Седые воды

Необдуманные действия приводят к осложнениям, а осложнения могут иметь неприятные последствия.

— Лисбет Саландер

Бесс Райх. 28 вёльнена 1950 года. Северный протекторат

Корабль разрезал носом воды — холодные, седые. Воды пенились, отступали — и вновь наступали, вновь ударяли в корпус. Ледяные брызги кололи лицо, капли стекали за шиворот, и Бесс прятала пальцы в рукавах дубленки. Она не уйдет с палубы в каюту. Не сейчас, когда из тумана проступают очертания гавани и темнеет лавис гор.

Желтый глаз маяка повернулся и выхватил в небе стаю чаек.

Больше не в Данау. Даже не в Аркадии.

Бесс заглянула за борт торговца «Девичья печаль». В толще воды мелькнули розовато-серые щупальца кракена, совсем молодого, размером чуть крупнее моржа. За ним появился рыбий хвост: сирена выплыла на поверхность, взмахнула рукой-плавником и, запев, нырнула обратно. Из глубины её голос зазвучал тонко настроенной виолончелью.

Несколько дней назад другая сирена уже качалась на волнах, пена лизала протянутые к кораблю руки. Капитан Радек тогда сдвинул кустистые брови:

— Твою мать.

— Что случилось?

— Эти твари не подходят близко к кораблям, никогда. — Он пожевал промокшую самокрутку, выплюнул. Запустил пальцы в отросшую бороду. — Сучки морские чуют опасность. Поют всегда со скал, чтоб наши гарпуны их не достали. Чтоб вот так, вплотную — тридцать лет в море хожу, и ни разу с подобным не столкнулся.

— Она всего лишь живое существо, господин Радек.

Он скосил на Бесс черные глаза.

— Женщина на корабле — дурная примета, госпожа Райх, а женщина в море — проклятие. Не имеет значения, в чешуе она или без.

— И потому вы топите девушек, я поняла.

Господин Радек снова сплюнул.

— Вот потому сирены и облюбовали мою «Печаль». Там, где одна баба, рано или поздно появляется другая, и жди беды.

Сейчас Бесс вынула из кармана комочек бумаги. От влажности чернила по нему растеклись; она размахнулась. А ведь корабль — тоже женщина.

Сирена, выплыв в мгновение ока, поймала смятую бумагу и унесла с собой на дно Седых вод.

«Девичья печаль» качалась, как старая утка. Впереди, у бушприта, вглядывался в даль вахтенный. Ноги в дутых сапогах скользили по наледи — за ночь намерзло, а отбить юнга не успел. Гудел двигатель; небо над головой хмурилось. Бесс в последний раз взглянула на маяк Бьёндехаана и вернулась в каюту.

Свеча в лампе затрещала, нехотя загораясь. Тусклый свет оживил каюту: шерстяное одеяло, мягкую подушку, крепкий матрац — старпом Йонас Фок был добр к Бесс. Остальная команда сторонилась ее, и не без причин, господин Радек и вовсе демонстрировал неприязнь, а старпом… Он поил ее горячим чаем с сахаром, развлекал морскими байками. Уступил каюту, отдал лучшую дубленку и научил обматывать ноги портянками — «чтобы не околеть».

Бесс собрала постель и присела за стол. Вгляделась в дрожащий язычок пламени…

…пламя затанцевало, принимая очертания отцовской фигуры. «Ты обязана служить Собранию, — повторял отец. — Обязана служить мне. Аркадии. Оставь детские капризы. Мы Райхи. Мы служим Святым Угодьям». В рыжем свете проступили голубые глаза, русые волосы; почудился лишенный эмоций голос. Огонь сделал скулы еще острее, удлинил нос, очертил жесткую линию подбородка. Отец в видении неспешно затянулся сигарой, не сводя с дочери взгляда.

Пламя вспыхнуло и сложилось в тонкий лепесток. «Как же ты надоела, крошка Бесс, — поджала красные губы Дейрдре. — Ты, твой папаша, забитая проклятыми служками Башня! Из-за вас я как Abyssian revelia под стеклом коллекционера! Исчезни из моей жизни, не мешайся под ногами моей дочери!» Лепесток дрогнул, и Дейрдре обратилась портретом — тем, что висел в кабинете отца в Башне Собрания. На полотне синеокая красавица распускала черные косы. Кожа её была белее молока, губы — краснее мака, а взгляд — слаще меда. Вся как из сказки. Шею стягивало абиссиановое монисто: три ряда черных бусин над высокой грудью с родинкой у ложбинки. Такая ирония — их с матерью схожесть.

Пламя сжалось, зашипело. «Как ты смеешь? — закричала Долорес. — Ты все испортила!..»

Лизнув палец, Бесс затушила свечу — и вовремя: на палубе зазвонил колокол. Прибыли. Пора.

Торговец, так же покачиваясь, пришвартовался в гавани. Светловолосый юнга проворно спрыгнул на влажные доски причала, уложил сходню, взбежал обратно.

— Разрешите багаж, госпожа.

Рядом появился старпом Йонас Фок. Жесткие волосы он причесал и уложил на манер столичных рыбаков в низкий хвост. Сменил куртку, что насквозь пропиталась рыбой за эти дни, на свитер грубой вязки, и его темно-серый цвет оттенял глаза. Уголком губ старпом смолил папиросу; Бесс, когда он угостил ее впервые, зашлась кашлем до слез — с ее-то стажем! До сих пор на языке хранился горько-кислый, пробирающий до костей вкус дешевого табака, консервов с аппетитным названием «Телятина с паприкой по-васкски» и настоящего рома. «Ну и дрянь!» — помнится, сказала Бесс, отплевываясь, а команда расхохоталась так, что корабельный кот с диким криком бросился в трюм.

«Для моряка унизительнее умереть от пули, госпожа, чем утонуть в шторм. Море забирает самых крепких».

Бездна и Семь демонов, какую же опасность она привела на борт торговца! Если бы не лицо на первых полосах… Назвалась бы Мэри с Восточного побережья. Или Долорес.

Фок, пыхнув самокруткой, пробасил:

— Пошевеливайся! Госпожу уже ожидают.

— Не стоит беспокойств, господин Фок. — Бесс улыбнулась. — Меня ждали больше полугода. Пара минут роли не сыграют.

Они спустились на причал вслед за юнгой. Бесс, повернувшись, крепко обняла старпома. В носу защекотало от запаха соли и йода; ладонь сжала колючий свитер.

— Спасибо.

— Ерунда, девочка. — Фок с очевидной неловкостью похлопал Бесс по спине. — Береги себя.

Следующим на причал спустился господин Радек. Он кивнул на прощание и отвернулся быстрее, чем Бесс успела ответить. Что ж, ну и пусть. Она попрощалась с остальной командой, поблагодарила кока, незаметно сунула юнге банкнот на пару сотен флорентов. Юнга поразился так, что не сумел вымолвить и слова, и Бесс подмигнула ему:

— Радеку не говори.

Она в последний раз посмотрела на старпома.

— Когда понадобится помощь, любая, сразу приходите в Гёнхарнайс. Я решу.

Йонас Фок отмахнулся; глаза у него заслезились. Бесс поспешила уйти, пока не заплакала тоже.

Ноги, отвыкшие от твердой земли, не слушались: первые шаги по причалу Бесс старалась удержать равновесие. Надвинув капюшон, она с любопытством из-под него выглядывала. Гавань тянулась вдоль каменистого берега, к ней примыкали десятки лодок и шхун, торговцев и китобоев, ярких и облезлых, больших и не очень. Гавань бежала и бежала, пока не переходила в узкий мостик до скалы в море, на которой возвышался Бьёндехаанский маяк. У кромки берега стояли плечом к плечу низкие дома, все как один — влажные от недавнего дождя. Где-то качались вывески, где-то висели спасательные круги. В розовеющем от заката небе кружили чайки. Тошнотворно пахло рыбой, и было людно.

— Свежие кальмары! — раздался зычный голос откуда-то справа. — Щупальца кракена! Уникальный метод сцеживания яда!

— Ворвань по низким ценам! Китовый ус!

— Сушеная треска! Деликатес прямиком из Седых вод!

Медвежий диалект — грубое наречие северян — звучал вперемешку с родным аркадским. Одни слова Бесс улавливала по смыслу, другие слышала впервые. Вот тебе и «свободное владение языком» — внутри среды все иначе.

Бесс натянула капюшон пониже. Где же ты, Нордхайм? Она прошла еще с дюжину шагов, как вдруг услышала:

— Не желаете настоящую драгоценность, любовь моя? Редкость, способную украсть любое сердце. Любую душу…

Бесс огляделась в поисках, но суматоха рынка мешала сосредоточиться. Ее задели плечом, казалось, звали, а она, намагниченная, все искала голос.

— Любовь моя…

Вспыхнула и потухла мысль, что Нордхайм в письме запрещал отходить далеко от гавани. Людской поток несся вперед горной рекой, шумел, разбивался, встречая на пути пороги-прилавки. Бесс, незнакомая с такими местами, растерялась и — глупость! — позволила нести себя следом, пока река не вынесла к желто-оранжевому, как спелая тыква, рорбу. В полумиле за ним уже начинались зеленые от ельника предгорья Эйнхерий. Исчезли звуки гавани, утихли крики чаек, даже фонари — и те потускнели.

На пороге рорбу стояла женщина, дородная, одетая в бюнад с цветочной вышивкой. Из-под белого чепца выглядывали черные кудри, что в свете ближайшего фонаря блестели ярче кошачьего меха с короткой шерстью. Женщина смотрела неотрывно, не моргая, и Бесс отчего-то знала, что глаза у нее такие же черные, как абиссиан.

— Вот ты где!

Бесс обернулась. Профессор стоял в паре шагов от нее, разозленный; она посмотрела назад, но… берег Седых вод был пуст. Никакого желто-оранжевого, как спелая тыква, рорбу.

И никакой женщины.

— Что?

— Я тебя обыскался, Бесс!

Профессор Юлиан Нордхайм вырос напротив. Высокий и мощный, он вдруг предстал перед Бесс еще мощнее и еще выше, чем полгода назад. Не иначе, как волшебное действие шерстяного пальто до пят, дорогого, с меховым воротником. Оно делало и без того крупную фигуру громадной, отчего куратор научно-исследовательской станции «Гёнхарнайс» по размерам спорил с самим белым медведем.

Взгляд споткнулся на появившейся в темных волосах седине, встретил морщины — не в уголках ореховых глаз, от мимики, а возрастные, на лбу и вокруг рта.

— Профессор! — Бесс нервно рассмеялась. — Кажется, я… потерялась.

Мужчина тотчас смягчился.

— Предупреждал же: местный рыбный рынок — просто проклятие для чужеземцев. — Он забрал дорожную сумку, забросил на плечо, будто та ничего не весит. — Как добралась, ученица?

Бесс приняла предложенный локоть — и не удержалась, оглянулась. Ничего. Даже море на удивление безмятежно.

Рассказывать долго не пришлось. Они не успели дойти до припаркованной неподалеку машины, как Бесс замолчала.

— Герберт, значит, тот таинственный благодетель. — Профессор в задумчивости пожевал губами. — В письмах ты нагоняла туману.

— Я опасалась, что Бюро перехватывает мою корреспонденцию. С некоторых пор… хм, в общем, есть причины подозревать их в шпионаже, к моему большому сожалению… А конгрегатор Ланда скучает по Академии. И по Институту натурфилософии. Он не признаётся, но и не скрывает.

— Как он?

— Протез почти закончен, осталась финальная настройка. Думаю, конгрегатор Ланда пойдет на поправку уже через пару недель.

— Хорошо. И последнее.

Профессор спустил сумку.

— Осознаешь, на что подписываешься? Еще не поздно вернуться домой.

— Я здесь, в Северном протекторате. Разве это не ответ? Или мне нужно было пустить пулю в отцовский лоб?

Давай, Нордхайм, удиви меня.

— А ты разве не пыталась?

— Каждый день на протяжении двадцати трех лет, — отозвалась Бесс. — Без обеда и выходных. Профессор, вы говорили, что ерундой тут не занимаетесь. Гёнхарнайс, говорили — сердце аркадской науки! И что я слышу? «Покушалась ли ты на жизнь конгрегатора?» Знаете, в сравнении с этим даже монархисты изобретательнее. Они давно задаются вопросом, какому из Семи демонов мой отец продал душу.

Нордхайм проигнорировал выпад.

— Значит, уверена?

На мгновение Бесс вернулась в мраморные залы Башни, в прохладу и витражи Архива, в руины взорванной Кунсткамеры — и в Райхсмарк. Сбежала, как в детстве, по мраморной лестнице в холле, коснулась кованых цветов ее перил, вылетела стрелой на задний двор, в яблоневый сад. Отчий дом — какая ирония… Ветер хлестнул из ниоткуда, опять сорвав капюшон с головы; Бесс вынула из кармана куртки зажигалку и пачку сигарет.

— Плевать, что обо мне думают. — Закурив, она медленно выдохнула дым. — В конце концов, выбор определяет последствия, а последствия зависят от условий, в которых сделан выбор.

Профессор Нордхайм хмыкнул.

— Когда-нибудь ты перестанешь цитировать Мартина.

— Когда-нибудь мы все перестанем кого-либо цитировать.

Небо темнело. Ветер гнал свинцовые тучи с севера на юг, в сторону Данау. Машина двигалась по узкой колее к Эйнхериям, длинному хребту, который огибал Северный протекторат, как дракон обнимал сокровища. Профессор молчал. Бесс не отрывала взгляда от окна.

Вёльнен, двенадцатый месяц года, в Данау приходил с ливнями и туманами, чтобы в Предзимье уступить место снегам и морозам — но Север жил словно в соцветии сезонов. Вот друг за дружкой бежали холмы, зеленые, пастбищные, и пастух гнал отару овец. Вот колея завернула в хвойный лес, и воздух в салоне посвежел и увлажнился. Вот зелень исчезла, а поля пожухли, побелели, и холмы превратились в прибрежные отвесные скалы.

Не было северному краю конца.

— Даже дышится по-другому, — проговорила Бесс. — Я не замечала, насколько Данау пропитан смогом и гарью.

— Понимаю. Мне сначала тоже надышаться не удавалось. Как будто в груди меха впустую работали. Я рассказывал, как переехал на Север?

Бесс мотнула головой и повернулась к профессору. В машине он снял пальто, и закатанные до локтя рукава белой рубашки обнажили крепкие мускулы предплечий.

— После диссертации, в сороковом году, Макс предложил мне заняться спецпроектом. Как ты знаешь, дело об Институте натурфилософии Бюро прикрыло, Гёнхарнайс передали в управление Лаборатории…

— А Макс всё искал виновных, — перебила Бесс. — Я знаю историю, профессор.

Все дети знают эту историю: господин Янкрафт-старший обратил в пыль целый район столицы. Руины Крайсрау до сих пор покрыты слоем пепла, на дне иссохшего изгиба Нойарка — осколки астролябий и гнутые секстанты. В Старом городе уцелела лишь мраморная статуя древней богини знаний Фратрии. Говорят, она полностью разочаровалась в своих последователях.

— Мы искали виновных. Бюро написали в отчете абсолютную ересь!

Лес все густел, а колея — поднималась в горы.

— Однако Макс вскоре тоже засомневался, — куда спокойнее продолжил профессор. — На станции нашли кое-что, и это кое-что вело к произошедшему в Институте натурфилософии. Макс перевел меня, чтобы отыскать причины случившегося и информацию, которая бы объясняла… взаимосвязи.

— Взаимосвязи? В Гёнхарнайсе хранилось — или хранится — что-то, что не связано с Гёнхарнайсом и Институтом? О чем речь?

— Некоторые исследования спонсировали из Данау. Часть этих исследований связана с угадай чьей работой. 

Внутри знакомо подобралось.

— Так вот почему вы помогли перевестись, — равнодушно отозвалась Бесс. — Пытаетесь раскрыть старое дело, втираясь в доверие к классовому врагу, профессор Нордхайм? 

— Гёнхарнайсу требуются талантливые ученые и исследователи, Бесс. Ты же, помимо таланта, обладаешь достоинствами, которые нельзя игнорировать.

— Например?

На дорогу выбежал заяц, машина резко затормозила, и Нордхайм ударил по клаксону. Звук испугал животное, оно встрепенулось и удрало обратно в темноту.

— Например, я знаю, что заставило тебя вложить прошение о переводе в мой почтовый ящик, — ответил профессор, и машина вновь набрала скорость. — Самый холодный, самый знаковый для вас, Райхов, уголок Аркадии. Серьезно? Ты не бежишь от трудностей, ученица. Значит, ты бежала для чего-то.

Бесс сжала в кармане зажигалку.

— Ты здесь, потому что только здесь твой… интерес к природе абиссиана будет воспринят не как измена, а как научный азарт, — продолжил бить словами Нордхайм. — И потому, что только у меня есть ресурсы и, что важнее, образцы. Ты ведь хочешь знать правду, что случилось с Венди? Докопаться до сути? Доказать комиссии, как неправы они были? Твоя правда здесь. В Гёнхарнайсе. И я — единственный, кто может тебе её дать. Вот твоя причина.

— А взамен я должна предоставить информацию?

— Я предупреждал.

Не о таком.

Однако, как же Данау влияет на людей: никого не найдешь без маски. Розовощекий молочник, который каждое утро ставит бутылку под дверь, по вечерам надзирает в Трущобах, помахивая дубинкой. Пекарь из Хаймверкера — милейший дедушка! — подкармливает бандитов из Катцен-Шу, пока управляющий чиновника расплачивается с ее сыном. А ученый, покинувший Академию ради науки, копает под отца нации.

Впрочем, Бесс хмыкнула, она бьет все рекорды.

— Отец не интересовался и не интересуется Институтом.

— И никаких бумаг ты не видела?

Взгляд профессора приобрел незнакомую цепкость: не любопытство, но искру, с которой ищейки берут след.

— Нет и нет. Все бумаги передали в Архив еще при дедушке, до революции. Или думаете, отец вместо детективов закрытые дела Бюро читает?

— Конгрегатор читает детективы?

— Вот так и раскрываются государственные тайны. — Бесс вздохнула.

Машина, наконец, выехала на узкое плато между горами и остановилась. Профессор заглушил двигатель, включил внутреннее освещение. Бесс наклонилась вперед, рассматривая здание — научно-исследовательскую станцию «Гёнхарнайс».

— У тебя будет другой наставник, ученица.

И тон, которым он это произнес, не сулил ничего хорошего.

— Почему? Вы мой наставник.

— Мало кто даст тебе волю. Доктор Рейне — первый в списке.

Бесс покачала головой и вышла из машины. Все мешают всем — один из непреложных человеческих законов.

В 1923 году, когда Институт натурфилософии отправил на Север экспедицию, Великий Северный лорд Кадо Лливеллин построил для них «крепость». «Крепость» в воображении Бесс и представлялась такой: желто-серая накипь лишайников ошпарила валуны башен, вода переполнила ров, на флагштоках взвились флаги.

Вблизи освещенная прожекторами станция собиралась из зданий крупнее и мельче словно конструктор. Главный корпус опирался на высокие сваи и скалой нависал над долиной; его серо-коричневый фасад до боли напоминал серо-коричневый мрамор Башни. Корпуса исследователей стояли на сваях пониже или вовсе на земле; их оплетали жилы мостов и переходов. От «крепости» в сторону тянулись толстенные провода: на плато располагались антенны и тарелки вещания. Взглянуть бы на центр управления. На какую мощность они рассчитаны и на какой диапазон?.. 

Во рту пересохло от беспокойства, и Бесс снова закурила. Едкий дым едва тронул горло, она закашлялась и зашипела, дотронулась холодным пальцем до треснувшей губы. На подушечке осталась капелька крови.

Хлопнула дверца. Зашуршала осенняя листва под его ногами. Нордхайм встал рядом.

— Я провожу до комнаты. Госпожа Райх ведь для начала приведет себя в порядок?

— Разумеется.

От нее воняет.

Перед контрольно-пропускным пунктом Бесс притормозила: забор, который она не разглядела в сумерках, еле слышно жужжал. Электричество. Будь она в Данау, то цинично пошутила бы о причинах столь нерационального использования электрогенераторных станций. Есть же Трущобы. Но Гёнхарнайс — и обнести его забором под напряжением? Видимо, у Нордхайма есть причины. Причем — Бесс покосилась на огнестрел в руках охранников — весьма любопытные.

— Позже познакомлю тебя с начальником службы безопасности. — Нордхайм, не заметивший ее заминки, показал пропуск стражнику, и тот прищурил темные глаза в сторону Бесс. — Чем-то напоминает твоего Лэклена.

— Во-первых, он не мой. Во-вторых, Босой Господарь мне свидетель, если они и впрямь похожи, Гёнхарнайс и без моей помощи коллапсирует. — Она окинула взглядом территорию станции. — Вы против горных медведей электричество пустили?

Мужчина, которому профессор в этот момент передавал ключи от машины, язвительно отозвался:

— Против наивных дурочек.

— То-то они стайками кружат.

Профессор скрестил руки.

— Перед тобой заместитель начальника службы безопасности, капитан Вильям Хаген. Вильям — госпожа Бесс Райх, корпус фундаментальных наук. Госпожа Райх пока на испытательном сроке, ближе к концу года я решу, пополнит ли она штат.

В грубых чертах лица господина Хагена что-то неуловимо изменилось. Бесс повернулась к профессору.

— Полагаю, от начальника стоит ждать шуток остроумнее, верно? Или вы тут все, как на подбор, шутники?

— Госпожа Райх, — помедлив, поклонился Хаген. — Куратор?

— Потом, Вильям.

Нордхайм сделал жест рукой, приглашая Бесс идти вперед. Она присела в реверансе — хотя спина так заныла! И, разумеется, она заметила, как ловко профессор ушел от вопроса. Ох, не против медведей у научно-исследовательской станции такая охрана.

Перед тем, как за спиной с лязгом закрылись ворота, Бесс заметила: в одном из горящих окон мелькнула чья-то фигура.

Это будет интересно.

* * *

— Я не буду спрашивать, в своем ли ты уме, потому что очевидно — нет.

На Курта с небольшой фотографии смотрела Бесс Райх. Поразительно, как отличались ее фотографии в газетах от снимка в личном деле. Первые полосы изображали дочь конгрегатора почти принцессой: она не чуралась помощи беднякам, делала пожертвования в приюты. То она бесстрашно отправлялась в военные госпитали, когда на границе с Малахией вспыхивали конфликты, то покровительствовала художникам. Отзывчивая, добрая девочка, улыбающаяся так широко, что самому хотелось улыбнуться.

Сейчас во взгляде Бесс Райх, очерченном острыми стрелками и угольными ресницами, читались пренебрежение и скука. Высокомерие блестело осколками стекла на дне чернильно-синих глаз. Райх состояла из углов: узкого лица, четких бровей, фамильных скул. Она смотрела в объектив камеры — и будто сквозь него, прямо на Курта, отчего волосы на загривке встали дыбом.

Настоящая дочь конгрегатора.

— На станции она наравне с другими, Курт. Не выше, не ниже — такая же. 

— Только распоследний идиот будет считать ее, — Курт потряс папкой, — такой же. Что ты несешь вообще?!

Рейне поморщился от громкого голоса, и его брезгливое выражение взбесило еще больше. Нет, как он может так спокойно говорить! Да как же… 

Курт давно перестал верить статьям от этих писак-газетчиков. Журналистская этика? Да она продается за число побольше. Но Бесс Райх… Курт считал ее нормальной. Не идеальной, конечно, поверхностной, но нормальной. Ее призвание — разъезжать со свитой, светить лицом и помалкивать, пока ее папаша разваливает Аркадию. И вдруг — техническое образование? Академия наук? Ходили слухи, что Макс прогнулся. А теперь и вовсе — Гёнхарнайс.

К тому же, поговаривают, Бесс Райх шпионит для отца.

Рейне тем временем встал, налил в стакан воды из графина и всучил его Курту.

— Успокойтесь, доктор Либенау, и сядьте. Мы с Нордхаймом все решили. Госпоже Райх не выдадут пропуска ни в архивы, ни в испытательные комнаты. Будет делать что-то полезное. Не мензурки, конечно, промывать, но что-нибудь… — Он осмотрел свой рабочий стол, подцепил пальцем одну из тетрадей. — Журналы заполнять, например.

— Мне кажется, ты юлишь.

— Мне кажется, ты забываешься.

Рейне отошел к книжному шкафу и принялся что-то увлеченно искать. У Курта заскрипели зубы: ну врет же, как пить дать! 

Что, если она и впрямь шпионка?

С тех пор, как первый Райх приговорил Тобиаса Янкрафта, конфликт между семьями только обострялся. Одно то, что Янкрафты поддерживали монархию и пытались вернуть на трон королевскую фамилию! А еще она… Аркадию раскололо. Макс шел против конгрегатора, конгрегатор закручивал гайки Лаборатории. Элита Данау выбирала сторону Мартина, люди поумнее — сторону Макса.

И посреди холодной войны между семьями Бесс Райх выбирает фундаментальный корпус. Корпус, который курируется Максом Янкрафтом. Корпус, откуда традиционно выходят лучшие инженеры Аркадии, часть из которых приезжает сюда, на Север, в Бьёндехаан и Гёнхарнайс. И Бездна с ними, с исследованиями, коими здесь занимаются, или нынешней особой ситуацией. В первую очередь инженеры станции следят за состоянием Бьёндехаанской трубки — гигантского карьера, где разработка ведется вот уже не первый десяток лет.

Тот самый карьер, где помимо алмазов и обсидианов добываются абиссианы — те самые камни, что принадлежат горнодобывающей компании «Эйст-ан-Райх». Компания, которая уже два месяца как — какая неожиданность — принадлежит госпоже Бесс Райх.

Конечно, владелица имеет полное право объехать свои владения. Но, минуточку. К чему тогда фарс со службой на станции? Ассистент конгрегатора — и денежно, и престижно. Зачем менять это на на какие-то исследования Бездна знает где? Отсюда вытекает второй вопрос: неужели все подстроено? Она выполняет чье-то задание?

Курт ни за что не поверит, что дело в ее отце. Нужно быть совсем дурой, чтобы лишиться поддержки конгрегатора.

— Посуди сам, Антон. — Курт отпил воды. — Конгрегатор не ответил на наши письма, не приехал, не сподобился даже поинтересоваться, что здесь происходит. А теперь накануне Предзимья, месяца, так сказать, когда подводят итоги года, на станцию прибывает Бесс Райх. У тебя ничего не ёкает, нет?

— Курт, я знаю немногим больше твоего.

— Ты просто предвзят.

Рейне вскинул брови. Курт, покрутив стакан, сказал:

— Да брось. Ты вспомнил, как мы приняли тебя полгода назад, и теперь проецируешь.

Курт и сейчас винил себя за тот прохладный прием. Антон ни словом ни делом не заслуживал предубеждения, которое вылили на него в первые же дни на станции.

— И вы, смею заметить, ошибались. Почему сейчас ты опять считаешь, что прав?

Да что с ним говорить! Стакан грохнул об стол.

— Потому что знаю, — выплюнул Курт. Внутри клокотала злость. Ну что за узколобый дурень? — Не нам, доктор Рейне, верить совпадениям. Да таких совпадений не бывает! Она едет сюда не просто так и, боюсь, мишенями станем мы все. Босой Господарь мне свидетель, мы будем счастливчиками, если просто выживем.

Он едва выскочил из кабинета — и тут же пожалел: не стоило так срываться на друге. Может, Антон Рейне и не самый честный человек на свете, но ведь старается. Курт обернулся на захлопнувшуюся дверь. Да. Некрасиво вышло.

Да и Бездна с ним! Он свернул на ближайшую лестницу и начал спускаться на жилой этаж.

Родившись в пригороде Дайера, городка на Восточном побережье Драконьего полуострова, все детство и юность Курт видел Специйский залив лишь из окон Дайерского исследовательского института, в котором его мать работала поломойкой. У них не было дома, только угол в комнате для слуг, где стояла двухъярусная койка — ржавые пружины матраца скрипели и взвизгивали, когда он, еще юный мальчик, переворачивался с боку на бок, отчего старался спать не шевелясь. Мимо него проплывали заносчивые светила науки и неслись безалаберные студенты. Он пробирался в испытательные комнаты и экспериментировал сам. Мать в институте не замечали — поломойка и поломойка. Мать угасала на глазах от тяжелой работы, и взрослеющий Курт отчаянно мечтал ее спасти.

Не спас.

Теперь доктор медицинских наук Курт Либенау в свои тридцать шесть с небольшим лет был уважаемым человеком. В числе его заслуг открытие новых антибиотиков, изобретение лекарства против синей лихорадки и много лет добровольческого труда в странах Песчаного континента. Десятки статей, сотни конференций. Мать не увидела ни одной.

Он давно ее похоронил — там же, в Дайере. Спустя столько лет Курт старается не помнить о ней: не потому, что зол за несчастное детство, а потому, что больно. Если вспомнить, хоть немного — то яд моментально сожжет сердце.

Сейчас у доктора Либенау тоже не было настоящего дома, кроме комнат на жилом этаже Гёнхарнайса, как не было семьи, но он мечтал, покончив с тем, что происходит, купить особняк на Восточном побережье Драконьего полуострова и сказать наконец матери, что получил все, что пообещал ей.

Ноги сами принесли Курта к медицинскому корпусу — туда, где проведено столько дней и ночей. За секретарским столом спала, посапывая, Иви Бойл, ее мягкие кудри выбились из узла на затылке и лежали прямо на бумагах. Курт обреченно вздохнул: эта девчонка сдохнет от усталости в ближайший месяц, если так и продолжит выполнять работу за троих заболевших коллег.

По руке, от плеча до запястья, прокатилась волна огня, заставив Курта скривиться. Если они и выживут после Бесс Райх, то рано или поздно так и так сдохнут.

Доктор Либенау ненавидел предопределенность. Курт хотел бы предвидеть итог их труда уже сейчас.

Сняв с себя пиджак — не парадный, с серебряными пуговицами, а повседневный, — Курт набросил теплую вещь на лаборанта Бойл. Она даже не пошевелилась.

На входе в корпус он поприветствовал кивком доктора Бенуа Бонне, талантливого танатолога и патологоанатома. Бенуа прибыл на станцию из солнечного Ланвера, покрытого лавандовыми полями и, по слухам, имеющего более тридцати белопесчаных пляжей. Если бы он не променял синее море на Седые воды, а лаванду — на трупы, станция потеряла бы блистательного ученого.

Курт по-мальчишески хихикнул от неуместности прозвучавшего в мыслях черного юмора и тут же застыдился. Что-то странное с ним сегодня происходит.

Он закрылся в своем кабинете, оглядел царивший бардак. В последнюю их с Антоном вылазку в Амберрахау они оба собирались так споро, что Ивейн долго еще журила начальника. И вот — опять. Не сегодня — завтра снова выбираться туда, в колыбель ужаса и боли, и он снова оставляет кабинет будто после жестокой схватки с белым медведем.

Со стороны лестницы, ведущей в его комнаты, раздался не то шорох, не то тихий шаг. Опять крысы пробрались. Ну куда смотрители глядят?..

Спину и следом грудь разорвало такой болью, что вместо крика из горла вырвался хрип. Форменная рубашка мгновенно намокла, потеплела. Курт опустил взгляд: из-под ключицы, среди красного и обломков белого, торчал зазубренный наконечник.

Его качнуло. На глазах выступили слезы. За что?.. Что он сделал? Кто? Кому? Или… как мать?..

Тело снова скрутило. Сетчатку глаз изнутри выжгли вспышки. Воспоминания яркие, фосфоресцирующие: руки матери, песок и синее море, седой наставник и друг, усталый и разочарованный. В нем. В себе.

В Гёнхарнайсе.

И снова мать — гроб в земле, устланный опилками, заколоченный ржавыми гвоздями.

Курт запрокинул голову, вдыхая. Воздух показался вдруг таким сладким, и закружилась голова. На потолке замерцали, жужжа, газоразрядные — неон, там был неон — лампы.

В висок ударило тяжелое и острое.

Когда доктор Курт Либенау упал навзничь, он был уже мертв.

Что сделано, то сделано. Что сделано — будет сделано.

— Лютэс

Бесс Райх. Предзимье, 1 число. Научно-исследовательская станция «Гёнхарнайс»

Лорды

отправили в ночь на китов китобоя,

вложив в руки меч и гарпун,

наказали вернуться домою с уловом,

а награда его — сотня шхун.

Тотчас

моряк отвязал от причала лодчонку,

забрал он гарпун и свой меч,

и везла его лодка вдоль столетних торосов,

пожелавших китов уберечь…

Мужской хор оборвался: профессор выключил радио. Бесс втянула носом воздух испытательной комнаты: пыль и железо, что-то химическое, старый линолеум. Осмотрелась. В шкафу, под стеклом, расставила свои паучьи ножки-вибраторы антенна. Еще две, на прием и передачу, расположились по обе стороны от блестящего латунными мануалами вычислителя.

Нордхайм сдвинул форточку вверх, и в помещение проник странно теплый для последнего месяца в году ветер.

Ночью, едва шаги профессора стихли в коридорах Гёнхарнайса, Бесс задвинула щеколду и подставила под ручку двери стул. С комнатами в Райхсмарке, конечно, ее новое место жительства не сравнится. Одноместная кровать стояла у дальней стены, накрытая синего цвета одеялом. Окно — одно, длинное. Рабочий стол. Рядом — приоткрытая дверь в ванную, на выстланном белым кафелем полу — эмалированная ванна на львиных лапах. Где ж они нашли такую древность?

Потом Бесс поставила сумку, бесшумно сняла сапоги. Она излазила каждый золь комнаты, но не нашла ни прослушки, ни наблюдения. А потом завыла сирена, и Нордхайм ворвался бледный, как та женщина у рорбу.

— Впервые слышу эту песню не в исполнении пьяных рыбаков. — Бесс прикурила от зажигалки, забытой кем-то на рабочем столе. — И впервые вижу такой компактный вычислитель.

— Пока только прототип. Кстати, неплохо выглядишь в нашей форме, ученица.

Ученица нервно улыбнулась. Воротник форменного пиджака кололся, хлопковая рубашка казалась дубовой. Не чета платьям из малашского бархата и восточного шелка, которые она носила в Башне.

Ее снова передернуло.

— Так, исследования, о которых вы говорили — вычислители? Ну…

Хорошо. Устройство имело любопытный тип экранов-трансляторов — плоские темные прямоугольники, подвешенные к стойке и собранные, как пазл. Провода от них тянулись вниз, под стол, к жестяному коробу. Он издавал мерное жужжание — наверняка, охладители. Вместо клавиатуры, как у печатных машинок, — три мануала: верхний регистр, нижний, цифровой. Никаких вакуумных ламп, никаких массивных тумб: вычислитель умещался на одном столе и не требовал отцовских покоев в Райхсмарке.

— Я не понимаю, профессор, — сдалась Бесс. — Причем тут моя магистерская?

Ведь…

Иксен 1950 года. Данау, Аркадия

…она переехала в начале месяца.

Объявление о продаже квартиры в Ядовитых Садах встретилось Бесс в газете. Разумеется, в «Вестнике Данау» — газете, чей главный редактор преданно служил Райхам добрый десяток лет. Хотя Бесс никогда не обманывалась на его счет: настоящей преданностью господин главный редактор отличался только в отношении денег. Однако квартира располагалась на Дитмаршской набережной и окнами выходила на ясени бульвара Васко и, вдалеке, красный камень Лаборатории. За это Бесс ненадолго преисполнилась благодарности.

Дом пустовал. На первом этаже за пару дней до того закрылась цветочная лавка: хозяйка, устав от шумного города, сменила розы Данау на лаванду Ивеналя. Бесс подергала дверь — та, разумеется, не открылась. Розовые кусты у дорожки сожгло солнце, они пожелтели, осыпались и, к сожалению, готовились встречать свое последнее лето.

Первым делом Бесс нашла на заднем дворе удобрения — бутылки были запечатаны воском и маркированы Ядовитыми Оранжереями. С сухими ветвями дело обстояло сложнее: секатор проржавел, перчатки прохудились, и потому пришлось отпиливать канцелярским ножом. Долго. В один момент захотелось призвать змею и приказать ей откусить стебли благодарнее, чем вот так, без конца. Один, второй, третий — вид поникших белых бутонов в куче мусора возвращал тоску, от которой Бесс, казалось, избавилась.

Второй этаж тоже принадлежал цветочнице. На третьем этаже ранее имелось три квартиры, но предыдущий хозяин, пухлощекий доктор натурфилософии, выкупил все и объединил в одну. Он же и продавал со словами «куратор Янкрафт перевел исследовательскую группу в Оранжереи, так что апартаменты мне больше не требуются». Апартаменты — в трехэтажном доме, на шестьдесят шесть процентов принадлежащем старухе, с объявлением мелким шрифтом на последней странице столичной газеты и кустами белых роз.

Гувернантка бы сказала, что так начинаются истории про дом с привидениями.

Эйден сопровождал Бесс во время заключения сделки. Сперва, конечно, посоветовал обратиться к поверенному — Бесс отказалась. Поверенный донесет отцу. Отец знает достаточно. «Так найди другого, — разозлился тогда Лэклен. — Как будто в Данау не осталось толковых нотариусов». Но в просьбе быть рядом не отказал и неотступно следовал за невестой.

Бесс и сама толком не знала, зачем покинула Райхсмарк. Заключалась ли ее претензия в бесконечной слежке, толпе телохранителей или в ответственности, что налагало родовое гнездо. Или, быть может, в диком винограде, который плелся по стене до ее окон и который она приказала сорвать в последний день в особняке.

— Корневище выкорчевать и сжечь, — велела она слугам и позже вглядывалась в рыжее пламя, пока по спине бежал холодный пот.

Она знала, чем все закончится. Ощущала телом, как обычно ощущала пустоту присутствия Бездны — обреченно.

В середине месяца она заблокировала счет в Аркадском банке. Нет, сначала обналичила остаток — почти три сотни тысяч флорентов — и только потом заблокировала. Отец руководил финансовым отделением Собрания, пока король здравствовал, и банк до сих пор перед ним отчитывался. Разве что теперь они подчинялись напрямую конгрегатору, правителю Аркадской республики, а не сыну канцлера и наследнику целого герцогства на Восточном побережье.

День проходил за днем. Предзащита, Нордхайм, Янкрафт. Дитмарш, разбивший пополам Ядовитые Сады. Эйден, спящий в ее кровати.

— Тебе не кажется, что все зря? — спросила его Бесс в одну из таких ночей. 

Эйден в ответ поцеловал ее в шею, поцарапав кожу щетиной, спустился ниже. Сжал обнаженную грудь в ладони.

— Я серьезно, капитан.

— Что, по-твоему, значит «зря»? — Дыхание защекотало живот. — Это? Или это?

Он спустился еще ниже. Бесс выдохнула сквозь зубы. 

— Ты капитан внутренней разведки. Я дочь конгрегатора.

— И?

Язык широким мазком прошелся по внутренней стороне бедра, и она задрожала, сжалась от опалившего возбуждения.

— И — у нас разные цели.

— Кому ты врешь, Бесс? У нас одна цель. И учти тот факт, милая, что в мире нет человека, любящего тебя сильнее меня. Я люблю тебя, Бесс Райх.

Эйдену не требовалось ее разрешения. Он вообще не просил: накрывал так, как ему хотелось, брал так, как виделось. Разворачивал, ставил, входил. Бесс нравилось — если бы не нравилось, то давно ушла бы, но… всегда было «но». Ее инициативы не спрашивали — достаточно было отклика.

День проходил за днем — и, наконец, наступило двадцать седьмое число.

…проектор щелкнул, и картинка на экране стала белой.

Комиссия — три человека — молчала. Макс Янкрафт постукивал карандашом по чертежам, Нордхайм сложил руки в замок, профессор дуальной физики и вовсе прикрыл глаза. Спит, что ли? Бесс отпила воды и, унимая дрожь в теле, выпрямилась. Я дочь конгрегатора. Лаборатория не даст ей степени. Не за то, что она сделала. Они допустили ее до защиты из «уважения к фамилии». Но она выстоит. Я дочь конгрегатора. Я здесь власть.

Луч проектора ослепил на мгновение, и Бесс прищурилась. Однокурсники сидели на верхних рядах аудитории, их лица терялись в темноте. Кайса, Бесс чувствовала, нервничала. Ей самой предстояла защита через пару дней, а сейчас она здесь, переживает за подругу, «держит кулачки». «Хотя бы выслушать они обязаны! — уверяла она. — Сколько можно? Ты давно не только “Райх”».

Не только Райх… Для Янкрафта и Лаборатории связь с Райхом — вынуждена. «Мы ведь почти одна семья», — говорил Макс. Он женился на Дейрдре, которая бросила Мартина — сюжет из дешевого варьете. Перед уходом мать обводила губы мягкой кисточкой, делая их карминово-красными, и спрашивала: «Нравится, крошка Бесс?». Не нравится.

Так в чем вина отца? В жесткости руки, которой он ведет Аркадию? История знает примеры: добрые короли вели страну к хаосу, лепшие друзья предавали, любимые родственники вонзали нож в сердце — буквально. Иные ублюдки сидели на тронах, избавлялись от врагов, окружали себя верными псами — и страна процветала. Колесо крутится: то точка наверху, то под ободом. А потом первокурсники решают про это колесо задачи по кинематике. 

Комиссия продолжала молчать. Макс чертил круги поверх её кристаллических решеток и схем камеры-обскуры. Бесс постукивала каблуком о паркет: когда уже заговорят? Еще утром она ожидала чего угодно, вплоть до открытых насмешек. «Защита окончена!» — провозглашал в ее воображении профессор дуальной физики, этот престарелый замшелый женоненавистник. 

Но вместо цирка ее ждала тишина — давящая, душная тишина аудитории-амфитеатра.

Или вина Мартина Райха — декрет, запрещающий ученым выезд из страны? Как там… Ах да. «Обреченные на прозябание в тени Крайсрау, светила аркадской науки угаснут прежде, чем исполнится пророчество и наступит смерть Вселенной». Если бы гребаные газетчики не прогуливали уроки физики, то знали бы: все мы, согласно термодинамике, стремимся к хаосу.

— Что ж… — Макс откашлялся.

Вернее, сейчас — председатель Максен Янкрафт. Хитрый лис с глазами-фасолинами и вытянутым лицом.

— Любопытное исследование, не так ли, коллеги? Двойная кристаллическая решетка, несоблюдение краеугольного физического закона, два… как вы это назвали? — Он перелистал тезисы. — А, «два режима работы». Уравнения, которые содержат возмутительные ошибки.

— Кощунственные! — встрепенулся профессор дуальной физики. — Система волновых уравнений для описания одного атома абиссиана! Кристаллография, минералогия, спектрометрия умерли в муках от такого. Где это видано, чтобы драгоценный камень давал белый спектр?

Бесс задержала дыхание, беря паузу.

— Вы правы, профессор Герман, — кивнула она. — Обычные драгоценные камни и минералы дают конкретную область спектра. Их можно измерить, взвесить, просветить или даже получить, при наличии необходимых алхимических приспособлений, четкую фотокарточку в камере-обскуре. Но наш с профессором Нордхаймом эксперимент говорит, что абиссиан — не обычный камень и минерал. Он другой. Использовать привычные инструменты для его исследования — все равно что измерять ураган линейкой.

— Что же получается, элита Данау носит на себе… ураган?

Бесс повернула голову на голос. Мужчина прятался в тени — Нордхайм предупреждал, что на защите будет присутствовать наблюдатель от Лаборатории. «Не переживай, — сказал он, — ему любопытно послушать». 

Тогда почему он скрывается?

— Элита… — Она пожала плечами. — Лучше спросите, какой ураган скрывается в транзисторах.

— Какая феерическая чушь, — обмахнулся носовым платком старик. На его морщинистом лбу выступили капельки пота. — Нордхайм, и она — ваша протеже? Мало того, женщина, так еще и феноменальная невежда. Это, с позволения сказать, открытие нарушает все мыслимые и немыслимые законы! Математические, физические, химические. Алхимические тоже, куратор Янкрафт подтвердит. Я не собираюсь дальше слушать, по-моему, здесь все понятно. Юлиан, вы меня разочаровали. От вас я подобного не ожидал.

Змея под манжетой шевельнулась. Бесс бросила взгляд в сторону Кайсы — что ж, они выслушали, — и негромко сказала:

— Законы, профессор, не нарушаются. Законы уточняются. Говорю, как Райх.

Аудиторию ощутимо тряхнуло. Нордхайм побелел точно экран за ее спиной.

— Лисбет… — начал он, но прервался. Да, она обещала быть паинькой — но не обещала терпеть неуважение.  — Это землетрясение?

— Вздор! В Данау не бывает землетрясений!

— Тогда опять алхимики что-то взорвали…

Бесс положила руки на кафедру: еще чуть-чуть, и комиссия заметит черный чешуйчатый хвост, обвивший запястье.

— Будьте любезны, успокойтесь. — Она улыбнулась. — Я продолжу, куратор Янкрафт?

У Макса дернулась щека: все-то он понял, засранец. Твоя идея, Макс. Эта сцена — твоя идея!

— К тому же, господа из фармацевтической компании куратора Янкрафта не беспокоились о законах, когда подписывали соглашение с Малашской гильдией алхимиков. Без согласования с Башней Собрания, разумеется, кому оно нужно?

Бесс сжала кулаки, и ногти впились в ладони до лунок. Она перешла черту. Защита провалена, шесть лет Академии — в трубу, даже в Бездну. Но остановиться? Позволить и дальше вытирать о себя ноги? Клеймить фамилией? Разве она выбирала, кем родиться?

Разве виновна в деяниях отца?

Она взяла ручку, обмакнула в чернила и повернулась к экрану. Змея спрятала хвост.

Начнем.

— Как я уже сказала, решетка — гране- и объемноцентрированная одновременно. Это невозможно в природе…

Додекаэдр кристаллической структуры. Узлы. Линии связей. Бесс рисовала быстро, чернила сохли. В аудитории — тишина, только хриплое, воспаленное дыхание старика-профессора.

— …и когда свободный электрон встречается с ковалентной связью…

Стрелка. Еще одна — для реакции с поглощением энергии. И следом — два новых узла.

— …абиссиан не выделяет энергии. Он питается и тратит её на воспроизводство самого себя.

Бесс повернулась к комиссии.

— Мы с профессором Нордхаймом изучали, как было обозначено ранее, нестандартные ситуации. Два режима работы абиссиана, куратор Янкрафт. И цель моего исследования — показать, что перед нами не просто минерал или драгоценный камень. Он как живое голодное существо, но голод этот неутолим. Камень, — она указала на круги, — «нарастает» на структуру без потери изначального замысла.

— Повторяетесь, — заметил Янкрафт, но Бесс парировала:

— Напоминаю.

Скажи уже, скажи, скажи…

— Напоминаю, потому что хочу задать вопрос вам, комиссия. Как вы думаете, сколько сделок по продаже украшений с этим минералом совершила компания «Эйст-ан-Райх»? — И сама ответила: — Тысячи. Весь высший свет Аркадии ходит в украшениях моего отца. А теперь задайте себе следующий вопрос: что происходит с этими украшениями? Абиссиану, чтобы перейти из первого режима работы во второй, достаточно нагреться чуть сильнее, чем обычно. Достаточно подержать камень в ладони пару минуту. Приложить к шее или декольте. Воткнуть в уши. Но, как говорит конгрегатор Райх, прибыль одного порождает убытки другого.

Бесс посмотрела на Кайсу и увидела, как подруга кивнула.

— Так чем же на самом деле «питается» абиссиан? 

— Вы понимаете, что делаете? — опять прервал ее старик. — Вы… вы… Немыслимо! 

— Вы только что назвали себя Райх, — подал голос наблюдатель из Лаборатории, — а теперь подводите нас к мысли, что Райхи продают опасность в чистом виде? Что вы имеете в виду?

Он сидел так, что луч проектора не позволял Бесс его рассмотреть. И пришел позже всех, вспомнила она, когда защита уже началась. Она перевела взгляд на черный силуэт. Голос этого господина…

— Я провела стороннее исследование. Часть клиентов «Эйст-ан-Райх» спустя некоторое время обращались в больницы со схожими симптомами. Нарывы, язвы в тех местах, где украшение, кулон или браслет, чаще прилегает к телу. Позже — головокружения и общее недомогание. Мне… — голос внезапно сорвался, и Бесс отпила воды. — И пусть механизм отравления отличается от того же арсеникума, мне кажется, что абиссиан ядовит.

— Что навело вас на эту мысль?

Мужчина не собирался брать передышки.

— Мой конь носил сбрую со вставками из абиссиана. Сначала все было в порядке, потом — появились небольшие язвочки под уздечкой и подпругой. Я решила — натирает, не подошла по размеру. Сняла. А через месяц Венди…

Голос опять пропал. Показалось, наблюдатель кивнул, позволяя взять паузу.

— Врач, который наблюдал Венди эти годы, не нашел следов отравления или инфекции, но и однозначно определить, что за язвы, ему не удалось. Я связалась с изготовителем сбруи, узнала, каким конникам он делал похожие вещи.

— И они подтвердили?..

— Да. А у одного из конников кровоточили ладони: он лично переделывал крепления перед седловкой. Так я и рискнула собрать информацию у знакомых докторов. Размер, цвет, структура — раны пугающе похожи. Я предполагаю, дело именно в камне и его свойствах. 

Комиссия молчала. Старый профессор дуальной физики беспомощно кряхтел. Кайса где-то наверху кусала губы.

Нордхайм поднялся. Он сиял чище новенького флорента.

— Пожалуй, мои коллеги согласятся: исследование достойно высшего балла…

…и потому ее работой подтерли задницы.

На Севере говорили: на всякого кита найдется китобой — и даже написали об этом песню. Когда-то конгрегатор Ланда свел ее знакомство с господином Акселем Радеком, капитаном торгового судна «Девичья печаль», и Бесс своими глазами видела, как моряки правили реи и тянули штуртрос под ритмичный стук каблуков. Бесконечная качка и звон палубного колокольца словно повторяли за ними мантру:

Китобой придет за китом. Ох придет китобой.

Китобоем ее верного Венди стал камешек. Несколько квадратных золей, которыми инкрустировали кожаные ремешки, сделали из статного, тонкокостного коня ничто. Обнулили все его победы, стерли каждый галоп. Десять лет — и что же?

От злости перехватило дыхание, и Бесс пнула подвернувшийся по дороге камешек. Несчастный покатился по брусчатке, по земле, стукнулся о мужской ботинок и замер.

— Неудачный день?

Молодой человек посмотрел на нее поверх очков. Он сидел на скамейке под раскидистым дубом и до того не отрывался от книги. Бесс присмотрелась: «Геологический отчет…»

— Насколько уместно так выразиться. — Бесс выдохнула. — Простите мою несдержанность, я не хотела мешать.

— Нет нужды объяснять. Не всякий вынесет общение с профессором Германом.

Она сложила руки на груди.

Этот голос.

— Вы.

Наблюдатель от Лаборатории заложил страницу блокнотом и закрыл книгу. В ухе блеснуло серебряное колечко.

— Мы не представлены, — заметила Бесс. — С кем имею честь?..

— Госпожа Райх, протоколы Башни не распространяются на служащих Лаборатории. Как и законы, которым вы подчиняетесь.

— Как и этикет, полагаю. Как и обыкновенная вежливость — ведь вы знаете, кто я. Логично было бы ожидать ответной, кхм, честности.

Он слабо улыбнулся. В зеленых глазах за линзами очков мелькнула похожая на одобрение эмоция.

— Мое имя вам ничего не скажет, госпожа. А ваше слишком известно, чтобы ничего о нем не слышать. Вот и вся честность.

Он собрался уходить.

«Не принимай близко к сердцу, крошка Бесс, — покидая аудиторию, похлопал ее по плечу Макс. — Жизнь — череда разочарований». Да, он прав. Череда разочарований: господин режиссер, не согласовав редактуру сценария, внезапно тушит рампу и оставляет актера в темноте и в одиночестве. Потом, повинуясь невидимому продюсеру, включает прожектор — и направляет того на актера, словно утягивая в застенки Бюро.

Бесс догадывалась, кому в голову могла прийти столь ошеломительная идея.

Сука.

— Стойте!

Если сейчас же не узнаю…

Она преградила путь молодому человеку, чем заслужила еще взгляд — на сей раз удивленный.

— Почему вы меня выслушали?

— Такая работа. Мне пора, моя госпожа.

Он чинно поклонился и ушел. Порыв ветра взъерошил его черные волосы. Где же она его видела? Военная выправка отсутствует, но спина прямая. И руки, она обратила внимание, с сухими шершавыми костяшками — такие бывают от долгого ношения перчаток, обработанных изнутри тальком. Точно не в Академии и Лаборатории, нет — раньше.

— Что ему нужно?

Кайса подхватила Бесс под локоть.

— Знаешь его?

— Довелось пересечься. Неприятная личность. — Подруга поправила рыжий локон. — Не бери в голову, Бесс, эти, с позволения сказать, ученые один через двоих ненормальные.

— Нас как раз двое! — Бесс рассмеялась.

— А он — один. Вот именно! Так, предлагаю поесть чего-нибудь горячего и выпить чего-нибудь горячительного. Тебе необходимо расслабиться. На бульваре Васко на днях открылась новая ресторация, готовят малашскую кухню. Я плачу. Пойдем!

Она потянула Бесс в противоположную сторону. Из ближайшего открытого окна пело радио:

…и придет за китом, ох придет китобой,

и для каждого гибель своя.