Сбежавшая жена. Хозяйка лавовых полей

– Веревка оборвалась!..

Чужой незнакомый мир начинается с петли, затянутой на моей шее и не дающей вздохнуть, с короткого ощущения полета и звенящего крика:

– Веревка оборвалась, госпожа невиновна!

Я открываю глаза на досках под темным, грозовым небом. Дождь капает на щеки, а, может, это выступившие слезы. Стереть их не получается – руки связаны запястье к запястью. Петля давит на шею, и я почти теряю сознание от боли.

Где я?

Кто я?

Как меня зовут?

Грозовое, затянутое тучами небо над головой не хочет отвечать на безмолвный вопрос. Молнии шьет небесную перину серебряными иголками. Кажется, что тучи вот-вот разразятся грозой, но на моих щеках лишь дождь.

И где-то там, на грани сознания, бьется мысль:

«Отличная диета, говорили они. Ешь что захочешь и худеешь, говорили они. Ага, как же. Подо мной, вон, веревки рвутся. На виселице».

***

 – Госпожа, очнитесь!

Чьи-то руки ослабляют петлю на шее и хлещут по щекам. Мотаю головой, пытаясь вырваться из чужой хватки. Перед глазами все плывет, но кто-то подносит к губам фляжку с питьем – в нос бьет запах трав – и туман рассеивается. Но вместо лица незнакомца передо мной красный колпак палача с прорезями для глаз.

Человек под колпаком смотрит нервно и озадаченно. Вздрагиваю, отвожу взгляд… и понимаю, что лежу на помосте из мокрых неструганых досок, а надо мной возвышается огромная деревянная конструкция из двух столбов и перекладины из темного дерева. Виселица! Свисающая с перекладины веревка оборвана, вторая половина, с петлей, у меня на груди – палач не снял ее полностью, только ослабил.  

А еще…

А еще с моим телом что-то не так! Я точно помню, что никогда не была такой стройной!

Закрываю глаза, окунаясь в спасительно-привычные мысли про лишний вес – отвлечься, забыть про страшную виселицу, переключиться хоть ненадолго!

Как могло выйти так, что я похудела, и так внезапно? Родители всегда говорили, что у меня широкая кость, в школе и в институте дразнили толстухой, а на работе я становилась суровым знаменем бодипозитивных тенденций.

Кондитерша может быть пышкой! Но я не хотела. В ход шли бесконечные изнуряющие диеты, анализы на гормоны, сахар и все остальное, походы к диетологам, эндокринологам, нутрициологам и невесть кому. Не знаю, о чем думали окружающие, глядя в мою тарелку. Как я умудряюсь толстеть на двух листьях салата? Друзья, наверно, считали, что я провожу одинокие ночи в компании холодильника. А муж… мы прожили вместе пять лет, а после он ушел к молодой. И я до сих пор не знаю, что стало последней каплей: безрезльтатные диеты или отсутствие дома нормальной еды.

Вот только сейчас мое тело – насколько я могу рассмотреть – кажется странно хрупким. Длинное черное платье льнет к коже, подчеркивая худобу, а впалый живот я ощущаю почти прилипшим к спине. Диета, только удачно? А может, меня здесь просто морили голодом?

Жесткая рука встряхивает, заставляет открыть глаза. Палач берет меня под мышки, поднимает и ставит на ноги – и я вдруг замечаю, что вокруг виселицы есть любопытствующие. Зеваки в серых и синих плащах странного покроя сгрудились вокруг эшафота. Немного, с десяток – но мысль о том, что кто-то ожидал моей казни, пускает по спине табун мурашек. Кто все эти люди? Что я сделала? За что меня казнили?

Палач заставляет меня поднять голову и медленно, торжественно демонстрирует всем мою шею:

– Веревка порвалась. Казнь отменяется. Расходитесь!

Вокруг эшафота наблюдается минутное оживление: люди переглядываются и расходятся ручейком, давая дорогу высокому, темноволосому мужчине. Глаза незнакомца находят мое лицо и расширяются в изумлении.

– В чем дело? – красивые губы кривятся в брезгливой гримасе, словно мужчине мерзко даже смотреть на меня. – Почему моя дражайшая супруга еще дышит? Замените веревку и продолжайте!

«Дражайшая супруга»! В голосе незнакомца презрение пополам с ядом.

– Это веревка Брода, – хмуро отвечает палач. – Она никогда не рвется. По протоколу мы должны пригласить регента, наследника и засвидетельствовать…

В глазах незнакомца вспыхивает ярость, красивое лицо искажается. Унизанная кольцами рука поднимается, впиваясь в ворот чужой рубахи и встряхивая так, что колпак едва не слетает у палача с головы.   

– Вздерните. Ее. Немедленно!

Рассыпавшаяся после слов палача толпа снова собирается у виселицы. Синие и серые, смоченные дождем плащи – я вижу, как они надвигаются, и мне становится страшно. Тело цепенеет от ужаса, ноги становятся ватными, связанные руки дрожат. Но где-то в груди разгорается пламя. Не знаю, кто я, но я – не она. И я не собираюсь на виселицу!..

Палач вдруг стряхивает унизанные кольцами пальцы незнакомца и поворачивает голову: так, словно заметил какое-то движение.

Оборачиваюсь и вижу рослого всадника на сером коне: 

– Что здесь происходит?

Мужчина на лошади уже в возрасте: седой, с морщинами, глубоко прорезавшими когда-то волевое лицо, с глубокими мешками под глазами. Но спешивается легко, словно мальчик – спрыгивает с коня рядом с эшафотом:

– Я требую объяснений этому цирку!

– Веревка Брода оборвалась, господин регент, – рассказывает палач, сопровождая это жутковатыми жестами, призванными, очевидно, изобразить висельника. – Это значит, что обвиняемая невиновна.

Сколько раз он уже говорил это сегодня? И сколько раз придется повторить?

И что же делать, когда единственный человек, не желающий мне смерти – это палач?

«Работать, наверно, не любит», – мелькает в голове мысль, и от этого почему-то становится легче.

Регент опускает голову, роняет, что слышал про эту веревку. И что за сто лет она рвалась всего дважды: когда казнили принца Брода по прозвищу Шутник, и когда пытались отправить на виселицу уличенную в темном ведьмовстве солдатскую вдову.

Но тот незнакомец, который называл меня «женушка», не отступает. Он выпрямляется перед орлиным взором пожилого регента:

– Веревка Брода просто истерлась от времени. Моя дорогая жена, герцогиня Медариэна Райлен, урожденная Елье, вне всякого сомнения, виновна во всем, в чем ее обвиняют. Я сам выбивал из нее признание, господин регент, своими руками. Ее нужно отправить обратно на виселицу.

Он смотрит на свои крупные, но сохраняющие аристократическое изящество пальцы, унизанные кольцами, и меня передергивает от ужаса.

«Женушка», «дорогая жена» – я могу сколько угодно гнать от себя эту мысль, но глупо отрицать, что мы с этим жестоким, презрительно глядящим на меня мужчиной, похоже, связаны законным браком. Если я герцогиня, то он, получается, герцог. И прокурор. Но страшно не от этого, и не от тяжелого взгляда регента, и не от сжимающихся и разжимающихся пальцев палача, и не от обманчиво-безучастной толпы вокруг в серых и синих плащах.

Страшно от слов «я выбивал признание» своими руками.

Регент останавливает на мне тяжелый взгляд, и я понимаю, что молчать нельзя:

– Под пытками, – шепчу я, – кто угодно во всем призна…

Не успеваю договорить – тяжелая рука герцога больно врезается мне в щеку. Сил нет стоять на ногах, и удар смахивает меня с помоста прямиком в натекшую лужу. Боль выбивает воздух из легких, а телу становится сыро и холодно.

– Тебе не разрешали открывать пасть! – рявкает герцог, и голос звучит как сквозь вату. – Господин регент, никаких пыток не было, она врет. Да, я, может, ударил ее пару раз, не сдержался. Но что касается остального, так ее просто морили голодом, а это разрешено.

Так вот оно что! Поэтому я и чувствую себя так ужасно. Голод и слабость и раньше одолевали во время самых неудачных диет, но мне никогда, никогда не было настолько плохо!

Знаю, что надо подняться, но сил не хватает даже на это. Лежу, свернувшись калачиком и положив голову на связанные руки, и подставляю до сих горящую щеку дождю.

А там, наверху, на помосте, мой муж-прокурор препирается с палачом. Герцог требует казнить, но заплечных дел мастер почти кричит, слова летят частым градом: когда Брода Шутника казнили сто лет назад, веревка на виселице обрывалась дважды, и мятежного принца просто закололи кинжалом. Но разве герцог с регентом не помнят, что это не прошло для города даром? Вулканы в долине ожили, землетрясение уничтожило половину города, потоки лавы выходили из берегов пылающих рек и сносили все на своем пути, а тех, кто рискнул исполнить приговор, заживо жрали могильные черви. И он, единственный палач города и правнук того, кто своими руками казнил Брода, не хочет все это повторять!

– Госпожа Медариэна! – внезапно окликает меня регент, и герцог с палачом прекращают перепалку, чтобы взглянуть на меня так, словно увидели впервые. – Эй, вы, давайте ее сюда!

Палач спускается с эшафота, поднимает меня из лужи и ставит на ноги, под взор регента. Я поднимаю все еще связанные руки, чтобы потрогать щеку – кажется, перстни на руках герцога рассекли кожу, и из пореза до сих пор идет кровь.

– Госпожа Медариэна, – нетерпеливо повторяет герцог, когда я оказываюсь перед его суровым взором. – Скажите, в чем вас обвинили?

Но как? Как я об этом скажу? Я даже не знаю, кто я, и имя свое услышала только что. Кажется, раньше меня звали Надя, и я была кондитером, но и тогда, конечно, никто не набрал бы столько обвинений, чтобы отправить меня на смерть.

И что я сделала в этом мире? Даже не могу вспомнить, только предполагать. Набор, наверно, стандартный: какое-нибудь темное колдовство и измена, обычная или государственная. Но ведь так не ответить!

И я решаю идти ва-банк: 

– Господин регент, я не помню.

Взгляд регента кажется острым и обжигающим. Сжимаюсь в комочек от страха, уже представляя, как меня снова потащат на виселицу – а на красивом лице прокурора медленно расплывается садистская усмешка.

– Вы слишком старались, выбивая признание, Эдельгарн, – роняет наконец регент. – Герцогиня, кажется, потеряла память от страха. В любом случае, казнь отменяется до выяснения всех обстоятельств. Госпожа Медариэна, успокойтесь. Ваша дальнейшая судьба решится после того, как вас осмотрит дежурный колдун.

 – Потеря памяти? Что ты удумала, тварь?! – муж кричит мне прямо в лицо, и я отшатываюсь, прижимаясь к дальней стенке крытой повозки. – Забыла, в чем тебя обвиняют?! Ха! Тебе зачитать список?!

Я осторожно киваю: не помешало бы. В памяти прочно засело, что каждый подсудимый имеет право знать, в чем его обвиняют – но жестокий прокурор не собирается читать мне права и лишь заносит руку, чтобы отвесить новую пощечину.

Съеживаюсь в комочек в ожидании боли, но повозка подскакивает на кочке, и очередной удар проходит вскользь. Я растеряна, ведь все моральные силы ушли на то, чтобы сказать «не помню» в холодные ястребиные глаза регента. К тому же несостоявшаяся казнь, полет в лужу и холодный дождь, кажется, взяли свое, и я все больше проваливаюсь в тяжелый, вязкий сон.

Ехать не так уж и далеко. Карета останавливается, меня выводит ехавший на козлах стражник, а прокурор, вылезающий первым, даже не подает руки. Не понимаю, с чего ему понадобилось лезть со мной в одну карету, и почему его презрительный взгляд то и дело сменяется каким-то жадным нетерпением. Что это, мечты о казни?

Но казнь отсрочена: регент потребовал показать меня дежурному магу, и теперь меня везут в королевский замок. Порванная веревка Брода и потеря памяти – этого оказалось достаточно, чтобы вызвать у него желание разобраться. Но что, если они поймут, что я не из этого мира? Отправят на виселицу еще раз?

Стоит нам выйти из повозки и направиться к огромному, мрачному замку, как грозовое небо разражается ливнем, и мое платье окончательно промокает. Трясусь от холода, но следую за прокурором. Лишь бы не поскользнуться!   Руки до сих пор связаны спереди, и я не уверена, что смогу удержать равновесие.

Лестница кажется бесконечной, и я едва ползу от усталости – но ступеньки наконец-то заканчиваются, мы оказываемся в замке. Под любопытными взглядами стражников проходим в замок, минуем холл, но вместо того, чтобы пойти прямо, к приоткрытым дверям, сворачиваем налево. Там что-то вроде караулки или подсобки.

– Ожидайте, герцогиня, – говорят мне, и я послушно замираю возле порога, осматриваясь.

Вокруг все уставлено книгами и странными колдовскими принадлежностями, в стеклянном шаре отражаются ворота замка, а на полу мягко мерцают руны. Никогда не видела ничего подобного!

Прокурор общается с колдуном, молодым мужчиной в черном балахоне, а я продолжаю рассматривать обстановку… и замечаю поднос с ужином. Там пряно пахнущий суп в большой чашке, кусок хлеба и жареная куриная ножка. Отвожу взгляд, стараясь не думать о еде. О, это-то я умею! Уговорить себя, что соцветие брокколи лучше сочной жареной ножки!

– … специально придумала, чтобы потянуть время! – доносится до меня голос прокурора, и я концентрируюсь на его словах. – Запомните, вы должны…

– Ах, извольте! Пока вы ехали, я уже получил указания от регента!.. 

Как вкусно пахнет бульон! И как мучительно вдыхать этот запах, когда живот сводит от голода! Интересно, колдун заметит, если я попробую одну ложечку? Но мои руки никто не развязал, и ложка не хочет держаться в немеющих пальцах.

– …меня не интересуют ваши взаимоотношения с женой, господин прокурор. И, знаете, я бы назвал ваше участие в этом деле неэтичным…

Колдун и прокурор уже прощаются у двери, и я решаюсь склониться над чашкой, чуть наклонить ее связанными руками и сделать глоток. Не очень вкусно, на самом деле, но на голодный желудок самое то. Один глоточек, еще один…

– Теперь, госпожа Медариэна… понятно.  

Дергаюсь, едва не разлив суп, и понимаю, что только что выпроводивший прокурора колдун с тоской смотрит на свой ужин.  

– Что ж, приятного аппетита.

Колдун со вздохом звонит в маленький серебристый колокольчик, и, протянув руку, щелкает пальцами. Куриная ножка взмывает в воздух и плывет к нему в ладонь. 

– Развяжите госпоже руки. А как поужинает, отмойте и приведите в порядок, – бросает он появившимся слугам. – Я не собираюсь колдовать с куском грязи.

Слуги дежурного колдуна, такие же наемные работники в замке, как и он, позволяют мне доесть суп, а потом ведут в купальню, раздевают и сажают в большую кадку с горячей водой. От холода она сперва кажется обжигающей, но потом это проходит, и я ощущаю приятное тепло.

Служанка приносит мыло, мягкое полотенце и мазь от ушибов. Очень кстати! Синяков и ссадин на моем теле до обидного много – в основном на лице и на руках. И я снова вспоминаю жестокого прокурора, не постеснявшегося признаться в том, что бил и морил меня голодом. Но за что? Что должна была сделать женщина, в чьем теле я оказалась, чтобы заслужить подобное обращение? Как жаль, что я ничего не помню! Рецепт эклеров, застрявший в памяти из прошлой жизни, не поможет решить проблемы ни с прокурором, ни с колдуном. Последний, впрочем, хотя бы не пытается отправить меня на виселицу. Даже на съеденный ужин вроде не злится.  

Вылезать из кадки не хочется, но вода остывает, и я, еще раз ополоснув волосы, выбираюсь и беру полотенце. На выходе из купальни, в так называемом «предбаннике», есть зеркало, и я задерживаюсь, осматриваясь: тонкое, но не стройное, а, скорее, исхудавшее до предела тело, карие глаза, каштановые волосы, гладкая кожа с теплым медовым отливом.

Роскошное красное платье, которое приносят служанки якобы из моего дома, висит на мне как на вешалке, и посыльная девушка туго затягивает шнуровку, пытаясь это скрыть. Бесполезно – колдун в караулке все равно хмыкает откуда-то из-под капюшона:

– Платье-то ваше, госпожа Медариэна?

Его взгляд устремляется мне в декольте, скользит по обнаженным рукам, плечам, шее. Служанка, кажется, взяла первое попавшееся платье – не может же быть, чтобы они все были такими! А, может, это прокурор подсунул такое, чтобы колдун думал, что я решила его соблазнить? Подтвердить, так сказать, мою скверную репутацию?

– Не помню, – отвечаю я. – Простите за… за суп. Он был очень вкусный.

– Я передам благодарности поварихе, – вздергивает подбородок колдун. – Теперь сядьте сюда и загляните в этот шар, а я буду смотреть в вас. Не бойтесь, госпожа Медариэна, это просто диагностика.

Почему он думает, что меня так легко напугать после виселицы?

Киваю и опускаюсь в предложенное место: кривое, старое, скрипучее кресло. Маг пододвигает к моим ногам маленький столик и ставит на него шар из черного стекла – прозрачный, но искрящийся, словно из темно-фиолетового авантюрина.

Сам маг становится сзади, опускает тяжелые руки мне на плечи:

– Сейчас вы увидите прошлое, госпожа… как, кстати, вас? – его низкий голос звучит обволакивающе, он подавляет волю к сопротивлению. – Вы точно не Медариэна, но кто же вы? Назовите ваше имя, госпожа. Скрываться бесполезно. Только не от меня.

Сильные руки заставляют склонить голову и всматриваться, всматриваться в сверкающий шар, и совсем нет сил на сопротивление, а голос все шепчет про не-мое прошлое, и что он все понял сразу, по одному моему взгляду, и что ему даже не нужно имя, чтобы найти герцогиню, но так будет проще, проще, проще. Голова кружится, жаркие руки спускаются ниже, ложатся на ключицы, голос звучит уже на каком-то другом, незнакомом языке, но я все еще понимаю, что он хочет: имя. Имя. Мое имя.

– Надя… Надежда.

– Какое красивое имя.

Низкий голос колдуна из жаркого вдруг становится отстраненным и ледяным. Пальцы на моих плечах разжимаются, а шар вспыхивает изнутри… и меня вдруг захлестывает ворохом чужих видений и образов.

Незнакомый мужчина садится в постели, ему лет сорок на вид: свободная рубашка не скрывает болезненную худобу, пальцы в пигментных пятнах, взлохмаченные после сна светлые волосы. Прислушивается к чему-то. Какой-то звук? Или нет? Тянется к столу рядом с кроватью, но по ногам вдруг разливается боль – я ощущаю ее почти как свою – и он обхватывает руками колени, застывает в напряженной позе.  

Накатывает понимание: это не мое, совсем другой человек, другая реальность, кино в моей голове, насланное колдуном. Пока я смотрю картинки, он роется в голове, вытаскивая все, что может найти. Я должна взять себя в руки и вынырнуть, но человек там, в видении, встает с постели, натягивает домашние штаны, и, босой, задумчиво подходит к окну.

Боль чуть утихла, и он отбрасывает привычное желание выбрать легкий путь и заглушить все таблетками. Просто нужно немного пройтись. Стоит чуть-чуть походить по комнате, как наступает облегчение. Можно вернуться в постель, но сна уже ни в одном глазу. Сходить на прогулку? Не хочется. Почитать? Он тянется к недочитанной книге, но забавное бестолковое чтиво про Пинкертона не клеится к утренней ясности. Хочется что-то другое. Точно, он же планировал вчера взять Толстого, только отвлекся. Хотел сверить пару моментов оттуда с историей про маньяка.

Маньяк? У меня тут есть свой, это чокнутый прокурор, отправляющий жену на виселицу. И я цепляюсь за это воспоминание, выпутываюсь из чужих мыслей, выбираясь из навязанного колдуном видения.

Ужасно, конечно, такой маленький славный город, и надо же, свой маньяк. Три трупа, одна пострадавшая, бедняжке чудом удалось вырваться.

Я почти вырвалась, но меня тянет назад, к босому человеку у книжного шкафа, к его мыслям и чувствам.

Пальцы в пигментных пятнах, старых, уже выцветающих, скользят ко корешкам книг. Мимолетная мысль, как бы не разбудить хозяйку. Но он постарается тихо. Потому что надо проверить. Вчера еще подумал об этом, во время тяжелого разговора с мамой одной из погибших девушек. Ее еще звали Ольгой, погибшую, и он на секунду представил, что это могла быть другая Ольга, Оленька. Слишком важная для него, слишком дорогая. Теперь ей нельзя сюда ехать. Он так ей и напишет…  

А это что, еще какой-то звук? Он все-таки разбудил хозяйку? Днем надо будет зайти, извиниться.

Человек берет книгу, возвращается в комнату, листает по дороге: здесь? Или здесь? Нет, это совсем не где дуб, надо листать дальше…

 «Война и мир» и сцена с дубом – это слишком знакомо, и мне удается вцепиться, стряхнуть наваждение, вынырнуть из плена хрустального шара.

– Нет!.. Оставь меня в покое!..

Но на моих плечах снова оказываются тяжелые руки, глубокий и властный голос велит смотреть. Я недовольно бросаю взгляд… и уже не могу отвернуться.

Убийца стоял за дверью. Книга упала на пол. Человек бьется, стараясь сбросить веревку с шеи, но она лишь затягивается сильнее. С пальцев рвутся разряды тока, но нападающий их словно не чувствует, продолжает душить. Вскоре человек затихает, осмысленные движения прекращаются, начинаются судороги. И тут стук в дверь, убийца напрягается, опускает на пол обмякшее тело. Но все стихает, тревога оказывается ложной.

Но жертва еще жива, дышит и даже почти очнулась, когда давление веревки ослабло. Убийца завязывает узел на веревке, вешает ее на торчащий в стене крючок, засовывает голову жертвы в петлю и уходит. Снова судороги, босые ноги скребут по стене, лицо синеет.

– Ваша светлость, а можно поти…  А-а-а-а! Дуняша! Дуняша, проснись!

– Надежда, я закончил…

Нет, теперь уже я вцепляюсь в шар, хочу досмотреть: его же спасли? Правда, спасли? Колдун ругается у меня над ухом, но все-таки открывает путь, и я вижу… слышу…  

Человек на полу, он живой. Шею освободили, но воздуха все равно не хватает, врачи дают вдыхать кислород. Сознание спутанное, полиция безнадежно пытается узнать, кто напал, но с обкусанных губ пострадавшего чуть слышно слетает лишь одно имя: Ольга, Ольга.

И что-то про Толстого и дуб.  

– Что… что это было? – спрашиваю я, отдышавшись. – Я… я видела, как человека душили.

Мокрый от пота, уставший колдун щелкает пальцами, и ко мне подплывает чашка с питьем. Хватаю ее и делаю глоток – и только потом приходит мысль, что питье может быть отравлено. Но стоит мне с ужасом воззриться в чашку, как она выскальзывает из моих пальцев и летит к колдуну.

– Это зелье для восстановления сил. Не хочешь – не пей, – хрипло говорит колдун и делает глоток, но потом снова возвращает чашку ко мне. – Ты спрашивала, что это было? Замещение. В нашем мире есть заклинание, разработанное специально для таких случаев, после, скажем так, фиаско с принцем Бродом. Оно работает только если человек пережил свою казнь. Мне нужно было заглянуть в твою память и просмотреть воспоминания, чтобы понять, кто ты. Ты должна была видеть собственную казнь на виселице, но это слишком тяжелое, травмирующее воспоминание. Поэтому я немного изменил заклинание, чтобы оно показало тебе другого человека.   

– Почему? Не верю, что ты меня пожалел!

Колдун вытирает пот со лба, в темных хищных глазах мелькает что-то странное, почти личное. Но потом оно исчезает, сменяясь усмешкой:

– Умная девочка. Я понял, что ты не из этого мира, и решил просмотреть воспоминания сразу двоих, и души, и тела. И Нади, и Дары. А если бы ты смотрела сцены своей казни, этого бы не вышло. Поэтому я изменил заклинание так, что оно подсунуло тебе нечто похожее на то, что переживала ты, но с другим человеком. Видишь, его тоже душили и тоже спасли, но не у нас, а где-то в одном из других миров. Был риск, что ты вырвешься и я не смогу погрузиться, но ты, умничка, прониклась и все досмотрела.  

Усмешка на губах колдуна выглядит усталой… и в то же время пугающей. Мне очень хочется глотнуть еще зелья, но я боюсь, что там все-таки яд. Хотя зачем? Ему не нужно меня убивать, достаточно просто сказать регенту, что я не из этого мира.

– Не бойся, Надежда, я ничего никому не скажу, – колдун ухмыляется так, словно прочитал мои мысли. – Вернее, скажу, что ты лишилась памяти после виселицы. Я скажу, что веревка Брода не врет, это не мошенничество, и ты невиновна. А о том, что ты попаданка, я промолчу. Более того, я смогу передать тебе воспоминания Дары. Медариэны. Не все, конечно, а то ты рехнешься, но того, что есть, хватит, чтобы ты могла ориентироваться в этом мире. Но, дорогая моя, это будет не просто так. Я хочу кое-что взамен.
____________________________
Друзья, если кому интересно, колдун случайно наткнулся на события из моей книги "Первая. В тени государевой":

Темные глаза колдуна слегка расширяются, когда он придвигается к моему лицу. Ноздри дрожат, на щеки ложится тень румянца. Под черным балахоном, расшитым по краям золотыми звездами, лицо мужчины, молодого мужчины, и взгляд слишком жадный. Мне отчего-то кажется, что он вот-вот попросит о неприличном. Внутри поднимается протест. Может, тут так и принято, но мне противно и думать о том, чтобы лечь под первого встречного.

– Итак, Дара… я буду называть тебя «Дара», и советую тебе представляться также, а настоящее имя забыть. Я хочу, чтобы ты отдала мне то, о чем сама не знаешь.

– Что? – икают от неожиданности, а потом это перерастает в нервный смех.

Колдун что, перечитал детских сказок? «Отдай мне то, о чем дома не знаешь»?

 А, может, это какой-то сказочный мир? По уровню жестокости похоже на сказки братьев Гримм без адаптации.   

– Что смешного? – в голосе колдуна звучит нотка обиды. – Эта фраза из твоей же памяти, Дара! Не нравится, могу взять другое! Как тебе такая цитата: «Кто людям помогает, тот тратит время зря»?

Шапокляк! «Хорошими делами прославиться нельзя»! Намек понят!

– Нет-нет, прости, это нервное, – торопливо машу рукой я, понимая, что лицо колдуна мрачнеет, и он вот-вот передумает мне помогать. – А ты можешь сказать конкретнее, что ты хочешь?

Колдун качает головой и чуть подается вперед, его взгляд из жаркого становится хищным, острым. Требовательным.  

– Хорошо-хорошо! Договорились! Я отдам тебе то, о чем сама не знаю, но с условием! Это не должно быть живое существо!

Я хорошо читала сказки в детстве, и меня на подобное не поймать. Окажется внезапно, что я беременна, и должна отдать колдуну ребенка! Да и мало ли что, о чем я не знаю!

Колдун чуть мрачнеет, жует губами, но соглашается и даже спрашивает с фальшивой любезностью: что-то еще?   

– И не какой-нибудь артефакт для захвата мира, о котором я не знаю! И… и не любой предмет, который ты попросишь, если это будет угрожать моей безопасности и безопасности моих близких! Вроде все.

– Умница, девочка, – ухмыляется колдун. – Да, я прочитал это у тебя в голове, и, уверяю тебя, я не злобной гном или гоблин, что забирает детей. Мне нужно другое. И я приду за этим.

– Подожди, – спохватываюсь я. – Подожди, а ты уверен, что это вообще у меня? Ты же не отправишь меня искать неизвестно что?

В глазах колдуна вспыхивают смешинки, его лицо делается красивым, приятным. Нет, он не сможет и стать и в половину таким красивым, как мой муж, прокурор, но располагающая улыбка сразу добавляет симпатии.

– Не отправлю, не бойся, Дара. Теперь моя половина сделки. Садись в кресло.

Я осторожно опускаюсь в кресло, и колдун становится рядом, накрывает горячими ладонями мои виски. Я почти чувствую пульсирующие потоки силы, проходящие через мою голову, сознание, рассудок. А вместе с ней льются чужие воспоминания: детство и юность в соседнем королевстве, замужество. Брак по расчету, маленький портрет прокурора переслан мне по почте. Я еще радуюсь, что он так красив…

– Дара, – голос колдуна звучит хрипло. – Последние три года слишком эмоционально насыщенны для тебя. Твой муж, прокурор Гарн Райлен, хотел сломать тебя, и он этого добился. Эти воспоминания тяжелы даже для меня, боюсь, ты… твоя психика может не выдержать. Я буду передавать выборочно.

Он не спрашивает: ставит перед фактом. В голову льются воспоминания, вернее, обрывки. Не знаю, что он там выбирает, но у меня остается память об отвратительном, унизительном обращении. О бесконечных побоях и придирках. О наглой рыжеволосой любовнице, развлекающейся с моем мужем в нашей постели и потом ужинающей за нашим столом.

Последние воспоминания – совсем свежие и самые болезненные.

Тронный зал. Мы с прокурором, аристократы, чиновники, цвет города.

Наследник престола, юный принц Эммерих, скучающе развалился на своем троне.

Рыжеволосая любовница прокурора стоит на коленях перед троном регента в той позе, в которой не раз ублажала моего мужа, и утверждает, что я, Медариэна Райлен, шпионила на королевство Елье.   

Колдун держит слово – и сейчас, и позже, в богато украшенном тронном зале, в присутствии прокурора, регента с орлиным взором и скучающего девятилетнего наследника престола, принца Эммериха.

О, я теперь знаю, что юный принц осиротел три года назад, и все это время правит регент, его дядя. Он холост и бездетен, пытается изо всех сил привить племяннику благородство и приучить его к государственным делам, но мальчишке пока интереснее игры с друзьями и животными из зверинца. На нас с колдуном и прокурором принц смотрит без любопытства, пожалуй, даже с нетерпением: когда мы уйдем? Быстрее бы вернуться в зверинец!

А вот глаза регента кажутся внимательными и острыми.

– Что вы говорите? – рычит прокурор. – Невиновна? Этого быть не может! Вы хотите сказать, что королевский суд – ошибается?

Да, именно в этом причина его наглости. Аристократов судит король, а будет ли подробно разбирать дело мальчишка? Обычно он просто соглашается с обвинением прокурора, считая, что тот уже все знает. А адвокат? А что адвокат? Отгадка кроется в моей памяти: их нанимают лишь знатные, а все деньги семьи Райлен у мужа, и не станет же он сам брать для жены адвоката.

– Веревка Брода порвалась, это неоспоримый факт, – твердит колдун. – Я проверил, все без обмана. Я использовал шар, чтобы проникнуть в ее память, и выяснил, что она даже не помнит существо обвинения – сколь сильным потрясением оказалось повешение. Эта женщина невиновна.

Колдун ни разу не назвал меня по имени, он говорит лишь «женщина» – но это никто не слышит, нюансы затираются, забываются из-за криков уязвленного прокурора.

– Что! Как можно! Эта мерзавка изменила не только мне, но и всему королевству! Она заслуживает только казни! – красивое лицо прокурора искажается, на лбу надуваются вены. – Откуда мы можем знать, что господин маг не соблазнился сомнительными прелестями моей неверной супруги? А может, он тоже шпионит на королевство Елье?! Так дайте мне их обоих, они признаются уже к завтрашнему утру!

Но колдун непреклонен, и его не запугать воплями. Он поднимает капюшон, бесстрашно смотрит в лицо юного принца, переводит взгляд на регента.

– Ваше величество и господин регент, я просто дежурный колдун, один из троих. Если кто и заинтересован в исходе суда, то лишь господин прокурор. Возможно, он так жаждет казни лишь для того, чтобы освободить место для прекрасной рыжеволосой девушки с большим ртом?

В зале повисает секундная тишина – и ее разрезает звенящий голос юного принца:

– Ах, помолчите, вы так утомили меня своей дурацкой любовью! Дядюшка, что мы имеем? Веревка Брода оборвалась, а это не шутки. Корин сказал, девушка невиновна и ничего не помнит. Герцог Райли хочет вернуть ее в застенки и снова пытать. Я ничего не забыл?

– Все верно, мой принц, – впервые открывает рот регент. – Я рад видеть, что с каждым днем вы все больше и больше внимаете в дела. Вы ничего не упустили, кроме, пожалуй, того, что палач заявил, что откажется казнить герцогиню, если ее снова признают виновной. Ему дорога работа, но жизнь дороже.

– Спасибо, дядюшка. Что бы вы сделали на моем месте? Шутить с веревкой мертвого принца глупо, поэтому никакой казни. Но я не хочу, чтобы эти двое болтались и скандалили у меня при дворе.

Регент молчит, обдумывая, и наконец говорит:

– Герцогиню Медариэну Райли можно отправить на Лавовые Поля, в замок, пожалованный ей еще вашим отцом. Там, конечно, опасно, но, раз судьба уберегла ее от смерти на виселице, то, может пощадит и в этот раз. Господин прокурор должен написать прошение о замене наказания, и вы, мой принц, его подпишете.

В лицо моего муженька бросается краска. Сдается мне, он не горит желанием что-то подписывать! И это одно уже внушает надежду.

– А вот прокурора никуда не отправить, мой принц. Он нужен в городе.

– Ах, дядюшка, в этом дворце незаменимы только вы и наш старший конюший! – с великолепным безразличием заявляет мальчишка. – А прокурор сегодня один, а завтра другой!

– Слышали, герцог Райли? – спрашивает регент. –  Его высочество ждет прошение о замене наказания в течение часа. Герцогиня, я знаю, вам нужно собраться, но вы должны покинуть город до завтрашнего вечера. Все, мой принц? Разбирательство окончено?

– Да, дядя. Пусть убираются и больше не досаждают мне своими дурацкими изменами! А, палачу скажите, что может не увольняться.  

Нас больше не держат, и мы выходим из тронного зала, оставляя регента с принцем. Я невольно жмусь к колдуну, но жестокий прокурор хватает меня за руку, подтягивает к себе и шипит:

– До завтра еще много времени, все может поменяться. Нет, женушка, не думай, что выкрутилась!

Королевский дворец выглядит прекрасным и ухоженным. Проходящие анфиладой комнаты оформлены в нежных голубых и золотистых тонах, уставлены мягкой роскошной мебелью. Только рассматривать эту красоту некогда, потому что мы с колдуном пробегаем их, не сбавляя ходу. Корин – именно так назвал колдуна принц Эммерих – тащит меня за руку и шипит прямо в ухо:

– Дара, ты должна ехать прямо сейчас, пока твой сволочной герцог ничего не придумал.  

Киваю, мы пробегаем еще парочку комнат, распугивая их обитателей. Приватность в замке есть, я помню, что сообщаются только гостиные, остальные комнаты в покоях индивидуальные, но ходить так быстро не принято – и вслед нам несутся язвительные шепотки.  

А колдун снова шипит:

– Но как ты поедешь без документов, все подумают, ты – проходимка! Нужно забрать их, взять хотя бы немного вещей! Прокурор не посмеет лезть, я пойду с тобой! А, нет, не смогу, дежурство!

Корину нельзя покидать дворец во время дежурства, это слишком серьезный проступок, и он не готов рисковать. Колдун, пронзающий миры и добывающий чужие воспоминания, не может добыть вещи – шипит что-то про другой профиль, про ограничения сил и защиту, которая стоит на дворце, и снова, снова тащит вперед.

– Нет, Дара, сделаем по-другому, – шипит он, и мне уже кажется, что мы нарезаем второй круг по дворцу, не меньше, потому что комнатки все одинаковые, и не начали ли они повторяться. – Я вызову прокурора к себе, отвлеку его, ты проберешься домой, возьмешь документы и немного вещей и уедешь!

Лавовые Поля недалеко, до них день пути верхом, и дня три или четыре пешком – смотря как идти. Когда бесконечная анфилада комнат заканчивается, колдун заводит меня в свою караулку, ненадолго оставляет и возвращается с картой и… магическим компасом, маленьким, золотистым.

– Компас указывает на север, Дара, а на карте север вот тут. Поворачиваешь и смотришь, понятно? И деньги, я дам тебе денег, трать аккуратно, – дожидается, когда я расслаблюсь, и добавляет с усмешкой, – как хорошо, что в нашем мире нет такого кошмара, как «Вайлдберрис»!

– Ничего вы, мужчины, не понимаете! Ни в «Вайлдберрисе», ни кошмарах!

 Колдун ухмыляется, но тут же хватается за голову и снова куда-то убегает, оставляя меня в уже знакомой обстановке крошечной караулки. Возвращается с небольшой булавкой, прикрепляет мне на ворот платья, сзади, и долго, нудно объясняет, какие слова сказать, чтобы превратить ее в кинжал. Потом не менее скучно рассказывает, что если я убью кого-то этим кинжалом, то доставлю обоим ужасные неприятности. И если под ним-то, Корином, веревка Брода порвется, а подо мной – уже нет. Так что кинжал – на самую, самую крайнюю необходимость, которая может и не наступить. Напоследок колдун накинул мне на плечи старый коричневый плащ. Ехидно замечает, что можно не отдавать.

Потом мы идем не анфиладой, а коридорами, тоже бесконечными, и наконец подходим к маленькой двери под козырьком.

Сначала кажется, что на улице снова дождь, но впечатление оказывается обманчивым – просто небо слишком хмурое, пасмурное, и холодный ветер продувает до костей.

Колдун не идет дальше, останавливается под козырьком:

– Все поняла, Дара? Иди к дому, дорогу ты теперь помнишь. Дождись, когда прокурор уедет, и только потом заходи. Взяла вещи, лошадь – и в Лавовые Поля, поняла? И помни, я помогаю тебе не просто так. Ты обещала.

– Да-да, отдать то, не знаю что, – киваю я и вспоминаю компас, булавку, возвращенные воспоминания и циничное «эта женщина невиновна» в глаза юного принца. –Ты здорово помог. Наверно, даже не на одно «не знаю что», а на два.

Темные глаза колдуна становятся задумчивыми, на губах появляется и гаснет усмешка:

– Да, пожалуй, – медленно говорит он. – Что ж, тогда я возьму кое-что еще. Прямо сейчас.

Колдун хватает меня за плечи, подтягивает к себе и впивается в губы требовательным поцелуем, таким, что дыхание перехватывает, а ноги подкашиваются, заставляя схватиться за чужой балахон. Движение, напор, жар! Никакой нежности или тепла, да вообще никаких чувств, кроме страсти и желания обладать! Рука колдуна соскальзывает с плеча, тянется найти мою грудь, вторая уже на талии, настолько волнующе и бесстыдно…

Что я отшатываюсь под начинающийся дождь, борясь с желанием отвесить колдуну пощечину!

– Всегда хотел узнать, как это – целовать герцогиню, – хрипло говорит Корин, облизываясь у себя под капюшоном. – Что ж, ничего особенного.

«Ничего особенного»! Он точно, точно сейчас нарвется! Меня охватывает желание дать кому-то по наглой морде. Но вместо этого я отворачиваюсь, и память тела ведет меня в сторону дома.

– Ладно, Дара, я пошутил! – кричит вслед Корин. – Это было неплохо! Я бы повторил… когда-нибудь! А теперь иди и будь осторожна, не попадись своему – ха! – законному мужу!..   

Колдун передал мне память Дары, поэтому улочки города кажутся знакомыми. Я скольжу между домами, кутаясь в старый плащ, и осторожно пробираюсь к цели. Времени в пути достаточно, чтобы все обдумать.

Теперь я – не Надя, я – Медариэна Райлен, в девичестве Елье. Я – принцесса Королевства Елье, одна из четырех, и там еще два сына-наследника. Я – разменная монета в политических играх королевств, жертва, отданная, чтобы укрепить трещащие по швам отношения Елье и Фиора, выданная замуж даже не за наследника – у них и не было наследников подходящего возраста – а за молодого герцога Райлен. 

Богатый, знатный, красивый, умный, изощренный юрист, помощник прокурора Гарн Райли считался неплохой партией. Он жил на другом конце королевства, в столицу перебрался только после женитьбы – и сразу же получил пост прокурора. Там как раз открылась вакансия.

Одновременно с королевской, да. И множеством других.

Это была небольшая военная стычка между Елье и Фиором, приграничная, но что-то пошло не так, и локальный конфликт обернулся трагедией. Королевская семья погибла, чудом уцелел только принц Эммерих, и умирающий король успел назначить его наследником, а регентом – старшего брата, отказавшегося в свое время от трона ради морганатического брака. Боялись, что Елье полезет захватывать обезглавленного противника, но они оказались крепко связаны вялотекущим конфликтом с Мокрым замком, и, опасаясь их наступления, откупились от Фиора землями и… принцессой.

Нас было четверо, и мы бросали жребий. Он пал на Фландору, старшую из сестер, избравшую себе военную карьеру и защищающую западные рубежи Королевства Елье от гораздо более мощного и опасного противника, нежели Фиор. Фландора не хотела замуж, не хотела бросать службу. И тогда я, юная Медариэна, предложила ей поменяться. Забрала жребий у сестры и сказала, что жених мне понравился.

Меня отдали замуж за молодого прокурора, и умирающий король пожаловал мне на свадьбу замок в Лавовых Полях – на противоположном конце страны, в самой дальней точке от Королевства Елье. Забавно, что свадьбу сыграли позже, уже после смерти короля, и пожалованный замок оказался моим добрачным имуществом.

А прокурор оказался моральным уродом.

Это было неочевидно. Со стороны он выглядел нормальным, любящим мужем, но стоило нам оказаться наедине, как на меня сыпались бесконечные угрозы, придирки и побои. А в спальне законного супруга безраздельно властвовала его рыжая любовница, в последнее время меня туда даже не пускали. Три года я держалась, но обвинение в шпионаже в пользу Елье оказалось последним ударом.

Почему я не сообщила родителям, сестрам? Почему лгала в письмах, что все хорошо? Почему улыбалась и старалась казаться счастливой и на свадьбе, и во время их единственного визита?

Ответ один – боялась. Слишком дорого все это обошлось родному королевству. И слишком напряженными оставались отношения даже три года спустя. Я ужасно боялась стать яблоком раздора между Елье и Фиором, и лгала, обманывая даже своих родных.

Пока для меня, герцогини Медариэны Райлен, в девичестве принцессы Елье, не стало слишком поздно.

– С дороги! – крик возницы выдирает меня из тяжких воспоминаний, и я отшатываюсь, пропуская карету.

Герцог Райлен! Хотя бы он не смотрел в окно и не опознал меня в старом коричневом плаще! Но нет, вроде проезжает мимо.

Провожаю взглядом скрывающуюся в переулке карету и направляюсь к собственному дому: большому, теплому, уютному зданию, ставшему для меня большой, теплой и уютной тюрьмой.

Я захожу осторожно, через вход для слуг. Мало ли, кто тут еще может быть! А ну как любовница прокурора? Из кухни тянет ароматным дымом, и я вспоминаю, что последней моей трапезой был ужин колдуна. Но мне, конечно, сейчас не до этого.

Ориентируясь по памяти, пробираюсь в собственную комнату. Ту, в которой меня заперли на долгие три недели, изолировав от мира и ограничив в пище. Ту, в которой прокурор выбивал признание пытками. Откуда увели в камеру, а потом на суд и на казнь. Все это произошло слишком, слишком быстро. Принц Эммерих подписал приговор, и Дару тут же потащили на виселицу, только выслушав последнюю просьбу – передать тело родным. О том, что казнь принцессы ухудшит отношения с Елье, никто не думал. Не потому ли, что сейчас Фиор силен как никогда, а соседи ослаблены длительным военным конфликтом? И они либо проглотят, либо нападут, и в нынешнем их состоянии Фиор это устраивает?

Впрочем, это не мое дело. Я всегда старалась держаться податься от политики. Мое дело – отправиться в Лавовые Поля, и сделать это до того, как сюда вернется мой несостоявшийся вдовец.

Так что я тихо проскальзываю в комнату… и застываю, встретившись глазами с молодой рыжеволосой женщиной.

– Ты?!

Я открываю глаза и вижу над головой серый и грязный, словно его тыкали мокрой шваброй, потолок. Один угол заткан светлой сетью паутины, и тонкие чуть заметные ниточки свисают с потолка, как «дождик» с елки.

Что это? Где я? Ах да… моя комната. Неудачная казнь на виселице, почти удачная попытка убедить регента и принца Эммериха в том, что я невиновна, неудачная сделка с колдуном, неудачная попытка забрать из дома документы и вещи и сбежать в Лавовые Поля, пока до меня не добрался жестокий герцог-прокурор.

Провал. Провал. Снова провал. Если насчет казни я, мягко говоря, не расстроена, то фиаско с любовницей – это просто кошмар. Почему мы с колдуном недооценили ее? Почему я забыла, как эта женщина улыбалась, стоя на коленях у трона юного принца и рассказывая, что я шпионю на Елье? А потом в моем доме внезапно оказались компрометирующие документы? Почему не рассмотрела опасного противника за обликом рыжеволосой пышногрудой пустышки?

На, Дара, получи. Лежи теперь тут, не в силах пошевелиться, на собственной кровати. И вспоминай, как любовница супруга бросила тебе в лицо щепотку какой-то пыльцы, отчего тебя вырубило, как после самогона.    

И слушай, как к кровати приближаются тяжелые, страшные шаги.

– Отличная работа, Амалинда, – голос прокурора доносится как сквозь вату. – Теперь птичка не выпорхнет из клетки. Сколько она пробудет без сознания?

– Твоя женушка в сознании, просто обездвижена, – звенит нежный голос «девушки с большим ртом». – К утру очухается.

– Что ж, тогда не будем пока разговаривать о делах. Поговорим о людях. Дара, негодница, мне придется наказать тебя за это представление на виселице. Почему нельзя было просто тихо и мирно скончаться, оставив меня безутешным вдовцом?

В поле моего зрения вплывает безумно-красивое и порочное лицо несостоявшегося вдовца: темные волосы, прямой нос, аристократические черты лица. Жесткие пальцы хватают меня за подбородок, и все тело содрогается не то от отвращения, не то от желания. Но отвращение мое собственное, а желание, кажется, тела Дары, и от этого становится не по себе. Она любила его? Садиста и маньяка? Серьезно?

– А что это за выходка с Корином? – продолжает прокурор. – Как думаешь, Амалинда, чем она с ним рассчитывалась?

Натурой, ага. Поцелуем и обещанием того, не знаю чего. Только ответить не могу, магия рыжей ведьмы сковывает по рукам и ногам. Что за дрянь она на мне использовала?

Смех любовницы звенит колокольчиком – а потом прокурор отпускает мою голову, исчезает из поля зрения, и я слышу звук поцелуя.

– А что от тебя хотел этот колдунишка? – нежно спрашивает девушка. – Зачем звал?

– Читал нотации, что я не должен так поступать с женой, – прилетает ответ. – Как будто ему есть до меня какое-то дело! Час продержал, скотина. Наверно, хотел внимание отвлечь, чтобы она успела улизнуть в свои Лавовые Поля. Пойдем, Амалинда, мне нужно расслабиться, а женушку оставим думать о своем поведении. Сейчас она ни на что не годится. А потом нужно будет кое-что для нее подготовить.

От этого «подготовить» пробирает дрожь. Любовница снова смеется, и снова звук поцелуя, а потом парочка уходит, роняя – уже не мне – какое же я жалкое, никчемное создание. И запирают дверь, проворачивая ключ в замке.

Но смех слышен даже из коридора. Надо же, птичка вернулась в клетку! Подумала, раз регент сказал ехать в лаву, значит, дурочка в безопасности!

Муж больше не играет, не говорит, что во всем разберется, и что мне нужно только признаться в шпионаже и государственной измене, и все наладится – как делал тогда, еще до суда. Когда я днями сидела в этой же комнате и не получала ни крошки еды.

Для него я списана со счетов.

А что, интересно, колдун? Навлек на себя неприятности? Когда Амалинда швырнула мне в лицо порошок и я свалилась на пол бесчувственной колодой, любовница позвала слуг – сказала, что герцогиня вернулась, но совсем обессилила от переживаний. Упала, вон, в двух шагах от кровати!

Когда меня положили на постель, она обшарила мои карманы, вытащила компас, карту и деньги. Ох, как бы у Корина не было из-за этого неприятностей!

Но сейчас не про это. Булавка колдуна осталась, и я помню, как ее активировать. Превращу в кинжал, взломаю дверь и сбегу.

Вот интересно, как долго будет действовать пыльца рыжей? Когда я только вдохнула ее, то не могла даже сфокусировать взгляд, а теперь, вот, в силах даже моргнуть.

Только веки – единственное, чем я могу пошевелить. Но это пока. Надо сосредоточиться, сконцентрировать все усилия на том, чтобы согнуть палец. Хотя бы палец! Средний, чтобы тыкать его мужу в лицо.

Работает! На злости, на упрямстве, на страхе, но работает!

Спустя бесконечно-долгие часы (минуты?) я сползаю с кровати как Беатрикс из «Убить Билла», негнущимися пальцами вытаскиваю из ворота булавку.

Я никогда не колдовала, и старая Дара тоже не была ведьмой – но от злости на прокурора с любовницей колдовские слова Корина – слова, которые он заставил меня повторить раз десять, пока не запомнились – уже пляшут на языке.

Яркая вспышка – и в моих руках оказывается длинный кинжал.

Длинный кинжал из булавки я использую для того, чтобы вскрыть секретер и забрать оттуда документы. Память говорит, что их никто не трогал, всем просто было не до этого. Паспорт – в этом мире тоже есть паспорта, откуда же им не быть – забрал прокурор, передавая дело в суд, но все остальное осталось, и, думаю, это вполне подойдет, чтобы доказать жителям замка в Лавовых полях, что я никакая не проходимка.

Я не была взломщиком ни в одном из миров, и ковыряться кинжалом в замке секретера приходится долго, но в итоге он поддается. Кроме документов я забираю и драгоценности. Укладываю все в дорожный мешок с лямками, обнаруженный в шкафу, надеваю простую строгую дорожную одежду: шерстяное платье, непромокаемый плащ, ботинки какой-то странной, непривычной моды. Запасную одежду тоже убираю в мешок. Деньги, выданные колдуном, так и лежат на столике вместе с картой, пропал только золотистый компас – мрачно шучу, что придется ориентироваться по мху на деревьях. Собрав все, вешаю мешок на спину – неудобно, но вроде терпимо.

Теперь нужно как-то выйти из комнаты. Вот как можно было додуматься поселиться в покоях с замком, не открывающимся изнутри? Но Дару все устраивало, увы. Она до последнего смотрела в рот своему супругу. Пока не стало поздно.

Пока я вскрываю кинжалом замок, выясняется еще один неприятный нюанс: если вот так встать у двери, можно услышать томные стоны из соседней комнаты – там, где спальня супруга. Похоже, любовники приступили к играм далеко не сразу.  

Стоны тихие, приглушенные, доносящиеся как минимум через две двери, но все-таки слышные. В особо интересных местах рыжая вскрикивает, а герцог издает хриплые звуки, отдаленно напоминающие рычание. На очередном «о да, Гарн, глубже» замок поддается, и я чуть не роняю кинжал от напряжения. От моих усилий дверь выглядит зверски расцарапанной, словно они заперли внутри огромного кота.

Затихаю и решаю выждать. Заснут? Разойдутся по своим комнатам? Вспоминаю, что у рыжей ее и нет – она никогда не наглела настолько. А, может, напротив, наглела, потому что вместо покоев проводила ночи в прокурорской спальне, буквально в нескольких метрах от комнаты его несчастной жены.

Знать бы еще, сколько у меня времени! Часов почему-то тут нет, и это ужасно неудобно.

Я так и стою у двери, мрачно прислушиваясь к звукам из спальни моего прокурора. Как же это все-таки унизительно! Даже мой супруг с Земли, с которым мы разбежались на почве моего лишнего веса, никогда не позволял себе подобное! В последние месяцы перед разводом я знала, что у него есть любовница, и даже подозревала, кто именно, но, если бы она хоть раз заявилась в наш дом – ха! Они огребли бы вдвоем с моим неверным супругом.

Жгущая душу обида не утихает вместе со стонами рыжеволосой шмары. И даже когда они с прокурором затихают окончательно, укладываясь спать, я все еще злюсь.

На всякий случай я выжидаю еще полчаса. Выскальзываю в коридор, закрываю дверь в собственную спальню… и понимаю, что дверь к прокурору приоткрыта, и из комнаты доносится сопение.

Осторожно заглядываю: прокурор. Спит, раскинувшись на кровати, абсолютно голый и ураганно красивый.

Вторая половина кровати пуста.

Из ванной доносится плеск. Она у нас с прокурором вроде как общая, но вход из коридора, а не из комнат, что было бы логично.

Я понимаю, что это любовница – все-таки проморгала! – и что сейчас она увидит меня, и торопливо укрываюсь в прокурорской спальне. Вытаскиваю из ворота снова уменьшенный до размера булавки кинжал – я не смогу воткнуть его в живого человека, но можно же пригрозить! – но взгляд падает на туалетный столик. Туда небрежно брошено платье любовницы, и я вспоминаю, что в кармане у нее была маленькая коробочка с обездвиживающим порошком. Тем самым, чье действие я испытала на себе!

Что, если?..

Не додумав мысль, шагаю к платью. Света из коридора достаточно, чтобы видеть, куда я иду. Обшариваю карманы, и вот она, табакерочка как из сказки. Помню, она брала порошок не руками, а платком.

Хватаю тонкий комочек ткани, обматываю пальцы, запускаю руку в шкатулочку и обильно посыпаю спящего прокурора.

Он вздрагивает и застывает, одеревеневший. Но вроде дышит.

В коридоре что-то скрипит.

Схватив табакерку, я застываю у двери.

В спальню вплывает любовница в халате… и получает щепотку пыльцы в лицо.

Секундное замешательство, как у меня, а потом тело девушки деревенеет. Подхватываю, не давая упасть, аккуратно опускаю на прикроватный коврик.

Склоняюсь над ней, чтобы убедиться, что девушка дышит – я все-таки не хочу убивать ее – и ловлю взмах ресниц. Ага, ясно. Прокурор пойман спящим, а с любовницей то же, что и со мной – она просто обездвижена. Что ж, попробуем увеличить дозу, а то решит, как и я изобразить Беатрикс.

Трясу над девушкой куском ткани, посыпая ее пыльцой до тех пор, пока ресницы не застывают.

Отступаю, окидываю взглядом два неподвижных, застывших тела и убираю табакерку в мешок. Пригодится.

Ну все, пора и честь знать. Мне еще ехать в лавовые поля.

 Выскальзываю из спальни… и взгляд падает на дверь в чулан. Вспоминаю, что его тут не принято закрывать, и захожу внутрь. Первая мысль – посмотреть, что может пригодиться в дороге. Но стоит мне увидеть набор инструментов…

В прокурорскую спальню я возвращаюсь ровно на десять минут.

Скрываюсь как могу, чтобы не привлечь внимание слуг, но все-таки делаю свое черное дело.

Не ради себя – ради той, старой Дары, вытерпевшей столько унижений. Ха! Да ранее нее скотину-прокурора следовало бы кастрировать, но я не врач и даже не ветеринар!

Поэтому я тихо покидаю чужую спальню, пробираюсь на кухню, набираю еду и ухожу из дома, оставляя мужа с любовницей обстриженными налысо с помощью садовых ножниц, с ладонями, смазанными местным магическим клеем и щедро посыпанными срезанными волосами.  

Последняя мысль в этом доме – дотянется ли мохнатая рука прокурора до моего нового замка в Лавовых полях?

А потом я закрываю дверь черного хода и ухожу в ночь.  

Компас колдуна я так и не нашла: лысая любовница прокурора с мохнатыми руками, видимо, убрала его либо в секретер, либо в сейф. Я поискала его, но совсем недолго, без заглядывания в запертые шкафы и без взлома дверей. Решила, что если начать шуметь, то только привлеку внимания слуг.

Тех слуг, что годами не замечали издевательств надо мной. Не замечали любовницы в постели прокурора, не замечали моих слез.

Заметят ли они, как я взламываю запертые шкафы кинжалом? Не представляя, где ключи?

Нет, я решаю не рисковать. Беру на кухне еду, потом иду на конюшню и мрачно рассматривают лошадку – невысокую, славную, почти пони. Это Грация, лошадь старой Дары, вот ее-то я и седлаю.

Это несложно.

Нужно просто закрыть глаза, отрешиться от собственной истории и, мысленно бросив камень в озеро памяти, взболтать муть на дне. Там старая память Дары, ее умения и навыки.

Дара умела ездить на лошади. Скверно, но умела. Я ухожу в глубь себя и просто позволяю рукам сделать все, что нужно: открыть дверь в конюшню, погладить и оседлать лошадку, вывести ее из стойла, подвести к ступенькам, чтобы залезть в седло – я никогда не умела запрыгивать – и…

И одернуть себя.

Вернуться в себя настоящую, уже не Надю, но еще не Дару, вытащить из кармана позаимствованный в спальне документ прокурора, написать карандашом, что лошадь позаимствовала хозяйка, и навесить записку на ближайший гвоздик рядом со стойлом. Нет, мне не надо, совсем не надо, чтобы тут подняли тревогу и стали искать конокрада.

Оставив записку, я возвращаюсь к лошади, залезаю на нее, напоминая мешок картошки сама себе, и осторожно трогаю поводья.

Лошадь чувствует руку хозяйки, послушно выходит со двора. Копыта стучат по мостовой – мы едем между домами, и снова льет дождь, и я обращаюсь к памяти тела. Становится проще.

Я направляю лошадку к выезду из города – да, я помню, где это. И еще я  примерно представляю, как ехать, даже без компаса. В самом деле, замок не спрятан где-то в кустах, к нему ведут дороги. Все промежуточные пункты, которые должны попасться по пути, я запомнила. И если не разберусь по карте, то просто спрошу у людей: куда повернуть, налево или направо.

А еще…

А еще я помню Лавовый Замок.

Так странно – он серый.

Лавовый Замок серый, а ведь я ожидала, что он окажется черной громадой. Да, серый и небольшой, приземистый даже, с толстыми башенками и балкончиками. И совсем неухоженный – кладка в трещинах, по комнатам гуляют сквозняки, от главной башни регулярно что-то отваливается. Хорошенькое приданное! От врага!

Мой будущий муж приехал первым, он тут уже целых три дня – готовится к свадьбе и к должности прокурора. Но церемония будет не здесь, а в столице. Да, мы планировали пожениться здесь, но Гарну Райлену не терпится занять должность прокурора. Я прибыла вчера вечером, а сегодня мы с будущим мужем уже собираем вещи в дорогу.

Но я не против. Совсем не против.

Я ведь почти не спала этой ночью.

Зловещие скрипы, скрежет и шорохи окутывали зловещей пеленой, не давали уснуть. Под утро я отключилась чудом, сама не своя от усталости – но тут же проснулась от хриплого, страшного стона. Позвала слуг, но в комнате никого не нашли. И все же мне было страшно, страшно, страшно – настолько, что захотелось наплевать на приличия и уйти в спальню к будущему мужу…

Вот только он приехал с любовницей.

Воспоминание тает в воздухе, и я выпрямляюсь в седле, прислушиваясь к стуку копыт. Получается, Дара была в Лавовом Замке еще до меня, и видела, что, во-первых, замок старый и неухоженный, и если он еще три года назад нуждался в ремонте, то сейчас проблема явно усугубилась. Во-вторых, прокурор уже тогда был с любовницей. И, в-третьих, в замке жутко, там постоянно какие-то стоны, скрипы и скрежет. И я, наверно, даже не вижу повода возмущаться – с чего бы умирающему королю дарить нормальный замок дочери того, что приложил руку к этой смерти?

Так или иначе, решаю я, направляя лошадь к уже видимым впереди городским воротам, запасных замков нет у меня. Разберемся по ходу де…

– Дара! Стоять!..

От вопля «стоять» я чуть не падаю с лошади, но это не мохнорукий прокурор, а всего лишь колдун. Он тоже верхом, и к седлу приторочены несколько тюков. Вещи? Корин переезжает?

Колдун трогает поводья, нагоняя меня, и вскоре все выясняется:

– Твой муж, герцог Райлен, наябедничал регенту и добился моего увольнения. А еще я должен покинуть столицу, – фыркает колдун, пуская лошадь бок о бок с моей, так, чтобы было слышно несмотря на шум дождя и наброшенный на голову капюшон. – Ха! А я еще сомневался, стоит ли тебе помогать! Спасибо этому идиоту, что развеял последние сомнения!

Вот так! Получается, Корин пошел на риск и проиграл. Ради меня? Или ради каких-то своих замыслов? Но все-таки!

– Ладно, плевать, – ворчит колдун. – Давно собирался убраться из этого болота. Так даже лучше. Но твой прокурор все же скотина!

Мы проезжаем городские ворота, и цоканье копыт становится глуше: вместо мостовой мы едем по обычной дороге, раскисшей от влаги. Я вполголоса рассказываю Корину, как меня подстерегла любовница прокурора, как усыпила с помощью какого-то пороша – он, кстати, у меня с собой – и как забрала колдовские подарки.

– Компас, конечно, жалко, и запасного у меня нет, – говорит Корин, уверенно выбирая дорогу к тракту, где мы должны разойтись. – Придется тебе так ориентироваться, по звездам, мху и дорожным указателям. Проводил бы тебя, но мне совсем не надо в Лавовые Поля. Разберешься. Кстати, молодец, что так быстро сбросила влияние порошка Ке-Кха. Это серьезная вещь, его используют для задержания особо опасных преступников. Щепотки за глаза хватает.

После некоторых раздумий я рассказываю Корину и про судьбу оставшегося порошка, обстриженные волосы мужа с любовницей и мохнатые руки прокурора.

– Великолепно, Дара! – колдун отпускает поводья, чтобы похлопать в ладоши. – Когда они очухаются, клей уже нельзя будет растворить, и можно будет только состричь либо сдирать с верхним слоем кожи. А что касается лысины, так они только что уволили единственного мага в столице, умевшего выращивать волосы!

  Корин, который нет-нет, да и казался подавленным, приходит в отличное расположение духа. И весь путь до поворота на тракт проходит в теплой обстановке: колдун травит байки про адюльтеры.  Мы едем по длинной, извилистой дороги между домами, усадьбами и странными, отдельно стоящими и ничего не закрывающими заборами, под мелким, но неприятным дождем, и байки про супружескую измену приходятся весьма кстати.

Наконец мы выезжаем на тракт, и Корин останавливает коня возле столба-указателя. Находит мне флажок с названием «Лавовые поля», дает последние наставления:

– Старайся нигде не задерживаться, Дара. Если прокурор успеет выслать погоню, тебя могут перехватить и вернуть. А потом и посадить, обвинив, например, в краже порошка Ке-Кха, который числится на балансе прокуратуры…

– Так нечего было раздавать порошок любовницам!

– Не важно. В любом случае, в Лавовом замке ты будешь в безопасности… по крайней мере, от мужа. Это сейчас ты – сбежавшая жена, и тебя можно искать с собаками по всей столице, никто и слова против не скажет. А в замке ты будешь герцогиней, удалившейся из столицы по воле регента. Указ есть, прошение прокурора есть, а как ты добиралась – детали.

Я снова благодарю колдуна за помощь, и мы разъезжаемся. Я выезжаю на тракт, ведущий к Лавовым Полям, а Корин сворачивает направо, в сторону Королевства Елье.

– Еще увидимся, – бросает колдун, прежде чем уехать окончательно.

Ужасно подмывает спросить, не имеет ли в виду Корин, что увидимся мы тогда, когда колдун явится просить расчет по сомнительным долгам. Вот только ехидничать неудобно – его же все-таки из-за меня уволили. Поэтому я просто машу колдуну рукой.

И трогаю лошадь, пуская ее галопом, чтобы быстрее убраться от столицы.