мне тихо в спину.

Выхожу из медкорпуса, шагаю по знакомой тропинке через сосновый бор. Пахнет здесь тёплой смолой, хвоей. Солнечные лучи, продираясь сквозь ветви, рисуют на тропинке кружева. Глубоко вдыхаю свежий воздух, успокаивая расшатанные нервы.

Хорошо…

— Любовь Андреевна! — Слышу знакомый уже голос.

Было хорошо…

Закатываю глаза и ускоряю шаг.

Нет, только не он…

— Любовь Андреевна, подождите!

Алексей догоняет, а затем и обгоняет меня. Разворачивается, шагает по тропинке спиной вперёд. В руках небольшой букетик полевых цветов: золотистые жарки, васильки, лютики, иван-чай.

Букетик нежный.

Намного нежней душных красных роз.

— Это вам, — протягивает.

— Заберите.

— Любовь Андреевна, да вы что! Я их час собирал. Клещей по кустам гонял, ноги исцарапал, репутацию столичного франта поставил под угрозу. А вы — «заберите».

— Жарки, между прочим, занесены в Красную книгу. Эко-терроризм налицо, — жёстко отбриваю.

Ох, Люба, откуда в тебе столько яда с утра?

Алексей хмурится, но почти мгновенно возвращает улыбку на лицо.

— Любовь Андреевна, я же от чистого сердца, а вы снова кусаетесь. Ну что я вам плохого сделал?

В груди откликается знакомое покалывание: смесь раздражения и чего-то опасно-приятного.

— Алексей, вас слишком много, — вздыхаю и снова зеваю.

— Не выспались? Сочувствую. У меня, между прочим, тоже не сложилось. Всю ночь мучил один сон: Снежная королева — ледяная такая, красивая — мучает бедного Кая. Каждую минуту то топит, то морозит.

— Рада за вашу богатую фантазию.

— Предлагаю всем, кого обидел сегодня Морфей, выпить кофе!

— Нет.

— Почему?

— Откровенно говоря, кофе здесь отвратительный.

— А какой вам нравится?

— В городе продают вкусный, с сиропом.

Зажмуриваюсь, вспоминая вкус настоящего хорошего кофе.

А по нёбу словно растекается пряная горчинка.

Ммм…

— Так чего же мы ждём, Любовь Андреевна? Давайте выберемся в город.

— Это вы отдыхаете, Алексей. А я работаю. — Делают шаг в сторону, но он синхронно смещается, не даёт обойти.

— Ладно, отложим гастрономический тур. Мне сказали, тут неподалёку озеро есть. Пойдёмте купаться?

— Я с вами? На озеро купаться? Вы меня за кого принимаете?

— А вы за кого принимаете меня, если самое плохое уже подумали? Я вас просто освежиться зову, а вы… Обидно, Любовь Андреевна, вы буквально крылья мне подрезаете. Не боитесь, что я упаду и в лепёшку расшибусь?

— Такие, как вы, не падают.

В следующую же секунду Алексей неловко цепляет пяткой кривой корень сосны, торчащий из земли и, потеряв равновесие, валится на спину. Букет взмывает вверх пёстрым салютом и осыпается на его грудь и лицо.

— Алексей! — Вскрикиваю от неожиданности.

Лежит.

Не шевелится.

— Эй! — Присаживаюсь рядом. Ловлю пальцами пульс на мощной шее.

Пульс есть.

Оттягиваю веко, проверяю реакцию зрачков.

— Алексей… — Касаюсь ладонью прохладной щеки.

Не открывая глаз, ползучий гад расплывается в довольной улыбке.

— Сработало? Хоть чуть-чуть волнуетесь? Любовь Андреевна, неужели мне нужно рисковать жизнью, чтобы вы на меня внимание обратили?

— Не так уж вы и рисковали, — раздражённо фыркаю.

А раздражаюсь больше на собственное сердечко, так глупо забившееся при виде неподвижно лежащего Алексея.

— Голова кружится, тошнит?

— Кружится. Страшно кружится, когда вы так близко. Мир вращается опасно быстро.

— Ну и отлично. Лежите, привыкайте, — резко встаю, шагаю вперёд.

Через несколько секунд Алексей снова догоняет меня и опять протягивает чуть поредевший букет.

— Ну хоть цветы заберите, Любовь Андреевна.

— Нет.

— Что мне с ними делать теперь?

— Гербарий.

Гад тащится рядом. Молчит, будто обдумывает новый манёвр.

Перед корпусом опережает меня, открывает стеклянную дверь.

— Прошу, — отвешивает шутливый поклон.

Молча прохожу мимо.

— Любовь Андреевна, ну может просто прогуляемся?

Захожу в кабинет.

— Экскурсия окончена. Алексей, у вас процедуры по расписанию. Прошу не опаздывать, иначе…

— Курс клизм пропишете? — Морщится.

— Именно, — захлопываю перед его носом дверь.

Стучится.

Не открываю.

— А кто ставить будет? — С идиотским восторгом в голосе. — В ваши нежные руки я хоть сейчас готов!

Настырный! Какой же настырный и упёртый.

Вскоре слышу удаляющиеся шаги.

Господи…

Сердце стучит так, будто всю дорогу бежала.

Опускаюсь на стул, смотрю на свои руки — подрагивают.

Смешно.

Люб, с тобой чего? Поддалась на очарование павлина?

Почему? Что в нём привлекательного?

А привлекательное, нужно отметить, действительно имеется. Алексей харизматичный и обаятельный. За словом в карман не лезет. Скорей, по карманам оппонента напихает своих — так много у него острых, словно заранее заготовленных фраз.

Да и внешне, чего скрывать, Алексей очень даже.

Плечист, могуч, красив…

Чёрт, Люба, перестань!

А Люба, точнее самая иррациональная её часть, радостно последние мозги прокручивает через мясорубку, водрузив на мысленный постамент фотографию Алексея.

Это опасно. Жизнь уже доказывала, что чем ярче карусель, тем больнее падать с высоты.

Наваливается усталость. Снова и снова зеваю.

Ночь в кошмарах, утро в словесных дуэлях.

Может, Лена права: я стала слишком колючей. С другой стороны, колючки — лучшая броня, которую я знаю.

Занимаюсь делами.

Бумаги медленно усыпляют раздражение, возвращают привычный порядок мыслям. Почти на час я закапываюсь в документы, а отвлекаюсь лишь тогда, когда в окно тихо стучат.

Отодвигаю жалюзи.

Никого нет.

Зато на подоконнике, источая невероятно соблазнительные ароматы, стоит белый картонный стаканчик с аккуратной наклейкой кофейни из города. Рядом — букет, чуть подвядший уже, но упрямо яркий.

И записка, сложенная вдвое.

«Отомстите Морфею. Ваш Кай»

Через раздражение улыбаюсь. Забираю подношение, замираю с цветами в руках. Медовый аромат смешивается с горечью обжаренных зёрен.

Крепость брони проверяется ударом.

Остаётся лишь надеяться, что моей брони хватит, чтобы отразить каждый из них.
***
Визуальчик вам)