Сборник. Осторожно, Я...

Автор наткнулся на объявление в одной соц.сети: "Предлагаем авторам принять участие в конкурсе короткого рассказа".
Почему бы и нет? Что я, короткий рассказ не напишу?
"Добрый день. Хочу поучаствовать в конкурсе. Что нужно делать?"

"Все просто: мы отправляем вам рандомную картинку, а вы пишите рассказ не больше... знаков. Рассказ должен быть написан с нуля".
"Ха", — сказал Муз и ушел пить чай в другое измерение. - "Как пришлют картинку, зови".
Автору бы задуматься в тот момент, но нет, рука сама дернулась к клавиатуре, отправляя короткое: "Жду картинку".
Несколько дней спустя Автор, без Муза (тот все еще пьет чай), рассматривает картинку и переваривает ту ж... неловкую ситуацию, в которую он попал. Срок написания - две недели. В голове белый лист и белый шум, а еще паника. Как-то неожиданно получилось, что автор пишет фэнтези, а рандомная картинка (заметьте, автора предупреждали) на столько умилительно-настоящая, что захотелось прикопаться и написать на стене в соц.сети: "НИКОГО НЕТ ДОМА".
Вспомнилось, что же автор успел написать за тот недолгий срок, что выкладывает книги на книжном портале: драконы, еще драконы, попаданка, снова драконы.
Муз выглянул и закатал рукава.
— Всего-то? Что за паника? Сейчас распишем и разрисуем.
А потом, когда рассказ вышел на странице в группе, Муз потирал макушку и перечитывал комментарии: "Я не понял: им нравится или не очень? И что им далась эта картинка - это же отправная точка".
Автор пил чай в сторонке, потому что уйти в другое измерение было невозможно и с недоумением перечитывал рассказ, соглашаясь с читателями: "Как, ну как из этой умилительной картинка родилось такое?"
Ответ был немного не в тему: "Ну зато не про драконов".

- Ну что, пришла?

- Пришла, пришла, вон сидит!

- А хлеб принесла? Принесла?

- Принесла, да только вон ест и даже ни крошечки нам не кинет. У-уу, жадина!

Утята подплывали чуть ближе и тут же отплывали обратно – мало ли, вдруг камнем кинет или палкой какой.

- Ишь, губки надула, следит за нами, а мы к ней не подплывем – пусть не надеется, – мама-утка клюнула одного из утят по макушке, не больно, но ощутимо, чтобы помнил, куда нельзя лезть.

- Ути-ути-ути, – девочка присела на краю бережка и покрошила хлеб в воду, а потом, немного подумав, сама откусила – вкусно же – но утки не поддались, близко не подплывали, – Ну, вы сего? Обидки, да?

Девочка побултыхата рукой воду, отгоняя крошки подальше от себя и поближе к уткам, а потом прищурилась и метко запустила хлебный мякиш к одному из утят. Малыш с гордым видом проплыл мимо хлеба, а сам голодно сглотнул и жалостливо покосился на мать.

Утка проплыла мимо мякиша и постаралась отогнать хлеб подальше от птенцов, но тех так и манил это хлебный мякиш, гипнотизировал.

- Ну сто сь вы такие сёдня въедные? – девочка уселась на траву, нисколько не заботясь о чистоте платья. Да и кто увидит пятно на попе, если оно сзади?

Один из утят подплыл немного ближе, чем разрешила мать, и тут же клюнул хлебную крошку – вкуснота!

- Пиви, пиви, утя, – девочка кинула еще один мякиш, только немного ближе к берегу, но тут мама-утка закрякала противно и высоко и, размахивая крыльями, пролетела-проплыла вдоль берега, отгораживая утенка от девочки, – У, пъётивная, фу на тебя, – девочка от обиды кинула большой ломоть хлеба в утку, но хлеб не пролетел и трети пути – рухнул в воду. Тут же утята, как три маленьких крейсера на полной скорости рванули к хлебу и остервенело принялись отщипывать куски, некоторые оказывались слишком крупными и их отбрасывали в сторону.

Мама утка растолкала утят и сама принялась щипать хлеб, заглатывая куски, а когда от ломтя ничего не осталось, чинно поплыла к берегу, подзывая за собой птенцов. Подплыла, переваливаясь с боку на бок,  поднялась на бережок и принялась щипать с платья девочки комаров, которые темной тучкой облепили ее спину и руки.

- Секотно! – визжала девочка и смеялась так заразительно, что, кажется, и утята вторили ей, подплыв вслед за матерью к берегу.

Изнывая от хохота, девочка упала на траву и, прижав руки к животу, затрясла ножками в воздухе, а рядом и утка упала на бок и задрыгала красными лапами. Со стороны могло показаться, что утке плохо – она судорожно дергалась, кряхтела и кашляла, но через какое-то время на траве возле девочки уже лежала молодая женщина в легком длинном платье под цвет оперенья утки.

- Ну, ты и выдумщица, Мариш, – женщина вытерла слезы, которые выступили на ее лице от смеха, и тут же начала пристально наблюдать, как утята идут в ее сторону, переваливаясь с боку на бок, подражая матери. Подошли, уселись на траву и одинаково склонили головы на бок.

Пока женщина наблюдала за птенцами, рядом с ней села юная девушка, аккуратно расправляя короткое белое платье в цветную полосочку. Волосы у девушки разлохматились, и только красный бант каким-то чудом продолжал держаться на трех былинках.

- Не получилось? – спросила Мариша, тоже разглядывая утят и хмуря ровные брови на юном лице.

- Не понятно пока, – женщина тяжело вздохнула и, протянув руки, усадила птенцов к себе на колени, погладила каждого, а потом аккуратно принялась разглядывать перья, крылья и лапки. Утята не возмущались, только лениво прикрывали глаза и норовили улечься на бок, чтобы заснуть, – Ты опять свое зелье съела, Мариша. Смотри, как бы не пришлось опять возвращаться к прежнему состоянию.

- Ох, Галя, я тут осознала, что совершенно не помню, что ощущаю и как себя веду, когда я трехлетний ребенок, – девушка провела по непослушным волосам и поднесла одну прядь к глазам, рассматривая несколько крашеных волосков в русом локоне, – Я даже не осознаю, что я булку эту который раз ем: вкусно и все тут. Вот сейчас помню, что нельзя было, а тогда не помнила ничего – только знала, что вас покормить нужно обязательно.

Галя краем глаза глянула на соседку, которая уже прибавила в годах и стала вполне аппетитной молодой девушкой, чьи формы не скрывал белый лоскутик в разноцветную полоску.

- Что делать будем, если опять не получится? – спросила Мариша и провела легонько пальцами по шее ближайшего к себе утенка, – Кого я кстати глажу? Сашу, Таню или Вову?

- Мужа своего, – хмыкнула Галя и передала Марише утенка, – он сегодня вообще не слушается – ведет себя как непутевый неслух.

- Я скучаю, – прошептала женщина, в которую постепенно превратилась Мариша, состарившись за пять минут лет на десять, – И устала.

- Из нас пятерых ты единственная, кто может сварить антидот, – Галя поднялась, придерживая на руках двух утят, и направилась в сторону от пруда, на котором провела всю весну и почти все лето, – Поторопимся, может, успеем до вечера сделать новую порцию. Сколько еще вариантов осталось?

- Двадцать или тридцать, – женщина поднялась, но не так легко, как могла бы это сделать еще пятнадцать минут назад, – до конца осени все варианты перепробуем, но найдем нужные пропорции.

- Если не успеем или не найдем, то нам или в суп к охотнику или на юг с остальными утками, – Галя говорила спокойно, почти безразлично. Это первые недели она истерила, орала, когда голос проявлялся, крякала как ненормальная, загоняя маленькую девочку в дом, доводя ее своими щипками до слез, а теперь все эмоции перегорели – остался только разум, который продолжал ежесекундно работать, сопоставляя эффекты от зелий.

- Найдем способ нас всех вернуть, – уверенно проговорила Мариша, – только бы не забыть толокнянку в котел последней бросить, а то последние десять раз ни разу не получилось.

Женщины вошли в маленький домик, что притаился за кустами недалеко от озера, усадили утят на лавку возле окна, а те сразу принялись наперебой склевывать комаров да мушек с окна да с паутины. Мариша поставила котел на стол, налила воды, нащипала трав, приготовила толокнянку, а сама уже потирала начинающие костенеть пальцы: боль сжала несколько суставов – ни сжать, ни распрямить невозможно.

Галя в это время замешивала хлеб, бездумно рассматривая квадратики, вырезанные на деревянной столешнице: четыре точки соединены линиями в квадрат, еще две линии пересекаются в центре – это означает десять; три таких квадратика – месяц; тридцать шесть – год.

Пока просеивала муку, разводила дрожжи, подогревала молоко на печи-буржуйке, насчитала сто восемь квадратиков, а их на столе еще много. Странно, она всегда считает и не задумывается, кто оставил эти отметки до них, ведь они приехали на озеро в мае, а сейчас август. Не может же быть, что это их квадратики, а она их не может вспомнить.

- Как думаешь, Мариш, – Галя чихнула, потерев нос рукой в муке, и от ее чиха толокнянка поднялась в воздух и легкой дымкой осела на всех предметах, на женщинах, на утятах, на тесте, – за что нас так наказали?

- Да не наказывали нас, – Мариша махнула рукой и собрала остатки толокнянки, чтобы засыпать в котел, только пальцы уже плохо слушались, костенели, скрючивались на глазах, краснея воспаленными суставами на морщинистых руках, – Я вот когда желание загадывала, попросила вечную жизнь… Сашка надо мной смеялся, и что загадал? Вечную молодость. Вова твой что просил? Вечное здоровье. Скажешь, не получил? Он же еще просил, чтоб плавать, когда захочешь, и чтоб гайморита не было. Таня твоя тоже загадала – быть всегда рядом с мамой. Ну а ты?

- Троих детей, – Галя тяжело вздохнула и с чувством принялась месить тесто, словно вбивала в чью-то голову разумные мысли, – Легкомысленно мы отнеслись к словам старожилов. Мистики захотели, нервы пощекотать.

- Да уж, к своим желаниям нужно с умом подходить, а лучше не произносить их вслух, а самим к ним идти, своими трудами.

Мариша подслеповато провела по краю стола, едва не опрокинув рукой котел с антидотом – каким же по счету? – и старческой походкой направилась к кровати.

- Что-то сегодня рано меня накрыло, – бормотала она, укладываясь на единственную подушку, – даже хлеб тебе не помогу приготовить.

Утята, доев всех комаров и мошек, что налетели на стекло, отправились в кровать за Маришей и уселись возле подушки, недовольно крякая. Этот спор продолжается давно, наверное, с первого дня, когда птенцы пытаются отвоевать мягкое гнездо для своей мамы-утки, а вредная человеческая птица не отдает.

Галя поставила хлеб расстаиваться, накрыла полотенцем, а сама тоже улеглась на кровать. Что-то она забыла сделать, но вот что – не могла вспомнить. Глаза слипались, голова становилась тяжелой, а тело и вовсе непослушным. Провалилась в сон мгновенно, хотя за окном еще только-только началось смеркаться.

Утята покрякали, повозились между двух женщин и тоже уснули, спрятав головы кто куда: Саша под крыло, Вова тоже под крыло, но Тане, а сама Таня положила голову маме на щеку. Ну и пусть, что не утка, но ведь мама – она и согреет, и накормит, и приласкает – с ней безопасно и надежно.

Солнце еще не начало окрашивать кромку неба розовым, в серых утренних сумерках было видно каждую травинку, каждый листочек, но вот ветерок пригнал туман с озера, который окутал избушку, а когда первые лучики принялись разгонять белую дымку, на том месте стояла уже палатка, большая, шестиместная, с тамбуром и двумя отделениями, а за кустом орешника можно было заметить и «газель», белую, с цифрой 56 на лобовом стекле.

Туман змейкой вернулся к озеру, которое легонько пошло рябью и тут же успокоилось. В озере уже давно никто не водился: ни рыбы, ни лягушки, птицы тоже не прилетали. Скучно без звуков и движения внутри. Поэтому порой самых смелых да легкомысленных озеро оставляло у себя, чтобы вновь ощутить молодость ледяных ключей внутри, шаловливый плеск ратанчиков, услышать кряканье, пусть даже люди не с первого раза попадали в правильный такт. Даже ветерок появлялся и пригонял то листочки с деревьев, то туман, то, наоборот, развеивал и поднимал небольшие ребристые волны.

Все хорошо, только от людей быстро устаешь. Даже не в своем теле они суетятся, что-то делают, копошатся, не могут остановиться и подумать толком, насладиться озером и небом. А когда начинали осматриваться и осмысливать свою жизнь, тут их и возвращать пора приходила, вот как сейчас.

Из палатки вышел мужчина, на спине которого сидела маленькая девочка в трусиках и одном сандалике, остальную одежду в полутьме палатки так и не нашли.

- Давай не будем будить маму – пусть поспит, – шептал мужчина, снимая сандалик и озадаченно рассматривая. Но женщина уже выходила следом, сонно растирая глаза и щеки, еще не осознавая, чего с самого утра хочет: в кустики за палатку или обратно в спальник.

- Мама, мама, – девочка бросилась к матери на шею и расцеловала в обе щеки, – мне такой сон плиснился! Я была утя.

Детский сандалик выпал из рук мужчины на землю.

- Мама, не плась, мне понлавилось быть утей и папе тозе, – девочка целовала мать и сжимала крепко-крепко, как могут только дети, почти до удушения, но Галя только смотрела на мужа и смеялась, подставляя щеки под долгожданные поцелуи.

 А потом пришлось все же уйти от палатки подальше, потому что другая пара тоже осознала, что все позади…или только впереди…

Это как посмотреть.