Сделка. Ради наследника

АННА

– О, а что у нас здесь делает секретутка? – вскидываю бровь, останавливаясь на пороге кабинета мужа в собственном доме.

Скрещиваю руки на груди и, привалившись плечом к дверному косяку, с милой улыбкой рассматриваю композицию из сидящего в кресле Тимофеева, того самого, кто пока еще числится моим мужем, и Гусаровой, его а-ля идеальной помощницы, пристроившейся в шаговой доступности.

Почему идеальной?

Так она, как комбайн пашет, одновременно совмещая в себе целых четыре функции: секретарши в рабочее время, подружки для компании в обеденный перерыв, шлюшки по вечерам, когда мой муж якобы задерживается на важных переговорах, и телефонного психолога-реабилитолога по выходным.

Не зря ж Русланчик с ней до стертых подушечек пальцев с утра субботы до ночи воскресенья переписывается. То лыбясь, как чеширский кот, облизываясь и лайкая фотографии в стиле ню, то жалуясь на опостылевшую женушку, то строя грандиозные планы на очередную совместную командировку в соседний город, где можно без оглядки на время и вездесущих знакомых быть с молодой и легкой на подъем Ниночкой вместе.

– Аня? – едва заметно дергается благоверный.

Она самая.

Анна Тимофеева. Тридцатисемилетняя обладательница ветвистых рогов, о существовании которых узнала не так давно, но точно поняла одно – этот атрибут на голове абсолютно лишний, а значит подлежит сбросу.

Как и муж, с которым прожила девятнадцать лет.

И ведь думала – неплохо эти годы жила. Успели и дом простроить, и яблоневый сад посадить и сына-умничку родить и вырастить…

Однако, всем нам свойственно ошибаться.

– Анна Германовна? Здравствуйте, – вторит своему любовнику гостья этого дома, слегка напрягаясь. А вот загребущие ручки с мужских плеч снимать не спешит. Убирает, но не так чтобы поспешно.

– Здравствуйте, Ниночка. А вы что, пришли Русику карандашик поточить, да, пока жена в отъезде? – подмигиваю юной деве, указывая глазами на ширинку супруга.

Прослеживает. Немного краснеет.

– Я по работе! – возмущается почти достоверно.

Жаль, но лишь почти.

– Да ладно?! Правда что ли? – хмыкаю, откровенно ее разглядывая.

А чего теперь стесняться?

Хотя я на стеснительную никак не тяну. Да и не тянула никогда. Юристы – они такая каста, которая с багажом стеснения и скромности далеко вряд ли уедет. Потому и старается его скинуть еще в студенческие годы.

– Вообще-то, Анна, Нина – моя помощница, – вспенивается Русланчик, которому мои слова очень не нравятся.

Как не нравятся они и его пассии. Не зря ж она снова свои лапки к массивному плечу любовника тянет и ноготками в него жестко впивается.

Ути-пути, киса защитника подзуживает.

– Помощница… ага, я помню, – киваю с умным видом, по-прежнему препарируя Гусарову давящим взглядом, – именно эта должность прописана в ее трудовом договоре.

– Да, помощница! – продолжает злиться Руслан. – А еще она – девушка, которой ты сейчас говоришь гадости. Поэтому я настоятельно требую…

– Девушка должна с парнем в выходной день встречаться, а не с дедушкой, – обрубаю его пламенный спич. – А Нина у нас по ходу геронтофилка? Или просто любит звон монет, да?

Подначиваю, играя бровями.

Гусарова вспыхивает:

– Русик, это неправда. Ты – не дедушка.

Прикусываю изнутри губу, чтобы не засмеяться.

Как мило!

И, главное, честно. Про денежки же не отрицает?!

– К чему ты ведешь, Анна? И какой я тебе дедушка? Я – солидный мужчина в замечательном возрасте…

– … сорока девяти лет, – заканчиваю за него. – У которого сыну восемнадцать, а любовнице двадцать четыре. Русланчик, ты ее вдвое старше, – киваю на юную нимфу, – поэтому и дедушка. А может, – усмехаюсь, – и не только поэтому. У Ивана с Ингой все серьезно, если вдруг запамятовал. Не удивлюсь, если в скором времени они нас с тобой бабкой и дедом сделают.

– Л-любовнице? Ты… ты что… про нас всё знаешь? – наконец доходит до Тимофеева.

Он почти незаметно бледнеет, но то, как его рука тянется к вороту рубашки-поло, чтобы расстегнуть верхнюю пуговицу, выдает нервяк с потрохами.

– Д-давно?

Мы с Русланом поженились после моего окончания школы. Мне было восемнадцать. Ему на тот момент почти тридцатник. Разница в двенадцать лет нас абсолютно не испугала, а общие интересы лишь сплотили.

Два юриста в семье – один действующий и один будущий – разве ж могло нам быть скучно? Нет, конечно.

Руслан работал в адвокатской конторе, я очно училась на юрфаке. И спустя четыре года на руках у меня имелся не только красный диплом, но и наш трехгодовалый сынишка Иван. Спасибо мамам и бабушкам, которые сменяя друг друга, постоянно нам помогали.

Жили мы с Русланом неплохо, но общее желание вырваться из маленького городка в большой и перспективный не отпускало. Особенно меня. Все же амбиций и характера всегда было больше именно во мне, чем в муже.

И мы вырвались.

Изначально пришлось туго, ни знакомых, ни связей, ни работы. Но постепенно всё выправилось. Ваню устроили в сад, сами засели рядовыми подчиненными в офисах. А спустя шесть лет, немножко обрастя броней, решили открыть свою контору.

Естественно, дело пошло в гору не сразу, был и застой, и спад, но потихоньку-помаленьку раскачались, обросли связями, сделали в кое-каких кругах репутацию.

Постепенно из съемного жилья перебрались в собственное. Купили квартиру, машины, потом дом построили. Работы ни один ни другой не бросали, летом летали в отпуск на море и воспитывали единственного ребенка.

Всё, как у всех.

Да, любовью истинных половинок не горели, но и не были так уж безразличны друг к другу. Мир, дружба, взаимопонимание.

Я искренне считала, что быт и прожитые вместе годы притупляют огонь у всех пар. Мы – не особенные. Это нормально. Ведь отношения держатся не только на сексе. Общие интересы, дела, дети, совместный отдых – паззлов для соприкосновения предостаточно…

Тем неожиданнее для меня стало открытие, что более-менее активный в суде, но абсолютный омуль в семейной жизни Тимофеев под полтинник вдруг решил пуститься во все тяжкие.

Да еще так шаблонно.

Спутался с секретуткой…

– Достаточно для того, чтобы понять, что больше так продолжаться не будет. Выбрал сикуху, с ней и оставайся, – отвечаю мужу на его вопрос, а после вновь обращаюсь к Гусаровой, охнувшей по поводу «сикухи». – Ниночка, а вы чего Руслана за плечо тискаете? Неужто все ждете, что он раскроется и станет за вас заступаться? Зря. Не дождетесь. Он – абсолютный ноль. Бесхарактерный, безынициативный, что в работе, что… в жизни.

Блондинка лишь на секунду поджимает губы, но потом выдает обалденное, явно стремясь больнее уколоть:

– Зато он любит меня!

Упс! Не колет.

Опускаю ресницы и качаю головой, не тая усмешки.

– Любит? Тебя? Не будь рыбкой Дорри и хорошенько запомни мои слова, – на время перехожу с вы на ты. – Русик – однолюб. Он любит только себя. Так что… если не залетишь, так и просидишь в любовницах… и то, – давлюсь смешком, вновь кивая на мужнину ширинку, – пока не высохнут фонтаны.

– Анна!

– А что не так, дорогой?

– Прекрати меня оскорблять! – заявляет Тимофеев, дергаясь в кресле, но не особо сильно пытаясь из него выскочить. – Я прекрасно себя чувствую, и Ниночке все нравится!

– Да ты что? – цокаю языком. – Это ж какие, однако, у твоей пассии невысокие требования к партнеру, раз ее две минуты секса устраивают… Или ты перед встречей виагрой заправляешься? Смотри, милый, сегодня жеребец, а завтра упс и мерин.

– Прекрати сейчас же! – стукает кулаком по столу разозленный Руслан и весь подбирается. Даже животик, совсем чуть-чуть лежащий на коленях, в себя втягивает. – Я запрещаю тебе так с собой разговаривать!

– Это ты ей запрещай, – киваю на Ниночку, нисколько не впечатляясь воплем, – как подчиненной. А мне не надо.

– А знаете, очень даже хорошо, что вы про нас все узнали, – вдруг оживает Гусарова и широко усмехается. – Меньше проблем с объяснениями, нытьем и стенаниями будет.

– Правда что ли?

– Да! – подбоченивается. – Мы с Русланом любим друг друга и будем вместе. А вы… вы пойдете прочь! И отсюда, – кивает на кабинет, – и из его жизни, потому что вы для него уже давно лишь привычка!

– Привычка… как мило… – умиляюсь открытому хамству.

Может, ей за храбрость и честность поаплодировать?

– Я не закончила! – прерывает мою мысль Ниночка и для пущего эффекта усаживает свой тощий зад на стол перед моим мужем, а его самого за плечо обнимает. – Так вот на развод Руслан подаст сам. Прямо завтра, в понедельник. Я все документы подготовлю. Что же касается раздела имущества – юридическая фирма принадлежит ему, поэтому, думаю вам, Анна Германовна, прямо сейчас уже стоит озаботиться поиском нового места работы. Этот дом оформлен на папу Руслана, так что тоже можете на него не претендовать. А квартира, да, она – совместно нажитое имущество. Мы ее поделим пополам. Что же до вашего сына – Ивану уже есть восемнадцать. Так что на алименты даже не рассчитывайте! И да, так уж и быть, Русланчик будет щедр в отношении вашей машины. Ее он оставит вам целиком.

– Хм, действительно щедро, – киваю, стукая указательным пальчиком по губам, когда любовница мужа выдыхается. – А вы, Ниночка, хорошо подготовились, смотрю?!

– Конечно! – задирает подбородок юная прелестница. – У меня вообще-то юридическое образование, если запамятовали. И я четко изучила вопрос с имуществом Руслана.

– Похвально, что изучили. И про образование ваше помню. Как не помнить, – усмехаюсь, после чего улыбаться перестаю и полностью сосредотачиваюсь на Тимофееве. – У тебя есть пять минут, чтобы убрать эту пигалицу из нашего дома, если не хочешь проблем с полицией. И да, Русланчик, на развод я подала сама. Еще в пятницу. Как и на раздел имущества. Поэтому не пытайся что-то сделать со счетами и прочими активами за моей спиной. Уничтожу. Ты же не забыл, что в отличие от тебя у меня пасть более зубастая, да и диплом красный не купленный?

Тимофеев клацает челюстью, а я стучу по циферблату наручный часов.

– Время пошло, влюбленные.

АННА

Полтора года спустя…

– Ой, девочки, меня теперь обратно замуж пинками не загонишь. У нас почему-то разведенную женщину все жалеют. Ой, бедненькая. Какая ты несчастненькая... Слово еще такое обидное придумали – разведёнка. А мужик разведённый – он кто? Разведун? Разведёныш? Или развездюк? – вещает блогерша с экрана телефона голосом Степаненко.

– Расп..здяй он, вот кто, – подсказываю ей собственную версию.

Но с тем, что «обратно замуж пинками не загонишь», соглашаюсь на все сто.

Нафиг – нафиг такое счастье. Я там уже побывала, больше не хочу. Хорошего, как говорится, помаленьку.

Хотя, какое маленько? Я девятнадцать лет с одним человеком рука об руку прошла. У некоторых трудовой стаж при выходе на пенсию – того меньше.

А я вон сколько продержалась. И ведь еще больше тоже бы осилила, если б моего бывшего благоверного жаренный индюк в задницу не клюнул. Точнее, кризис среднего возраста не нагнал и по темечку дурью не приложил, потребовав срочно доказать свою мужскую состоятельность – взять и завести себе любовницу.

Конечно же, он, кобель-молодец, взял и завел.

А я узнала. И нас развела.

Терпеть к себе пренебрежение, когда обещал любить, уважать и заботиться? Нет, я не горазда. Слишком себя уважаю.

Развелась. И ни дня об этом не жалею.

Честно.

Уж лучше быть гордой разведенкой, чем замужней ланью с лапшой на ветвистых рогах, которую за глаза все жалеют и высмеивают одновременно.   

– Нет, девочки… ну, кому с мужем повезло… совет да любовь. А мне такое чудо попалось… эх, – продолжает отжигать блогерша. – Вот знаете, есть разные виды мужей. Муж – тик-ток. Веселый, но дебильный. Муж – аватар. Вечно синий. И муж – самовар. Большой, горячий, а краник маленький. Мой совмещал все три вида…

Прыскаю, на секунду прикрывая глаза, но следом поддакиваю юморной девчонке:

– Аналогично!

Мой тоже три вида совмещал. Только вместо аватара был кобелём. Пить не пил, но под чужие юбки периодически лазал.

За то и поплатился.

Мысленно потираю ручки и с улыбкой вспоминаю последнее заседание суда.

Чуть больше года назад нас с Русланом все-таки развели. Правда, не на тех условиях, которыми мне в лицо тыкала секретутка мужа, а на законных.

Почти.

Точнее, на тех, которые меня устраивали. Потому что за своё я была готова рвать зубами.

Но рвать особо не пришлось. Руслан, как человек не глупый и капельку трусливый, сам на всё согласился и всё подписал. Естественно, не по доброте душевной, а из соображений собственной безопасности.

С чего вдруг?

Всё просто. Мне было прекрасно известно о некоторых его махинациях в обход налогового законодательства. Имелись и подтверждающие документы, которые я мужу с удовольствием продемонстрировала.

Он проникся и, боясь потерять бизнес, репутацию и тот самый доход, но главное, не желая тесно общаться с компетентными органами исполнительной власти, и уж точно не желая сидеть в тюрьме, ерепениться не стал.

Принял тот вариант соглашения, который устраивал меня.

По нему наша приобретенная в браке квартира перешла в собственность сына. Дом мы продали, хотя юная шпингалетка, присев на уши Русика, очень старалась этого не допустить, а деньги и другие активы поделили пополам.

Так что на сегодняшний день я не только свободная дама, медленно, но верно приближающаяся к сорока годам, но и вполне обеспеченная. С обалденной квартирой – евротрешкой в новостройке, которую купила не так давно, машиной и счетом в банке с семью нулями.

Руслану остался бизнес. Из конторы я ушла.

Но ни капли о том не жалею.

Проанализировав свои возможности и желания, поняла, что не хочу быть адвокатом. Юристом мне спокойнее и душа лежит. Не надо постоянно ждать нападения, не надо оборонятся, не надо самой планировать наступления. Можно спокойно работать с документами, договорами, соглашениями, можно консультировать и вести переговоры, а адреналин, конечно, хорош, но лишь в ограниченных дозах.

Телефон в руках вдруг оживает мелодий вызова, а поверх видео с веселой блогершей всплывает хорошо знакомая аватарка.

Смахиваю зеленую иконку в сторону и тут же расплываюсь в улыбке, пусть собеседник меня не видит.

– Привет, Ванюш, – здороваюсь с сыном.

– Привет, ма. Слушай, я на ужин не приеду. Не обидишься?

– Нет, конечно.

Он и сам знает. Но все равно всегда звонит и предупреждает, за что я люблю его просто безмерно.

После развода Иван резко повзрослел, став моим преданным защитником, помощником и тем, кто даже по пустякам старается не обижать.

– Дела? – улыбаюсь, заранее догадываясь, чем сын планирует заниматься.

– Ну, почти, – соглашается. – У Инги родители сегодня во вторую смену оба работают. Ей со Светкой сидеть надо. И ужин готовить. А я…

– А ты у меня мастер на все руки, – подсказываю. – Девочкам помогать будешь?

– Ага, – представляю, как он кивает, а длинная челка при этом спадает на левый глаз. – Но скорее в очередной раз учить их, как варить макароны, чтобы те не слипались.

Смеюсь на протяжный вздох, хотя точно знаю, что сделан он понарошку.

Инга и Иван около трех лет встречаются, еще со школы, и варка макарон для них – практически семейная история, пусть вместе ребята пока не живут. Слишком молодые. Моему сыну недавно девятнадцать исполнилось, а Инга на полгода младше.

 – Тогда желаю вам удачи!

– Спасибо!

Почти сбрасываю вызов, но в последний момент торможу и уже без шуток добавляю:

– Вань, ты только до утра не задерживайся. Волноваться буду.

– Обещаю, ма, – хмыкает. Но не ворчит, что сверх меры контролирую. – Люблю тебя. Пока.

– Пока, мой золотой.

Откладываю телефон и иду на кухню, чтобы убрать мясо. Без Ивана не вижу смыла его готовить. Сама вполне овощным салатом и горячими бутербродами обойдусь.

***

Звонок с незнакомого номера будит меня в начале шестого. Растираю глаза, стараясь прогнать остатки сна, сажусь на постели и некоторое время смотрю на последовательность ни о чем не говорящих цифр.

Внутренности отчего-то сковывает морозцем, а душу накрывает предчувствием плохого, которое вот-вот нагрянет.

Будто оно уже рядом, притаилось за углом, поглядывает на меня и выжидает. А как только я возьму трубку и отвечу, заявит о себе во всей своей неприглядной действительности.

– Бред какой-то, – шепчу под нос, а после мажу большим пальцем по экрану. – Да. Слушаю.

Голос со сна немного хрипит.

– Анна Германовна Тимофеева? – строгий тембр моментально заставляет собраться.

– Она самая.

– Следователь сто второго отделения ГУ МВД России по Ленобласти Павленко Роман Александрович беспокоит.

Взгляд пулей устремляется в сторону циферблата электронных часов, высвечивающегося на приставке к телевизору. Никакой ошибки. Даже половины шестого нет.

– Слушаю вас, Роман Александрович.

– Скажите, Иван Русланович Тимофеев восемнадцатого ноль шестого две тысячи пятого года рождения – ваш сын?

– Да… мой…

– Он сейчас дома?

Предчувствие плохого накрывает воздухонепроницаемым одеялом и душит, душит, душит…

– Н-нет. Он у своей девушки ночевать остался.

– Девушки? Вы уверены?

– Да…

Иван действительно позвонил в начале двенадцатого. Сказал, что отец Инги повез ее мать в больницу. Какие-то осложнения с беременностью. Я и не знала, что та третьего ребенка ждет. И предупредил, что останется в доме Усачевых с ночевкой. Чтобы девочки, будучи одни, не сильно волновались.

Естественно, я согласилась.

– А в чем дело?

– Я сейчас нахожусь на месте ДТП. Мотоциклист не справился с управлением и слетел в кювет. При нем обнаружены документы, принадлежащие, как понимаю, вашему сыну.

– Что? К-как ДТП?

– Авария на седьмом километре Пригородной трассы в направлении Луги.

Мозг отключается. Слова слышу, даже распознаю, а в общую кучу собрать, чтобы понять смысл, никак не получается.

– Подождите, быть того не может! – мотаю головой. – Он сейчас у своей девушки. Инги Усачевой. Спит. Рано же совсем. А утром к девяти он обещал приехать домой.

– У него есть широкий шрам на левой брови?

– Д-да…

Качелью в детском саду стукнуло. Воспитатель в тот день возилась с новенькой девочкой, которая все плакала, и не уследила.

– А на правом запястье маленькая татуировка «мама» на английском?

«Mom»

Господи, нет!

Из-за того, что забываю делать нормальные вдохи, дыхание сбивается, а в груди начинает печь.

– Д-да…

Во время развода Руслан вдруг решил познакомить Ивана со своей новой любовью. Пригласил того в кафе. Манипулятор хренов! Ну, Ваня и сходил. Бывший муженек потом звонил, вопил и истерил, что Ванька, вместо того чтобы принять будущую мачеху, Ниночке на голову тарелку с яичной лапшой надел, а после, обозвав отца феерическим долбоебом, просравшим лучшую в мире женщину, удалился.

А вечером у сына уже была татушка на руке.

Я его не отругала ни за разборку с папочкой, ни за наколку. Чего зазря истерить? Парень он взрослый, голова на плечах есть и варит. Раз так решил, значит, решил.

– Анна Германовна, – врывается в воспоминания голос, говорящий какие-то ужасы, – скажите, ваш сын выпивал за рулем?

– Что??? – меня аж подкидывает на кровати. – Нет, конечно! Иван негативно относится и к алкоголю, и к сигаретам… – а потом словно молнией прошивает. – А почему вы говорите о нем в прошедшем времени? Что с моим сыном?

– Авария с летальным исходом. Мне очень жаль.

– Нет. Нет! Этого не может быть!

Дрожь сотрясает тело. А потом начинает колотить так, что еле удерживаю телефон в руках.

– Следствие, конечно, проведет весь ряд необходимых действий для установления истинной картины случившегося, но на данный момент рабочая версия – водитель, будучи в алкогольном опьянении не справился с управлением и погиб.

Слезы размывают видимость, но мне на это абсолютно все равно.

– Нет. Вы ошибаетесь. Слышите? Ошибаетесь! Мой сын жив. Жив! Он у своей девушки.

– Я все же попрошу вас подъехать во второй городской морг к восьми утра…

АННА

К моргу подъезжаю в десять минут девятого.

Обычно до тошноты пунктуальная, сегодня я не испытываю никаких чувств, что заставляю кого-то себя ждать. Ни вины, ни стыда, ни нервозности.

Опаздываю, а внутри ничего не екает. Одна сплошная пустота и промозглый холод. Тот самый, что образовался в груди еще во время разговора со следователем, и так и не отпустил.

Сковал намертво и надежно глушит эмоции. Все. До единой.

Я словно робот с набором первичных функций – двигаюсь, смотрю, слушаю. И не чувствую. Ничего не чувствую.

Краем глаза цепляю собственное отражение в зеркале заднего вида, прежде чем заглушить мотор и выйти из машины, и вместо того, чтобы потянуться в ручке двери, касаюсь холодными пальцами лица. Белое, неживое, абсолютно чужеродное, больше смахивающее на восковую маску, чем то, что я видела в зеркале на протяжении тридцати с лишним лет.

Пока пересекаю расстояние от парковки до входа в одноэтажное отдельно стоящее панельное здание морга, ловлю на себе чужой взгляд.

Мужчина, высокий, тощий, совсем немного сутулый, одетый в темную штатскую одежду, стоит в стороне от крыльца, спрятав одну руку в карман кожаной куртки, и ей же придерживает подмышкой папку, во второй прячет от промозглого осеннего ветра зажжённую сигарету. Мент. Их во что не одень, с обычными людьми не спутаешь. Взгляд все равно погоны выдаст.

– Анна Германовна? – направляется ко мне, едва я достигаю серой железной двери, и, выбросив бычок в урну, представляется. – Следователь Павленко Роман…

– Александрович, – заканчиваю за него. – Я с первого раза запомнила.

Профессиональная привычка улавливать информацию на лету даже в такой день не подводит.

– Доброе утро.

А вот это он зря произносит.

Реагирую сухо:

– Для кого?

Но ответа не жду, как и не смотрю на мужчину. Первая поднимаюсь по двум бетонным ступеням и, потянув на себя тихо скрипнувшую дверь, захожу внутрь узкого длинного коридора.

Бледно-желтая плитка под ногами, стены холодного фисташкового цвета, беленый потолок. Тишина и едва различимое гудение ламп дневного света.

Отвлекаюсь на что угодно, только бы не думать о предстоящем. Внутренности начинают гореть. А с учетом того, что они по-прежнему заледеневшие, делается дурно. Бросает то в холод, то в жар, то снова в холод. Так по кругу. И знобит, знобит, знобит.

Сжав зубы и до боли стиснув в ладони ремешок сумки, заставляю себя собраться и не дурить.

– Куда нам? – голос все же проседает.

– Сейчас я узнаю…

– О, вы уже пришли? Отлично, проходите ко мне сюда, а то мы вас заждались, – мужик в белом халате и шапочке появляется в проеме слева.

Высокий. Метра под два. Плечистый. Как русский богатырь.

Патологоанатом?

Угадываю.

Он представляется, но теперь не запоминаю ни имени, ни фамилии. Разглядываю его идеально белый халат и совсем неидеальный клеенчатый фартук, висящий на крючке.

Пятна. Это кровь?

– Вам сюда, – произносит работник морга, заводя нас в следующее помещение, а потом еще в одно.

Каталка. Металлический стол. Белая простынь. Под ней…

… мы вас заждались…

Слова крутятся на повторе.

Черный юмор патологоанатомов? А смеются над ним тоже только они?

– Готовы?

К этому можно быть готовой? Что за бред?

Кажется, я киваю.

Время, пока ткань сползает по лежащему на столе телу вниз, тянется улиткой, а потом в один момент взрывается рванувшим по пищеводу вверх сгустком желчи. Отшатываюсь, прикрывая рот рукой.

– Анна Германовна, вот выпейте воды, – голос Павленко пробивается сквозь нескончаемый гул, стоящий в ушах.

Следователь протягивает мне непонятно откуда и когда взявшийся стакан с водой и салфетки. Сама я в санкомнате возле унитаза. Как сюда попала – неведомо.

Да и неважно.

– С-спасибо.

Чтобы удержать граненый предмет, приходится взять его обеими руками. И все равно он едва не расплескивается.

– Это ваш сын? – интересуется следователь, едва я немного прихожу в себя.

Замедленно киваю, хотя мозг противится.

Нет.

Да.

Нет.

Да.

Да, боже, да. Там, на холодном столе, был мой мальчик. Мой единственный сынок. Любимый и желанный. Самый дорогой и…

– Да. Иван.

Снова трясет. В глазах печет. А слез нет.

– Мне нужно что-то подписать? – зарываюсь пальцами в волосы, тяну.

Вряд ли боль физическая перекроет душевную, но распадаться на атомы в истерике пока нельзя.

– Да. У меня протокол, – Павленко протягивает планшет с зажатым резинками по углам листом и ручку.

И вот тут я его удивляю. Потому что не тянусь сходу ставить закорючку, а внимательно вчитываюсь в корявый почерк.

– Когда я смогу увидеть протокол патологоанатомического вскрытия?

– Он будет подшит к делу и на руки не выдается.

Киваю. Спорить сейчас нет никаких сил. И в то же время понимаю, что свое все равно получу.

Выгрызу.

Не верю, что сын был за рулем пьяный.

Не верю, что он сам спровоцировал свою гибель.

Несчастный случай?

Не верю.

***

На крыльце притормаживаю. Накрывает то отупением, то дикой жаждой деятельности. Сердце тарабанит так, что в ушах закладывает. Перед глазами мутная пелена.

То, что погода испортилась, и начался ливень, даже не сразу осознаю. Лишь когда порывом ветра холодные капли в лицо бросает.

– Дождь… дождь, Ванечка… природа вместе со мной по тебе плачет… – выговариваю беззвучно и на негнущихся ногах преодолеваю две ступени вниз.

Останавливаюсь вне зоны, защищенной козырьком, запрокидываю голову и опускаю веки.

Крупные холодные капли бьют по щекам, лбу, глазам, губам. Смешиваются с моими горькими горячими слезами. Стекают по шее за воротник.

Не уменьшают боль – ее ничто уже не уменьшит, но совсем чуть-чуть приглушают. Делают чуть более терпимой, чтобы пожарище, полыхающий внутри, не превратился в смертоносную стихию, не разнес все к чертовой матери, не видя краев и берегов. 

– Анна Германовна, у вас все в порядке? – голос за спиной принадлежит Павленко. Пустой, равнодушный, никакой.

Господи, где этих бесчувственных чурбанов штампуют? На заводе по вторпереработке пластмассы? Он же робот. Не человек.

Не оборачиваюсь. Слизываю холодные капли с губ.

– Жить буду, – хриплю вслух.

К сожалению, – добавляю мысленно.

Хоронить детей – одна из самых жестоких пыток мироздания.

– Я свяжусь с вами, когда можно будет забрать тело для захоронения. Если что, мой телефон у вас тоже есть.

Нафиг бы он мне не сдался. Но киваю. Другому следователю дело вряд ли передадут. Придется общаться с этим.

– До свидания, Роман Александрович.

Делаю шаг вперед. Еще один. Иду. Тело двигается, а душа, словно привязанная, там, у ступеней морга, остается.

– Анна Германовна, постойте. Может, вас проводить? Я могу сесть за руль.

Да что ж ты такой неугомонный?

Приходится все же обернуться.

– Спасибо, я справлюсь, – смотрю на него прямо.

И даже представляю, что он видит.

Не лицо убитой горем матери, а такую же ледяную маску, как у него самого. И потеки от дождя.

Не слезы.

Слезы только для моего сына. Не для бездушных роботов, заверяющих, что мой сын пил за рулем.

Адвокатская профдеформация. Эмоциональная холодность и равнодушие. Пусть считает именно так, ведь он сто процентов уже в курсе, кто я такая.

– Тогда всего хорошего.

Отступает.

– И вам.

К машине иду размеренным шагом. Какой смысл бежать, если все равно вымокла насквозь? Да и внутри, несмотря на пожар, такой дикий холод, что уличная промозглость – сущий пустяк.

Печку все же включаю, а промокшее насквозь короткое пальто скидываю на пассажирское сидение. Остаюсь в черном бадлоне и такого же цвета джинсах.

Порывшись в сумке, достаю сначала салфетки – протереть руки, затем телефон. Отключаю беззвучный режим, который ставила, чтобы не беспокоили, и проверяю входящие.

Ни одного.

Чертовщина какая-то.

Я надеялась, что Инга перезвонит. Все утро ей набирала, но она не взяла трубку. И до сих пор – бросаю взгляд на часы: половина десятого – никак не отреагировала. Сообщения, и те не прочитаны.

Крепко спит? Или что?

Откинув голову на подголовник, с усилием растираю лицо и киваю самой себе.

Не успокоюсь, пока не выясню, почему Иван, вместо того чтобы ночевать в доме своей девушки, рассекал на мотоцикле. А Инга с какого-то фига от меня шифруется.

Думать о том, что и с ней могло что-то произойти, не хочу и не могу. Заранее становится не по себе.

Отключаю «паркинг» и, плавно трогаясь с места, покидаю стоянку.

АННА

Усачевы живут не в городе, а во вплотну́ю граничащем с ним поселке. Но если не знать территориальных особенностей, на такой нюанс даже не обратишь внимания.

Все близко, все рядом. Ни школы, ни сады, ни высотки, растущие, как грибы, посреди частного сектора, ничем не отличаются. Хотя нет, некоторые выглядят даже круче, так как являются объектами новой современной застройки. Те же навороченные школьные стадионы, разделенные 3D-сеткой на секции по видам спорта, детские площадки с развивающими комплексами и тренажерами, аллеи для отдыха со скамьями, качелями, подсветкой, вмонтированной в тротуарную плитку, и зелеными насаждениями в кадках.

В общем, фактически живешь в городской среде, а за свет и прочие блага цивилизации платишь в разы меньше – по расценкам сельской местности.

К частному дому родителей Инги подъезжаю, когда дождь практически сходит на нет.

Пока паркуюсь в узком кармане на пару машин, пока тянусь за курткой, надеваю, беру в руки телефон, выхожу – времени проходит не столь много, но за это время на пустующей улице появляется одинокая машина такси, приближается к воротам, куда я направляюсь, и тормозит.

Спустя минуту из салона выныривает Инга.

– Тётя Аня? Здравствуйте, – здоровается девчонка, удивленно нахмурив тонкие брови.

– Привет, – киваю, внимательно ее осматривая.

Лицо бледное, осунувшееся. Косметики ноль. Длинные волосы в обычную, малость растрепанную косу собраны.

– А вы тут как?.. – интересуется она, вытаскивая из кармана дутой куртки ключи и отпирая калитку. – Что-то случилось?

– Случилось, – подтверждаю подходя ближе.

Жду еще хоть какой-то реакции. Но ее нет.

Либо Инга хорошо играет непонимание моего рядом с ее домом присутствия, либо…

– Пф-ф-ф… – растирает она виски и жмурится, – что-то с Ваней? Простыл, заболел? Простите, я всю ночь не спала, голова плохо варит.

Морщится, будто та действительно у нее болит.

– Ночь не спала? – цепляюсь за слова, заходя во двор и шагая за ней следом к крыльцу.

– А Ваня вам не сказал? – оборачивается и тяжело вздыхает.

Отрицательно качаю головой и совсем не ожидаю, что, глядя на меня глазами побитой собаки, Инга друг выдаст:

– У мамы ночью выкидыш случился, и кровотечение открылось. Сильное.

Вот оно что.

А девочка продолжает:

– Чертова больница. Никакого толку, что отец ее туда заранее повез. Не спасли малого…  – прикусывает трясущуюся губу, а после сквозь слезы добавляет, – и мама… ничего до сих пор по ней неизвестно… пограничное состояние… и я… я боюсь, что она не …

Сейчас Инге никаких восемнадцати не дашь. Ребенок ребенком.

Бледная, растерянная, испуганная.

– Ты всю ночь была в больнице? – делаю вывод из услышанного.

– Ну да, – кивает. – Я Светланку на соседку, тетю Машу, оставила, – взмахом руки указывает на дом слева, – а Ваня меня с документами и вещами для мамы в больницу отвез. Он что, реально вам ничего не сказал?

– Не сказал, Инга, – вздыхаю, а затем тихо добавляю. – И уже не скажет.

– Что? – озадаченно хлопает ресницами. – Не совсем понимаю… точнее, ничего не понимаю… почему Ваня вам ничего не скажет? Поругались?

Качаю головой.

– Мой сын в аварию попал, – обнимаю себя за плечи, будто это поможет не развалиться на части от жестоких слов, которые собираюсь сказать вслух, и прислоняюсь боком к пластиковой обшивке стены. – Он разбился, Инга. Насмерть.

Замирает.

Смотрит на меня как на идиотку.

– Да ну бред… – выдает придушенно и хватается руками за шею. – Нет же, тёть Ань. Нет! Не верю. Вы чушь несёте. Я вам не верю… Я сама ему сейчас позвоню… я… позвоню. Господи, я этот дурацкий телефон дома оставила… Сейчас… сейчас я позвоню.

Срывается с места и, молотя ногами по ступенькам крыльца, несется к входной двери. Распахивает рывком и забегает внутрь.

Иду за ней следом. В прихожей торможу. Поверхностно осматриваюсь.

Инга всего на пару мгновений пропадает в одной из боковых комнат, затем возвращается с телефоном в подрагивающих руках.

Водит пальцем по экрану. Хмурится.

– Вы мне несколько раз звонили, – сипит, а затем, беззвучно шевеля губами, вчитывается в сообщения. Вскидывает на меня затравленный взгляд и вдруг оседает на пол. – Тёть Ань, миленькая, скажите, что это не он. Он не мог… не мог! Мы же с ним…

Замолкает и, зажав ладонями рот, ревет белугой.

С соплями и слюнями.

Некрасиво.

Искренне. Не на показ.

Опускаюсь к ней на пол и притягиваю к себе поближе.

Ее девичья боль нисколько не больше моей, материнской, но именно она жмется испуганным воробушком к моему боку и вербально молит о поддержке. Она молодая, а я – взрослая и сильная. Должна быть сильной. И я стараюсь. Как умею, как могу.

Глажу Ингу по спине, молча, закусив до крови губу. Потому что только так еще могу держаться. Ведь если дам себе волю, разревусь, то уже не остановлюсь. Рассыплюсь на части и уже не соберусь.

АННА

На то, чтобы собраться с силами и набрать бывшему, уходят практически сутки.

Не звоню сразу не потому, что боюсь ранить Тимофеева или щажу его психику, нет. Я тупо разваливаюсь на куски, когда пытаюсь озвучить вслух то, что моего ребенка больше нет.

Открываю рот, но выдавить из себя, что Ванька разбился и умер, не получается. Губы немеют, язык не проворачивается, а слова застревают в глотке.

Еще несколько дней назад сильная, теперь я осознаю свою слабость и беспомощность. Песчинка во Вселенной, которая плохо справляется с обрушившимся на нее горем.

Если вдуматься, то я смутно помню, как накануне вернулась домой от Инги. Спроси меня, в каком месте я бросила машину, закрыла ли ее, и как попала в квартиру – не отвечу. Работал автопилот. Да и сейчас именно он работает, заставляя что-то делать, чтобы не свихнуться, что-то говорить.

– Руслан, здравствуй.

– О, какие люди! Привет, Анна, – весело кхекает бывший. – Неужто в лесу медведь сдох, что ты решила меня набрать?

Реакция Тимофеева неудивительна. Расстались мы с ним не совсем друзьями. Точнее, совсем не друзьями. Как-никак, прежде чем отпустить его на вольные хлеба к молодой любовнице, я с него три шкуры спустила, как он всем «по секрету» жаловался.

Зато Гусарова не стеснялась и, прожигая меня ненавидящим взглядом в зале суда, рычала: «Обобрала, гадина!»

– Я по делу.

Мысленно готовлюсь произнести непроизносимое, а Русланчик, не замечая сухого тона, продолжает.

– Разве у нас с тобой еще какие-то дела остались, Аньк? Вспомнила, что мне лишняя пара носков перепала? Ха-ха. Один тебе отдать надо?

– Остались, Руслан. Наш общий сын. Иван.

Надежда, что Тимофеев станет серьезнее, тает, как утренний туман.

– Не-не-не, дорогая. Ты при разводе бабла хапнула столько, что вполне без моей помощи сможешь оплатить Ваньке учебу в универе. В любом. И все его прочие хочушки. Даже не надейся затащить меня еще и в эту кабалу.

Прикрываю глаза и, когда спазм чуть-чуть отпускает горло, произношу:

– Ваня не будет учиться в университете.

Очередной хмык.

– Ну, это ваши заботы. Хочет работать – пусть работает. Он – парень самостоятельный, отец давно ему не авторитет, – намекает на то, как Иван назвал его долбоёбом, – так что…

– И работать он уже не будет… никогда…

– О-о-о, как ты его разбаловала. Ну это, Анна, всё твоя заслуга! А я знал, что ты…

– Ваня разбился, Руслан, – перебиваю его бестолковый трёп, – вчера я была в морге на опознании.

– Что?

– ДТП, – сиплю, кусая до крови губы. Надо договорить, а после смогу снова расклеиться и пореветь. – Не справился с управлением.

– Твою ж…

– Ты приедешь?

– Э-э-э…

Пытаюсь игнорировать его очень громкое зависание и медленно продолжаю:

– Следователь утром звонил. Сказал, что в конце недели все документы будут подготовлены, и я смогу забрать… сына… для захоронения.

Павленко сказал «тело», но повторить это жуткое для любой матери слово я не могу.

– Ань… я… короче, я не в городе… и даже не в стране…

Веселость бывшего окончательно сходит на нет, зато появляются всё более продолжительные паузы между словами, а еще то ли неуверенность, то ли та же родительская боль, как у меня, заставляющая мозг разжижаться и не работать.

Лишь позже до меня доходит, что я ошибаюсь. А в Руслане вместе с печалью разгорается желание соскочить с уже ненужных ему забот.

– Ань, слушай, я ж женился на Ниночке…

– Поздравляю, – отвечаю чисто на автомате, без эмоций. Эта информация мне откровенно побоку – не больно, не радостно. Мы ж расстались.

Да и первостепенно то, что у меня сын в морге – вот где БОЛЬ.

Настоящая агония.

– Рус, я сама всем займусь, но хоть на прощание в зале памяти придёшь? На кладбище появишься? Ваня – твой единственный сын. Ты ж…

– Я… черт! Аньк, Ниночка беременна. Я ее на Бали на отдых увез. На три недели, чтоб отдохнула перед пеленками-распашонками. Ты, кстати, заграницу мне сейчас звонишь, дорого.

Он идиот?

– Руслан, твой сын умер.

– Ань, мы только четыре дня как прилетели. Я не смогу Ниночку одну здесь бросить. Она – не ты, она – слабая, нежная. И беременная. Ты ж меня понимаешь?

– Нет.

Горько усмехаюсь и качаю головой.

Не понимаю.

И не хочу понимать.

Можно развестись с женщиной, перестать ее любить и уважать. Но как можно развестись с собственным ребенком? Как можно на него наплевать? Как можно разлюбить продолжение самого себя? Как можно отмахнуться и проигнорировать прощание с ним? Прикрыться тем, что у тебя еще один малыш скоро родится?

Кошмар.

Какой, к чертовой бабушке, он после этого отец?

Дерьмо.

Впрочем, мне уже это неважно. Каждый сам делает свой выбор.

***

На похоронах Ивана многолюдно. Школьные друзья, институтские. Парни и девчата со двора. Компанейский сынок у меня был. Умничка.

Моё солнышко. Мой защитник. Моё сокровище.

Родители меня очень поддерживают. Мама, папа… если б не они…

Бывшие свекры тоже рядом, обнимают. У нас общая печаль. Все недопонимания и обиды уходят в прошлое.

Инга тоже присутствует. Похудевшая, бледная, с черным ободком на волосах и пустотой в глазах. Она все последние дни рядом. Поддерживает, помогает, гладит по плечу, когда зависаю, поит горячим чаем, когда валюсь с ног от усталости. Да и позже, когда все заканчивается, обещает не пропадать, а навещать.

И навещает. И поздней осенью, когда стеной идут проливные дожди. И зимой, когда дождь смешивается со снегом.

АННА

– Инга, а ты, что, беременная? – завороженно смотрю на округлый животик бывшей девушки моего сына.

– Ну да, – кивает она, неуверенно на меня поглядывая, и дрогнувшей рукой возвращает только что приподнятый с базы электрический чайник на место.

В голове словно переключатель щелкает. Окружающие звуки в один момент становятся громче и объемнее, краски ярче, запахи насыщеннее и гуще.

Растирая лоб, поворачиваюсь к настенному календарю и очумело смотрю на цифру, выделенную красным окошечком.

Двадцать седьмое февраля.

Очуметь.

С похорон сына прошло чуть больше четырех месяцев, на дворе предпоследний денек зимы, а у меня ощущение, будто я только вчера бросала горсть земли на крышку гроба своего мальчика и рвалась прыгнуть туда же, в могилу, следом, всей душой желая уйти за ним. За тем, кого любила больше жизни и всегда буду любить.

Боже, а что я делала всё это время? Как жила? И не свихнулась ли часом?

Ответ на первое – судя по всему, жила на автомате. А на второе – так сразу и не соображу, что сказать.

Может, я действительно немного «того» … или много? Вон Инга, которой я вновь возвращаю пристальное внимание, как-то странно на меня поглядывает. Может, ошибаюсь, но кажется, что в ее глазах мелькает и опаска, и недоверие.

Я же, очнувшись от четырехмесячного дня сурка, поглядываю на нее в ответ и, будто сто лет не видела, заново знакомлюсь.

Оказывается, она очень изменилась.

Раньше худенькая, как тростинка, теперь девочка, точнее, уже девушка, ощутимо прибавила в весе. Щечки явственно округлились и румянятся, сделав узкое скуластое лицо похожим на блинчик, губы стали пухлее, волосы длиннее и ярче.

Что же касается фигуры – прищуриваюсь – сразу сказать сложно. Она большей частью прячется под одеждой. Да еще такой свободной, что понять, где за всем шмотьем скрывается тело – очень сложно.

Хотя тут ничего необычного нет.

Сколько помню, Усачева всегда предпочитала стиль оверсайз, впрочем, как и мой Ванька. Балахонистые свитера, толстовки, штаны-парашюты, как я их, едва увидев, окрестила. Всё-всё-всё, кроме обуви, размера на три-четыре больше своего родного.

Сегодня она тоже особо не изменяет себе. Пусть стройные длинные ноги обтягивают темно-синие лосины, но всю верхнюю часть тела надежно прячет длинный, ниже попы, свитер-размахайка. Такой огромный, объемный, крупной вязки, что, примерь я его со своим сорок шестым размером, безбожно утону.

– Ингочка, тебя можно поздравить?

Соскальзываю взглядом с румяного лица вниз, в область талии, где чуть раньше, можно сказать случайно, заметила животик, и там надежно зависаю.

– Можно, – соглашается гостья, а через секунду добавляет, – и вас, Анна Германовна, кстати, тоже можно поздравить.

– Меня?

Вскидываю взгляд к девичьему лицу.

Пусть последние месяцы прошли, словно в тумане, мимо меня, оставив в памяти четким лишь то, как я всеми силами старалась обелить имя собственного сына и добиться пересмотра его дела, где он был признан виновным в собственной гибели, но мозг за это время явно не поплыл, а умение строить причинно-следственные цепочки сохранилось на достойном уровне.

Ребенок Вани!

Мой сын оставил после себя след. Сокровище. И мой новый смысл жизни.

– Да, – кивает Инга.

А я не сдерживаю улыбки. За спиной словно крылья восстанавливаются и расправляются, те самые, которые сгорели в жуткой агонии, когда я потеряла смысл жизни.

И я оживаю вместе с ними.

– Какой срок? Можно потрогать? А на УЗИ ты уже ходила? Кто у нас будет? Девочка? Мальчик? Впрочем, совершенно неважно! Господи, Инга, ты мне жизнь вернула.

Сокращаю между нами расстояние и очень аккуратно, боясь навредить, обнимаю девушку.

– Анна Германовна, да вас не узнать, – хмыкает Усачева.

Я же, отмахнувшись, спешу узнать все сразу и побольше:

– Ты сама как себя чувствуешь? Ничего не болит? Что врачи говорят? А мама с папой? Злились? Сильно? Ты такая умничка, что решилась оставить малыша и не сделала аборт. Не волнуйся только, я обещаю всегда быть рядом и помогать. Договорились?

ИНГА

Чувствую себя плюшевой игрушкой, которую тискает дорвавшийся до желанного объекта взбалмошный ребенок, и старательно тяну улыбку.

С плеч многотонный груз спадает. Наконец-то Тимофеева увидела моё деликатное положение.

Честное слово, я уже устала перед ней свитер и так и эдак задирать, чтоб она только узрела. А то ж после смерти Ваньки совсем чокнулась. Ничего не видит, ничего не слышит, ничего вокруг не замечает.

Все мысли – докопаться до виновника смерти сына. А дальше – хоть трава не расти.

Нет, я ее, конечно, понимаю. Смерть близкого человека – это жесть. Тем более, ребенка, который к тому же у тебя один-единственный.

Ладно, когда много…

Вот моя мать третьего потеряла, но тут я даже рада. Да, звучит цинично. Но! Жизнь заставляет думать и делать выбор не сердцем, а головой.

Куда нам еще больше нищету плодить?

Самим едва на жизнь хватает. Новую шмотку купить, так как старая свое отжила – постоянно деньги клянчить приходится. А ведь я, если подумать, не шикую. И вещи ношу по году-два. Понимаю, что лишней копейки в доме нет. Светка вообще все мое донашивает.

И видя всё это, родители на старости лет будто с ума посходили. Вздумали наследника себе состряпать.

Вот на кой черт?

Идиоты, прости, господи.

И чего в итоге получили?

Шиш с маслом! Выкидыш с осложнениями. Какую-то опасную инфекцию, после которой маман всё здоровье потеряла. А отец постарел на десяток лет.

Теперь первая не столько работает, сколько на больничных просиживает. А второй в нашей семье пашет, как очумелый, чтобы нас троих в такое сложное время прокормить. Хорошо, за домом есть место для грядок. Свое хозяйство – мрак, конечно, но подспорье весомое.

Я даже универ, куда чудом – спасибо недобору и низким проходным баллам по ЕГЭ – поступила на бюджет, хотела забросить. Чтоб тоже идти работать. Папку-то жалко.

А потом сюрприз – узнала, что в положении.

В первый момент испугалась – жуть!

Думала про аборт, но… блин, как говорится: не везет, так не везет. Пятнадцать недель. Какой нафиг аборт?

В женской консультации мне его делать отказались. Еще и пригрозили, что могу больше никогда не иметь детей.

Нет. Это в мои восемнадцать звучит не так уж страшно – кто о таком думает, когда в крови молодость бурлит, но… мать запретила, узнав.

– Нет, тёть Ань, не переживайте. Беременность идеально протекает, – отвечаю на вопрос. И в этом абсолютно не вру. – Не поверите, я про нее только к пятнадцатой неделе сама узнала. Никаких недомоганий не было. А женские дни? Так я из-за переживаний об Иване про них даже не вспоминала.

Да, не вспоминала. Это правда. Потому что волновалась о другом.

Как-то я, точно сдуру, обратила внимание Тимофеевой – я с ней ездила на стоянку, где хранятся все транспортные средства, эвакуированные с мест ДТП – на царапины на заднем крыле Ванькиного мотоцикла. Оно черного цвета, а на стертости была явно заметна красная краска. А потом еще и про машину Храпова ляпнула. Мол, у мажорчика одного, который ко мне клеился, ярко-алого цвета БМВ. И у Ваньки с ним как раз незадолго до аварии конфликт был.

Егор ко мне подкатывал, а Иван это дело пресек. Не то чтоб сильно грубо, просто Храп – он же царёк. Папа у него половину города держит. Бизнес крутой – местный телеканал, торговые и бизнес-центры, парочка ресторанов для высшего класса, кассы микрозаймов.

В общем, элита. Не то что мы – второй сорт. Вот после своих слов и боялась, что эта элита ко мне с разборками заявится.

Слава богу, пронесло.

– Пять с половиной месяцев срок, тёть Ань, – отвечаю на очередную серию вопросов Тимофеевой, удивляясь насколько яркими и живыми стали ее еще полчаса назад мертвые серые глаза. – Мальчика ждем. Да, сказали точно. Там, мол, такой здоровый прибор между ног, что на девочку мой пузожитель совсем не тянет. А хотите фотографию покажу?  

Хочет. Потому срываюсь в прихожую и, немного порывшись в закромах необъятной котомки, достаю ленту из двух черно-белых снимков.

– Вот, полюбуйтесь на красавчика, – вернувшись, сую в руки будущей бабули первое фото малыша. И тут же неверяще повторяю. – Красивый?

Хм, как это она по непонятным пятнам определила?

Впрочем, неважно. Так даже лучше.

Две любящие бабушки – уже не одна.

– Мама с папой новость нормально восприняли, – киваю, стараясь не морщить нос. – Мы ж с Ванькой друг друга любили, они все понимают.

Точнее, смирились, что дочь у них идиотка, которая вместо того, чтобы в восемнадцать жить, гулять и наслаждаться жизнью, пока молодая, залетела, как необразованная тупица, не знающая, как нужно предохранятся. Но об этом, естественно, молчу.

– Хотите с ними поговорить? – повторяю вслед за Тимофеевой еще один ее вопрос и тут же обещаю. – Окей. Я договорюсь о встрече.

Снова не вру. Зная, Тимофееву, если она на что-то решилась, то ее хрен отговоришь. Зубастая баба. Не то что мои родаки – мямли. Потому спорить – не вариант.

А через минуту я испытываю радость напополам с неудобством, потому что Анна Германовна, не слушая моих тихих возражений, скидывает мне на карту двадцать тысяч.

Двадцать! Мать моя женщина!  Тысяч!!!

На витамины, которые нужны моему организму.

Боже, мне хочется разрыдаться. Но вместо этого подаюсь к матери Ваньки и крепко-крепко ее обнимаю.

– Спасибо, тёть Ань. Я… я… вы мне как вторая мама.

Слезы, зараза, текут сами по себе. Бесит, что в беременность стала совсем мямлей.

Три месяца спустя…

РУСЛАН

– Русик, ну что ты мне скажешь? Разговаривал уже со своей бывшей? Что она тебе ответила? – встречает с порога голос любимой супруги.

А следом появляется и она сама. Стройная, фигуристая, свежая, как утренняя роса, в белой шелковой пижамке с черным кружевом на груди и такого же фасона накинутом поверх коротком халатике. На голых ножках босоножки на шпильке.

На лице вечерний макияж, а в глазах хищный блеск.

Красавица моя!

Стараясь не морщиться, все же голова чуть-чуть побаливает, да и приходя вечером с работы домой, больше хочется слышать: «Привет, дорогой! Устал, мой хороший? Давай, скорее раздевайся и мой руки, сейчас я буду тебя ужином кормить», а не повод для разногласий… но я не злюсь, знаю, как Ниночка с грудным ребенком устает.

Потому растягиваю на губах счастливую улыбку и, приобняв жену, целую в одну персиковую щечку, а затем во вторую:

– Привет, солнышко мое ненаглядное! Нет, не звонил еще, времени совсем не было. Клиент до того дотошный попался, шесть часов на него угробил, чтобы все правки, которые ему захотелось видеть в брачном договоре, учесть.

– Работа, работа, работа! Русик, тебя только она волнует?! – Ниночка легонько меня отталкивает и упирается кулачками в тонкую талию, которая невероятнейшим образом переходит в идеально округлые бедра.

После родов жена стала еще более маняще-завораживающей. Пышная грудь, аппетитная попка. Жаль, наша дочка отнимает у нее всё свободное время, а, чтобы пошалить, совсем ничего не остается.

– Ну не говори так, сокровище мое. Я обязательно позвоню Анне.

– Сегодня!

Топает ножкой.

– Хорошо, сегодня, – соглашаюсь покладисто. – Только сейчас переоденусь, перекушу немножко, а уж после…

– Обещаешь?

Госпожа Тимофеева хмурит идеально выщипанные бровки, а у меня в штанах Тимофеев-младший дергается.

Эх, сейчас бы Ниночку, как раньше, в кабинет затащить, да на рабочий стол завалить, чтоб юбка вверх задралась, открывая очаровательный вид на идеальные булочки и бесконечно длинные ноги. А потом как прису…

Мысли прерывает кряхтение и попискивание, а через минуту в конце коридора из детской выходит Тамара, наша няня. Женщина пятидесяти лет. На руках держит еще одно мое сокровище, похожее на мамочку, как две капли воды.

– Добрый вечер, Руслан Андреевич, – доброжелательно кивает мне, а после обращается к моей супруге. –  Нина Харитоновна, Стелла проснулась и хочет кушать. Вы подойдете?

– Пару минут, Тамара, – чеканит жена красиво поставленным голосом. – С мужем договорю и покормлю нашу наследницу. А вы пока идите, отвлеките ее чем-нибудь.

– Да, конечно, всё сделаю, – кивает нянька и удаляется в детскую, а Ниночка подходит ко мне вплотную.

Привстает на носочки, тянется к моим губам, но в последний момент не целует, а кусает своими белыми зубками за нижнюю. Тут же отстраняется.

– Русик, – мурлычет игривой кошечкой, – я сегодня слезно просила Тамару остаться у нас с ночевкой.

– Что? Почему? – непонимающе хмурю брови. – Что-то случилось? Стелла нездорова?

– Здорова, Русик. И нет, пока ничего не случилось, – фыркает моя красавица и медленно розовым проворным язычком – уж я-то знаю – облизывает ярко-алые губы, – но может случить о-о-очень и о-о-очень горячая ночь, у нас с тобой, если ты будешь пусечкой и сделаешь то, что я у тебя несколько дней уже прошу.

После чего разворачивается и походкой от бедра устремляется в сторону детской.

Сглатываю скопившуюся во рту слюну и провожаю ее голодным взглядом, пока дверь с тихим щелчком не закрывается.

Конечно, я позвоню Анне, вот прямо сейчас быстренько помоюсь, переоденусь, поем и позвоню.

Не уверен, конечно, что бывшая женушка легко согласится на мое предложение, но я постараюсь ее убедить. К тому же у меня есть веские доводы настаивать на своем, а вот у нее отказать мне – ничего нет.

С такими мыслями и предвкушением жаркой ночи поднимаюсь по лестнице на второй этаж, в нашу с Ниночкой спальню, и делаю все запланированное. Спустя двадцать минут свежий и облаченный в домашние брюки и рубашку-поло спускаюсь на кухню и… снова морщусь.

– Надо будет нанять Ниночке помощницу по хозяйствую, чтобы готовила, стирала и убирала, – бубню себе под нос.

Все же, возвращаясь домой, хочется иметь на столе горячий ужин, а не блюдо «хочешь жрать – приготовь себе сам». Да и полупустой холодильник, в котором вместо мяса, колбасы и сыра лишь салатные листья, йогурты пяти видов и творог, нагоняет тоску и уныние.

Веря в удачу, лазаю по всем ящикам подряд и мысленно ликую, когда в недрах нижнего нахожу упаковку сосисок. Проверяю срок годности и, убедившись, что отравление мне не грозит, с воодушевлением жарю яичницу. Хлеб, к счастью, в хлебнице есть. Пусть и злаковый для худеющих. А еще отыскиваю флягу с молоком.

Как в далеком босоногом детстве хлещу его прямо из горла бутылки вприкуску с ломтями щедро посоленного хлеба и только после этого за обе щеки уминаю сварганенное на скорую руку блюдо из пяти яиц и сосисок.

Делаю в голове пометку, что нужно непременно обсудить с Ниночкой кандидатуру помощницы – вдруг в следующий раз сосисок и молока не найду, – а после, откинувшись в кресле, подтаскиваю поближе к себе телефон и в справочнике отыскиваю номер бывшей супруги.

Не сомневаюсь, семь месяцев назад она на меня обиделась, сильно, поставив свои желания выше моих возможностей. Но на тот момент, как не крути, передо мной стоял выбор без выбора.

Беременная супруга или похороны сына, на которые я все равно бы не успел вернуться.

Да, я все же я не такое говно, как думает Анна. Билеты до России я тогда посмотрел. Так вот, на все прямые рейсы на несколько дней вперед они были раскуплены, а те, что имелись – с двумя пересадками и часами ожидания в аэропортах, совершенно не подходили для Ниночки. И я не стал дергаться.

Всегда надо уметь соизмерять риски.

И я их тогда ответственно соизмерял. Потому считаю, что меня нельзя обвинять в нелюбви к сыну.

Ивана я любил, как своего ребенка, первенца. Пусть он испортился, повзрослев, пусть не принял мой выбор новой жены и достойно не оценил щедрый подарок в виде квартиры, отписанной ему при разводе с его матерью, я все равно ради него старался. Да, и любил.

Как сейчас люблю свою дочь. Стеллочку.

И во многом стараюсь ради нее.

Но, думаю, Анна и теперь меня не поймет.

Мы с ней, к слову, так больше с того телефонного разговора и не общались. Она меня даже на сорок дней не пригласила, хотя я уже вернулся с Ниночкой домой. Мы могли бы к ней приехать, помянуть все вместе, но она даже не соизволила мне позвонить.

Потирая подбородок, слушаю длинные размеренные гудки. Один, второй. Неужто не возьмет трубку?

Во мне практически вспыхивает недовольство. Неужели из-за бабских капризов проигнорирует звонок, а у меня ночь с супругой из-за ее обид пойдет насмарку?! Да как она…

Щелчок. Миг тишины.

– Слушаю тебя, Тимофеев, – произносит Анна вместо приветствия.

Как всегда сухо и по-деловому.

Что за женщина, а?! Бесит! Какой же я молодец, что с ней развелся.

– Здравствуй, Анна, – начинаю бодро, игнорируя ее тон, потому что, как не крути, все же этот разговор больше нужен мне, как и его цель, которой я хочу добиться. – Как поживаешь?

– Твоими молитвами, – жалит бывшая, не спеша демонстрировать нормальное ко мне отношение.

Сжимаю зубы и предпринимаю очередную попытку к адекватному диалогу.

– Аньк, можешь меня поздравить, у меня дочь три месяца назад родилась. Стелла.

– А семь месяцев назад умер сын. Иван, – припечатывает вновь.

Да твою ж…

Убираю трубку подальше от лица и шумно выдыхаю.

Раз. Второй.

Мегера злобная! Дракониха шипастая!

Неужели реально думает, что я об этом забыл?

– Я по делу звоню, Ань, – вновь говорю ровным голосом, продышавшись.

Боже, дай мне сил и дальше оставаться дружелюбным.

– Разве у нас с тобой еще какие-то дела остались, Русик? – язвит в открытую. – Вспомнил, что у тебя лишняя пара носков отыскалась? Хочешь один мне отдать?

Смутно припоминаю, что что-то похожее говорил ей тогда, когда она меня смертью сына ошарашила. Ну так я ж в тот момент всех фактов еще не знал. Мне простительно.

А она? Вот же баба злопамятная!

– А-а-ань… – тяну, уже ни на что не надеясь.

А она вдруг резко меняет тон:

– Говори, Руслан, что тебе надо? Только сразу по делу, у меня, извини, на тебя ни одной лишней минуты нет.

Язва сибирская! Будто у меня времени вагон и маленькая тележка.

– Слушай, Анют. Я по поводу квартиры звоню. Ну… нашей бывшей. Первой, купленной совместно. Я ж ее Ваньке оставил, как своему наследнику. Так? – жду согласного ответа, но не дожидаюсь. Как и не слышу резких возражений. Потому продолжаю дальше, – а раз он… ну, того… ему же уже не надо. Я и подумал, у меня же дочь родилась. Ей она всяко нужнее будет.

– Ты подумал? – хмыкает бывшая, когда я замолкаю.

И пока соображаю, к чему этот ее словесный выверт относится, она шпарит дальше. Нагло и бессовестно меня оскорбляя.

– Русик, ты меня, конечно, за правду прости, но я тебя, человек нехороший, двадцать с лишним лет знаю, девятнадцать из которых под одной крышей с тобой провела. Чтобы ты сам до такого маразма додумался – это ж какой скачок в твоей умственной деградации, цинизме и бесчеловечности должен был произойти. Грандиозный – не иначе.

– Аня! – рычу, не сдержавшись. – Как ты смеешь меня завуалированно оскорблять?! Да я же… я…

– Могу не завуалированно, – по-хамски перебивает. – Тимофеев, ты – жадный кусок дерьма. Понял? Тошнотвор без стыда и совести. А своей секретутке узаконенной передай, что ничего она от Ваниного имущества не получит. Ни копейки, запомните! Все, что принадлежит моему сыну, получит в наследство его сын. Мой внук. А вы, ненасытная семейка шакалов, закатайте губёшки и идите нахрен!

И пока я открываю и закрываю рот, – возмущение во мне так и кипит – эта нахалка бросает трубку. И не берет, когда я перезваниваю. Ни в первый раз. Ни во второй. А после и вовсе заносит мой номер в блок.

А я ничего не понимаю.

Какой внук?

От кого?

Почему я не в курсе?

Тимофеева совсем сбрендила? Или что?

РУСЛАН

Оставлять разговор в таком виде, да еще с сотней вопросов, клубящихся роем встревоженных пчел в голове, которые даже желание обнять и затащить в кровать Ниночку перевешивают, считаю неправильным.

Ударив кулаком по столу, чтобы хоть немного спустить пар, подхватываю телефон и поднимаюсь из кресла. Ноги сами несут меня прочь из кухни, а затем и вверх по лестнице.

– Русик, а ты куда так спешишь? – догоняет в спину голос жены.

Продолжая хмурить брови, застываю и оборачиваюсь.

– Нинусик, у меня срочные дела нарисовались, – проговариваю, варясь в собственных думах. – Нужно быстренько по одному адресу скататься.

– Какие еще дела на ночь глядя? А Стеллочку купать?

– Родная, давай сегодня без меня, – говорю твердо.

Купание, конечно, дело важное, но слова Анны тревожат сильнее.

– Но… – начинает она и сама же себя обрывает, – ладно, хорошо. А бывшей ты звонил?

Шумно выдыхаю, потирая затылок.

– Звонил, – киваю в итоге, вспоминая, какое ведро негатива та на меня выплеснула. Будто нарочно все месяцы активно яд скапливала, – но мы с ней не договорили. Вот как раз хочу до нее доехать и разобраться, что за ерунду про внука она мне наплела?

– Про внука? – попугайчиком повторяет жена. – Какого еще внука?

Даже с расстояния в пять метров замечаю, как забавно порхают ее длинные реснички. Красотка моя ненаглядная.

– А хрен его пойми, какого, родная. Сейчас поеду и выясню.

– Мне б с тобой.

– Нет, я сам, – отказываю твердо и смотрю прямо.

Да так, что моя любящая покомандовать супруга впервые без споров захлопывает пухлый ротик и больше не издает ни звука.

– Постараюсь недолго. Не волнуйся, – добавляю примирительно.

Знаю, она у меня жуть какая ревнивая дама. Но это так бодрит…

– Хорошо, Рус. Но сразу, как выйдешь, мне позвони.

– Обещаю.

Не могу себе отказать: спускаюсь вниз и дарю жене жаркий поцелуй. А после резко разворачиваюсь и, будто черти на пятки наступают, почти бегом устремляюсь вверх.

Душу точат сомнения: не свихнулась ли бывшая женушка на старости лет?

А вдруг ей на уши какие-нибудь сектанты присели, дурят и разводят, хотят деньги и имущество отобрать?

Время сейчас такое – только смотри в оба глаза. Каждый ушлый жулик рад стараться. Про телефонных мошенников вообще молчу. Словно нашествие саранчи. Через звонок то банки с новыми продуктами беспокоят, то клиники, предлагающие бесплатные услуги, то навязчивые издательства, втюхивающие кучу электронной макулатуры с последними поправками в НК и ГК РФ, то мобильные провайдеры с вдруг просроченными договорами услуг связи.

Тихий ужас, не иначе.

А она – женщина одинокая, такую развести – плёвое дело. Особенно теперь, когда Анна после гибели нашего сына в растрепанных чувствах постоянно пребывает.

Распахнув шкаф, вновь переодеваюсь в рубашку и офисный костюм, спускаюсь вниз, цепляю с крючка ключи от машины и покидаю дом.

Мелькает мысль еще раз набрать бывшую, но я её игнорирую. Легче доехать. Основные пробки давно рассосались, да и не столь далеко. За полчаса максимум доберусь.

Но выходит даже быстрее.

Двадцать шесть минут – отмечаю время в пути и, выбравшись из салона, направляюсь к нужному подъезду.

Пусть Анна ни разу не приглашала меня к себе в новую квартиру, но я все равно про нее все выяснил. Почти сразу, как та была приобретена. Поэтому, пусть новый комплекс и выглядит немного путанно, я спокойно в нем ориентируюсь.

Жму на домофоне последовательность из трех цифр, благо запомнить номер «100» у квартиры труда не составило, и замираю, ожидая очередной порции гневных выпадов, но…

– Слава богу, уже тут… всё будет хорошо… – слышу Анино нервное бормотание, а в следующий миг пиликанье сообщает о разблокировке замка.

– И что всё это значит? – тихо недоумеваю.

Ответа, естественно, нет.

Да я и не жду, но решаю не медлить. Рывком распахиваю дверь в подъезд и устремляюсь к лифту. А пока он шустро несет меня вверх, обдумываю всё, что могло приключиться с одинокой женщиной.

Потоп, ограбление, покушение, пожар, нападение?

И кого она в итоге ждала, раз открыла дверь, даже не спросив: «Кто?».

Явно ж не меня.

Однако, стоит лифту затормозить и, предупреждающе дзинькнув, распахнуть двери, а мне выйти на площадку и подойти к двери под номером сто, как все моментально становится ясно.

– Ох, Руслан? Ты тут откуда? Мы скорую вообще-то ждали! – нервно выкрикивает Анна, заламывая руки.

Я ее такой испуганной за всю нашу совместную жизнь ни разу не припомню. Всегда собранная, серьезная. Баба – кремень. Баба – огонь. Баба – ядовитая кобра. Сейчас она напоминает потерявшуюся в моменте маленькую девочку.

Щеки пылают, волосы всклокочены, глаза бегают, губы алым горят, так все искусаны.

– Зачем скорая, Ань? Что с тобой случилось? Говори, не молчи! – чтобы хоть немного привести бывшую жену в чувство, хватаю ее за ладонь.

Аккуратно сжимаю.

Дергается, взволнованно заглядывает мне в глаза.

– Не со мной, Рус, – отмахивается.

А после и вовсе уносится вглубь квартиры.

Не разуваясь, иду следом. Смотрю, как она бросается к окну, пытаясь что-то разглядеть внизу, а затем машет рукой в сторону.

– С Ингой.

Прослеживаю движение и замечаю молоденькую девчонку, сжавшуюся на диване. Незнакомую.

Или… приглядываюсь внимательнее и только тогда с трудом узнаю в ней Усачеву, бывшую девушку нашего сына. Она так сильно изменилась за то время, что мы не виделись, так заметно поправилась и отекла, что не назови ее Аня по имени, вряд ли бы узнал.

– Здрасьте, – пищит малая, часто шумно дыша, а затем обхватывает огромный живот и сквозь зубы стонет. – А-а-а…

– Рожаем мы! – объясняет Анна и так уже очевидное, а после бросается ворковать вокруг девчонки. И пусть я молчу и не задаю новых вопросов, попутно она сама углубляется в объяснения. – У нее воды еще час назад отошли, и схватки частые. Это пипец как плохо. А вдруг роды стремительные? Инга и так последние месяцы в больнице провела, выпустили на пару недель домой. И на тебе, – нервно всплескивает руками. – А у меня, как назло, машина в ремонте. А такси – что за дурацкое приложение? – показывает постоянно, что свободных машин нет.

– А скорая где? – уточняю громким, но спокойным голосом.

Таким не присущим мне, что Анна даже на секунду мельтешить перестает. Вскидывает голову и внимательно на меня смотрит.  

Я и сам, можно сказать, офигеваю. Впервые, пусть мы с ней уже не семья, чувствую себя лидером. Главным. Авторитетом.

А ведь девятнадцать лет все было иначе. Даже то, что я значительно старше Аньки, на наши взаимоотношения не влияло. С ней я по жизни ощущал себя не то, чтобы подкаблучником, но явно ведомым. Это она зубастая, яркая и пробивная, я же мирный, спокойный и ответственный. Не тюфяк, конечно, но и не мачо с шашкой наголо.

У нас и бизнес, как я часто в последнее время думаю, в гору десять лет назад пошел только потому, что хороший и четкий тандем сложился. Она – пробивная сила и харизма, а я – спокойная уравновешивающая все вода. А вот как разбежались… не то, чтоб агентство совсем загнулось и поплыло, но позиции у него заметно просели.

 – Едет, Руслан. Едет скорая где-то… и как-то уж слишком долго, – словно подпитавшись моей уверенностью, более ровно отвечает Анна.

И это меня, несомненно, радует. Ладно, одна паникерша – беременная, но в компании с Тимофеевой – это уже явный перебор.

– А ты перезванивала им, Ань? – стараюсь разговорить бывшую, надеясь, что так время пролетит быстрее.

– Да, – кивает она. – Сказали ждите, вот и всё.

И только я начинаю верить, что все получится, как Инга вновь выгибается и начинает сквозь зубы громко подвывать. А после и кричать в голос.

Твою ж!

Анна кидается к ней помогать. Только неясно чем.

А я, почесав затылок, все же решаюсь.

– Так, девоньки. Я на машине. Собирайтесь. Едем в роддом сами, – командую, стремясь на корню оборвать панику.

И бабскую.

И свою собственную.

Чего уж там. Как представлю, что в животе у девчонки мой внук ворочается и наружу просится, а, не дай бог, возьмет и полезет прямо в моей машине, в антисанитарии да без врачей поблизости – на изжогу пробивает, пот и истерику.

И похрен, что мужик. У меня тоже нервы!

Зато все обиды на Анну, спустившую по телефону на меня всех собак, уходят на второй план. Или на третий.

После поговорим. Сейчас – бросаю хмурый взгляд на красную, как помидор, Усачову – точно надо спешить.

АННА

– Фух! Вот это встрясочка. Вот это пощекотали мы себе нервишки. До сих пор руки трясутся. Смотри, – Руслан сует мне под нос ладонь с аккуратно подпиленными ногтевыми пластинами.

Не особо длинные плотные пальцы действительно заметно подрагивают.

Мои, наверное, тоже. Но я ими не свечу. Сжимаю в кулаки и прячу в карманы толстовки.

– Спасибо тебе, – киваю бывшему мужу. – Большое. От души. Не представляю, как бы мы вдвоем с Ингой справились. Если б не твоя помощь…

Перед глазами до сих пор стоит испуганное лицо девчонки, когда у нее воды отошли, и дикая животная паника во взгляде, когда первая схватка скрутила.

Не стоило ее из больницы забирать. Ох, не стоило.

Ведь и гинеколог, Ольга Петровна, Ингу несколько раз уговаривала остаться, не рисковать здоровьем, долежать до родов. Даже ко мне с этим вопросом обращалась, предупреждала. Родители-то дочку почти не навещали. Но та уперлась рогом – устала бока пролеживать, скучно, хочу свежего воздуха и домашней еды.

Разве ж могла я ей отказать? Практически совсем одинокой девочке, о которой мало кто мог заботиться. Той, кто еще вчера, условно говоря, сама играла в куклы, а сегодня готовится стать матерью. Причем, без опоры на сильное мужское плечо.

Нет, конечно. Не могла.

Поддалась на уговоры. Забрала к себе.

Без раздумий.

Да и о чем было думать, если Инга в последний месяц стала почти членом семьи? Это вначале она меня навещала пару раз в неделю. А после чаще, нередко оставаясь с ночевкой. Да и я была рада. Ее мама так и не смогла восстановиться после выкидыша – ни физически, ни морально. Естественно, что обстановка в их доме перетекала из просто тяжелой в давящую и откровенно пессимистическую. И так по кругу.

Ну куда ей было туда соваться? Зачем? Чтобы вариться в постоянном негативе и напряжении, когда у меня столько места?

Бред полнейший. Да и я, как думала, в состоянии обеспечить ей хороший уход.

Теперь же понимаю, что наивно себя переоценила.

Столкнувшись с ситуацией, когда в один момент всё встаёт с ног на голову, когда легко решаемые обстоятельства вдруг переходят в разряд трудноисполнимых, жалею, что не прислушалась к мнению специалиста: «Не рисковать». Глупо пошла на поводу Инги и чуть не испортила им с внуком жизнь.

А если б Руслан не приехал и роды начались дома?

Что б я стала делать?

Как справилась с родовспоможением, ничего в этом не понимая?

А ведь знала, что беременность непростая. Начавшаяся легко, в последний триместр она зачастую стала устраивать выверты. То анализы в норме, то резко ухудшаются. То самочувствие у Инги отменное, то слабость, головокружение и тошнота. То давление, как у космонавта, то низкое-низкое.

Но все мы умны задним числом. Боже-боже…

Отойдя от двери, в которую совсем недавно у нас забрали кричащую от боли роженицу, делаю несколько шагов до ближайшей скамьи и тяжело на нее опускаюсь. До сих пор не верится, что успели, что роды не начались в машине, что обошлось.

– Да уж, испытание не для слабонервных, – хмыкает Руслан, подсаживаясь рядом. – В кои-то веке я не растерялся. Скажи?

– Это точно. Молодец.

А вот я сплоховала. Всегда собранная, в моменте я запаниковала, заметалась, как заяц перед волком, не понимая, за что хвататься, куда бежать и кого звать на помощь… кошмар.

Сейчас за это очень стыдно.

Прикрыв глаза, откидываюсь назад и упираюсь затылком в холодную крашенную стену. Голова гудит, и вместе с тем наваливаются жуткая усталость и опустошение.

– Теперь остается только ждать, – озвучивает Тимофеев наши общие мысли.

Некоторое время оба молчим. Кажется, выдохнув, я даже умудряюсь слегка задремать. Тепло, спокойно…

– Ань, а ты мне ничего по поводу Усачевой и внука объяснить не хочешь? – врывается в сонное сознание голос бывшего мужа.

Слегка вздрогнув, смаргиваю мутную пелену и растираю шею. Поворачиваюсь к Руслану. Он смотрит не меня выжидающе.

В любой другой ситуации сказала бы ему много всякого, но сейчас, когда он оказался героем, грубить не хочется.

– А что тут объяснять? – дергаю головой, но все же кратко рассказываю. – О беременности девочки я узнала в конце зимы. Тогда у Инги срок уже за пять месяцев перевалил. К счастью, она хоть и молодая, но глупости, как аборт, делать не решилась. С того времени я ей помогаю.

– Помогаешь?

Пожимаю плечом.

А что в этом такого? У меня есть желание и возможности. Но про это не говорю, бывший и так понимать должен. Зато про другое рассказываю:

– У них в семье все плохо, Рус. Мать – фактически инвалид, постоянно на лекарствах, отец на работе зашивается. Младшая сестренка в школу пошла. Расходы, сам понимаешь, о-го-го какие.

– А Инга?

– А что Инга. Дуреха хотела бросить университет, чтобы идти работать. Но, слава богу, умудрилась окончить семестр. Сейчас академ оформлен.

– А внук?

– Да, – расплываюсь в улыбке, припоминая снимки УЗИ. У меня их целая коллекция. – Мы мальчика ждем.

– Я не про это, – перебивает Тимофеев, – ты уверена, что это наш внук?

Разворачиваюсь всем корпусом и, не скрывая недовольства, прожигаю бывшего гневным взглядом.

– Ты сейчас серьезно меня об этом спрашиваешь?

Тот молчит, потому я уточняю:

– А чей он, Руслан, еще может быть?

– Да чей угодно.

Тимофеев нервно всплескивает руками, а я сжимаю кулаки и засовываю их в карманы поглубже. Очень уж хочется достать правый и зарядить в пухлую щетинистую щеку посильнее.

– Инга четыре с лишним года с Иваном встречалась, – рычу, напоминая горе-папаше некоторые детали из жизни собственного сына. – Дети всегда перед глазами были.

– И что? – не соглашается тот. – Секс – дело не хитрое, много времени не занимает. Да и от глупостей никто не застрахован.   

– Ну да, – хмыкаю, натягивая на губы едкую ухмылку, – ты ж у нас в этом специалист. Гуру. Сам, так сказать, изучил тему опытным путем.

– А-а-ань, – тянет, морщась, и примирительно поднимает ладони. – Не ворчи, ну. Я просто к тому, что ты ж в девчонку бабло валишь. И, как понимаю, дальше тоже валить собираешься?

– Валила. И дальше валить собираюсь, – подтверждаю уверенно. –  А что такого? Это моё бабло, Русик. Заработанное честным трудом, а не украденное. Хочу, могу, делаю.

– И квартиру Ивана на неё переписать хочешь?

– На внука. А почему нет?

– Тимофеева, ну ты как маленькая, ей богу! – бьет себя по коленям и вскакивает на ноги. – Удивляешь наивностью – кошмар! А если он – не наш, а чужой? Хочешь непонятно кому дорогую недвижимость подарить?

– Это мой внук, Руслан, – чеканю по слогам. – Я его уже сейчас люблю, понимаешь. Он – мой. Мой смысл жизни. Что бы ты про меня и про него не думал.

– Да чёрт! – отмахивается, резко разворачиваясь и отходя на пару шагов. Но не проходит минуты, вновь возвращается. – Я просто предлагаю не спешить. Сначала сделать тест ДНК, а уж потом…

– Погоди-ка, погоди-ка, – отклоняюсь подальше, чтобы удобнее было смотреть в его глаза. – А ты свою сек… Ниночку тоже проверял?

Не зря ж мы с ним прожили почти два десятка лет вместе. За столько времени я бывшего изучила от и до, как и все его жесты и мимику.

Пусть он стоит и не краснеет, даже взгляд отводит лишь на миг – мне этого хватает. Как и нервно дернувшихся пальцев, которые тут же сжимаются в кулаки.

Ответ очевиден.

– И как, Рус? Убедился, что ребенок твой, только после этого женился? – интересуюсь.

Шумно выдыхает, но смотрит прямо.

Секунда. Две. Пять.

– Да. Да, Аня! Именно так я и сделал, – выплевывает, запуская руку в волосы и нервно водя по затылку. – Считаешь глупо?

Пожимаю плечами.

– Не знаю, Рус. В моей системе координат – да, это странно. Ну не понимаю я, как жить и строить семью, если нет доверия? Хотя в твоей, где измены в браке оказались нормой, вполне допускаю, что резон есть.

– Я…

Тимофеев вскидывается, явно желая оправдаться, но наш разговор прерывают.

У него звонит телефон.

Извинившись, бывший муж отходит в сторону и, как улавливаю из обрывков, успокаивает Ниночку, заверяя ее, что на него, ненаглядного, никто не покушается, и как только, так сразу он вернется домой…

– Усачевы? Вы Усачевы? – привлекает мое внимание медсестра, выглядывая в окошко на двери приемного покоя.  

– Мы Тимофеевы, но Усачева – наша девочка, – подрываюсь на ноги и устремляюсь к женщине. – Как она? Ну?

– Поздравляю, бабушка, – одаривает та меня понимающей улыбкой. – Внук у вас родился. Здоровый крепкий мальчик. Рост пятьдесят один сантиметр. Вес – три семьсот.

– Ох! Слава богу.

– Богатырь, – поддакивает Руслан, подошедший сзади.

– Конечно, богатырь. Весь в деда, – соглашается медсестра. А потом уже мне, – Ну всё-всё, успокаивайтесь. Все сложное позади. Роды были пусть и стремительные, но обошлось. Мамочка чувствует себя удовлетворительно. Уже в палате отдыхает. А вы, вот держите, – протягивает мне небольшой листок, – тут то, что можно принести завтра.

– Спасибо вам огромное.

– Да не за что, – смеется. – Приемные часы с десяти до часа. И после четырех.

Указывает на альбомный лист, приклеенный сбоку от двери.

– Да, я помню, – киваю болванчиком, чувствуя неимоверную легкость.

Внук!

У меня внук родился!

Всё хорошо!

– Теперь уже можете ехать отсыпаться, – добавляет женщина напоследок, прежде чем закрыть за собой створку. – А завтра – милости просим.

До дома довозит Тимофеев. Я по этому поводу не спорю и не отказываюсь. Как и ревниво не кривлюсь, когда с обсуждения нашего внука он вдруг переключается на рассказы о своей дочери. И болтает, болтает, болтает…

Ясно же – ему своя рубашка ближе к телу.

Впрочем, как и мне моя. Мой внучок. Ванин наследник.