Сборник рассказов

Опустив понурые плечи, Настя брела по набережной. В её груди пышным кустом разрасталась обида, которая жалила, колола и резала без ножа. Настя злилась. Злилась на себя, на Сергея и на весь мир, болтающийся под ногами. Зря она ему поверила, нет, правда, зря! Никакой Сергей не особенный – такой же, как и все другие парни, которые были до него. Точнее, могли бы быть. Эгоистичный, корыстный, слабый. И что она в нём нашла? Тонкий художественный вкус? И что с того? Кто вообще внушил ей, что Сергей идеальный, честный, верный, любящий?

Никто. Сама. Всё сама… Настя упрямо тряхнула головой и откинула упавшие на глаза волосы. Ей давно следовало избавиться от грёз о прекрасном принце на белом коне и понять, что эти самые принцы существуют только в сказках, а реальная жизнь полна чудовищ − вокруг одни Гастоны, матушки Готель да Хансы, мечтающие оттяпать у тебя последнюю рубашку. Да и, честно говоря, не заслуживала она прекрасного принца, потому как сама до прекрасной принцессы не дотягивала. Больные почки, сутулая спина, левая нога короче правой – хорошо, что добрые люди научили класть подкладку под пятку, а то так бы и хромала почище многих. Да и список достоинств заметно уступал списку недостатков, о чём Настя не забывала предупреждать людей, с которыми знакомилась. В этом отношении девушка всегда старалась быть честной, только вот счастья ей такая честность не прибавляла.

«Напьюсь сегодня вдребезги, – пообещала себе Настя, с досадой пнув маленький гладкий камень, попавший под ботинок, – так, чтобы коленки дрожали».

– Ну, и молодёжь нынче пошла. Вообще никакого воспитания! Камни в людей швыряют и даже не извиняются, будто перед ними барахло какое-то, а не живой человек!

«Что за проклятый день сегодня?! То в постели чужим именем назовут, то камни ходить мешают, то маразматики скандалы устраивают», – подумала Настя, с трудом сдерживая возглас негодования, и нехотя оглянулась. На скамейке в паре метров от неё восседал худой жилистый старик. На первый взгляд, даже приличный: в костюме, при галстуке, наполовину седой, наполовину лысый, только голова странная – череп чересчур длинный и туго-натуго кожей обтянут.

– Долго пялиться будешь?

– Это Вы мне? – Настя выпучила глаза и одёрнула кофту.

«Значит, в старика попал булыжник, который я пнула со злости, – размышляла она, покусывая костяшку левой руки. – Но как? Я ведь вперёд пинала, почему чёртов камень полетел назад? И почему у старика голос изменился?»

– А ты ещё какого-то здесь видишь?

– Извините. – Настя на всякий случай потупила взор и уже засобиралась идти дальше, но… Её ступни словно приросли к асфальту, не позволяя сдвинуться в сторону даже на сантиметр. По спине побежали мурашки. Насте вдруг до боли в печёнках захотелось перекреститься и прочитать молитву «Отче наш», хотя она и знала в ней только первую строчку.

– А ведь это она.

– Ты думаешь?

– Ступодово тебе говорю! Она! Я сразу приметил по заднице и цвету глаз.

Старик словно разговаривал сам с собой. Отвечал, спорил и доказывал. Самое жуткое, что у него постоянно менялись голос и манера говорить. Он то размахивал руками и матерился, то степенно поглаживал металлическую трость и поправлял галстук. Настя могла поклясться, что на голове у неё вовсю шевелятся волосы.

– Да нафига козе боян!

– Ладно, она! – И старик, видимо, договорившись со своим вторым я, встал со скамейки и протянул слегка ошалевшей девушке руку. – Эрнест Хемингуэй.

– И Зигмунд Фрейд! – прервал приятный баритон хриплый, порядком надтреснутый голос.

– Что? Что происходит?

Настя никогда не считала себя трусихой. Она с детства не верила в русалок, привидений и НЛО и основой всех основ уже давно считала науку, но то, что происходило с ней сейчас, никак не укладывалось в рамки разумного.

– Понимаете ли, в теле одного человека нас двое, – начал приятный баритон, – нас соединили для того, чтобы мы…

– Эрни, на это нет времени.

– Да-да, конечно. Я только хотел…

– Нафиг, – хриплый надтреснутый голос опять не дал договорить «своей половине», – просто скажи, что она та, кто может изменить мир.

На мгновение Настя прикрыла глаза, пытаясь справиться с эмоциями и переварить услышанное, а потом громко и заливисто рассмеялась. Похоже, это действительно было ей нужно. Со смехом испарилась часть переполнявшей грудь злобы, да и дышать стало как-то легче. «Старик, по-видимому, сумасшедший, – в сердцах подумала Настя, – и по нему давно плачет психушка».

– Я себя-то изменить не могу, – проговорила она, с трудом прекращая смеяться, – а Вы говорите: мир. Простите, но Вам нужен либо Моисей, либо Гитлер.

И Настя с сочувствием посмотрела на того, кто представился гибридом Хемингуэя и Фрейда.

– Не сомневаются обычно только дураки, – заверил её он, выводя на земле тростью какие-то знаки.

Настя пригладила волосы цвета молочного шоколада и проверила замки на сумочке. Неведомая сила больше не удерживала её на месте – ботинки сами собой зашагали вперёд. Девушка бездумно уходила прочь от скамейки, а безумный старик продолжал громко спорить сам с собой и неистово пинал камни.

В правом глазу не то защипало, не то закололо. Одна за другой к подбородку покатились слезинки. Настя чертыхнулась. Она никогда не плакала на людях. Только дома и исключительно в подушку. Вместе со слезами потекла дорогущая тушь: Настя яростно ковыряла в глазу, пытаясь добраться до дурацкой соринки, но выходило у неё из рук вон плохо. Не придумав ничего лучше, она упала на ближайшую скамейку и вытащила из сумки маленькое двустворчатое зеркало. На одной его половинке замер во вдохновлённой позе Орфей, а на другой – Эвридика. Этакий подарок Сергея, символизирующий вечную любовь. «Выброшу завтра нафиг, – шмыгнув носом, решительно поклялась себе Настя, – и куплю новое».

Раскрыв зеркальце, она поднесла его поближе к носу, но вместо покрасневшего и слезящегося глаза увидела всю себя. Но не сегодняшнюю. Другую. Чище. Светлее. Лучше. В зеркале ей было не меньше тридцати пяти. У губ образовались заметные борозды, на лбу залегла глубокая складка, но глаза ничуть не изменились, хотя в них зародился какой-то необыкновенный блеск. Что-то вроде сияния. А ещё Настя сжимала ладошку маленькой девочки и шептала ей на ухо ласковые слова. Девочка улыбнулась и кивнула, а повзрослевшая теперь уже Анастасия Александровна погладила её по щеке, на которой тут же заиграл румянец.

– Целительница! – резко подытожил хриплый, надтреснутый голос.

От неожиданности Настя вздрогнула и уронила зеркальце. Оно монетой покатилось по асфальту, обогнуло маленькую лужицу и упало набок так, словно всегда лежало на этом месте. За спиной у Насти, деловито прислонившись к задней части скамейки, стоял всё тот же жилистый старик. Скорее всего, он тоже рассматривал «занимательный видосик» в зеркале.

– Теперь веришь?

– То есть я должна стать врачом?

– Совсем необязательно. Каждый целитель – врач, но не каждый врач – целитель.

У Насти не было сил спорить, и она просто хотела, чтобы её наконец оставили в покое. Подняв предмет «нового места жительства Орфея и Эвридики» с земли, она резко бросила его в сумку и зашагала прочь.

– Целитель – это человек, который помогает, – донеслось до её уха.

– Человек видит то, во что верит, – огрызнулась она себе под нос, – а я не верю. И не хочу верить. И помогать тоже не хочу. Я себе-то помочь не в силах. Мне только девятнадцать, а нет ни семьи, ни друзей, ни подруг. С отцом и братом не общаюсь, мама умерла, мачеха – стерва. А парень… Парень, оказывается, всё это время искал во мне другую, которая дала ему от ворот поворот. В целом свете никого, а Вы говорите: помогать!

Вдоволь наворчавшись, Настя обернулась. Старичка у скамейки, как водится, не оказалось. То ли в воздухе растаял, то ли в психбольницу вернулся, то ли вовсе почудился. Непонятно… «Всё-таки не стоило брать сигареты у Лейлы: в них явно кроме стандартного набора что-то ещё добавили», – подумала Настя и похромала в сторону дома.

Свернув за угол и дойдя до серой хрущёвки, она прижала ключ к домофону и поднялась на четвёртый этаж. Квартира досталась ей от родителей матери. Жаль все трое умерли рано: были бы живы, и жизнь Насти наверняка бы сложилась по-другому. Училась бы в обычной школе, а не в специальном интернате, в котором над ней все издевались.

Пройдя в коридор, она бросила ключи на тумбочку и включила телевизор. Упитанный ведущий заунывным голосом вещал о последних сводках курса валют и пожарах в области. Бородатый мужчина лет тридцати семи вынес из горящего дома шестерых детей. Вынес и пропал. Не человек, а привидение какое-то. Ангел, не требующий вознаграждения. А местный целитель…

На последнем слове Настя поёжилась. Это термин и без напоминаний ведущего вызывал нехилое раздражение да и нервов сегодня истрепал немало – даже покурить захотелось, но она вовремя себя одёрнула. Завтра. На сегодня лимит выкуренных сигарет исчерпан. Под ложечкой неприятно засосало. В голове начали роиться чересчур тревожные мысли: «Вдруг старик сказал правду, и видение в зеркале мне не почудилось? Вдруг я действительно избранная?». Руки инстинктивно потянулись к ноутбуку, а спустя минуту слегка влажные пальцы защёлкали по клавиатуре.

Сайты о магии, медицине и архетипах разрывали Настин мозг надвое. Она читала о «медсестре», «воспитателе» и « психотерапевте», смеялась над «теневым целителем», сочувствовала «раненому». Ругала себя за излишнюю впечатлительность и в то же время мечтательно размышляла о «непонятно откуда взявшемся даре». Она и сама толком не понимала, чего хочет больше: подтверждения или опровержения слов того странного старика.

Закончив размышлять над мифом о кентавре Хироне, Настя устало потёрла глаза и потянулась к мобильнику. На экране высветилось пятнадцать сообщений от Сергея. Он искренне не понимал, что случилось и почему «любимая» ушла утром, не сказав ни слова. Настя сбросила одежду и босиком прошлёпала в ванную. «И что именно из произошедшего он не понял? – пронеслось в её голове. – Как назвал меня Полиной?». Намылив голову, она фыркнула. Рана на сердце только-только начала покрываться тоненькой корочкой, но Настя без зазрения совести сорвала её, оголив розовое, кровоточащее мясо.

– А может, – зазвучало где-то в уголке сознания, – он и правда не понял? Может, он назвал другое имя интуитивно? Случайно?

– Ну да, – скривила губы Настя, – а её портреты в столе он тоже случайно хранит? У меня, видите ли, самые красивые глаза в мире. Глаза цвета муссон. Ещё бы не красивые! Такие же ведь как у неё!

Краешек сознания молчал. У него больше не было аргументов в защиту Сергея и его «огромной любви». Не было их и у Насти. Натянув пижаму и расчесав волосы, она забралась под одеяло. Перед глазами замелькала ровным счётом ничего не значащая фраза с последнего сайта об архетипах: «Глубокая психологическая рана, изменившая человека, может толкнуть его на путь целительства».

Психологических ран у Насти было предостаточно.

***

Ночью она спала беспокойно, а утром не выглядела ни бодрой, ни отдохнувшей. На протяжении нескольких часов Настю мучил один и тот же сон. Сон, в котором она нашёптывала маленькой девочке что-то хорошее.

«Да уж, − произнесла она, глядя в зеркало, − главное – не стать «теневым» целителем, − а потом, почесав за ухом, добавила: − Да и вообще становиться целителем – дело неблагодарное».

Внутри зарождалось что-то новое и пугающее. Само слово «помогать» приятно будоражило мысли и чувства. Помогать когда-то учила мама. Когда-то давно, когда была ещё жива и относительно здорова. И Настя пыталась помогать. Честное слово пыталась! Раз в месяц ездила в собачий приют, чистила клетки и гуляла с нечёсаными, мохнатыми псами на поводке. Однако помогать людям Настя не любила да и не пробовала. Ещё учась в интернате, она усвоила одну прописную истину и всегда старалась ей следовать: не делай добра – не получишь зла. А тут раз и такое…

Сергею она так и не перезвонила, поэтому ровно в восемь пятнадцать утра он набрал её сам и заискивающим голосом попросил о новом свидании.

– Вряд ли, – резко на полуслове оборвала его Настя. – Не в тебе дело. Во мне.

– Почему? – не сдавался он.

– Потому что не могу я тебе помочь. Как и ты мне. Не помощники мы друг другу.

Настя кожей почувствовала, что он насупился. На минутку её охватил страх: а правильно ли она поступает, а не пожалеет ли потом? Но желание быть не копией, а оригиналом оказалось сильнее.

– Прощай.

В глубине души Настя знала: не разорви она эту связь сейчас, и это никогда не закончится. Ситуация созависимости будет мучить их постоянно. Обоих. И она, зажмурив глаза, наощупь отключила мобильник.

Из правого глаза выкатилась слеза. Теперь уже настоящая. Горькая, выстраданная. Живая. А за ней новая, и ещё одна следом. Настя рыдала как ребёнок, тёрла кулаками лицо, хныкала и шмыгала носом. Ей было не привыкать терпеть боль. Физическую, моральную – без разницы. Но сейчас к отвратительному чувству боли примешивалось что-то новое и гадкое. Утраченная надежда. Надежда, разбитая вдребезги. Настя любила Сергея и не просто любила, она доверяла ему. Всем сердцем. Прямо как мама отцу. А он её предал. С самого начала обманывал. Долго обманывал. Прямо как отец маму.

– Начинать нужно с малого. – Встав с пола, Настя стёрла со щёк следы размазавшейся косметики и сполоснула холодной водой лицо. – Дорогу осилит идущий, – подытожила она и накинула плащ.

Ей хотелось свернуть горы, устроить революцию и начать жизнь с чистого листа. Измениться и изменить. Но это её желание было слишком волшебным, слишком сказочным и слишком не настоящим, а Настя жаждала «пощупать» реальность. «Может, покрасить волосы, сделать яркий маникюр или сменить стиль в одежде?» – она старательно искала решение, но никак не могла найти, а потом… потом ноги привели её к университету.

С восьми лет Настя грезила о карьере журналиста. Мечтала размазывать по стенке зажравшихся олигархов, вскрывая, как гнойник, скандальные тайны их личной жизни, но… Баллов для учёбы на бюджете хватило только на филфак местного пединститута, куда ей и пришлось отправиться, чтобы отец не лишил карманных денег. Месячное содержание в размере десяти тысяч и проживание в отдельной квартире полагались только за учёбу без «троек».

Отец знал, что Настю никогда не прельщала педагогика. Школа, дети, уроки, звонки – всё это казалось ей настолько прозаичным, что хотелось кричать и биться головой об стену. Но выхода не было – пришлось идти в педагогический и читать Макаренко, втайне мечтая о новой сдаче ЕГЭ в следующем году и поступлении на желанный журфак. Однако экзамены не пересдались, а мечта перепоступить так и осталась просто мечтой. Конечно, можно было обвинить в своей неудаче власти, планету Нибиру и индейцев племени майя, но в глубине души Настя понимала, что причиной всех её злоключений служит обычная лень. Она постоянно жалела себя и потихоньку превращалась в подобие Манилова из «Мёртвых душ» Гоголя, но сегодня с Маниловым Настя решила покончить.

Помещение деканата встречало её прохладой. Высокая, отглаженная секретарша никак не могла взять в толк, что Настя хочет и зачем отнимает у неё выкроенное для соцсетей время.

– Мне нужен академический отпуск! – настаивала Настя, глядя на женщину снизу вверх.

– Беременна?

– Нет.

– А что тогда?

Настя задумалась. Самым честным ответом было: «Не хочу учиться в вашем заведении», но он бы вряд ли сработал, поэтому пришлось соврать быстро и, не раздумывая:

– Проблемы со здоровьем. Больные почки. Кладут в больницу.

– Справку приноси, – простонала секретарша, – и будет тебе отпуск.

Настя кивнула. Угрызений совести в моменты вранья она не испытывала, а врать ей приходилось часто, причём по поводу и без. «Прочесть» её было практически невозможно, и она использовала эту свою особенность без всякого зазрения совести.

«В больнице договориться наверняка получится, – размышляла она, попивая кофе «три в одном» из студенческой столовой. – С почками действительно дело – дрянь. Могут в стационар положить, а там начну готовиться к русскому и литературе. Запишусь на онлайн-курсы. Глядишь, и отец отстанет. Главное – всё делать вовремя. Чтобы изменить мир, нужно сначала измениться самой, – и, произнеся последнюю фразу на весь зал, Настя вышла из столовой.

***

Настя стояла у окна и смотрела, как с неба падают огромные белые хлопья. На дворе стоял декабрь: морозный, трескучий и снежный. Каждый день, когда отметка на термометре не опускалась ниже пятнадцати градусов, на улице шёл снег. Настя любила такие зимы, жаль, что в последние годы они выпадали нечасто. Снег напоминал ей о маме и том времени, когда они вместе лепили снеговиков, катались с горки и ловили снежинки варежкой.

Четыре месяца пролетели быстро. Настя со скоростью африканского гепарда бегала по больницам и даже успела полежать в стационаре. Но всякий раз, встречаясь со своим лечащим врачом, Кокшаровой Лидией Семёновной, получала только усталое покачивание головой да тихое причитание: «Что ж ты так гемоглобин за неделю уронила?» или «А ты как думала? С белком в мочи шутки плохи».

И всё же благодаря этой самой Лидии Семёновне Настя познакомилась с Оленёнком. На самом деле Оленёнка звали Алиной. Её мама разбилась на машине около года назад, а отца девочка не знала с рождения. Алину воспитывала престарелая бабушка, которая, как и Настя, лечилась от злосчастного пиелонефрита у той самой докторши Кокшаровой.

Настя мысленно окрестила новую подружку Оленёнком, потому что у той были большие оленьи глаза, и она смешно морщила носик. Раньше Настя никогда не играла с детьми и, встречая мамаш с колясками, раздражённо закатывала глаза, но теперь, словно специально бегала в поликлинику, чтобы увидеть девочку. Оленёнку недавно исполнилось восемь, но она была на удивление смышлёной и не по годам развитой девочкой. Иногда Настя приносила ей почитать свои детские книги, а потом, после долгой отсидки в очереди, бежала на вечерние курсы для подготовки к экзаменам. И не онлайн, как она рассчитывала четыре месяца назад, а очные, те самые, которые с трудом удалось выторговать у отца.

В тот вечер в конце августа он молчал, с беспокойством разглядывая потолок и пыльную люстру, а мачеха как всегда орала.

− Так и знала, что она учёбу бросит. Бестолковая. Пьёт, курит, гуляет. Мы тебя до пенсии содержать будем?

Настя смотрела на неё исподлобья, так, как привыкла смотреть с детства, и мысленно считала до десяти и обратно. Не помогало. Она не любила приходить к отцу домой, предпочитая общаться с ним на нейтральной территории. Мачеха не просто раздражала Настю всем своим видом, а вызывала с трудом сдерживаемую тошноту.

− Я беру академ не для того, чтобы болтаться, а для лечения, но кому-то, похоже, очень хочется, чтобы я закончила как мама.

Мачеха цокнула и закатила глаза. Отец погладил подбородок. Оплачивать курсы он отказался, но «ежемесячного пособия» не лишил. Впрочем, таким решением Настя вполне осталась довольна. Русский язык она подтягивала, занимаясь с неуспевающими школьниками (спасибо общению с Оленёнком), а литературу и обществознание повторяла в образовательном центре.

Самое забавное, что она даже подружилась с соседкой сверху, с которой целый год почти не здоровалась. Звали её Алевтина Аркадьевна. Одинокая сгорбленная старушка восьмидесяти трёх лёт, которая прошлым летом похоронила мужа и двух сыновей. По дому Алевтина Аркадьевна справлялась, да и помощница из соцзащиты к ней часто наведывалась, пенсия устраивала – на еду и лекарства хватало, чего не хватало так это человеческого общения, а потому Настя решила иногда забегать к ней в гости. Пару раз тётя Аля толкала ей в карман «тысчонку» просто так на «День молодёжи». Настя отнекивалась, но брала, хотя и чувствовала угрызения совести. Ведь она целитель. Должна помогать людям бескорыстно, но пока помогать бескорыстно получалось от случая к случаю, а вот тосковать по Сергею – с регулярным постоянством.

За прошедшие четыре месяца не проходило и дня, чтобы она не мониторила его страничку в социальных сетях. Судя по фотографиям, Сергей по-прежнему был один. Как и раньше, в конце августа, его аватарку украшала фотография, на которой он сидел в обнимку с мольбертом. И время от времени, глядя на этот снимок, Настя ловила себя на совершенно преступной мысли о том, что неплохо бы позвонить ему и попросить о встрече, но, коснувшись телефона, обычно откидывала несчастный аппарат в сторону. Сергей для Насти находился под запретом, так же как выпивка, сигареты и излишнее содержание соли в пище. Под запретом теперь было почти всё. Всё, кроме собачьего приюта. В этом отношении Настя оставалась верной себе, продолжая любить животных больше, чем людей.

Вот и сегодня она стояла у окна, поджидая директора «Верности», чтобы поделиться с ней идеей насчёт гениального проекта «Помоги лохматому другу». Дело это Настя начала вместе с мамой одного из своих учеников. Как-то утром они повесили несколько плакатов на дверях местной школы, бросили клич другим родителям в вайбере и стали потихоньку собирать тёплые вещи и еду для собак. Благо учителя не возражали и постепенно подключили всех школьников, сваливая провизию со старыми одеялами и шприцами в углы классных комнат. Дети работали слаженно и быстро, акция должна была закончиться в конце февраля, и Настя, наблюдая новые поступления, каждый раз удовлетворённо потирала ладошками. Количество вещей для приюта росло день ото дня, и сегодня девушка пришла выпрашивать у директора приюта машину, чтобы привезти собранное, но директор всё не появлялась и не появлялась.

– Коту помощь нужна. Мне бы ветеринара.

Скрипнувшая дверь и столб холодного воздуха заставили Настю оглянуться. На пороге стоял парень чуть старше её. Высокий, худощавый, в тёмной куртке, похожей на телогрейку, и в нахлобученной на брови чёрной шапке. «Как маяк посреди океана», – почему-то подумала Настя и улыбнулась. Покрасневшее от мороза лицо парня показалось ей знакомым, но вспоминать было некогда: кот, завёрнутый в шарф, почти не подавал признаков жизни.

– Машина сбила. До города далеко, – второпях рассказывал новоиспечённый спасатель. – Вот я и отнёс сюда. В приютах ведь есть ветеринары?

– Есть, – кивнула Настя и постучалась в коморку к Светлане Павловне, которая в «Верности» исполняла обязанности Айболита и считалась женщиной строгих правил.

– Не выживет. Травмы очень серьёзные, – сказала она двумя минутами позже, укладывая раненое животное на стол для осмотров. Парень насупился. Настя закусила костяшку левой руки.

– Давайте попытаемся. Может, прооперировать?

Настя дотронулась рукой сначала до кота, а потом до плеча Светланы Павловны. Ветеринарша кашлянула и стала доставать какие-то ампулы.

– Операция и процедуры обойдутся тысяч в шесть, – отчеканила она так, словно зачитывала кому-то смертный приговор. – Но надежды на выздоровление мало.

Парень покраснел и зашарил по карманам. Настя услышала звон монет. Он с трудом насобирал двести рублей и насупился ещё больше.

– Я займу у друзей, – пряча глаза в пол, пообещал он.

Настя достала телефон и открыла нужное приложение. Конечно, с человека, который проявил милосердие к уличному коту, взыскивать такие деньжищи было, по её мнению, настоящим кощунством, но здешний приют к государственным учреждениям не относился. Деньги на его нужды с неба не падали – директору приходилось крутиться. К тому же Настя понимала, что Светлана Павловна, чтобы спасти кота, использует препараты, рассчитанные на собак, а тех и без него не всегда хватало. Впрочем, в городе с парня содрали бы в разы больше.

Шесть тысяч Настя отправила на имя директора. Те самые шесть тысяч, что заработала для оплаты курсов.

– Я отдам. Постепенно, – уверял парень, когда они вместе выходили из смотровой.

– Хочется в это верить. Ну и как зовут тебя? Чёрный плащ?

– Глеб.

– А меня Настя.

– Учишься или работаешь?

– Учусь в политехе. Специальность – металлургия. А ты?

– Академ взяла. Весной перепоступать хочу.

Глеб расстегнул куртку и стащил с головы шапку. Его длинные ресницы и тёмно-серые глаза нравились Насте всё больше и больше. Даже порядком заношенные брюки не смущали.

– Почему коту помог? Он ведь уличный. Машина чужая сбила. Другой бы на твоём месте мимо прошёл.

– У меня в детстве такой же был, тоже машина сбила. Никто не подошёл, а в посёлке, где я жил, ветеринара сроду не было.

– Понятно. – Настя почесала нос. – А ты откуда?

– С области.

– А здесь живёшь где?

– В общежитии на Красноармейской. Третий курс.

– Классно.

– На кого перепоступать планируешь?

– На журналиста, – хотела ответить Настя, но у Глеба зазвонил телефон. Тяжёлый, кнопочный, с маленьким экраном.

После слов «Да, мама», парень побледнел и выбежал на улицу. Шапка и шарф так и остались лежать на скамейке. В тот день он не вернулся, номер телефона, естественно, тоже не оставил.

Весь следующий месяц Настя сидела без курсов и изучала экзаменационные темы дома самостоятельно. Светлана Павловна ошиблась: кот выжил, даже раздробленная лапа не помешала.

– И что с ним делать? – убивалась она. – Не усыплять же после такого лечения? И на улицу обратно не отпустишь. Хромой – как пить дать, собаки задерут. И в приюте не оставишь: собачий, как-никак. В помещении одно место для кошки, да и то отдано кормящей матери с пятью котятами. Три дня назад подбросили под крыльцо, а она возьми да окотись.

Настя не стала думать и взяла кота к себе. «Хоть не так одиноко будет по вечерам», – рассуждала она, покупая лоток, миску и корм.

Кот оказался хорошим. Ел за двоих, мимо лотка не промахивался, мурлыкал регулярно. Настя быстро поняла, что он не так давно попал на улицу и долгое время жил с человеком.

– И чего хозяин тогда тебя выбросил? – недоумевала она, почёсывая питомцу серый животик. – К туалету приучен, обои не дерёшь, ешь аккуратно.

В ответ кот принимался громко мяукать, вероятно, рассказывая печальную историю своей жизни, а Настя надувала губы, жалея, что не понимает кошачий.

Она назвала его Счастливчиком и разрешила спать на кровати. К началу февраля вернулась на курсы, продолжила обсуждать книги с Оленёнком и по-прежнему развлекала разговорами Алевтину Аркадьевну. Настя не спеша прокладывала свой жизненный путь и превращала малое в среднее. Размышляла, доказывала и…неожиданно начала писать. Рано утром или поздно вечером просто открывала тетрадь в клеточку и записывала всё, что приходило в голову. Мысли, чувства, планы... Счастливчик тёрся о ногу, за окном светила Луна, и даже звёзды в такие моменты сияли ярче, чем обычно. На писательство в день выделялось не более часа, но однажды этот час у неё бессовестно отобрали.

Протяжный звонок в дверь заставил Настю вздрогнуть. Маленькая стрелка на циферблате приближалась к «девятке». Девушка встала со стула и на всякий случай взяла на руки Счастливчика. С ним она чувствовала себя в безопасности.

Заглянув в глазок, Настя ахнула. На лестничной клетке стоял Глеб собственной персоной. За прошедшие полтора месяца он ничуть не изменился: всё та же телогрейка и чёрная шапка, разве только щёки стали заметно бледнее.

– Пришёл деньги отдать, – промычал он, сверля взглядом коврик у дверей, когда она открыла. – Мне сказали: ты курсы оплатить не смогла.

– Допустим.

– И кота забрала.

– Ну, – пожала она плечами, – не выбрасывать же. Почему убежал тогда?

– Маму на скорой увезли. Инфаркт.

– Жива?

– Нет.

– Мне жаль.

Настя переминалась с ноги на ногу. Только сейчас она поняла, кого напоминал ей Глеб. Девочку из зеркала. «Словно отец с дочкой», – произнёс давно молчащий краешек сознания.

– Угу. Ладно вот, – он вытащил несколько купюр из кармана и вложил в её ладонь. – Возьми.

– А сам?

– Мне не привыкать.

Глеб постоянно косился в сторону лестницы, а Настя не знала, как его удержать. Именно сейчас, в эту минуту, она вдруг поняла, что Глеб как раз тот человек, которому ей и стоит помогать, потому что он и только он может помочь ей.

– Чаю выпьешь? – предложила она. – Посидим на кухне. Я книгу писать начала.

– О чём?

– Не знаю пока. Придумала только начало: «Однажды мой учитель сказал, что одна хорошая история способна изменить мир. Тогда я ему не поверила…». Мысли насчёт продолжения есть?

И Глеб неуверенно кивнул…

Он лежал на столе между принтером и рамкой для фотографий. Изрядно погрызенный, затупившийся, с потемневшей от времени стирательной резинкой. Обычный простой карандаш, который Она часто называла волшебной палочкой. Всё от того, что когда-то очень давно так назвал его Он.

В тот день она праздновала круглую дату и считалась почти взрослой, как-никак ей исполнилось десять. Родители сняли для неё детское кафе, заказали огромный торт и собрали всех соседских ребятишек её возраста. Он пришёл в коротких штанишках, чумазый и совершенно растрёпанный. Её папа и мама снисходительно переглянулись, бабушка и дедушка осуждающе приподняли брови, некоторые из детей показали на него пальцем и захихикали. Он держал в руках одну-единственную шоколадку «Alpen Gold» с вишнёвой начинкой, потому что знал, как сильно она любит вишню, да карандаш, простой карандаш приятного изумрудного цвета. Он выбрал этот подарок сам и сам же его оплатил на деньги, сэкономленные от школьных обедов.

– Знаешь, это не простой карандаш, – полушутя-полусерьёзно заявил он, – это волшебная палочка. Если очень-очень сильно чего-то захотеть и записать это желание на бумаге, то оно непременно исполнится.

– Я запомню, – вежливо сказала она, а потом, слегка смутившись, шаркнула ножкой и поверила.

Конечно, поверила. Ведь не зря же она часами напролёт вырисовывала этим самым карандашом длинные строчки желаний сначала в дневнике в узкую полоску, потом в нелинованном блокноте, а после в датированном ежедневнике. Но желания никак не хотели исполнятся.

– Мало писать, – часто журил её он, – надо верить и хотеть очень-очень сильно. Видимо, ты слабо веришь и почти не хочешь.

И тогда она принималась хотеть чего-то с утроенной силой, хотеть до дрожи в коленях, но и тогда желание оставалось только желанием. Её охватывало бессилие, потом гнев, и она начинала кричать на вещи, срывалась, брала в руки злосчастный карандаш и швыряла его об стену.
Когда карандаш падал на пол, она уходила на кухню, распахивала окно и представляла, как превращается в белую ласточку и улетает куда-нибудь на Кавказ дышать горным воздухом. По правде говоря, она даже не знала, бывают ли на свете белые ласточки и могут ли они пролететь расстояние в три тысячи километров, но уже не имело абсолютно никакого значения, потому что уже через несколько секунд он звонил ей по стационарному телефону.

Он был единственным, кто знал, как поднять ей настроение. Хватало минуты и двух-трёх шуток про начальника или бомжей, не поделивших скамейку в парке. Она смеялась, он кивал. Конечно, она не могла знать этого наверняка, но чувствовала, что он кивает всякий раз, когда она смеётся над его шуткой. Дышать становилось легче, и мысли о Кавказе уходили куда-то на другой план. Через пять-шесть минут она, довольная и успокоившаяся, рассказывала ему, что завтра идёт на свидание с сыном очередной маминой подруги. Кажется, его имя Саша или Паша. Она не помнила точно, он молчал и давал ей возможность выговориться. На двадцатой минуте они заканчивали разговор и желали друг другу спокойной ночи. На завтра она шла на свидание уверенная, что в этот раз точно встретит своего единственного, что финансовый кризис закончился, а дурацкая проблема раздела имущества с бывшим мужем рассосётся сама собой. Потом она переезжала к этому Саше или Паше, либо перевозила его к себе, жила с ним душа в душу несколько месяцев или даже полгода, записывала новое желание и… снова бросала карандаш в стену, потому что оно опять не сбывалось. И он звонил снова. Ровно через пятнадцать минут с момента, как карандаш падал на пол. Каким-то образом он всегда чувствовал, когда нужно было набрать её номер. Год за годом, десятилетие за десятилетием.

Так случилось и сегодня. Она как обычно бросила карандаш, от того, что Аркаша не оправдал её надежд. Распахнула окно и представила себя белой чайкой, парящей в небе. Она ждала. Ждала его звонка. Но он не позвонил ни через пятнадцать минут, ни через двадцать, ни через час…

В панике она задумалась. Такое развитие событий ей совершенно не понравилось. Он звонил ей всегда. Она бросала карандаш, подходила к окну, а затем слышала трель колокольчиков из комнаты. Годами отработанная схема никогда не давала сбоев. Тогда почему сегодня что-то пошло не так?

Не сводя глаз с телефона, она включила телевизор. По одному из каналов показывали «Формулу любви». Ему нравился этот фильм. Он всегда так смешно произносил фразу: «Зачем нам кузнец? Нам кузнец не нужен», – и морщил лоб. А ещё он любил жареную картошку с грибами. Она плохо понимала, откуда знает об этом, но откуда-то знала, а потому поплелась на кухню. Она вдруг решила, что, если приготовит его любимое блюдо, то всё станет как прежде, и он наберёт её номер. Но картошка не помогла. Телефон молчал, и это разрывало ей сердце.

Окончательно отчаявшись, она вернулась в комнату, встала на колени и стала обшаривать руками пол, пытаясь отыскать карандаш. Но тот никак не находился. Видимо, пропал навсегда и забрал её уверенность в завтрашнем дне с собой...

Прикрыв глаза, она схватила телефонную трубку и набрала заветные цифры его номера сама. Она знала их. Много лет назад они договорились никогда и ни за что не менять номера на стационарных телефонах. Она позвонила и дождалась гудков. Сейчас он ответит и тут же придумает какую-нибудь байку про вдову из пятого подъезда или знакомого поэта-песенника, но… говорить с ней почему-то начала какая-то девушка.

– А можно Костю? – второпях спросила она.

– Ммм, – девушка замялась. – Нет, он сейчас не может подойти.

Сердце её забилось быстрее. Земля под ногами качнулась, и она схватилась за тумбочку, пытаясь предотвратить падение.

– Ему что-то передать?

– Передайте, что я потеряла волшебную палочку…

– Что? Что Вы сказали?..

Она повесила трубку. Ей казалось, что кто-то сжал её внутренности, вытащил наружу, а потом втолкнул обратно. Слёз не было. Она просто таращилась в одну и ту же точку на стене и иногда расправляла пальцами спутанные волосы. Она действительно потеряла волшебную палочку. Сразу и одним махом. Только ею был не карандаш, а Он. Он был её палочкой-выручалочкой, палкой-тащилкой и палкой-опорой Бог знает сколько лет. И когда он звонил, дело было в не в падении карандаша, просто он всегда чувствовал, когда ей становилось по-звериному плохо, а она бросала его каждый раз об стену, когда соглашалась на свидание с очередным Сашей, Пашей или Аркашей.

На работу она не пошла. С утра позвонила начальнику и сказала, что заболела. Тот поверил – голос у неё был совершенно охрипший. Пожелал скорейшего выздоровления и отключился. Она легла на пол, свернулась калачиком и заскулила.

Через час в дверь постучали. «Наверное, газовщик», – в сердцах подумала она. Старшая по подъезду ещё неделю назад предупреждала всех, что первого апреля с 11:00 утра до 17:00 вечера в доме будут проверять газ. Ей с трудом удалось подняться. Краем глаза ухватив отражение в зеркале, она поняла, что выглядит не просто плохо, а отвратительно плохо, но впервые не придала этому и малейшего значения. Ей хотелось, чтобы газовщик ушёл поскорее.

Но за дверьми никакого газовщика не было.

За дверьми стоял Он, такой же чумазый и растрёпанный, как тогда на дне её рождения.

– Тебе только коротких штанишек не хватает, – утирая слёзы, промямлила она.

Он улыбнулся ей от уха до уха и вытащил из кармана шоколадку «Alpen Gold» с вишнёвой начинкой и длинный-предлинный простой карандаш изумрудного цвета.

– Мне сказали, что ты потеряла волшебную палочку. Пришлось объехать полгорода, чтобы купить тебе новую…

Король Леонард горделиво прохаживался по тронному залу. Наконец-то! Наконец-то, он держал в руках ребёнка. И не просто ребёнка – сына. Мальчика! Наследника! Наконец-то, королева Маргарет соизволила родить, и это почти после пяти лет брака. Впрочем, она оказалась не так глупа, как он о ней думал. Сообщила новость о беременности за час до того, как он собирался сослать её в монастырь, как королеву Элизабет, и попробовать в третий раз с какой-нибудь молоденькой австрийской принцессой небольшого ума, но зато с широкими бёдрами. Учёность женщине совершенно ни к чему. Её это только портит. Зачем знать латынь, геометрию и основы стихосложения, если она не в состоянии зачать ребёнка? Незачем! Предназначение женщины в другом – рожать, рожать и ещё раз рожать. Как бы то ни было, королева Маргарет доказала свою способность к деторождению. У неё получается, а значит, ей придётся наполнить этот зал принцами и принцессами до отказа, а если что-то снова пойдёт не так, он всё-таки отправит её в монастырь и попробует в третий раз…

– Ваше Величество, принц Филипп приехал. Он желает посмотреть на наследника

Старый дворецкий Джон никогда не нравился королю Леонарду. Да он почти ненавидел этого вышколенного брюзгу и терпел только ради матери. Королю Леонарду в Джоне претило абсолютно все: кивки, покашливания, обращения, но больше всего открытая демонстрация любви к принцу Филиппу. Вон, даже сейчас косо смотрит, старый лицемер. Нет, не надо было слушать мать, нужно было давно послать этого Джона на плаху, причём вместе с обожаемым Филиппом. Ишь, какой мерзавец, полгода во дворец не показывался, а, узнав о наследнике, стрелой примчался. Небось коня загнал, лишь бы лично удостовериться: а не наврали ли завистники. Ну-ну, пускай наслаждается зрелищем.

– Зови.

Принц Филипп зашёл неспешно, вежливо поклонился и на два шага приблизился к монарху. Король Леонард победоносно развернул перед братом пелёнки, демонстрируя истинность разнесённых по дворцу сплетен.

– Королева Маргарет подарила нашей стране наследника. Мальчика! После моей смерти на трон взойдёт он. Я нарёк его Ричардом. Так что тебе короны не видать. Только, если поднимешь мятеж, но на это у тебя кишка тонка.

Последние две фразы король Леонард, разумеется, произнёс мысленно. Принц Филипп улыбнулся и с особой нежностью посмотрел на ребёнка.

– Я поздравляю Вас, Ваше Величество. Пусть Принц Ричард растёт таким же здоровым, сильным и справедливым, как его отец.
Король Леонард усмехнулся и махнул рукой. Уж что-что, а справедливость не была отличительной чертой его характера.

Принц Филипп попятился назад и вышел за пределы тронного зала. Уже на конюшне пятью минутами позже старый дворецкий Джон со слезами на глазах пожимал его руку:

– Мне жаль, Ваше Высочество. Очень жаль. Я надеялся, что ребёнок умрёт или родится девочка. Трон Ваш, Ваш по праву совести…

Принц Филипп ловко вскочил на коня.

– Будь верен своему королю, Джон, и его наследнику. Настанет время, и наше государство получит поистине справедливого монарха, – а затем, наклонившись к гриве лошади, добавил почти шёпотом: – Тем более, что в жилах всех новых королей отныне будет течь моя кровь…