Сделка. Скандальная любимица короля драконов

- Эдгар, милый, подвинь тот противень, левый, - тихо говорю я.

Мой сын, мой десятилетний мальчик, серьезный не по годам, послушно подталкивает тяжелый лист с румяными булочками. Он худенький, но уже старается помогать мне во всем, молчаливо наблюдая, как я одна тяну на себе всю эту пекарню.

Мне двадцать восемь, но я чувствую себя старухой. Тяжелый труд и постоянное напряжение иссушили меня. Я почти забыла то время, когда мои пальцы могли не только месить тесто, но и повелевать огнем.

Муж давно «выбил из меня эту дурь». Теперь моя магия, слабая, как вздох, служит лишь одному: тайком разжечь сырые дрова, когда Лесм не закупил сухих, или создать идеальный, ровный жар в глубине печи. Все ради того, чтобы пироги «Сдобы Лесма» таяли во рту.

Колокольчик над дверью звенит резко, нарушая наш тихий рабочий ритм.

В пекарню вваливается Лесм. От него, как всегда, несет далеко не компотом. И он не один.

Рядом с ним, хихикая и цепляясь за его руку, стоит девица. На ней нелепое платье цвета перезрелой сливы, а лицо так густо нарумянено, что в полумраке пекарни кажется пунцовой маской.

Я замираю, сжимая в руке деревянную лопату. Я знаю эту женщину. Кларибелла. Потаскушка из «Дырявой Кружки».

- О-о, работаем! - тянет Лесм, оглядывая стойки с выпечкой. - Моя пчелка трудится! И щенок при ней.

Кларибелла прикрывает рот ладошкой и снова хихикает.

- Лесси, дорогой, а тут… пахнет мукой! - поет она, морща носик. - Я вся перепачкаюсь!

Эдгар напрягается. Он шагает и становится чуть впереди меня, пытаясь загородить меня своим маленьким телом.

Я молчу. При сыне я не могу позволить себе ни слез, ни гнева. Слишком хорошо понимаю, зачем Лесм привел ее. Не просто так он привел ее сюда, в наш дом.

- Что ж ты стоишь, как истукан? - Лесм тычет пальцем в мою сторону. - Не видишь, у меня гостья? Нам надо отдохнуть. А ты, - он переводит взгляд на Кларибеллу, и его голос становится масляным, - ты, кисонька, сейчас увидишь, как живет настоящий хозяин.

Он нарочито громко хлопает девицу по заду.

- Ты бы хоть умылась, что ли, - бросает он мне через плечо. - Вся в саже! Или это у тебя лицо такое серое? Не пугай мою… гостью.

Кларибелла стреляет в меня победным, презрительным взглядом.

- Правда, Лесси, она у тебя какая-то… пыльная.

Они смеются. Оба. Громко, издевательски. Лесм, не обращая на нас больше никакого внимания, обнимает Кларибеллу за талию, и ведет ее к лестнице, которая ведет наверх. В наши комнаты.

В мою спальню.

Эдгар хватает меня за руку. Его ладошка ледяная.

- Мама…

- Тихо, - шепчу я, не сводя глаз с их удаляющихся спин.

Дверь наверху хлопает. Я стою неподвижно. Вся моя жизнь вдруг проносится перед глазами.

Вот я, юная, смеюсь, заставляя огоньки танцевать на кончиках пальцев. Вот отец, разоренный, отдает меня за долги Лесму. Вот Лесм, впервые увидев мою магию, бьет меня по рукам, пока я не клянусь «забыть ведьмовство».

Вот я, сгибаясь над корытом с тестом, пока он гуляет в таверне. Вот я рожаю Эдгара одна, на соломенном тюфяке, пока он считает выручку. Вот я мешу, пеку, убираю, продаю… А он только ставит свое имя на вывеску.

Я отдала ему все. Свою молодость. Свое имя и огненный дар. И теперь он привел шлюху в мою постель. В постель, где спит мой сын.

Скрип.

Тихий. Но в ночной пекарне он звучит, как раскат грома. Долгий, ритмичный скрип кровати прямо над моей головой.

Скрип…

Это последняя капля. Вот этот звук, который означает, что у меня не осталось больше ничего. Даже уважения.

Скрип.

Я вздрагиваю, будто очнувшись. Огонь в печи на мгновение вспыхивает ярко-синим. Я тут же гашу его.

Смотрю на Эдгара. Его лицо бледное, губы сжаты, а в глазах стоят слезы ярости, которые он не позволяет себе пролить.

- Мама? - шепчет он.

- Одевайся, - мой голос тверд, как сталь.

Я срываю с себя передник, перепачканный мукой и по́том, и швыряю его на пол.

- Мама, куда?

- Прочь.

Я хватаю с крюка у двери два тяжелых шерстяных плаща. Наши башмаки стоят тут же. Мы наспех суем в них ноги, не заботясь о шнурках.

Скрип… Скрип…

Сверху доносится довольное хихиканье Кларибеллы.

Я толкаю дверь.

В лицо ударяет ледяная стена дождя. Ночь черная, бушующая. Ветер воет в узких улочках. Я хватаю ледяную руку Эдгара.

- Бежим, - говорю я. - И не оглядывайся.

Мы выбегаем из тепла, пахнущего хлебом, в холодную, мокрую неизвестность. Мы больше не можем терпеть эту жизнь. Ни одной лишней секунды.

Грязь.

Она хлюпает под ногами, засасывает, пытается удержать. Мой башмак, который я едва успела натянуть, почти соскальзывает. Ледяной дождь бьет с такой силой, что кажется, будто небо швыряет в нас пригоршни мелких камней. Ветер пронизывает до костей.

- Сюда, мама, сюда! - кричит Эдгар, пытаясь перекричать бурю.

Я тяну его за собой, пытаясь прикрыть своим телом, своим жалким, тонким плащом. Но это бесполезно. Через три шага мы промокаем насквозь. Холодная вода течет по моей шее, по спине.

Куда?

Мысли мечутся, как обезумевшие птицы в клетке. Куда мы бежим?

Ясно одно: в пекарню мы вернуться не можем. Никогда. Воспоминание о скрипе кровати, об этом унижении... О всей нашей жизни… Жить так больше нельзя.

Что делать?

Нам нужно укрытие и еда. Ему. Ему нужно тепло, ему нужно спать. Он дрожит так, что у него стучат зубы.

Денег нет.

Горькая правда обжигает. Все деньги - в тяжелом металлическом сейфе Лесма, под его кроватью. Ключ он всегда носит на шее. У меня нет ни медяка.

Пироги.

Какая ирония. Мы сбежали из дома, доверху набитого едой. Из тепла, от огня. Но там, в пекарне, я не думала о еде. Я думала только о том, как убраться подальше.

Постоялый двор. «Золотой Кабан».

Он в двух кварталах отсюда, на главной площади. Может быть, хозяйка, госпожа Герта? Она суровая, но… может, сжалится?

Я могу пообещать ей что угодно. Мыть посуду, скрести полы. Пусть Эдгара уложат спать на кухне, у очага, на мешках с мукой. А я буду работать до самого утра. А утром… утром я что-нибудь придумаю.

Это план. Жалкий, отчаянный, но план.

- Эдгар, держись! Мы почти у цели, - вру я, таща его за собой.

Нам нужно пересечь Широкую улицу. Сейчас, в такой ливень, она превратилась в бурлящую реку из грязи, конского навоза и отбросов.

- Сейчас, Эдгар. Быстро!

Я тяну его на дорогу. Мы делаем всего несколько шагов, увязая по щиколотку, когда из бокового проулка вылетает всадник.

Он мчится! Не едет, а несется во весь опор, не разбирая дороги. Черная тень на вороном коне, сливающаяся с ночной бурей. Я замечаю его в последний миг - блеск мокрого лошадиного крупа в свете далекого фонаря.

- Назад!

Я дергаю Эдгара с такой силой, что он отлетает к стене. Я отшатываюсь сама, но нога скользит по мокрому булыжнику. Падаю... Больно! Падаю на руки и колено, и щекой проезжаю по острому краю камня. Мгновенная, жгучая боль у самого уголка рта.

Конь проносится мимо, в дюйме от меня. Огромное, горячее, пахнущее потом и кожей животное. Нас окатывает волной ледяной грязи с головы до ног.

Я спешно поднимаюсь, дрожа. Эдгар подбегает ко мне.

- Мама, ты!..

Я думала, всадник просто поедет дальше. Проклянет нас и скроется в ночи. Но он останавливается.

Слышу, как конь фыркает и бьет копытом. Слышу скрип дорогой кожи. Он спешивается, и идет к нам.

Высокий силуэт, закутанный в плащ. Даже в этом полумраке от него веет… властью. И богатством. Этот плащ - не грубая шерсть, как у меня. Это тяжелый бархат, отороченный мехом, и дождь скатывается с него, не впитываясь. Сапоги высокие, идеально сидящие на икрах, из кожи, отполированной до блеска. Под плащом, когда он делает шаг, мелькает вышивка серебряной нитью на темно-синем камзоле.

- Вы ослепли, женщина? - его голос глухой, низкий и злой. Он звенит от раздражения. - Или пьяны, что кидаетесь под копыта посреди ночи? Я мог вас искалечить!

Страх. Тот самый, въевшийся под кожу. Это господин. Он может сделать с нами что угодно.

Я хватаю Эдгара за плечо и низко кланяюсь, почти касаясь лбом своих коленей. Щеку саднит, и я чувствую, как теплая струйка крови смешивается с дождем.

- Простите, господин! Простите, умоляю! Наша вина! Мы не заметили…

Я заставляю Эдгара поклониться тоже. Он, дрожа, повторяет мой жест.

- Мы просто…

- Подними голову, - приказывает он.

Я замираю.

- Я сказал, подними голову! Я не разговариваю с кучей мокрого тряпья!

Я медленно, неохотно выпрямляюсь. Капюшон соскальзывает с моих волос, открывая лицо. Я щурюсь от дождя, и не смею поднять взгляд выше его груди, расшитой серебром.

Он молчит секунду. Две. Потом я слышу, как он втягивает воздух.

- Ты… - его голос меняется. Он становится ледяным. - Ты смеешься надо мной?

У меня все холодеет внутри. Что?

- Господин?

- Ты смеешь смеяться?! - рычит он.

Он делает шаг вперед. Я ничего не понимаю. И тут до меня доходит. Царапина! Царапина от уголка рта. В темноте, грязная, она, должно быть, выглядит как чудовищная, жуткая ухмылка.

- Нет! - в ужасе лепечу я. - Нет, господин, клянусь, я… Я упала!

Его рука в перчатке из тонкой кожи взлетает и хватает меня за подбородок. Это железная хватка! Он вздёргивает мое лицо вверх, заставляя посмотреть на него.

Больно! Его пальцы давят прямо на свежую царапину. Я вскрикиваю.

Наши глаза встречаются.

Его - темные, яростные, под густыми бровями. Он молод, моложе, чем я думала. И он в бешенстве.

- Я бы не посмела! - шепчу я, и слезы текут по лицу, смешиваясь с дождем. - Это царапина, господин! Я не смеюсь, прошу вас…

- А-а-а-а!

Крик. Яростный, звериный.

Эдгар.

Мой сын вырывается из моего оцепенения, и бросается на аристократа. Он молотит его кулачками по дорогому бархатному плащу, по ноге в идеальном сапоге.

- Не трогай ее! - вопит он, срывая голос. - Не смей трогать маму! Оставь ее! Ей и так плохо! Ей больно!

Господин так ошеломлен, что отшатывается и отпускает меня. Я падаю на колени, хватаясь за лицо.

- Эдгар, нет! Прекрати!

Но мужчина не бьет его. Он просто смотрит на этого маленького, яростного, промокшего насквозь ребенка, который пытается защитить свою мать. Он осторожно ловит руки Эдгара.

- Тише, мальчик. Тише.

Его голос больше не злой. Он… озадаченный.

Он угомонил Эдгара, который теперь просто тяжело дышит, готовый в любой момент снова броситься в атаку. Мужчина выпрямляется и смотрит на меня.

Теперь он видит.

Он присматривается к моему лицу, к грязи и тонкой струйке крови.

- Все боги… - шепчет он, и пар вырывается из его рта. - Это… это не улыбка. Это просто царапина.

Он шагает ко мне. Я отшатываюсь.

- Что с вами случилось? - тихо спрашивает он.

Я молчу, только качаю головой, прижимая к себе Эдгара.

Он всматривается в меня. Пристально, будто пытается что-то разглядеть сквозь грязь и отчаяние.

- Подожди, - говорит он медленно. - Я тебя… Я тебя знаю.

Мое сердце останавливается. Что? Меня? Грязную, мокрую жену пекаря?

- Ты… - он хмурится. - Ты Радмила. Из «Сдобы Лесма».

Я вздрагиваю всем телом, услышав это название. Как он может знать? Он смотрит на меня так, будто увидел привидение. Его гнев полностью испарился, сменившись… узнаванием?

- Радмила Клейборн, - произносит он мое девичье имя. Имя, которое я не слышала одиннадцать лет.

Он делает странный, почти неловкий жест.

- Ты печешь самые вкусные пироги во всем королевстве.

Я смотрю на него. Промокшая, униженная, моя щека горит от царапины. Мой сын только что пытался избить аристократа. Мой муж сейчас в моей постели с другой женщиной.

А этот человек стоит под ледяным дождем и говорит о пирогах.

- Я… - он продолжает, будто не замечая моего ступора. - Я ваш большой почитатель.

Я в ступоре. Просто молча смотрю на него, не зная, что ответить. Я не знаю, что происходит. Этот мир сошел с ума.

Радмила Клейборн.

Он назвал мое девичье имя. Имя, которое, как я была уверена, умерло одиннадцать лет назад, когда отец проиграл последнее, и отдал меня Лесму.

Большой почитатель.

Вся абсурдность ситуации накрывает меня. Мужчина, от одного вида сапог которого у нашего городского стражника подкосились бы колени, стоит под проливным дождем и говорит о моих пирогах. В то время как я, грязная, униженная, сбежавшая из дома, дрожу у его ног, как побитая собака.

Он смотрит на мою щеку. Я инстинктивно прикрываю ее грязной, онемевшей от холода ладонью. Царапина горит огнем, пульсирует в такт моему паническому сердцу.

- Вам нужно к лекарю, - его голос снова становится деловитым и резким, в нем не осталось и следа удивления. Будто он уже переварил эту встречу и перешел к делу. - Идите в ткацкий квартал, к Мирче. Частная лечебница у старой башни.

Частная лечебница. Я хочу рассмеяться, но у меня сводит челюсть. Это звучит так, будто у меня есть туго набитый кошель, чтобы платить за то, чтобы у меня не осталось шрама.

- Скажите... - он на миг запинается, будто подбирая слово, - скажите, что вам нужна лучшая мазь. Он хороший лекарь. Поймет. Шрама не останется.

Шрам. Сейчас это последнее, что меня волнует. Мне нужен ночлег, мне нужна еда для Эдгара! Мне нужно, чтобы Лесм никогда нас не нашел!

- Господин, как вас?.. - успеваю выдохнуть я, поднимая на него глаза.

Я должна знать. Кто он?

Но он уже у лошади. Он меня не слушает, или делает вид, что не слышит. Одним плавным, сильным движением, в котором нет ни грамма усилия, он взлетает в высокое седло. Вороной конь под ним бьет копытом, фыркая и выпуская облачка пара.

- Берегите мальчика, - бросает он в темноту.

И в следующий миг он исчезает, словно его и не было. Только оглушительный стук копыт, быстро тающий в реве ливня, говорит о том, что я не сошла с ума.

Мы с Эдгаром остаемся абсолютно одни, промокшие до нитки, покрытые слоем грязи, которая тут же начинает замерзать на одежде.

- Мама? - Эдгар дергает меня за руку. Его голос совсем осип. - Мы пойдём к лекарю? Тому, что у башни?

Я встряхиваюсь, отгоняя наваждение.

- Нет, милый. - Я с трудом поднимаюсь на ноги. Все тело ломит. - Мы идем в «Золотой Кабан». Нам нужно тепло. Сейчас же.

Путь в два квартала кажется вечностью. Мы проваливаемся в жижу, которая уже не хлюпает, а противно чавкает, пытаясь удержать нас. Ветер воет в узких проулках, пытаясь сорвать с нас жалкие плащи. Я крепче кутаю Эдгара, прижимаю его к своему боку. Он дрожит так, что я чувствую эту дрожь всем телом.

Наконец, вот она - тускло освещенная вывеска с позолоченным, облезлым кабаном.

Я толкаю тяжелую, разбухшую от влаги дверь.

Внутри пахнет кислятиной, мокрой шерстью, дымом и старым жиром. Но главное - здесь тепло. Сухое, плотное тепло от огромного очага в дальнем конце зала. Зал почти пуст, только у стойки, уронив голову на стол, дремлет какой-то забулдыга.

Хозяйка, дородная госпожа Герта, с силой трет деревянный стол. Ее широкая спина напряжена.

Она слышит скрип двери и оборачивается. Ее лицо, красное от жара и работы, мгновенно каменеет, когда она видит нас - две грязные, мокрые тени на пороге.

- Поберегись! Податей не даю. У меня у самой трое по лавкам.

Я шагаю вперед, выталкивая Эдгара из-за своей спины. И падаю на колени. Сил стоять больше нет. Пол, хоть и грязный, но сухой.

- Госпожа Герта, умоляю, - мой голос хрипит. - Не мне. Ему.

Я указываю на Эдгара. Он дрожит так, что у него стучат зубы, его губы синие. Он пытается выглядеть храбрым, но я вижу ужас в его глазах.

- Он промок, замерзнет ведь! Умоляю, позвольте ему поспать у очага! На полу, на мешках… Я ничего не прошу, только для него!

Герта хмуро смотрит на мальчика. Ее взгляд скользит по нему, оценивая.

- А ты?

- А я... я буду сидеть у порога. Всю ночь. На улице. - Я отчаянно вру, надеясь, что она сжалится. - Клянусь, я не займу места. Утром я его заберу. Пожалуйста!

Эдгар вцепляется в мою руку мертвой хваткой.

- Нет! - кричит он, и в его голосе звенят слезы. - Я не останусь без мамы! Мама, не уходи! Я не буду спать один!

Он готов плакать, но его маленький кулачок сжат. Он смотрит на Герту с вызовом, тот же взгляд, что был у него, когда он смотрел на Лесма.

Я смотрю на Герту с последней надеждой.

Хозяйка смотрит на меня, на мою царапину, с которой все еще сочится кровь, на нашу мокрую, грязную одежду, на отчаяние в глазах моего сына. Потом тяжело вздыхает. Этот вздох, кажется, сотрясает всю ее необъятную грудь.

- Ох, чума на вас обоих, - ворчит она. - Поднимайся. Иди уж, оба!

Она кивает в сторону темного коридора за стойкой.

- Только не в общем зале. Здесь господа могут появиться. Пройдете в заднюю комнату, где мы бочки храним. Там труба от главного камина проходит, тепло. Но чтобы к рассвету духу вашего не было. Поняла?

- Да! - шепчу я, не веря своему счастью. - Да, госпожа. Спасибо. Спасибо!

Я подхватываю Эдгара и почти бегу за ней. Она ведет нас в темную, пахнущую пылью, старыми напитками и сушеными травами каморку. Здесь действительно нет окон, но здесь так тепло, как не было даже в нашей пекарне. В углу, у широкого каменного выступа дымохода, сложены в кучу сухие звериные шкуры - оленьи и, кажется, одна старая, вытертая медвежья.

- Располагайтесь. И тихо, - бурчит Герта. - Если кто из постояльцев вас услышит, выкину обоих в канаву.

Она уходит и через минуту возвращается, бросив нам большой колючий плед.

- Вот. Не шумите.

Дверь за ней закрывается, и мы остаемся одни в благословенной тишине и тепле.

Мы стягиваем мокрые, ледяные плащи. О, боги, это тепло! Оно обволакивает, проникает до самых костей, заставляя кожу покалывать. Я кутаю Эдгара в самую мягкую оленью шкуру, накрываю нас обоих колючим пледом. Наша одежда, все еще влажная, начинает подсыхать, от нее идет пар.

Эдгар прижимается ко мне всем телом.

- Мама... тот господин... он был как из сказки.

- Спи, милый, - шепчу я, целуя его в мокрую макушку. - Спи. Утром. Все утром.

Он отключается почти мгновенно. Адреналин отступил, и мой мальчик просто исчерпал все силы. Его дыхание становится ровным и глубоким. Он в безопасности. Хотя бы на эту ночь.

Я должна спать. Мое тело ноет от усталости, веки слипаются, царапина на щеке превратилась в тупую, ноющую боль. Но я не могу.

Я лежу, вслушиваясь в темноту. В вой ветра снаружи. В далекий храп того мужика на столе в зале. Смотрю в темноту, и перед глазами снова и снова - надменный взгляд господина, хихиканье Кларибеллы и этот ужасный, ритмичный скрип кровати.

И тут я слышу мужские голоса.

Их несколько, и они доносятся из главного зала. Смех, низкий, грубый… и не совсем трезвый.

Мой живот сводит ледяной спазм. Уже глубокая ночь. Буря в самом разгаре. Кто, кроме того дядьки, может быть в таверне? Честные люди давно спят.

Голоса становятся громче. Раздается оглушительный стук кружек о дерево. Пьяный хохот. Кто-то что-то крикнул, и остальные заржали, как жеребцы.

Что-то во мне сжимается. Страх, такой знакомый, липкий, ползет по спине. Я крепче обнимаю спящего Эдгара, вглядываясь в щель под дверью, откуда пробивается тонкая полоска света.

Отчаянно надеюсь, что они просто посидят и уйдут. Но что-то в их голосах, в их развязном смехе, говорит мне, что эта ночь не пройдет спокойно.

И оказываюсь права.

Я лежу, вслушиваясь в голоса за стеной. Мое тело, согретое трубой и закутанное в колючий плед, отчаянно молит об отдыхе. Глаза слипаются. Рядом ровно дышит Эдгар, он в тепле, он в безопасности. Хотя бы на эту ночь. Эта мысль - единственное, что позволяет мне на мгновение ослабить хватку.

Я, должно быть, задремала.

Грохот.

Дверь в нашу каморку распахивается. Она бьется о стену так, что со старой балки сыплется пыль.

- Я ж го-говорю, Ларс, - вваливается огромное тело, - Герта тут бабу спря-а-атала!

Я вскакиваю, мгновенно проснувшись, и заталкиваю сонного Эдгара за свою спину, в угол, к шкурам. В проеме маячат три тени, освещенные тусклым светом из зала. От них несет перегаром и немытым телом.

- О-о-о, - тянет второй, пониже ростом, - да не одну! Еще и щенка!

- Пожалуйста, уходите, - мой голос дрожит, но я стараюсь говорить твердо. - Мы заплатили!

Это ложь, но что мне еще сказать?

- Заплати-и-ила? - смеется первый. Он делает шаг внутрь. Он огромный, бородатый, его глаза маслянисто блестят. - А нам заплатишь? Нам холодно, милашка. Согрей-ка нас.

Он протягивает ко мне свою лапищу.

- Не трогай мою маму! - кричит Эдгар из-за моей спины.

- Заткнись, щенок!

Бородач делает еще шаг. Он слишком близко. Я чувствую запах кислятины из его рта. Ужас, липкий, холодный, тот, что я чувствовала, когда Лесм распускал руки, поднимается изнутри. Но сейчас он смешан с чем-то еще. С яростью.

Он хватает меня за плечо.

- Нет! - кричу я.

Я не думаю, нет, и не колдую… Я просто… взрываюсь.

Это инстинкт! Будто я выплескиваю весь свой страх, все свое унижение, всю свою боль в этого человека.

Вспышка!

Яркий, оранжевый язык пламени вырывается из моей ладони, которую я выставила вперед. Он бьет прямо в грудь бородачу! Раздается шипение, и тут же - нечеловеческий вопль.

Мужчина отшатывается назад, его грязная рубаха горит. Он вопит, хлопая себя по груди. Второй, тот, что пониже, стоял слишком близко. Огонь лизнул и его. Его борода вспыхивает, как сухая солома.

Он визжит еще тоньше, чем первый.

Оба, воя и катаясь по полу, вываливаются в главный зал. Третий, что стоял в дверях, просто застыл. Он смотрит на меня, потом на горящих дружков, и его лицо трезвеет от ужаса. Он молча разворачивается и бросается к выходу из таверны.

- Ведьма!

Голос Герты. Она стоит в коридоре с кочергой, ее лицо белее мела. Она смотрит не на мужчин, которые уже почти потушили себя, а на меня. На мою руку, которая все еще дрожит.

- Я велела сидеть тихо! - шипит она, и в ее голосе не гнев, а животный страх. - Я велела не шуметь! А ты мне постояльцев жжешь! Вон!

- Но они первые! - выкрикивает Эдгар, выбегая из-за моей спины. - Они напали! Это несправедливо!

- Вон! - орет она, замахиваясь кочергой. - Вон, отродье ведьмы! Вон из моего дома! Пока всю таверну мне не спалила!

Я хватаю Эдгара, хватаю наши плащи. Спорить бесполезно. Я вижу этот взгляд. Так на меня смотрел Лесм, когда впервые увидел, как я зажгла свечу. Это взгляд человека, который видит не женщину, а монстра.

Она выталкивает нас в спину.

- И чтобы духу вашего здесь не было! Проклятые!

Дверь захлопывается за нашей спиной. Мы снова на улице.

Ночь. Тишина. Вой грязных мужиков и крики Герты остались за толстой дверью. И… дождь кончился. Ветер стих, оставив после себя только холодную, чистую сырость. Луна пробилась сквозь рваные тучи, освещая мокрые булыжники серебром.

Я смотрю на наши плащи. Они сухие. Тепло камина сделало свое дело. Хоть что-то.

Мы молча идем по пустой улице. Куда - я не знаю. Просто прочь от «Золотого Кабана».

- Мама? - Эдгар нарушает тишину.

- Да, милый?

- Как ты это сделала? Ну… - он делает взмах рукой, - фшшш! Как ты подожгла тех дядек?

Я смотрю на свои ладони. Они не обожжены, просто дрожат. Но я все еще чувствую покалывание, жар, который вырвался из меня.

- Я… я не знаю, Эдгар, - честно отвечаю я. - Просто очень испугалась за тебя.

Он идет молча еще несколько шагов, переваривая это.

- Ты должна была поджечь эту таверну, - наконец мрачно заключает он.

Я останавливаюсь.

- Что?

- Они были несправедливы, - он упрямо смотрит на меня. - Она нас выгнала! А те дядьки первые начали. Ты должна была ее поджечь.

Из моей груди вырывается странный звук. Короткий, судорожный смешок, больше похожий на рыдание.

- Ох, Эдгар. Нельзя так говорить, нельзя! В конце концов… она ведь впустила нас. Она дала нам высохнуть.

- Этого мало.

- Возможно, - соглашаюсь я. - Но мы не можем жечь всех, кто…

- Почему вы не у лекаря Мирчи?

Голос.

Я подпрыгиваю, инстинктивно прикрывая Эдгара.

Из тени арки, куда не достает лунный свет, выходит он. Тот самый господин! Его одежда так же безупречна, его сапоги так же блестят, словно он не ходил по грязи, а парил над ней. Его лошади нигде не видно.

Он стоит в нескольких шагах от нас, высокий, темный, и смотрит на меня с явным неодобрением.

Я поражена. Увидеть его снова, здесь, посреди ночи… это кажется невозможным. Страх, унижение от Герты, усталость - все это смешивается в один горький ком раздражения.

- Почему? - ядовито переспрашиваю я. Я указываю на себя, на Эдгара. - Вы серьезно спрашиваете, почему? Я выгляжу так, будто способна оплатить частного врача, господин?

Я жду, что он разозлится, отчитает меня за дерзость.

Но он лишь слегка склоняет голову набок. Его лицо в тени, но я почти чувствую его холодный, оценивающий взгляд.

- А я, - отвечает он мне в тон, его голос тих, но режет, как сталь, - выгляжу как тот, кто возьмет с вас деньги?

Я замираю. Мой гнев испаряется, оставляя только изумление.

Что?

Он не просил денег. Он отправил меня к Мирче. Он знал, что меня примут. Он…

- Вы… - шепчу я, и нелепая догадка озаряет мой уставший мозг. - Вы и есть лекарь Мирча?

Он смотрит на меня долгую секунду. Странный блеск появляется в его глазах. Он не подтверждает, но и не отрицает.

Просто поворачивается к нам спиной.

- Идемте. Хватит стоять на холоде.

Он начинает идти по улице, не оборачиваясь, уверенный, что мы последуем за ним. Я смотрю на его широкую спину, на то, как уверенно он шагает по темному городу.

- Мама? - дергает меня Эдгар.

Я делаю глубокий вдох. Что нам терять?

- Идем, Эдгар. Быстро.

Мы почти бежим, чтобы догнать его длинные, размеренные шаги. Идем молча, слышно только стук наших башмаков и его сапог.

Вдруг тишину нарушает громкое, отчаянное урчание. Оно доносится из живота Эдгара.

Мой сын ничуть не смущается. Он вскидывает голову и радостно шепчет мне, глядя на удаляющуюся спину нашего таинственного спасителя:

- Ура! Я наконец-то поем!

Мы идем за ним по лабиринту темных, узких улочек. Он не оборачивается, но я знаю, что он чувствует каждый наш шаг. Мы с Эдгаром почти бежим, чтобы поспеть за его длинными, уверенными шагами.

Господин приводит нас в ту часть города, где я никогда не была, - в Ткацкий квартал, к старой, поросшей плющом башне.

Дверь, к которой он нас подводит, не похожа на вход в таверну. Она из тяжелого, темного дуба, с блестящим медным молоточком. Господин стучит. Не громко, но требовательно.

Почти сразу нам открывает высокий, худой старик в простом халате, перехваченном веревкой. Его волосы совершенно седые, а лицо изрезано глубокими, но спокойными морщинами. Он держит в руке свечу.

- Господин? - удивленно произносит он, увидев нашего спутника. Его взгляд переходит на меня и Эдгара, и удивление сменяется профессиональным любопытством.

- Мирча, - коротко бросает господин. - Мальчика нужно накормить и уложить. Женщине обработай лицо.

Значит, это и есть лекарь Мирча. А таинственный господин… кто же он тогда? Тот, кто может прийти среди ночи, и отдать приказ одному из самых дорогих лекарей в городе?

Мирча кивает, как будто такие визиты для него в порядке вещей.

- Конечно. Проходите. Быстро.

Внутри тепло и пахнет травами. Мятой, ромашкой, чем-то еще, острым и чистым. Это не дом, это настоящая лечебница - везде склянки, пучки сухих трав, чистые белые ткани.

Мирча зовет тихую женщину, похоже, служанку, которая тут же уводит Эдгара. Мой мальчик оглядывается на меня, но вид женщины, несущей ему миску с дымящейся кашей и кружку молока, побеждает его страх. Он послушно уходит.

Лекарь Мирча жестом указывает мне сесть на табурет под лампой.

- Ну-ка, посмотрим.

Его пальцы холодные, но нежные. Он осматривает мою царапину.

- Грязь попала, но ничего страшного. - Он берет баночку с зеленоватой, пахучей мазью. - Пару дней, и следа не будет. Господин не любит, когда остаются шрамы.

Он говорит это так просто, будто упоминает погоду. Господин не любит.

Мазь приятно холодит кожу. Закончив, Мирча провожает меня в крошечную, но идеально чистую комнатку на втором этаже, где стоит узкая кровать.

- Отдыхайте. Ваш сын спит в соседней комнате. Вы в безопасности.

Я в безопасности.

Я падаю на кровать, даже не сняв башмаков. Усталость, которую я держала в узде весь этот бесконечный вечер, наваливается на меня, как тяжелое, душное одеяло. Я отключаюсь в одно мгновение.

…Просыпаюсь я резко. В комнате темно, только полоска лунного света на полу. Не знаю, сколько времени. Тело ломит, но не от холода, а от сна в неудобной позе.

И я умираю от голода.

Я вспоминаю, как Эдгара увели, как ему дали кашу. А мне… мне дали только мазь.

Желудок сводит болезненным спазмом. Я тихо встаю. Дверь почти не скрипит. Крадусь по коридору, нащупывая дорогу к лестнице. Я помню, что внизу была кухня. Может быть, там осталась корка хлеба? Я никого не хочу будить.

Внизу горит одна свеча. Заглядываю на кухню и замираю на пороге.

Он стоит у стола, спиной ко мне, и льет кипяток из медного чайника в кружку. На нем только ночные штаны из тонкой темной ткани.

Лунный свет из окна и пламя свечи делят его спину на свет и тень. Она широкая, гладкая, испещренная несколькими тонкими белыми шрамами. Когда он поворачивается, чтобы поставить чайник, я вижу его.

У Лесма было пузо. У этого человека… у него нет ничего лишнего. Под кожей на его груди и животе перекатываются тугие, мощные мышцы. Не жир мясника, а литая сталь воина. Свет свечи очерчивает каждую плитку его пресса.

Я краснею так, что жар приливает к лицу.

- Господин!

Я тут же опускаю глаза в пол, разглядывая каменные плиты.

- Простите… я… я не хотела вас будить. Я просто… я очень голодна. Я искала… может, хлеба кусок…

Он не отвечает. Я слышу, как он ставит кружку. Потом еще одну.

- Сядьте, - его голос в тишине кухни кажется еще ниже и глубже.

Я не смею ослушаться. Опустив глаза, я проскальзываю к столу и сажусь на краешек скамьи.

Он двигается по чужой кухне так, будто это его собственный дом. Берет вторую кружку, наливает чай, пододвигает ее ко мне.

Потом он открывает деревянную хлебницу. Я слышу, как он разворачивает ткань. На тарелке передо мной ложится… булочка.

Я поднимаю глаза, и узнаю ее. Идеальная золотистая корочка, легкий аромат корицы. Моя, из «Сдобы Лесма».

Какая ирония.

Он садится напротив. Я беру булочку. Она вчерашняя, но тесто тает во рту. Та самая, тайная искра магии, которую я вложила в нее вчера днем, сделала ее идеальной.

Я ем, а у меня перед глазами встает картина: Лесм, ведущий эту дешевку, Кларибеллу, наверх. На глазах у моего сына. Я сглатываю ком, который оказывается больше, чем кусок теста.

Как глупо было бежать в ночь, без денег, с ребенком. Куда я шла? Что я собиралась делать?

Но тут же другая мысль, острая, как нож, пронзает меня. А что мне оставалось? Оставить Эдгара там? Позволить ему слушать эти… похабные звуки? Слушать, как его мать унижают в ее же собственном доме?

Я замечаю, что он смотрит на меня, не ест и не пьет. Просто сидит, подперев голову рукой, и очень внимательно смотрит на мое лицо. На царапину.

- Так что с вами случилось, Радмила Клейборн? - тихо спрашивает он.

Его голос вырывает меня из воспоминаний. Я кладу на стол недоеденную булочку.

- Это неважно, господин. Я не хочу досаждать вам своей банальной историей.

Быстро встаю. Аппетит пропал.

- Спасибо за чай и за… заботу. Мне нужно к сыну.

Я собираюсь обойти стол и уйти. Я уже делаю шаг к двери.

Его рука выстреливает через стол и хватает меня за запястье. Его пальцы смыкаются, как стальной капкан, грубо и властно.

Я вздрагиваю, испуганно глядя на его руку.

- Нет.

Его голос тих, но в нем нет места спору. Он не отпускает, а чуть тянет меня к себе, заставляя снова посмотреть ему в глаза.

- Ты не уйдешь. Ты расскажешь мне всё.

Его хватка крепкая, как сталь!

Я замираю, пойманная. Это не горячая, потная, грубая лапа Лесма, которая хватает, чтобы причинить боль, чтобы унизить… Она холодная, безразличная к моим слабым попыткам вырваться, и абсолютно, пугающе непреклонная. Мой пульс бьется о его большой палец, как пойманная птица о прутья клетки. Я чувствую каждый отдельный, твердый, как камень, палец, сомкнувшийся на моем запястье.

- Господин, прошу вас... Мне больно... - это ложь, он не давит, но я не знаю, что еще сказать.

- Это не ответ, - его голос остается тихим, но в нем слышится звон металла. Он не отпускает, и не смотрит на мою руку, он смотрит мне в глаза. Его взгляд пригвождает меня к месту, проникает, кажется, в самую душу.

Я смотрю на его обнаженный торс, на шрамы, на выверенные, сухие линии мышц. Это тело воина. И этот воин чего-то от меня хочет. Я стою, как дура, в ночной рубашке, растрепанная, голодная, и чувствую себя не просто женщиной - я чувствую себя добычей.

- Я... - слова застревают у меня в горле. Что ему сказать? Правду? Что я, Радмила Клейборн, «хозяйка» лучшей пекарни, которую он якобы так ценит, сбежала из собственного дома, потому что мой муж привел шлюху? Это так мелко, грязно, и так стыдно!

- Начинай с самого начала, - приказывает он. Это не просьба. - Почему ты на улице посреди ночи с ребенком?

Дыхание спирает. У меня нет выбора. Этот человек не тот, кому можно солгать.

- Мой муж... Лесм. Пекарня... она названа в его честь. «Сдоба Лесма».

- Я знаю, - кивает он, его глаза не отпускают моих. - Твои пироги.

- Да. Только он к ним не прикасается. Пеку я. Всегда пекла только я. - Слова начинают литься сами, сухие, быстрые, безэмоциональные. Я смотрю куда-то ему за плечо, на пучки сушеных трав. - Сегодня... он привел женщину.

Я вижу, как его бровь слегка изгибается, но он молчит, ждет.

- Он привел ее в наш дом. Наверх. На глазах у Эдгара.

Я замолкаю, потому что горло снова сжимает спазм. Я снова слышу этот звук. Скрип... Скрип... И хихиканье Кларибеллы. Унижение, которое было хуже любого удара.

- Я не могла там оставаться, - шепчу я, ненавидя себя за дрогнувший голос. - Не могла позволить сыну… это слышать. Я схватила его, и мы ушли.

Заканчиваю и опускаю глаза. Вот она, вся моя жалкая, банальная история. Я жду насмешки. Или, что еще хуже, жалости.

Он молчит так долго, что я решаюсь поднять на него взгляд.

Его лицо непроницаемо. Он не жалеет меня. И не презирает. Он… думает. Анализирует. Словно я рассказала ему не о трагедии, а о рецепте.

- И ты побежала в «Золотой Кабан», - констатирует он, а не спрашивает.

- Нам нужно было… тепло. Высохнуть. Я думала, Герта сжалится…

- А потом, - его голос становится еще тише, почти шепотом, но он проникает в меня, как игла, - ты подожгла двух человек.

Моя кровь стынет в жилах. Я дергаюсь так сильно, что его хватка на моем запястье наконец причиняет настоящую, острую боль.

- Что? Откуда вы…

- Я был там, Радмила, - говорит он буднично, будто обсуждает погоду. - Не уезжал. Я наблюдал с другой стороны улицы, из арки, и видел, как вы вошли. И я видел, как тебя и твоего мальчика вышвырнули через несколько часов. Я слышал, как Герта кричала про «ведьму» и «огонь».

Весь воздух выходит из моих легких.

Это не просто богатый господин, и не просто ценитель пирогов. Он все видел, он не уехал тогда, как я думала. Он ждал, и наблюдал.

Мой желудок превращается в кусок льда. Это не забота или любопытство, а что-то другое. Хищное.

- Они… они напали на меня, - шепчу я, мой голос дрожит. Страх перед Лесмом кажется детской забавой по сравнению с тем, что я чувствую сейчас. - Они были пьяны, они… они хотели…

- Они были обожжены, - прерывает он меня, и в его голосе нет ни капли сочувствия. Только ледяной, хирургический интерес. - У одного горела борода, у другого - рубаха. А ты стояла там, целая и невредимая, в темной каморке, где не было ни свечи, ни камина. Как?

Я смотрю на него в ужасе. Это даже не допрос, а настоящий приговор!

Лесм «выбил» из меня магию, потому что боялся ее. Городская стража сожгла бы меня на костре, если бы узнала. А этот человек… он не боится. Он смотрит на меня так, будто я - диковинный зверь, которого он, наконец, поймал.

- Я… я не знаю, - лгу я, отчаянно пытаясь вырвать руку. - Это была случайность! Может, искра из трубы… статическое…

Его хватка становится такой сильной, что я вскрикиваю. Он дергает меня, резко и властно. Притягивает меня к себе через стол так, что я почти падаю, упираясь свободной рукой в столешницу.

- Не лги мне.

Его лицо оказывается в нескольких дюймах от моего. Теперь я вижу его глаза вблизи. Они темные, как ночной лес, и в них нет ни страха, ни отвращения. В них… голод. Не тот, что был у пьяниц в таверне. Другой... Расчетливый.

- Я одиннадцать лет ждал этого, - выдыхает он. И его дыхание пахнет не кислятиной, как у Лесма, а чем-то чистым, травяным, как чай в его кружке.

- Чего… чего ждали? - мой шепот едва слышен.

- Твой отец, - говорит он, и его слова бьют меня, как пощечины. Я цепенею. - Эдриан Клейборн. Он был должен не только Лесму. Он был должен мне.

Мой мир рушится. Мой отец…

- Он обещал мне своего первого ребенка с даром огня.

Я перестаю дышать.

- Но он испугался. Решил, что лучше спрятать тебя, выдать замуж за грубого мясника, который выбьет из тебя этот дар и сделает бесполезной. Думал, я забуду. - Насмешливая улыбка трогает уголок его рта. - Он отдал тебя этому дуболому. И я думал, что он сломал тебя. Я думал, дар угас.

Он смотрит на мою руку, все еще зажатую в его кулаке.

- Я ел твои пироги годами, Радмила. Я искал, чувствовал ее. Маленькую, слабую искру, которой едва хватало на хрустящую корочку. Признак того, что она еще жива, но погребена под страхом и мукой. Но я ждал.

Он наклоняется еще ближе.

- Но сегодня… - он усмехается, и эта усмешка пугает меня до смерти, - сегодня ты подожгла людей по-настоящему. Он не сломал тебя, просто запер зверя в клетке. И сегодня ты ее приоткрыла.

Он наконец отпускает мою руку.

Я отшатываюсь, потирая горящее запястье. Смотрю на него, как на чудовище из сказок, которые мне рассказывала мать.

- Кто вы? - шепчу я.

Он встает. Во весь свой огромный рост. Возвышаясь надо мной в тусклом свете свечи, он кажется не просто человеком, а чем-то древним и могущественным. Его тень падает на меня, поглощая.

- Я тот, кто забирает свои долги, Радмила Клейборн. - Он смотрит на недоеденную булочку на столе. Мою булочку. - Твой муж - проблема. Он заставил тебя бежать. Он посмел поднять руку на то, что принадлежит мне по праву. Он мешает.

Он смотрит на меня, и его глаза темнеют, в них больше нет интереса, только холодная, как сталь, уверенность.

- А я не люблю, когда моим вещам мешают.

«Моим вещам».

Эти два слова гудят в моей голове, заглушая страх.

Он не сказал «моей должнице». Он сказал «моим вещам». Будто я одна из этих серебряных склянок на полке Мирчи. Или, что хуже, как та булочка на столе.

- Я не вещь, - шепчу я, делая шаг назад. Моя спина упирается в холодные камни кухонного очага.

Он медленно, как хищник, обходит стол. Я зажата в углу.

- Нет? - он останавливается прямо передо мной. Так близко, что я чувствую тепло, идущее от его обнаженной кожи. Я вынуждена запрокинуть голову, чтобы смотреть на него. - Одиннадцать лет ты была вещью Лесма. Ты носила его имя, пекла его хлеб, терпела его… причуды.

Он протягивает руку. Не быстро, давая мне время отшатнуться. Но я прижата к стене. Его пальцы, теплые и сухие, касаются моей щеки. Он проводит большим пальцем по царапине, стирая остатки заживляющей мази Мирчи.

Я вздрагиваю, но не от боли. От прикосновения.

- А теперь, - его голос становится тише, почти интимным, и от этого по моей спине бегут мурашки, - ты моя. По праву крови. По долгу твоего отца.

Его глаза - темные омуты. В них нет похоти, как у Лесма или тех пьяниц. В них - холодное, абсолютное обладание. Он смотрит на меня так, будто читает мои мысли. И я понимаю, что он видит все: мой страх, мое отчаяние, мой стыд и эту крошечную, только что проснувшуюся искру огня, которая его так интересует.

- Я… у меня есть сын, - лепечу я. Это единственное оружие, которое у меня осталось. - Эдгар… он…

- Мальчик? - он усмехается, не отводя взгляда. Его палец скользит с моей щеки к подбородку, властно приподнимая его, заставляя меня смотреть прямо на него. - Да. Я видел. Он защищал тебя. В нем есть сталь.

Он наклоняется ближе. Я чувствую запах трав, чистой кожи и чего-то еще, чего-то металлического, как воздух перед грозой.

- Он твой, - говорит он, - а ты - моя. Значит, и он теперь под моей защитой.

Я не знаю, что страшнее - его угрозы или его обещания.

В коридоре раздаются шаги. Тяжелые, в сапогах. Господин не отстраняется. Он даже не поворачивает головы. Он продолжает смотреть на меня, держа мое лицо в своей ладони.

В кухню входит человек. Огромный, в черном кожаном доспехе, мокрый от ночного тумана. На меня он даже не смотрит. Он опускается на одно колено перед господином, игнорируя тот факт, что тот стоит перед ним полуголый.

- Милорд, - голос у воина хриплый. - Мы нашли его.

- Где? - спрашивает господин.

Его голос не меняется, он все так же тих, но теперь в нем звенят ноты приказа.

- В «Дырявой Кружке». Он еще там. С девкой.

У меня холодеет внутри. Лесм.

- Хорошо, - говорит господин. Он наконец отпускает мое лицо и отворачивается от меня, мгновенно превращаясь из хищника в командира. - Возьми троих, и сделайте всё без шума. Я не хочу, чтобы кто-то в городе знал, что пекарь исчез.

- А девка, милорд?

Господин на секунду задумывается.

- Пусть живет. Но сделайте так, чтобы она забыла эту ночь. И имя Лесма. Напугайте.

- Слушаюсь, милорд.

Воин встает и, не глядя на меня, растворяется в темноте коридора.

Милорд?

Он не просто богач. Он командует людьми в доспехах, которые среди ночи по его приказу похищают других людей.

Он поворачивается ко мне. Я все еще стою, прижавшись к очагу.

- Твой муж, - говорит он спокойно, - больше тебя не побеспокоит. Ни тебя, ни мальчика.

Он сделал это. Вот так просто. Стер Лесма из моей жизни, как крошку со стола. Я должна чувствовать облегчение, но я чувствую только страх. Я сменила одну клетку на другую. И эта, кажется, гораздо страшнее.

- Что… что вы со мной сделаете? - шепчу я.

Он снова подходит ко мне. Вся его власть, вся опасность, исходящая от него, концентрируется в одной точке - здесь, на этой маленькой кухне.

- Сначала, - говорит он, снова поднимая руку и кладя ее мне на плечо, его пальцы теплые на моей холодной коже, - ты научишься не бояться меня. А потом… - он смотрит на мои руки, те самые, что месили тесто и метали огонь, - ты научишься контролировать то, что сделала сегодня. Я ждал одиннадцать лет. Я не позволю моему новому… оружию… взорваться у меня в руках.

Оружию. Не вещи. Оружию.

Он смотрит мне в глаза. Его хватка на плече становится крепче.

- Ты поняла меня, Радмила?

Я могу только кивнуть, не в силах вымолвить ни слова.

- Хорошо. - Он отпускает меня. - А теперь иди спать. Завтра мы уезжаем из этого города.

Он поворачивается и уходит. Я смотрю ему вслед, на его мощную спину, исчезающую в коридоре. Я остаюсь одна, дрожа на кухне, где пахнет травами и вчерашним хлебом.

Мы в безопасности. Мой сын в безопасности. Лесм исчезнет.

Я медленно поднимаюсь к себе в комнатку, как во сне. Ложусь на кровать, но сон не идет. Лежу, глядя в потолок, и пытаюсь осознать, что произошло. Моя жизнь перевернулась за одну ночь.

Закрываю глаза, и тут же распахиваю их снова.

Яркая вспышка.

Я слышу крик! Не пьяного мужика в таверне. Не свой.

Это крик Эдгара! Он доносится из соседней комнаты! Я вскакиваю с кровати, мое сердце колотится, как боевой барабан.

- Эдгар!

Я распахиваю дверь в его комнату.

Она пуста! Окно распахнуто настежь! На подоконнике лежит маленький деревянный меч. А внизу, на улице, я слышу удаляющийся стук копыт и отчаянный, захлебывающийся крик:

- МАМА!

- МАМА!

Нет. Нет. Нет. Нет. НЕТ!

Обещание… «Он под моей защитой». Ложь! Все ложь!

Я бросаюсь к окну, высунувшись наружу. Ничего не вижу, только темный переулок.

Животный, первобытный вопль вырывается из моей груди! Я даже не знала, что способна так кричать. Это вопль матери, у которой отняли ее дитя!

Я разворачиваюсь и лечу вниз по лестнице. Спотыкаюсь, падаю, качусь по последним ступеням и больно ударяюсь плечом. Мне плевать.

Вскакиваю.

Он стоит в коридоре. Господин. Уже на ногах, полумрак скрывает его лицо. Он успел натянуть сапоги и темную тунику, и сейчас перехватывает пояс с мечом. Он был готов. Он всегда готов.

Я бросаюсь на него. Уже даже не помню, что он – Лорд, и не помню, что он опасен. Я колочу его кулаками в грудь, в живот, куда попаду!

- ТЫ ОБЕЩАЛ! - визжу я, захлебываясь слезами и яростью. - ТЫ ОБЕЩАЛ! ЕГО ЗАБРАЛИ! ЕГО УКРАЛИ! ТЫ ОБЕЩАЛ, ЧТО ОН В БЕЗОПАСНОСТИ!

Я бью и бью, но это все равно что бить по каменной стене.

Он ловит мои запястья. Эта хватка. Стальная, безжалостная.

- УСПОКОЙСЯ!

- Я НЕ УСПОКОЮСЬ! - кричу я ему в лицо. Мои слезы брызжут на него. - ВЕРНИ ЕГО! ТЫ СЛЫШИШЬ? ВЕРНИ МНЕ МОЕГО СЫНА!

- Кто? - его голос - это лязг меча.

- Я НЕ ЗНАЮ! Я слышала лошадь! Он кричал! Они уехали! ПОЖАЛУЙСТА! - Моя ярость мгновенно сменяется отчаянием. Я повисаю на его руках, мои колени подгибаются. - Я умоляю тебя… Я не знаю твоего имени… Я не знаю, кто ты… Но ты единственный, кто может… Пожалуйста…

Его глаза впиваются в мои. В темноте я не вижу их цвета, вижу только, как они горят. Это не сочувствие, а чистая, ледяная, оскорбленная ярость собственника. Кто-то посмел украсть то, что он только что объявил своим.

Он отшвыривает меня в сторону, к стене.

- КАИ!

Воин в доспехах, тот, что уходил за Лесмом, появляется из тени, будто и не уходил.

- Коней! - рычит мой господин. - Моего. И самого быстрого. СЕЙЧАС!

Каи исчезает. Господин хватает меня за руку.

- Ты, - он встряхивает меня, приводя в чувство. - Едешь со мной.

- Я… я не умею…

- Научишься.

Он тащит меня за собой к выходу. У двери уже стоят два коня, пар валит из их ноздрей. Один - его вороной демон, второй - поджарый, нервный жеребец.

- На коня! - приказывает он.

Господин буквально зашвыривает меня в седло. Я вскрикиваю, едва успев схватиться за луку. Он вскакивает на своего коня одним движением.

- Держись, если хочешь жить. И не отставай, если хочешь увидеть сына.

Он бьет коня пятками. Вороной срывается с места, высекая искры из булыжника.

Моя лошадь рвется за ним.

Мир превращается в смазанный кошмар.

Мы не едем, мы летим! Ветер бьет в лицо, он ледяной, он выбивает слезы из глаз, которые тут же замерзают на щеках. Я ничего не вижу - просто вцепилась в поводья, в гриву, молясь всем богам, чтобы не упасть!

Я полагаюсь на него.

Мчусь в темноту за человеком, чьего имени я не знаю. За человеком, который назвал меня своим оружием. За человеком, который, возможно, и есть дьявол.

Но он - моя единственная надежда.

Мой огонь, моя магия, что она сейчас? Она горит внутри, бесполезная, как зола. Я не могу поджечь того, кого не вижу.

«Эдгар… держись, милый… мама едет…»

- ТУДА! - его голос перекрывает стук копыт.

Он сворачивает с дороги, прямо в поле, срезая путь к лесу. Я отчаянно следую за ним.

Надежда.

Впереди, на фоне светлеющего предрассветного неба, я вижу их. Две лошади и двое всадников. И между ними - маленький, извивающийся узел.

- ЭДГАР! - кричу я, вкладывая в этот крик всю свою душу.

Они оглядываются.

- Мы догоним! - кричу я ему, этому Лорду. - Мы почти…

- Это ловушка.

Его голос - как ушат ледяной воды.

- Что?

В тот же миг из-за темной полосы леса, у старой сторожевой башни, выезжают всадники.

Не один… И не два… Их десять? Двенадцать! Целый отряд!

Они выстраиваются в линию, блокируя нам дорогу. Нас ждали, они заманивали нас!

Двое похитителей разворачивают коней и медленно едут к ним, зажимая Эдгара. Мой господин резко натягивает поводья. Его конь храпит, вставая на дыбы. Мой едва не врезается в него.

Мы стоим в чистом поле. Двое против… четырнадцати.

Один из всадников, тот, что держит моего сына, выезжает вперед. Он смеется, и снимает капюшон.

Это не Лесм, и не его пьяные дружки. Это человек в дорогом плаще, с холодным, аристократическим лицом. Лорд позади меня не просто рычит. Он выплевывает имя, как проклятие.

- Рагнар.

Похититель снова смеется, его голос разносится по стылому утру.

- Так-так. А я уж думал, ты не придешь за ней, - он кивает на меня. - Значит, слухи не врали. Ты все-таки нашел себе игрушку Клейборнов.

Он смотрит на меня, и его взгляд пачкает.

- Но теперь, - он приподнимает Эдгара, и мой сын вскрикивает, - ее игрушка будет у меня.

«Ее игрушка будет у меня».

Эти слова повисают в ледяном предрассветном воздухе. Рагнар, этот аристократ, держит Эдгара перед собой, как щит. Мой сын, мой мальчик! Он извивается, но хватка похитителя железная.

- А я уж думал, ты не придешь... - Рагнар смеется, - явился! Сам Повелитель Драконов!

Тишина. Единственный звук - это фырканье коней и то, как я судорожно пытаюсь вдохнуть.

Король… Драконов?

Повелитель гор, хозяин последнего драконьего выводка, существо из огня и тени, которому присягнули на верность лорды Севера.

Я поворачиваю голову, и смотрю на человека, который стоит рядом со мной. На его идеальный профиль, на обнаженную кожу, на шрамы, на то, как пар вырывается из его ноздрей - почти как у его коня.

И вдруг понимаю.

Я понимаю этот холод, властность. Эту пугающую, нечеловеческую одержимость. Я понимаю, почему он не испугался моего огня. Как может огонь испугать Короля Драконов?

«Мое оружие», - сказал он.

Я - человек с даром огня. А он - Дракон. Вот почему я ему нужна.

- Ты думаешь, мне нужен этот щенок? - кричит Рагнар, его голос полон ядовитого триумфа. Он видит мой ужас, и видит мое озарение. - Мне нужна она. Ты же знаешь, чего я хочу, Ваше Величество.

«Ваше Величество».

Господин молчит. Его конь бьет копытом. Он не смотрит на Рагнара - только на меня. Его глаза впиваются в мои, и в их глубине я вижу не пламя. Я вижу тлеющие угли.

- Ты прятал ее одиннадцать лет, - продолжает издеваться Рагнар. - Ждал, пока она созреет? Пока этот ничтожный пекарь не сломает ее достаточно, чтобы она стала ручной! А я просто… пришел и взял.

- Ты не взял ничего, - голос Короля. Он не громкий. Он низкий, прямо вибрирует в воздухе. Я чувствую его своей кожей, и по спине пробегает ледяная дрожь.

- Ошибаешься! - Рагнар приставляет нож к горлу Эдгара.

- НЕТ! - кричу я, порываясь вперед.

Рука Короля хватает мой повод, дергая так сильно, что моя лошадь шарахается.

- Стой.

- Ты не можешь спасти их обоих, Король, - говорит Рагнар. Он наслаждается этим. - Ты, конечно, быстр. Ты - огонь. Но мои люди убьют мальчишку за миг до того, как ты до нас доберешься. Мои лучники прострелят ему горло.

Он прав. Отряд за его спиной не просто головорезы. Они в одинаковой темной броне. Это солдаты. И у троих в руках длинные тисовые луки.

- Так что вот сделка, Ваше Величество, - Рагнар улыбается. Это манипуляция. - Ты отпускаешь нас, и даешь нам уйти. С женщиной.

Мое сердце останавливается.

- Как только мы будем в безопасности, в горах… мы отпустим мальчишку. Оставим его в лесу. Он найдет дорогу к тебе. Слово лорда Рагнара.

Ложь!

Я смотрю в глаза Рагнара. Это ложь! Он никогда не отпустит Эдгара. Он убьет его, как только я окажусь в его руках! Он использует меня, чтобы шантажировать Короля, а Эдгар… Эдгар - просто рычаг!

Я поворачиваюсь к Королю. Мое лицо мокрое от слез, которые я уже не замечаю.

- Пожалуйста, - шепчу я беззвучно. - Не отдавай меня. Он убьет его. Пожалуйста! Помоги спасти Эдгара!

Я цепляюсь за него, как утопающий за бревно. Потому что он - единственный, кто может.

Король смотрит на меня. Долгую, бесконечную секунду. Его лицо - маска из льда. Он не выказывает ни страха, ни гнева. Ни сострадания.

Он оценивает. Взвешивает.

Свое «оружие», которое он ждал одиннадцать лет… против жизни мальчика, которого он знает меньше дня.

Он отдаст меня. Конечно, он отдаст. Я - ключ. Оружие. А Эдгар - никто. Помеха. Закрываю глаза, готовая к приговору.

- Она права, - вдруг произносит Король.

Я распахиваю глаза.

- Что? - Рагнар хмурится.

- Она права. Ты лжешь, - говорит Король, глядя прямо на Рагнара. - Ты убьешь мальчика, как только получишь ее. А потом ты попытаешься использовать ее против меня.

- Ты не можешь этого знать! - выкрикивает Рагнар, но в его голосе впервые прорезается неуверенность.

- Я могу, - Король медленно, почти нежно, кладет свою ладонь в перчатке мне на затылок, притягивая меня ближе к себе, так, что наши кони стоят бок о бок. Его прикосновение обжигает даже сквозь ткань. - Потому что я бы сделал то же самое.

Он не отпускает меня, хотя смотрит на Рагнара.

- Но есть одна вещь, которую ты не учел, Рагнар.

- И что же это?

Король улыбается. Но это не улыбка. Это оскал дракона.

- Ты угрожаешь мне моим. Ты пытаешься украсть мое. И ты думаешь, что я буду торговаться?

И прежде, чем Рагнар успевает ответить, прежде, чем я успеваю вздохнуть, Король поворачивается ко мне. Его глаза вспыхивают. Не метафорически. Я вижу, как в глубине его зрачков загораются два крошечных, адских огонька.

- Ты сожгла тех двоих в таверне, - шепчет он, его голос - рычание. - Ты сделала это из страха.

Он наклоняется к моему уху.

- А теперь, Радмила, - выдыхает он мне на кожу, и его шепот обжигает, - покажи мне, что ты можешь сделать из ярости.

Ярость!

Это слово взрывается во мне. Я смотрю мимо его плеча, и мой взгляд впивается в Рагнара. В его самодовольную ухмылку, в сталь ножа, прижатого к горлу моего сына!

Мой. Сын.

То, что поднимается во мне - не та паническая искра из таверны. Это не страх, который я испытывала перед Лесмом. Это ревущий, расплавленный металл, который кипит у меня в животе, который заливает мои вены и требует выхода. Это что-то древнее, что-то, что он во мне пробуждает!

Я слышу собственный крик, дикий, нечеловеческий, и выталкиваю этот огонь из самой своей сути.

Я даже не целюсь - просто хочу, чтобы они все исчезли!

Воздух между нами и похитителями искажается, взрываясь волной кипящего, невидимого жара. Я вижу, как лучники, натягивающие тетиву, вспыхивают, как сухие факелы, не успев даже закричать.

Я перевожу взгляд на Рагнара. Его самодовольная улыбка застывает маской ужаса.

Толкаю жар снова, на этот раз прицельно. Я вкладываю в этот удар всю свою боль, все свое унижение, всю свою материнскую ярость! Я хочу, чтобы он сгорел!

Два жгута чистого, белого пламени срываются с моих рук.

Слышу дикий вопль. Рагнар, объятый огнем, рушится с лошади, отпуская Эдгара. Мой мальчик падает на землю и откатывается в сторону.

- Мама! - его крик полон не страха, а восторга.

Я не останавливаюсь, пока они все не затихают. Чувствую, как горит моя собственная кожа на ладонях, как огонь пожирает меня изнутри так же, как и их снаружи. Мои руки пылают невыносимой болью!

Я вижу, как мой сын в безопасности бежит ко мне.

А затем мир меркнет.

Я прихожу в себя от запаха лаванды и ощущения немыслимой, утопающей мягкости. Я лежу не на шкурах и не на грязном полу, а на настоящих перинах, под одеялом, легким, как облако. Солнечный свет, яркий и утренний, пробивается сквозь тяжелые бархатные шторы, освещая богатую, просторную комнату с резными деревянными стенами.

И я одна.

- ЭДГАР!

Паника накрывает меня мгновенно. Я сажусь. Комната качается, но я вскакиваю на ноги, путаясь в тонкой батистовой рубашке, которая не моя.

- Эдгар!

Дверь тут же отворяется, и в комнату вбегают две женщины в одинаковых синих платьях.

- Миледи, вам нельзя! - одна из них, постарше, выставляет руки, но не смеет ко мне прикоснуться. Они боятся.

- Где мой сын? - рычу я, чувствуя, как в горле снова зарождается горячий ком. - Что вы с ним сделали?

- Он в безопасности, миледи, умоляем вас! - лепечет вторая, молоденькая. - Ему нельзя беспокоить ваш сон. Мы приведем его! Сейчас же! Только лягте, умоляем, вы были так слабы!

Я замираю, тяжело дыша. Они смертельно боятся меня.

- Приведите. Сейчас же.

Они пятятся, и молоденькая выскакивает за дверь. Через мгновение дверь снова распахивается, и в комнату влетает мой мальчик. Чистый, умытый, в новой теплой рубашке и добротных штанах.

- МАМА!

Он бросается ко мне, и я падаю на колени, на мягкий ковер, прижимая его к себе. Я зарываюсь лицом в его волосы. Он живой, такой теплый! Он пахнет мылом и свежим хлебом.

- Ох, Эдгар, милый мой, мальчик мой…

- Мама, ты видела?! Ты видела?! - он отстраняется и смотрит на меня восторженными, горящими глазами. - Ты была как… как ФШШШ! Ты их всех сожгла! Просто сожгла! Тот плохой дядя Рагнар просто… растаял! Я видел! Ты самая сильная!

Я каменею.

- Эдгар, тише…

- А Король! Мама, он в тебя влюбился! - тараторит он, не обращая внимания на служанок, застывших у двери. - Я слышал, как он говорил тому воину, Каи! Он сказал: «Она моя»! Он забирает нас к себе во дворец! В столицу! Представляешь?! У нас будут приключения! Пацаны во дворах не поверили бы!

Я теряю нить происходящего. Влюбился? Дворец? Приключения? Он ребенок, он не понимает! Эдгар видит сказку там, где я вижу лишь новую, страшную клетку.

Мой взгляд падает на мои руки. Они аккуратно перевязаны чистейшим белым льном.

- Что это? - шепотом спрашиваю я, мой голос охрип.

- Вы обожглись, миледи, - тихо отвечает старшая служанка, не смея поднять на меня глаза. - Когда… когда спасали мальчика. Вы были без сознания, а ваши ладони…

- Повязки…

- Его Величество Зандер ал Асетур наложил их сам, - почтительно шепчет она. - Прежде чем вы совсем потеряли сознание.

Значит, мне не приснилось. Зандер ал Асетур. Король Драконов.

«Господин» действительно оказывается королем. Ледяная безысходность, которую я почувствовала еще на кухне у лекаря Мирчи, возвращается и сковывает мое сердце.

В этот момент дверь открывается.

Служанок как ветром сдувает. Они просто растворяются, приседая в глубоком реверансе и пятясь к выходу, увлекая за собой упирающегося Эдгара.

В покои входит он. Зандер.

Он одет в темный, идеально скроенный дорожный костюм. Он выглядит отдохнувшим, а ещё… он выглядит опасно.

Его Величество проходит в комнату, и небрежно опирается бедрами о резной стол у окна, скрестив свои длинные, обутые в высокие сапоги ноги. Он молча смотрит на меня.

Я понимаю, что просто пялюсь на него. Бесстыдно. Как та дурочка Кларибелла. Я тут же опускаю глаза, чувствуя, как горит лицо.

- Где… где мы? - спрашиваю я, просто чтобы нарушить эту тяжелую тишину.

- В одном из моих личных постоялых дворов, - его голос спокоен и ровен. - На полпути к столице. Появилось одно срочное судебное разбирательство, на котором я должен присутствовать.

Он говорит это так, словно мое присутствие рядом с ним и мой путь в столицу - нечто давно решенное и не подлежащее обсуждению.

Я умолкаю. Меня, конечно, никто не спрашивает, хочу ли я в столицу. Но, с другой стороны, куда мне податься? Обратно в пекарню? К Лесму?

Я поднимаю на него взгляд.

- Что ждет меня… там? - спрашиваю я прямо.

Зандер разводит руками. Легкий, почти ленивый жест.

- Расточительство, - говорит он.

- Что?

- Просто отпустить такую мощную, необученную повелительницу огня было бы расточительством, - поясняет он, и его глаза внимательно изучают мое лицо. - Поэтому я забираю тебя себе.

- Себе? - эхом отзываюсь я, и мой голос предательски дрожит.

Улыбка касается его губ. Я вижу то, о чем говорил Эдгар, - ямочку на его щеке. Но эта ямочка не делает его улыбку милой. Наоборот. Она делает ее зловещей. Я тут же жалею, что переспросила.

- Себе, - подтверждает он. - Ты будешь жить в замке. Мой придворный маг, Эларион, займется твоим обучением.

Он кивает на мои перевязанные руки.

- У тебя чудовищная мощь, Радмила. Но ноль контроля. Ты выжигаешь себя дотла за один удар и отключаешься. Ты - сломанное оружие. Я собираюсь тебя починить.

- А Эдгар? - я вцепляюсь в эту единственную нить.

- Чтобы тебе было легче согласиться, - его улыбка становится шире, - Эдгара устроят в Королевскую Схолу. Он будет учиться вместе с детьми лучших лордов королевства.

Я понимаю, что это не предложение, а приказ, завернутый в шелк. Король не предлагает, он ставит меня в известность. У меня нет выбора, и он это знает.

Но если я теперь его «оружие», возможно, я могу хотя бы наточить свои края?

- Хорошо, - говорю я, удивляясь твердости собственного голоса. - Я поеду. Но у меня есть одно условие.

Он приподнимает бровь, явно удивленный, но и заинтересованный моей дерзостью.

- Мой брак с Лесмом. Я хочу, чтобы его не было. Хочу быть свободной.

Зандер смотрит на меня долгую секунду. Я думаю, он откажет или рассмеется.

Но он действительно смеется. Тихий, короткий смех.

- Ты уже свободна. Тот воин, Каи, прошлой ночью доставил твоего мужа на рудники Красного Пика. Он будет отрабатывать долг твоего отца до конца своих дней. Но если тебе так нужна бумага…

Он выпрямляется, отходя от стола и подходя ко мне на шаг ближе.

- Считай, что твой брак аннулирован.

Эти слова повисают в тишине комнаты.

Вся моя жизнь, все одиннадцать лет унижений, боли, страха, вся моя личность, построенная на том, что я - «жена Лесма», - все рушится. Если я не была его… то кем я была? И кем я стала теперь?

Зандер ал Асетур смотрит на меня, и я понимаю, что для него этот разговор окончен. Он не спрашивал, он сообщал. Он не торговался, он объявлял свою волю.

- Отдохни, - говорит он, и в его голосе нет и тени той теплоты, что была у Мирчи. Только сухая констатация факта. - Служанки принесут еду и дорожную одежду. Мы выезжаем через час.

Его Величество поворачивается и уходит не оглядываясь. Дверь за ним закрывается с тихим, весомым щелчком.

Я остаюсь одна в этой роскошной комнате, и меня начинает бить дрожь. Смотрю на свои забинтованные руки. Вот цена за то, чтобы сжечь моих врагов. Цена за то, чтобы привлечь его внимание.

Дверь приоткрывается, и в комнату снова впускают Эдгара. Он подбегает и обнимает меня за талию.

- Мама! Ты слышала? Мы едем во дворец! Я буду учиться в школе!

Я глажу его по голове, стараясь, чтобы мои забинтованные руки не пугали его. Как мне ему объяснить? Как сказать этому восторженному ребенку, что мы не гости, а трофеи?

- Эдгар, милый, - шепчу я, - это… это не игра. Этот человек, Король… он очень могущественный. Мы должны быть осторожны.

- Но он спас нас! - глаза моего сына сияют. - Он как герой из сказки! Он победил плохих дядей, а тебя… он на тебя так смотрел, мама! Точно влюбился!

Я горько усмехаюсь. Дети видят сказки… Я вижу реальность. Он смотрел на меня не как на женщину, а как на редкий клинок, который он только что вытащил из грязи, и собирается отдать в перековку.

Служанки возвращаются. Они приносят не только поднос с горячим бульоном, сыром и хлебом, но и одежду.

Это не то, что носила я. Не грубая шерсть, не мешковина. Мне приносят темно-зеленое дорожное платье из плотного, дорогого сукна, теплую нижнюю рубашку из тончайшего льна и сапоги из мягкой кожи. Все сшито идеально, будто по моим меркам.

Я понимаю, что Зандер не «нашел» эту одежду. Она ждала. Он все спланировал.

Пока я ем - жадно, понимая, что мне нужны силы, - служанки помогают мне одеться. Я ничего не могу делать своими обожженными руками. Каждое прикосновение ткани к повязкам отзывается болью. Эта беспомощность унизительна. Я снова полностью завишу от чужой воли и от чужих рук.

Ровно через час, как он и сказал, за нами приходят.

Но нас ведут не к карете. Нас ведут в главный зал постоялого двора.

Зал изменился. Он больше не похож на место для отдыха. Столы сдвинуты к стенам. Посреди зала стоит на коленях человек - зажиточный купец, судя по его бархатному камзолу, который теперь испачкан дорожной грязью. Он дрожит и плачет.

Зандер сидит во главе зала, в большом резном кресле, которое, видимо, принесли специально для него. Он переоделся в черный камзол с высоким воротом, на груди тускло поблескивает серебряная застежка в виде свернувшегося дракона.

Король даже не смотрит на купца. Он читает какой-то свиток, который держит Каи.

- …таким образом, - монотонно читает Каи, - подлог при поставке зерна в королевские гарнизоны составил тридцать процентов. Гарнизон Красного Пика две недели питался гнилью.

Зандер поднимает глаза. Его взгляд встречается с моим. Он кивает мне, указывая на скамью у стены. Он хочет, чтобы я это видела. Он хочет, чтобы я и Эдгар смотрели.

Мы садимся.

- Милорд! Ваше Величество! - рыдает купец, простирая руки. - Это ошибка! Мои управляющие… я не знал!

- Ты лжешь, - голос Зандера тих, но он режет воздух, и купец мгновенно замолкает. - Твои книги лгут. Ты знал о каждой гнилой крупинке. Ты вор, который украл у собственных солдат.

Зандер встает – одна его фигура во весь рост уже выглядит угрожающе. Он выносит приговор.

- Ты заплатишь втройне. Все твое имущество переходит в казну.

- Нет! Пожалуйста! - воет купец.

- А ты, - Зандер делает шаг к нему, - отправишься на рудники Красного Пика. Будешь лично добывать камень, чтобы отстроить тот гарнизон, который ты пытался уморить голодом.

Он смотрит на воина.

- Каи, проследи, чтобы он составил компанию пекарю Лесму. Думаю, им будет о чем поговорить.

Мое сердце пропускает удар.

Он делает это не только ради справедливости. Он делает это для меня. Показывает мне, что тот, кто меня обидел - ничто. Пыль у его ног.

Купец заходится в беззвучном вое, его уводят.

Зандер поворачивается к нам. Вся холодная ярость правосудия исчезает с его лица, сменяясь деловой невозмутимостью.

- Теперь мы можем ехать.

Мы выходим на улицу.

Там, где прошлой ночью стояли две измученные лошади, теперь выстроился целый отряд. Десять воинов в темной стали, с драконьими гребнями на шлемах. Они сидят на вороных конях, и от них веет ледяной мощью.

Нас ждет карета. Тяжелая, обитая черной кожей, без окон - только узкие бойницы, закрытые изнутри. Она похожа на крепость на колесах.

Зандер указывает мне и Эдгару на дверцу.

Он не едет с нами, а вскакивает на своего огромного вороного коня, занимая место во главе колонны. Он - Король, ведущий свое войско.

Я сажусь внутрь. Бархатные подушки принимают меня в свои объятия. Дверь закрывается с глухим стуком, отрезая нас от мира.

Внутри темно, пахнет кожей и его запахом – дорогой кожей и травами.

Карета трогается. Эдгар прижимается ко мне, он уже клюет носом, убаюканный теплом и безопасностью. А я смотрю в узкую щель бойницы.

Я вижу спину Зандера. Прямую, как стальной стержень. Он ведет нас в столицу.

Он спас меня и моего сына. Отомстил за меня.

И он мой новый хозяин.

Карета, похожая на темную, обитую бархатом гробницу, везет нас целую вечность. Я потеряла счет дням, и не вижу, куда мы едем, только чувствую, как меняется дорога: тряская, полная ухабов проселочная колея, где мы, казалось, ехали по самому полю, сменяется ровным, гулким камнем. Стук копыт по мостовой становится оглушительным, ритмичным, как барабанный бой. Когда карета наконец останавливается, тишина оглушает меня.

Дверь открывает не Зандер, а один из его воинов в темной стали. Я выхожу, инстинктивно прикрывая глаза ладонью от полуденного солнца. Мой первый вдох в столице наполнен не гарью, не запахом грязных канав и кислятины, как в нашем квартале. Здесь, в центральном районе, пахнет чистым горным воздухом, острой хвоей и чем-то соленым, как далекое море.

Я задираю голову.

Замок похож на гору. Огромный, красный, блестящий камень, который, кажется, пронзает само небо. «Красная Цитадель», - как я слышу позже шепот служанок. Он не построен, а высечен. Окна, которые я вижу, не похожи на обычные окна - они как бойницы, или как раны, проплавленные в самой скале.

Это место не для людей. Это логово.

Зандер уже ждет нас. Он не ехал с нами в душной карете, а вел свой отряд. Теперь он стоит на вершине широкой, как река, лестницы. Солнце стоит прямо у него за спиной, создавая ему огненный, слепящий ореол. Я не вижу его лица, только силуэт.

- Миледи Радмила, - он не спускается, просто кивает, и его голос разносится по огромному двору, отражаясь от камней. - Добро пожаловать домой.

Домой.

Меня и Эдгара немедленно разделяют. Мой сын, ошеломленный размерами двора, смотрит на воинов с открытым ртом. Воин Каи, тот, что кажется тенью Короля, кладет руку ему на плечо.

- Пойдем, парень, - его суровый голос неожиданно смягчается. - Покажу тебе настоящие мечи. Не то что твоя деревяшка.

Эдгар, мой храбрый, маленький мальчик, смотрит на меня. Я киваю, изо всех сил пытаясь улыбнуться. Он смотрит на Зандера, который все еще стоит на лестнице, и уходит с Каи, не оглядываясь.

А меня подхватывают служанки. Две женщины в темно-синих платьях, тихие, как мыши, и с опущенными глазами. Они ведут меня внутрь, в прохладный, гулкий сумрак замка.

Мои покои.

Я даже не знаю, что такие слова существуют для описания жилья. Это не комната. Я не знаю, как это назвать. Это крыло. Огромный зал, который мог бы вместить всю нашу пекарню вместе с домом Лесма. Пол устлан ковром такой невероятной толщины, что мои босые ноги, когда я позже ступаю на него, утопают, как во мху. Стены затянуты не просто тканью, а тяжелым, темно-красным шелком с вышитым золотой нитью узором - кажется, это сплетенные драконьи хвосты.

Камин. Я, как пекарь, первым делом смотрю на него. В этом камине я могла бы испечь дюжину пирогов, не пригибаясь! Он из черного мрамора, и в нем тихо потрескивают дрова, хотя в комнате и без того тепло.

Но главное - окно.

Оно занимает всю стену от пола до потолка. Я подхожу ближе, как завороженная. Оно из цельного, кристально чистого стекла, без единого изъяна. И оно выходит на отвесный утес. Весь город, вся столица, раскинулась внизу, как игрушечная. Я вижу реку, порт, крыши домов. Я птица в клетке на вершине мира.

В смежной комнате ванна.

Я думала, у меня помутится рассудок. Это не деревянная лохань, а целая небольшая комната, высеченная из цельного куска зеленого, с прожилками, мрамора. В полу бассейн, и вода в него, как я выясняю, поступает по трубам прямо из стены. Горячая!

Служанки меня не спрашивают. Они просто начинают работать.

Меня раздевают. Я, привыкшая к грубой ткани, к муке, к поту, стою обнаженная посреди этого немыслимого богатства. Они смывают с меня дорожную пыль. Мои забинтованные руки, которые уже почти зажили, бережно держат над паром, разматывают старые повязки Мирчи, омывают и снова бинтуют чистым льном.

Они моют меня, как покойницу. Или как жертву перед алтарем. Они льют на мои волосы масла, пахнущие лавандой и чем-то еще, пряным, дымным.

Потом меня одевают.

Платье. Оно из тяжелого, как вода, бархата, цвета ночного неба, и сидит на мне так, словно его шили недели, зная каждый мой изгиб. Как он мог знать? Оно скромное, с высоким воротом и длинными рукавами, но оно обнимает меня так, что я чувствую себя одновременно и защищенной, и выставленной напоказ.

Мои волосы, которые я всю жизнь прятала в унылый, мышиный пучок, расчесывают. Я с удивлением вижу в огромном, в серебряной раме, зеркале, что они не просто русые. На солнце они отливают медью. Служанки, не говоря ни слова, завивают их и укладывают в сложную прическу, оставив несколько прядей обрамлять лицо.

Я смотрю на женщину в зеркале.

У нее моя царапина на щеке, уже почти зажившая. Но все остальное… Глаза, которые больше не смотрят испуганно. Кожа, которая сияет. Посадка головы, которую диктует тяжесть прически.

Она прекрасна. Она незнакома. И она… не я.

- Где Эдгар? - это единственное, что возвращает мне мой собственный голос.

Меня отводят показать, как устроили моего сына. Я иду по бесконечным коридорам замка, и мои новые кожаные туфли не издают ни звука на каменных плитах.

Эдгар теперь будет жить в крыле Королевской Схолы. Это светлое, просторное здание, примыкающее к замку, но явно построенное для жизни, а не для войны. Высокие потолки, широкие окна. Во дворе мальчики, от восьми до пятнадцати лет, в одинаковых добротных туниках, занимаются фехтованием на деревянных мечах. Настоящий учитель-мечник ходит между ними, поправляя их стойки.

Эдгара я нахожу в комнате на четверых. У каждого - своя кровать из цельного дуба, с резным изголовьем. Свой сундук и свой стол у окна. Мой сын сидит на кровати, и со счастливым ужасом трогает мягкое шерстяное одеяло.

Он в раю.

Казалось бы, чего еще желать?

Моя жизнь течет по-новому, странному руслу. Утром я вижусь с Эдгаром, наблюдая, как он, сияя от гордости, бежит на свои «уроки» - фехтование, грамота, история. А вторую половину дня я провожу с Эларионом, придворным магом.

Он древний, как сам этот замок. Худой и сухой, как старый пергамент, и его глаза, кажется, видели зарождение мира. Он не выказывает ни страха передо мной, ни особого почтения. Зандера он называет «наш Повелитель», не «Король».

- Вы - необработанный алмаз, миледи, - скрипит он в нашу первую встречу, его голос похож на шорох камней. - Точнее, кусок угля, который по какой-то ошибке научился гореть, как алмаз. Наша задача - не дать вам сжечь и себя, и этот замок.

Я послушно исполняю его указания.

Учусь вытягивать огонь тонкой, как паутинка, нитью. Часами сижу, пытаясь зажечь одну свечу из дюжины, стоящих на столе. Не сжечь все, а зажечь одну. Я учусь нагревать воду в серебряном кубке, не расколов стекло. Это нудная, кропотливая, унизительная работа. Я, сжегшая дюжину воинов, учусь кипятить воду.

Но есть проблема.

Разбуженная магия бурлит во мне. Дракон, которого разбудил Зандер, не хочет снова спать. Он не хочет учиться зажигать свечки.

Он требует выхода.

Это не то тихое, послушное пламя, которым я подправляла корочку на пирогах. Это рев, запертый в моей груди.

И чем больше я занимаюсь с Эларионом этой «безопасной» магией, тем хуже мне становится.

Я начинаю чувствовать жар.

Это не жар печи, к которому я привыкла. Это жар, идущий изнутри. Он начинается где-то глубоко в солнечном сплетении, как маленький, теплый уголек. А потом он растекается по венам, как кипяток.

Я просыпаюсь посреди ночи в своих тонких шелковых простынях, вся мокрая, будто я только что вытаскивала противни из огня. Моя кожа горит.

Я чувствую этот невыносимый, сухой жар, который невозможно успокоить.

Выхожу на балкон на этой головокружительной высоте. Ледяной горный ветер врывается в мои покои, он треплет мои волосы, и должен пронзать до костей. Но я едва его замечаю. Он кажется лишь приятной прохладой, которая только раздувает мои внутренние угли.

Я погружаю свои зажившие руки в серебряный таз с холодной водой, который мне оставляют служанки. Вода вокруг моих пальцев теплеет, но жар в груди не уходит.

Этот огонь требует чего-то. Топлива? Цели?

Я в безопасности. Мой сын счастлив. У меня роскошная клетка, о которой я не могла и мечтать.

И я медленно, мучительно сгораю в ней заживо.

Зандер ведет меня по коридорам замка, и каждый наш шаг гулким эхом отдается от высоких сводов.

Я чувствую себя маленькой и ничтожной. Даже в этом роскошном бархатном платье, которое стоит больше, чем вся «Сдоба Лесма» вместе с печью и запасами муки на год, я все равно чувствую себя самозванкой. Пекаршей, которую нарядили в шелка ради чьей-то прихоти.

Зандер идет чуть впереди. Он не оглядывается, уверенный, что я следую за ним. Его шаг широк и тверд, слуги и стражники вжимаются в стены при его приближении, склоняясь в глубоких поклонах. Он центр этого мира. Гравитация, которая удерживает этот красный каменный замок на краю утеса.

Мы подходим к двойным дверям из белого дуба, украшенным перламутром. Стражники распахивают их перед нами.

- Матушка, - голос Зандера меняется. Из него исчезает ледяная сталь приказа, появляется что-то похожее на уважение.

Мы входим в светлую, наполненную воздухом комнату. Это личные покои. У огромного камина, в котором пляшет уютный огонь, в высоком кресле сидит женщина.

Её Величество Вэлэри, Королева-Мать.

Она встает нам навстречу, и я вижу, откуда Зандер взял свою стать. Она высока, пряма, как струна, и, несмотря на седину, в ней чувствуется несгибаемая сила. Её лицо изрезано морщинами, но глаза - те же темные омуты, что и у сына, - смотрят ясно и пронзительно.

Я приседаю в глубоком реверансе, как меня учили служанки всего час назад. Мои колени дрожат.

- Ваше Величество, - произносит Зандер, подходя к ней и целуя её руку. - Позволь мне представить тебе Радмилу Клейборн. Ту самую, о которой я писал тебе с дороги.

Королева-Мать переводит взгляд на меня. Я замираю, боясь дышать. Что она видит? Грязную беглянку? Любовницу сына? Или, как выразился Зандер, «сломанное оружие»?

- Клейборн… - задумчиво произносит она. Её голос низок и мелодичен, как старая виолончель. - Дочь Эдриана? Да, я вижу сходство. Те же глаза.

Она делает шаг ко мне. Я не смею поднять голову.

- Поднимись, дитя.

Я выпрямляюсь. Леди Вэлэри рассматривает меня с вежливым, сдержанным любопытством. В её взгляде нет презрения, которого я так боялась, но нет и тепла. Это взгляд ювелира, оценивающего камень.

- Зандер сказал, что ты работала в пекарне, - говорит она, и уголок её губ чуть приподнимается. - В той самой, что поставляет ко двору пироги с олениной и можжевельником?

Я моргаю, ошеломленная.

- Д-да, Ваше Величество.

- Чудные пироги, - кивает она. - Единственное, что способно пробудить мой аппетит в пасмурные дни. Я и не знала, что их печет дочь лорда Клейборна. Судьба порой пишет странные узоры.

Я краснею до корней волос. Сама Королева-Мать ела мои пироги! Ела то, что я месила этими руками, пока Лесм орал на меня или считал медяки. Эта мысль кажется настолько сюрреалистичной, что у меня кружится голова.

- Благодарю вас, Ваше Величество, - шепчу я. - Для меня это… честь.

Вэлэри благосклонно кивает, но затем её лицо становится серьезным. Она поворачивается к сыну.

- Зандер, нам нужно поговорить. Наедине.

Зандер кивает.

- Радмила, подожди в галерее, - бросает он мне через плечо.

Я снова приседаю в реверансе и, пятясь, выхожу за двери. Стражники закрывают их за мной, отрезая меня от разговора сильных мира сего.

Я остаюсь одна в длинной, залитой солнцем галерее. Стены увешаны гобеленами, изображающими битвы драконов. Я медленно иду вдоль них, чувствуя себя потерянной. Жар внутри меня, который на время притих от страха перед королевой, снова начинает поднимать голову.

Поворачиваю за угол и едва не сталкиваюсь нос к носу с кем-то, кто идет мне навстречу.

Я отшатываюсь, бормоча извинения.

- Прошу прощения, я не…

Тут же замолкаю, подняв глаза.

Передо мной стоит женщина. Она молода, может быть, чуть моложе меня, но в ней есть та уверенность, которой у меня никогда не было. Она высока и невероятно, ослепительно красива. Её не портит даже слишком простой наряд, а волосы… Это не просто рыжий цвет. Это цвет расплавленной меди, густой, насыщенный, спадающий тяжелыми локонами на плечи.

Она смотрит на меня своими зелеными, кошачьими глазами. В этом взгляде нет враждебности, но в нем есть что-то хищное. Оценивающее. Так хозяйка дома смотрит на новую, неуклюжую служанку.

- Осторожнее, - её голос звонкий, как колокольчик, но в нем звенят нотки стали.

Дама окидывает меня взглядом с головы до ног. Задерживается на моем дорогом платье, на прическе. Её брови слегка ползут вверх.

- Я вас раньше не видела при дворе, - произносит она. - Вы одна из новых фрейлин Её Величества Вэлэри?

- Нет… я… - слова застревают в горле. Кто я? Пленница? Ученица? Гостья? - Я прибыла с Его Величеством.

При упоминании Зандера её глаза сужаются.

- С Его Величеством? - переспрашивает она медленно. - Он вернулся?

Что-то в её тоне, в том, как она произносит «Он», подсказывает мне всё, что нужно знать. Она не просто придворная дама. Она та, кто имеет право спрашивать о короле таким тоном. Точно фаворитка! Любовница! Та, кто греет его постель, пока он не занят государственными делами или поисками «оружия».

Мне становится не по себе. Я чувствую себя мышью, которая случайно забежала на территорию красивой, ухоженной, но смертельно опасной кошки. Ей лучше не знать, кто я. Ей лучше не знать, что Зандер привез меня «себе».

- Вы не знаете, он у Королевы-Матери? - спрашивает она, делая шаг ко мне. От неё пахнет дорогими духами - розой и мускусом. Этот запах душит меня.

- Д-да, - я делаю шаг назад. - Они… они беседуют. Наедине.

Женщина хмурится, недовольная тем, что её не пустят.

- Вот как. Что ж, благодарю.

Она продолжает смотреть на меня.

- А как ваше имя, милочка?

Я паникую. Я не хочу называть ей свое имя. Интуиция, обостренная годами жизни с тираном, кричит мне: «Беги!».

- Прошу меня простить, мне… мне дурно, - лепечу я, прижимая руку к груди. - Мне нужно в свои покои.

Я огибаю её, стараясь не коснуться даже подолом платья, и быстрым шагом, почти бегом, устремляюсь прочь по коридору. Чувствую её взгляд, сверлящий мне спину, до самого поворота. Я влетаю в свои покои и захлопываю дверь, привалившись к ней спиной. Сердце колотится где-то в горле.

Безопасность. Иллюзия безопасности.

Здесь, в одиночестве, без отвлекающих факторов, жар наваливается на меня с новой силой. Он ждал.

Это начинается с кончиков пальцев. Покалывание, переходящее в зуд. Потом тепло поднимается по рукам, заливает грудь, шею, лицо.

- Нет, нет, только не сейчас, - шепчу я, стягивая с себя тесное бархатное платье. Пуговицы не поддаются, мои пальцы дрожат и не слушаются.

Я срываю его, оставаясь в одной нижней сорочке. В комнате прохладно, но мне кажется, что я стою в жерле вулкана. Воздух вокруг меня дрожит.

Мечусь по огромной комнате. Я пью воду из графина, проливая её на себя. Она холодная, но внутри меня она мгновенно превращается в пар. Моя кожа сухая и горячая, как пергамент, готовый вспыхнуть.

- Эларион… мне нужно к Элариону… - бормочу я. Но я не могу выйти. Я не могу показаться в таком виде. И я боюсь встретить ту женщину.

Проходит час. Другой. Солнце начинает клониться к закату, окрашивая небо в кроваво-красные тона. Вечер приносит прохладу с гор, но она не спасает.

Жар становится невыносимым. Он пульсирует в висках, он сжигает меня изнутри. Это больше не просто тепло, а давление, будто во мне надувается огромный огненный шар, который разорвет меня на куски, если я его не выпущу!

Я задыхаюсь. Мне не хватает воздуха!

Распахиваю стеклянные двери и выбегаю на балкон.

Ветер бьет в лицо, холодный, резкий. Я жадно хватаю его ртом, но легкие горят.

Я подбегаю к перилам. Они кованые, черные, ледяные от ночного воздуха.

Хватаюсь за них обеими руками, надеясь, что холод металла остудит этот ад в моих ладонях.

- Ох… - стон облегчения срывается с моих губ. Холод, благословенный холод!

Стою так минуту, две, закрыв глаза, чувствуя, как холод металла борется с жаром моей крови. А потом я чувствую запах горячего утюга. Запах окалины.

Открываю глаза.

В сумерках мои руки светятся. Не сами руки. Металл под ними.

Там, где мои ладони сжимают перила, черное железо стало темно-вишневым. Оно раскалилось! Жар перетекает из меня в металл, нагревая его до температуры кузнечного горна!

Я в ужасе отдергиваю руки.

На моих ладонях, на нежной коже, снова видны следы. Красные пятна, ожоги! Но я не чувствую боли.

Это пугает меня больше всего. Я вижу, как моя кожа пузырится, как она сгорает, но я чувствую только… облегчение. Будто боль сгорела раньше, чем достигла мозга.

Но этого мало. Перила остывают, а я - нет. Жар возвращается, злой, неудовлетворенный тем, что я отдала ему лишь кроху.

Меня сгибает пополам. В глазах темнеет, я чувствую, как сердце пропускает удары. Я взорвусь, я сейчас взорвусь прямо здесь, на этом балконе, и от меня останется только горстка пепла!

- Выпусти… - шепчет голос в моей голове. Голос Дракона. - Выпусти это!

Выпрямляюсь. Смотрю в чернеющее небо, усыпанное первыми звездами.

Мне все равно, кто увидит. Мне все равно, что скажет Эларион. Мне все равно, если меня казнят. Я просто хочу жить!

Я вскидываю правую руку к небу. Даже не формирую нить. Не пытаюсь зажечь свечу.

Я просто открываю шлюз.

ВУХ!

Столб огня, яркий, как солнце, вырывается из моей ладони. Он устремляется вверх, в темноту, на добрых десять метров. И ревет, как живое существо!

Облегчение такое сильное, что у меня подкашиваются колени.

Но этого мало. Второй шлюз. Левая рука.

ВУХ!

Второй столб пламени разрезает ночь. Оранжевый, белый, голубой в сердцевине.

Еще, еще!

Я превращаюсь в факел. Я бью огнем в небо, снова и снова. Правой, левой, обеими сразу! Я кричу, но мой крик тонет в реве пламени!

Чувствую, как жар уходит. Как он вытекает из меня, оставляя блаженную, звенящую пустоту. Мои силы уходят вместе с ним.

Мир начинает вращаться. Звезды смазываются в полосы.

Последнее, что я вижу перед тем, как темнота милосердно накрывает меня - это пар, идущий от моих рук, и встревоженные огни, загорающиеся в окнах замка внизу.

Я падаю на холодный камень балкона, и сознание покидает меня.

Боль… Она везде. Но теперь это не тот раздирающий, кипящий жар, который грозил разорвать меня изнутри. Это другая боль - острая, пульсирующая, поверхностная. Она сосредоточена в моих руках.

Я открываю глаза, и вижу белый полог балдахина. В воздухе пахнет не гарью, а мятой, камфорой и чем-то горьким.

Я жива? Делаю глубокий вдох. Воздух входит в легкие легко, прохладно. Внутри меня пусто. Звенящая, благословенная пустота! Тот страшный, ревущий дракон, который бился в моей груди последние дни, исчез. Я выплеснула его, опустошила себя до дна.

Пытаюсь пошевелиться, и с моих губ срывается стон.

- Тише, тише, миледи. Не двигайтесь.

Надо мной тут же склоняется женщина в сером одеянии лекаря со строгим, но добрым лицом. Она прикладывает прохладную ладонь к моему лбу.

- Жар спал, - констатирует она с облегчением. - Хвала Изначальным!

Я перевожу взгляд на свои руки. Они лежат поверх одеяла, уложенные на специальные подушечки. Ладони снова превратились в белые коконы. Бинты толстые, пропитанные мазью, сквозь которую проступает желтоватый оттенок лекарств.

- Мои руки… - шепчу я. Горло саднит, будто я кричала часами.

- Ожоги второй степени, - спокойно отвечает лекарша, смачивая губку водой и поднося к моим губам. - Глубокие, но поправимые. Вы выпустили слишком много силы, миледи. Ваша кожа не выдержала.

Я жадно пью.

- Что… что случилось?

Лекарша отставляет чашку. Её лицо становится серьезным, даже мрачным. Она оглядывается на дверь, проверяя, плотно ли она закрыта, и наклоняется ко мне ближе.

- Вас нашли на балконе без сознания. Весь замок видел тот факел, в который вы превратились.

Она понижает голос до шепота.

- Его Величество был… в ярости.

У меня холодеет внутри. Зандер… Конечно! Я испортила его «оружие». Повредила его собственность.

- Он злится на меня? - спрашиваю я, чувствуя, как страх снова сжимает желудок.

- На вас? - лекарша качает головой. - О нет, миледи. Его гнев пал не на вас. Он был разгневан тем, что вас довели до такого состояния.

Она вздыхает, поправляя мое одеяло.

- По его приказу сегодня утром на плацу высекли магистра Элариона.

Я застываю.

- Что? - выдыхаю я. - Старого мага? Учителя?

- Десять ударов плетью, - сухо сообщает она. - За то, что он не научил вас технике безопасности. За то, что не распознал признаки переполнения резерва. Король сказал, что если бы вы сгорели, голова магистра украсила бы пику на воротах. А так - он отделался шрамами на спине.

Меня мутит. Комната начинает вращаться.

Эларион. Древний, скрипучий старик, который был со мной строг, но терпелив. Он учил меня зажигать свечи. Он не знал, что во мне бушует пожар. Я сама не говорила ему, боясь показаться слабой или неблагодарной.

И теперь его били плетью. Из-за меня.

- Это… это несправедливо, - шепчу я, и слезы наворачиваются на глаза. - Это была моя вина… Я не сказала…

- Тише, миледи. Не говорите так, - лекарша кладет руку мне на плечо. - Слово Короля - закон. Он защищает то, что принадлежит ему. Вы теперь под его покровительством. Любой вред, нанесенный вам, - это оскорбление Короны.

Защищает.

Я вспоминаю, как Лесм бил меня. Никто не защищал. Теперь меня защищают так рьяно, что от этого страдают невинные. Я сменила безразличие мира на кровавую заботу тирана.

Меня бросает в липкий пот. Перед глазами всплывает картина: я на балконе, мои руки светятся, как раскаленное железо, я задыхаюсь, я горю… А где-то внизу, на холодном камне, бьют старика.

- Вам нужно отдыхать, - говорит лекарша, видя мое состояние. - Вы истощены. Магическое истощение - вещь коварная.

Она дает мне выпить какого-то отвара, горького и вяжущего.

Я лежу, глядя в потолок. Мысли ворочаются тяжело, как камни. Я чувствую себя чудовищем. Опасным, нестабильным чудовищем, которое калечит всех вокруг - и врагов, и учителей.

Стук в дверь. Быстрый, нетерпеливый.

Дверь приоткрывается, и внутрь просовывается вихрастая голова.

- Мама?

Эдгар!

Лекарша кивает ему, разрешая войти.

Мой сын вбегает в комнату. На нем форма Схолы - темно-синяя туника с серебряным кантом, штаны, мягкие сапоги. Он выглядит… здоровым. Сытым. Его щеки розовые, глаза сияют.

- Мама! - он подбегает к кровати, но останавливается в шаге, увидев мои забинтованные руки. Его радость на миг гаснет. - Тебе больно?

- Нет, милый, уже нет, - я улыбаюсь ему, и это искренняя улыбка. Единственное светлое пятно в этом мраке. - Просто… нужно время, чтобы зажило.

Он выдыхает и снова оживляется.

- Ты бы видела, мама! Сегодня нас водили в оружейную! Настоящую! Там мечи такие огромные, больше меня! А мастер Торн сказал, что у меня хороший хват! Он сказал, что из меня выйдет толк!

Он рассказывает взахлеб. О том, что на обед давали жареного гуся. О том, что у него появился друг, сын какого-то барона, и они вместе лазали на стену смотреть на тренировку драконьих всадников.

- Они летают, мама! Прямо над башнями! Тени такие огромные!

Я слушаю его голос, и он убаюкивает меня. Мой мальчик счастлив. Он не знает про порку мага. Он не знает про мои мучения. Он живет в сказке.

И ради этого я готова терпеть. Ради этого я готова быть «оружием».

- Я так рада, Эдгар… - шепчу я. Мои веки становятся свинцовыми. - Расскажи еще… про драконов…

Его голос начинает удаляться, превращаясь в неясный гул. Лекарство действует. Темнота подступает мягко, укутывая меня в кокон без сновидений.

_________________________________________

Просыпаюсь.

В комнате темно. Окно зашторено, но сквозь щель пробивается синеватый лунный свет. В углу горит одна-единственная свеча под колпаком, отбрасывая длинные, пляшущие тени.

Лекарши нет. В комнате тихо.

Но я не одна. Чувствую чье-то присутствие. Запах… Роза и мускус. Дорогие, тяжелые, обволакивающие духи.

Медленно поворачиваю голову. В кресле, в глубокой тени, у самого изножья моей кровати, сидит женщина. Я вздрагиваю, сердце пропускает удар.

Женщина не шевелится. Она сидит прямо, величественно, сложив руки на коленях. Свет свечи выхватывает из полумрака её лицо.

Это она. Та самая рыжеволосая красавица из коридора. Та, кого я приняла за фаворитку.

Сейчас она выглядит иначе, но не менее эффектно. Её роскошные волосы цвета расплавленной меди распущены и падают на плечи темной волной. На ней длинное платье из темного бархата, почти сливающееся с тенями комнаты.

Ее зеленые кошачьи глаза смотрят на меня. В прошлый раз в них было высокомерие и подозрительность. Сейчас в них… холодная решимость.

- Вы очнулись, - произносит она. Её голос тих, но в нем нет ни дрожи, ни просительных ноток. Это голос женщины, которая привыкла отдавать приказы, даже если сейчас она пришла не за этим.

- Кто вы? - хриплю я, пытаясь приподняться на подушках. Боль в руках отзывается тупым эхом. - Что вы здесь делаете?

- Меня зовут Мелис, - говорит она, не сводя с меня глаз. - Я жена правой руки Его Величества, генерала Аздара ал Астапура.

Она делает паузу, давая мне осознать эти слова.

- Я знаю, кто вы, Радмила Клейборн. Весь замок знает. Вы - новая одержимость Зандера. Огненная ведьма, ради которой он высек своего старейшего мага. Вы та, чье пламя ярче, чем у драконов.

Она встает. Движения её плавны и грациозны, как у хищницы. Она подходит ближе, но не кланяется. Она смотрит на меня как равная на равную, может быть, даже немного свысока.

- Мне нужна ваша помощь, - говорит она прямо.

Я опешила от такой наглости.

- Помощь? - я смотрю на свои забинтованные культи. - Вы смеетесь надо мной, миледи? Я не могу даже кубок с водой удержать. Я лежу здесь, потому что чуть не убила сама себя.

- Ваши раны заживут, - отмахивается она, будто это мелочь. - А вот время моего мужа истекает.

Она подходит к самому краю кровати. Её лицо теперь освещено лучше. Я вижу темные круги под её идеальными глазами, вижу напряжение в уголках губ.

- Аздар в беде, - говорит она жестко. – Он в темнице, здесь, в «Клыке Дракона».

Я замираю.

- В темнице? – эхом откликаюсь я.

- В Черных Казематах. На самом дне, куда не проникает даже крысиный писк.

- За что?

Мелис горько усмехается.

- За то, что отобрал меня у тирана, воспользовавшись «правом сильного». За то, что сказал Королю, что его жажда абсолютной власти погубит нас всех. Зандер не терпит критики. Он назвал это изменой.

Она наклоняется ко мне.

- Я жду суда Матриарха, но Зандер будет не королём, если не придумает, как обойти собственную мать. Мне нужен козырь.

- При чем здесь я? - спрашиваю я, чувствуя, как меня затягивает в опасную воронку чужих интриг.

- Решетки, - отчеканивает Мелис. - Клетки в Черных Казематах выкованы из дварфийской стали, закаленной в драконьем пламени. Они заговорены против магии Зандера и его рода. Драконий огонь их не берет. Магия придворных магов отскакивает от них.

Она смотрит на мои руки.

- Но ваш огонь… он другой, Радмила. Он дикий, человеческий, но пропитанный силой, которую этот мир давно забыл. Я видела тот столб пламени на балконе.

Ее глаза сверлят меня.

- Дварфийская сталь держит магию, но она плавится от температуры, если источник огня не имеет той магической подписи, на которую настроена защита. Вы - аномалия и ключ, ваш огонь расплавит эти прутья, как воск.

Я смотрю на нее, не веря своим ушам.

- Вы хотите, чтобы я спустилась в темницу, - медленно говорю я, - предала Короля, который спас меня и моего сына, и выпустила государственного преступника? И вы просите об этом меня, женщину, которую знаете один день?

- Я не прошу, - Мелис выпрямляется, и в её осанке появляется сталь. - Я предлагаю сделку.

- Сделку? - я почти смеюсь. - Что вы можете мне предложить?

- Выживание, - холодно отвечает она. - Вы думаете, Зандер спас вас по доброте душевной? Вы думаете, он будет добр к вам вечно? Вы для него - батарейка. Оружие. Как только он наиграется, или как только вы станете слишком опасны, он избавится от вас. Или запрет в той же темнице.

Она делает шаг назад.

- Я знаю этот замок. Я знаю ходы, о которых забыл даже архитектор. Я знаю, кто верен Королю, а кто только делает вид. И помогу вам и вашему сыну бежать, когда придет время. А оно придет, поверьте мне. Или, если решите остаться, я дам вам союзников, чтобы вы не стали очередной жертвой.

Она протягивает руку, но не касается меня.

- Помогите мне вытащить Аздара. Сегодня ночью стража будет пьяна - день рождения начальника караула. Я проведу нас. Вам нужно только расплавить замок и два прута.

- Я не могу сегодня, - говорю я, поднимая забинтованные руки. - Я пуста!

- Не сегодня, - кивает Мелис. - Но скоро. Как только вы встанете. Я буду ждать.

Она смотрит на меня долгим, испытывающим взглядом.

- Не будьте дурой, Радмила. Благодарность тирану - это самый короткий путь на плаху. Аздар - честный дракон. Он поможет нам обоим, если будет свободен.

Она разворачивается, шурша бархатом.

- Думайте. Но не слишком долго.

Она исчезает в тени коридора, оставив меня наедине с пляшущими тенями и страшным выбором. Предать своего спасителя или довериться отчаявшейся женщине?

Дни сливаются в тягучую, смазанную череду рассветов и закатов. Мои руки заживают. Розовая, новая кожа на ладонях выглядит неестественно нежной, почти детской, но я могу шевелить пальцами, держать ложку, могу даже сама застегнуть пуговицы на платье.

Физическая боль уходит. Но на ее место приходит нечто худшее.

Возвращается жар.

Поначалу это лишь слабое эхо - тепло в солнечном сплетении, покалывание в кончиках пальцев после обеда. Стараюсь не обращать внимания. Я пью ледяную воду, часами сижу у открытого окна, подставляя лицо ветру.

Но с каждым часом, с каждым ударом сердца, Дракон внутри меня поднимает голову. Он отдохнул, набрался сил. И теперь ему тесно.

Я боюсь. Боги, как же я боюсь. Я помню этот безумный, ревущий поток огня на балконе. Помню запах собственной горящей плоти. Не хочу проходить через это снова…

И в то же время, в моменты, когда жар становится невыносимым, я вспоминаю слова Мелис.

«Ваш огонь расплавит эти прутья, как воск».

Ее предложение висит надо мной дамокловым мечом. Предать того, кто спас меня и моего сына? Зандер жесток, он высек Элариона, он держит людей в страхе. Но он дал Эдгару мечту. Он дал мне крышу.

А Мелис… Мелис предлагает свободу. Но какой ценой? Спуститься в черные казематы? Выпустить врага Короля?

Сегодня вечером становится совсем плохо.

Солнце садится, окрашивая небо в фиолетовый и багровый. В моих покоях душно, хотя служанки распахнули все окна. Я мечусь по ковру, как зверь в клетке.

Моя кровь густая и горячая, как раскаленный сироп. Она стучит в висках, отдается звоном в ушах. Кожа горит. Я чувствую, как волоски на руках встают дыбом от статического электричества.

- Нет… нет… успокойся, - шепчу я себе, сжимая кулаки. Но от этого жеста ладони вспыхивают новой волной жара.

Я подхожу к графину с водой, хватаю его дрожащими руками. Стекло мгновенно нагревается. Я наливаю воду в кубок - она шипит, касаясь стенок.

Не могу сдержать это… Мне нужно выпустить огонь! Но если я выпущу его здесь, я сожгу эти шелка, эти гобелены, я сожгу себя!

Дверь открывается без стука.

Я вздрагиваю, роняя кубок. Он ударяется об пол, вода разливается лужей, от которой тут же начинает идти пар.

Зандер.

Он стоит на пороге, высокий, темный, заполняющий собой все пространство. На нем нет короны, нет парадного камзола. Простая черная рубашка, расстегнутая у ворота, и брюки, заправленные в сапоги. Он выглядит уставшим.

Но его глаза мгновенно находят меня. И они сужаются.

Он видит пар от лужи, видит мое пунцовое лицо и мои трясущиеся руки, мой безумный взгляд.

- Радмила, - его голос резок.

Он делает шаг ко мне, закрывая за собой дверь.

- Не подходите! - хриплю я, пятясь к окну. - Я… я не могу… оно снова…

Я боюсь обжечь его. Боюсь, что сорвусь, и он снова накажет кого-то, или, что хуже, решит, что «оружие» слишком опасно и его пора утилизировать.

Зандер не слушает. Он сокращает расстояние между нами в три широких шага. Он не боится.

- Дай мне руку.

- Я обожгу вас! - в панике выкрикиваю я. - Я горю, Зандер! Я горю!

- Дай мне руку, - повторяет он с ледяным спокойствием, которое действует на меня как пощечина.

Я замираю, прижатая спиной к холодному стеклу окна. Мне некуда бежать.

Он протягивает ладонь. Его пальцы длинные, сильные, покрытые мозолями от меча. Я медленно, боясь дышать, вкладываю свою пылающую ладонь в его. Жду запаха паленой кожи. Жду, что он отдернет руку с проклятием.

Но происходит чудо. В тот момент, когда наша кожа соприкасается, я чувствую холод.

Будто шлюз открывается. Огонь, который кипел во мне, который распирал мои вены, вдруг находит выход. Он устремляется туда, в точку соприкосновения. Перетекает из меня в него.

Я судорожно вдыхаю. Облегчение такое острое, что у меня подкашиваются колени.

Зандер не морщится. Наоборот. Его глаза расширяются, зрачки чернеют, поглощая радужку. Он делает глубокий вдох, будто втягивает аромат редкого вина.

Ему… нравится?

- Много, - хрипло говорит он. - Слишком много для одного касания.

Он перехватывает мою вторую руку.

Теперь поток удваивается. Жар вытекает из меня бурлящей рекой. Мое сердце перестает колотиться как бешеное, звон в ушах стихает. Я чувствую прохладу комнаты.

Но Зандеру этого мало. Или мне мало?

Он делает шаг вплотную ко мне. Я чувствую жар его тела, но это нормальный, человеческий жар, а не разрушительное пламя.

Король отпускает мои руки, но только для того, чтобы мгновенно обхватить мое лицо ладонями. Его пальцы зарываются в мои волосы у висков, большие пальцы гладят скулы.

- Радмила, - шепчет он, глядя мне в глаза. В его взгляде - темный, голодный огонь. - Не держи в себе. Отдай мне. Все.

Я слабею. Ноги превращаются в вату. От этого чудовищного, наркотического облегчения я начинаю падать.

Он не дает мне упасть. Его рука скользит на мою талию, прижимая к себе, удерживая вертикально. А потом он наклоняется, и целует меня.

Это не нежный поцелуй, это не вопрос и не просьба, а настоящий шторм! Его губы жесткие, требовательные, горячие. Он приникает ко мне с жадностью умирающего от жажды.

И в этот момент плотина рушится окончательно.

Весь мой огонь, вся моя магия, вся боль и страх последних дней - все это вырывается из меня, вливаясь в него через этот поцелуй. Я чувствую, как он пьет меня. Он выпивает мой огонь, как воду.

Я стону в его губы, цепляясь за его плечи, чтобы не рухнуть на пол. Это чувство… оно острее боли, сильнее страсти. Это полное, абсолютное опустошение и наполнение одновременно.

Чувствую, как его сила, его тьма и мощь, сплетаются с моим светом. Я больше не горю, а растворяюсь.

Он забирает все, до последней искры, оставляя меня дрожащей, пустой и невероятно, невозможно живой в его руках.