Седьмая вода (том 2)

Вместо того чтобы просто взять сумку и начать собираться, я забралась на кровать и уселась, поджав ноги и прислонившись спиной к стене. Той самой, за которой спит Арсений. Обвела взглядом комнату, стараясь сосредоточиться и понять, что нужно обязательно взять с собой, а что вряд ли понадобится. Но вместо этого мысли снова и снова сворачивали к тому моменту, когда мы оказались с Арсением один на один на кухне. Мои пальцы, которыми я к нему прикасалась, словно имели отличную от всего тела температуру, будто грелись изнутри так сильно, что, коснувшись своей щеки, я невольно вздрогнула.

– Поздравляю, Василиса! Абсолютно очевидно, что ты чертовски возбуждена! – тихо сказала сама себе и уставилась на руку, которой лепила пластырь к коже Арсения. Гладкой, загорелой коже, среагировавшей на мое прикосновение. Или правильней будет сказать, что реагировал, конечно, сам Арсений. Но погодите-ка! Разве мне не должно быть это безразлично? Нет! Вот уж безразличной к этому демону в человеческом обличии быть никогда не удавалось. В его присутствии я ощущала себя не просто всегда живой и не отстраненно взирающей на плохое и хорошее, как это было обычно. Нет, когда он рядом, или даже происходит нечто, во что он так или иначе вовлечен, я – просто чокнутый гейзер эмоций и ощущений!

Но что тогда? Мне поступить так, как сказал Кирилл? Позволить себе пройти по этому пути до конца? То есть, если мне хочется этого мерзавца Арсения, мне нужно пойти и взять, что хочется и больше не страдать ерундой, пытаясь найти логику там, где ее в принципе быть не может. Ведь если следовать этой самой логике, меня не должно тянуть к нему, потому что я ненавижу бабников, нахалов и тиранов. Но, однако же, бессмысленно обманывать саму себя и начинать руки заламывать, вопрошая – как же я так могу? Да еще в такой-то момент! Что я за дочь, если, вместо того чтобы думать о завтрашнем дне и том что предстоит, я сижу и пытаюсь анализировать свои непотребные желания относительно Арсения? Того самого, кто отравлял мою жизнь.

Но вот она я, а вот они мои мысли. И они о нем, а не о том, как все будет обстоять завтра. Есть этому объяснение? Есть, наверное. Пока я очень смутно представляю, что и как будет обстоять технически с маминой перевозкой. И никак повлиять на обстоятельства не могу, даже если буду сидеть тут и рефлексировать хоть до самого утра.

Но если исходить из этой схемы, то на наши обстоятельства с Арсением я повлиять могу? Да, очень смешно! Как? Пойти сейчас в комнату по соседству и предложить себя в качестве игрушки на ночь, как в прошлый раз? Ну, нет! И в первый-то раз мой глупый и импульсивный поступок запутал все так, что до сих пор не разберусь. С чего мне хотеть еще раз прыгнуть на те же грабли? В надежде на что? Да ни на что! Арсений Кринников и женские надежды на что бы то ни было – вещи взаимоисключающие. Я же помню вереницу всех этих дурочек, что, оказываясь рядом с ним на короткое время, ходили, глядя на окружающих так, словно они королевы мира, единственные и неповторимые. А я жалела их и немного злилась. Потому что знала – Арсений не может останавливаться! Как та глупая девочка из мультика. Одну ягодку беру, на другую смотрю, третья мерещится, и так далее и до бесконечности! И почему ни одна из них в упор не видела ближайшего будущего и не делала выводов из того, что происходило у нее прямо перед глазами, понятия не имею. Хотя… Я ведь тоже в упор не видела до последнего, что происходило между Ольгой и Марком. Или, может, у Арсения сверхспособность – заставлять девушку рядом с собой ощущать себя суперстар, путь даже и на неделю, день, час? Ведь не все его пассии были недалекими и ограниченными, значит, понимали, что он не из тех, кто когда-то останавливается. А-а-а, да бог с ним, с прошлым. Вывод один – Арсений кобель. Я кобелей не люблю. Не люблю, но, видимо, желаю. Просто прекрасно! Я бы хотела, если уж сближаться, то с человеком, который хочет быть со мной пусть даже не навсегда, но надолго. А не рассматривает в качестве военного трофея, желая получить от меня не любовь и привязанность, а просто капитуляцию. А та наша ночь была признаком слабости с моей стороны и показала ему мою уязвимость. Арсений по натуре победитель. Не важно в чем. То, что между нами, из-за моего бегства осталось незаконченным. А противостояние длилось слишком долго, чтобы так вот взять и забыть его. Вот поэтому он и наворачивает вокруг меня круги, как акула, цапнувшая раз и просто ожидающая, когда жертва дойдет до кондиции. А потом он слопает меня с потрохами, поковыряет моей прежней гордостью в зубах и пойдет дальше, не оглянувшись. Ладно, я, в очередной раз поразмыслив, убедила себя, что мой сводный брат – мерзавец, игрок и сжирающий мои нервы монстр. Но со мной-то что, черт возьми, не так?

Столько лет я провела в окружении привлекательных мужчин, некоторые даже пытались флиртовать со мной, но ни единого раза нигде даже не шелохнулось. Я ощущала себя польщенной их вниманием, но дальше этого не шло. Ни разу не возникло в голове «А может быть?». Я абсолютно беспристрастно взирала на них, отмечая достоинства и недостатки, находя кого-то худшим или лучшим человеком, но это не имело и оттенка романтичного интереса. Да вообще никакого интереса, кроме иногда профессионального. Так почему же мужчина, в ком я вижу один лишь бесконечный список косяков, прямо-таки высочайшей пробы концентрат всего отрицательного влечет меня, волнует, вынуждает вот сейчас сидеть и ломать голову над природой собственных чувств к нему?

Безусловно, мою реакцию на Арсения тоже и близко романтикой не назовешь. Я что, желала видеть его на одном колене с шикарным букетом, мямлящим что-то про высокие чувства? Он мог такое сделать, только чтобы жестоко поглумиться позже, и никак не иначе! Да и не нужно мне от него такое. Ни цветы, ни слова, ни обязательства. Все гораздо прозаичнее и физиологичнее. Надо сказать себе это. Я его хочу. Хочу его руки на мне, хочу этот взгляд неумолимо голодный. Желаю полной потери контроля над собой, когда не отдаешь себе отчет, что именно происходит с твоим телом. Мечтаю снова испытать безоговорочное вторжение, захватывающее не только тело, но и отпускающее поразительным образом сознание. Погрузиться еще в некое безвременье, где нет ни сомнений, ни угрызений совести, ни сожалений. И все это по какой-то необъяснимой причине мне необходимо только от него и не требуется с другими. Выходит, не только он один завяз в этом нашем противостоянии, но и у меня возникла какая-то проклятая патология, дурацкая зависимость. Мне нужно снова увидеть именно его сильное обнаженное тело, хищно нависшее надо мной. Ощутить его тяжесть на себе, твердость в себе, мощь вокруг себя. Поймать и впитать момент той сокрушительной открытости и уязвимости, что я уловила в его исказившемся за мгновение до оргазма лице. Испытать то секундное торжество от краткого ощущения, что в этот миг сосредоточено все для него во мне. Что в моих силах дать или отнять, оттолкнуть или одарить… Глупая иллюзия, самообман. Но, однако, выгнать, стереть из памяти этого не удалось. Может, не было ничего подобного, и все мне почудилось, дуре одурманенной? Может, память, щадя, позже все щедро приукрасила и дорисовала. И в этом причина всех моих терзаний и дискомфорта рядом с ним. Я хочу не только снова испытать все, но и увидеть: было или не было. А не только в том примитивном вожделении, что он вызывал во мне каждой агрессивной линией большого тела, своим запахом.

Так что теперь? Да ничего! Я не настолько идиотка, чтобы отправиться в осознанное путешествие по полю из граблей! Кирилл не прав. Не выйдет у меня сначала взять, что хочу, а потом просто разжать руки и отпустить на все четыре стороны! Это не в моей натуре. Да, у меня нет опыта в отношениях, наверное, это стыдно и говорит о моей замкнутости и эгоизме. Но лучше я и дальше останусь при своем и сохранюсь целой, чем разрешу себе ненадолго быть другой, чтобы в результате полностью разрушиться. Потому что как только позволю тому, что я чувствую к Арсению, превратиться из животного влечения в нечто большее, даже в элементарную привычку видеть его все время рядом, у него появится эта власть – разломать меня на миллион осколков, которые уже никто потом не соберет. Может, я мало что понимаю в мужчинах, ничего не смыслю в настоящих отношениях, но я точно знаю, что близость, не важно, в какой форме – дружба, простая привязанность, любовь – вызывает тяжкую зависимость и безжалостно ранит, исчезая. Нет уж, хватит, я позволяла себе оставаться жертвой достаточно долго, чтобы теперь еще и добровольно попробовать на вкус новые нюансы этого состояния. Поэтому, Василиса, все хотелки отключаем и садовый инвентарь обходим десятой дорогой.

Свернувшись калачиком на постели, я лежала, прислушиваясь к звукам в доме и ожидая, когда ко мне зайдет Кирилл. Ведь он должен зайти, нам о многом поговорить нужно. Но следующим, что услышала, был стук в дверь и голос дяди Максима:

– Васенька, вставай! Тебе перекусить надо успеть!

Подорвалась, растерянно хлопая глазами. Я, выходит, уснула, и сама не собралась, и Кирюша, если и заходил, то не стал будить. Вот ведь, как это меня угораздило так отключиться? Стала носиться по комнате, бросая в сумку все, что казалось необходимым и попадалось под руку. И это неожиданно огрело меня по голове воспоминанием о том, как вот так же ранним утром судорожно собиралась, еще и не зная, куда и зачем, просто испытывая желание бежать на грани паники. И торопилась, потому что понимала: если задержусь, явятся в родительский дом Арсений или Марк, и все вылезет наружу, будет скандал и черт его знает какие последствия. А я ни к чему из этого не готова была совершенно. Вообще не представляла, как смогу смотреть в глаза всем, когда откроются все обстоятельства и нужно будет как-то заново собрать себя из руин, что остались от глупой неудачницы по имени Василиса, наворотившей такого. А еще знала, что, если столкнусь с мамой, ничего не смогу объяснить и просто струшу, останусь. А Арсений не преминет сделать так, чтобы я не забыла ни единого момента из моего поражения перед ним. Я сама, идиотка истеричная, вложила в его руки идеальное орудие пытки, которым он может истязать меня до бесконечности. Нет, я не могла этого перенести. Не сейчас, когда и так все развалилось, и все мои надежды обратились прахом и обманом. До сих пор начинало трясти так, что аж зубы лязгали от того, что услышала утром под дверью. Я тогда тоже задремала, отказавшись осмысливать последствия того, что сделала. Позволила разуму просто уплыть в блаженную расслабленность вслед за каждой мышцей тела. Закрыв глаза, спряталась от взгляда Арсения, прочитать который не могла в тот момент, да и неважно это было. Это оказалось так легко – просто лежать, прижавшись к большому горячему телу, не отдавая себе отчет, чье оно и какой будет расплата. А может, и не будет ее, может, это останется просто неким фактом в жизни, не имеющим последствий. Тем, что иногда происходит с каждым и совершенно необязательно к чему-то приводит. Проснулась от какого-то шума и глухих голосов. Неожиданно вздрогнула, мгновенно замерзая, очутившись в одиночестве в постели. Выскользнула в прихожую и прислушалась к мужским голосам.

– Мне жаль травмировать твою детскую неокрепшую психику, Марик, но тебе ловить тут больше нечего! – каждое слово Арсения буквально излучало презрение и торжество, и меня моментально скрутило от понимания. Вот она, отдача и расплата. Зря я надеялась на то, что все это растворится, как ночной туман.

– Ты не посмел бы! – Марк, похоже, был скорее шокирован, нежели зол.

– Марик, а ты не попутал? Забыл, с кем говоришь? Я не посмел бы? Я? – Арсений засмеялся грубо и цинично, и от этого у меня внутри все сжалось еще сильнее, что едва не вывернуло из-за мощного приступа дурноты. – Это как ты посмел думать, что вообще могло быть по-другому! Никаких, мля, на это шансов!

– Ты же не совсем дурак, чтобы так поступить! – Я почти видела потрясенное лицо Марка. Больно ли ему сейчас так же, как мне? И если да, то почему мне почти плевать?

– Поступить как? Воткнуть гребаный собственный флаг, на котором написано: «Сеня был тут первым»? Я делал такое раньше, неоднократно, так что никаких проблем не возникло, дружище!

Дура, дура, какая же я дура. Сама все сделала, сама! Я прижала руки к животу от неожиданной противной тягучей боли, которая, родившись под диафрагмой, стекла туда свинцовой тяжестью и, казалось, обосновалась там навечно.

– Ты не поступишь с ней так! Ты же ничего ей не дашь! Будешь только брать и брать! – И снова не гнев, а скорее отчаяние.

– Поступил и поступлю снова еще не один раз! И все остальное – не твое собачье дело больше! Проваливай! – рявкнул Арсений, шире открывая дверь, и я шарахнулась в сторону комнаты.

– Сень, прошу, будь хоть раз не эгоистичной скотиной! Давай мы все сделаем вид, что этой ночью в твоей квартире ничего не было! Пусть все идет, как и должно было! – Зачем Марк это делает? Зачем просит после того, как поступил сам?

– Этой ночью в моей квартире было все! Все! – рыкнул Арсений. – И я не подумаю ничего скрывать! Так что ты давай, вали отсюда. Тебе после меня ничего не останется! Я все заберу, ясно? Моя долбаная чистая победа, Марик!

Победа, естественно, а я трофей, доставшийся без всяких усилий, вот кто я для него. Ну, а чего ждала? Это же Арсений, желавший сломить меня любым доступным способом столько лет. И вот я сама на блюдечке преподнесла ему его момент триумфа. Все, что ему остается, это наслаждаться и сделать так, чтобы всем стало об этом известно, а потом небрежно отряхнуться и пойти дальше, к новым завоеваниям.

– Не сможешь! Ты дурак, если думаешь, что тут победил. – Неожиданная горечь в голосе Марка, похоже, взбесила Арсения.

– Смогу, еще как смогу и сделаю! – Уже не презрение, а злость и откровенная угроза. – Пошел вон, неудачник! Давай, свободен!

Метнувшись обратно, я упала на постель, хранившую наши запахи, вниз лицом, позволив волосам закрыть меня от личного демона, что через несколько секунд проскользнул назад в комнату. Арсений стоял какое-то время и смотрел на меня, а я делала вид, что сплю, не желая сейчас увидеть в его глазах огонек мрачного торжества. О чем он думает сейчас? Перебирает в голове все способы, какими меня теперь сможет унизить? Смакует, насколько глубоко уязвит, как только я проснусь? Хочет с наслаждением понаблюдать за тем, как буду снова отчаянно пытаться выстроить новую оборону, а он будет с легкостью ее разносить в пыль, и теперь его союзниками станут все, до кого он собирается донести факт своей легкой победы? Каждый, в чьих глазах я буду видеть или подозревать тень посвященности, будет выступать на его стороне. Нет, я не хочу давать ему всего этого. Я не могу драться и победить, недостаточно у меня для этого характера, но я могу хотя бы не позволить ему подержать свой долгожданный трофей в руках и в полной мере покайфовать от него.

Арсений наклонился и взял прядь моих волос, потирая их между пальцами, понюхал и протяжно выдохнул. А я вся сжалась от того, как хотелось закричать и накинуться на него с кулаками. Но, собственно, за что? Он, как мужчина, просто взял добровольно предложенное, не соблазнял и не заставлял. А вот то, как он намерен поступить как человек… тут только моя вина и глупость, что выбрала его.

Еще раз прерывисто вздохнув, он что-то пробормотал неразборчиво и отстранился, осторожно отпуская волосы. Я не могла видеть, но слышала, как он быстро оделся, и потом негромко хлопнула входная дверь. Вскочив, я заметалась по его квартире, судорожно одеваясь. Я уеду, уеду и вернусь только тогда, когда во мне будет достаточно смелости и спокойствия, чтобы противостоять ему!

– Василиса! Ты готова? – это уже Кирилл.

– Да, – соврала я, и мотнула головой, стряхивая липкую паутину воспоминаний. – Почти!

Если решила начать выстраивать новые взаимоотношения с Арсением, мне нужно забыть все, что ранило и задевало в прошлом. Позволяя всем этим воспоминаниям быть настолько живыми, я сама ослабляю собственную волю. А она мне необходима в полной боеспособности, если хочу со всем справиться. И со старыми обидами, и этим иррациональным желанием, и с гневом, который рождается из взрывной смеси двух первых ингредиентов. Пожалуй, оставлю себе только память о том, как легко Арсений меня отпустил тем утром. Лишь слегка полоснув по гордости, хотя мог сразу пройтись по полной. Наверное, тогда он решил, что у него будет еще достаточно времени, ведь я четко видела белесые всполохи ярости в его серых глазах. Но он лишь спрятал ее за густой завесой своих невозможных ресниц, очевидно размышляя, как позже ударить больнее. Но мой отъезд не оставил ему шанса. Что же, могу тогда позволить себе испытывать к нему нечто вроде благодарности. Ведь его желание оттянуть момент сыграло мне на руку. И «позже» превратилось в «никогда». Надеюсь. Если все то, что он говорит, все его извинения и попытки наладить новые отношения не очередная уловка. Господи, надо прекратить заморачиваться, а то вообще параноиком становлюсь, а должна думать не об этом.

– Ли-и-ис! Я войду? – крикнул из-за двери Кирилл.

– Ага! – отозвалась я, запихивая в сумку туалетные принадлежности.

Кирилл – как всегда свежий и превосходно выглядящий с утра. Причем общей картины нисколько не портили ни синяки, ни припухшая разбитая губа. Почему такая несправедливость, и мужчинам ничего не надо делать, чтобы быть привлекательными в любое время суток, а нам приходится вечно прилагать усилия? Считаю, у женщин должна быть какая-то огромная компенсация за это упущение природы или Создателя. Кирилл сунул нос в сумку и вздохнул.

– Горе ты мое! – пробормотал он и полез в шкаф что-то искать.

– Кирюш, да ну их на фиг, эти тряпки, – отмахнулась я. – Там же не тюрьма. На пару дней хватит. А потом выйду куплю что-то удобное.

– Лис, а если возможности не будет отлучиться? Будешь мучиться? – Он достал мне две пары штанов для йоги и мои любимые свободные футболки, в которых я часто ходила дома в его квартире. – Ты же туда не на час и не на несколько. Скорее всего, и так будет не особо удобно и комфортно, это все же больница, а не санаторий, чтобы еще и одежда доставляла беспокойство и усиливала раздражение и усталость.

– Что в лесу сдохло, что ты, Кирюша, убеждаешь одеваться удобно, а не красиво, – подколола его я, застегивая сумку.

– Ну, во-первых, это не навсегда. А во-вторых, одно другого не исключает. Я сам стормозил и не подумал, что тебе будет там нужнее. А то подобрал бы компромиссные варианты, – подмигнул мне он, закидывая сумку на плечо.

– Вот тебе еще забот! – вздохнула я и привычно боднула его в широкую грудь.

– Лис… ну, а о ком мне еще заботиться? На кошек у меня аллергия, а собаку с такой работой не заведешь!

– Ну, спасибо! – фыркнула я, сто раз уже это слышала и готова услышать еще столько же.

– Давай приводи себя в порядок и спускайся, – Кирилл пошел к дверям, но потом резко развернулся. – Вот я склеротик! Я же тебе парфюм новый привез! Приглашали на презентацию одной компании. Там можно было в качестве развлекательной программы самому экспериментировать и создавать собственный аромат. Я для тебя сваял, мне кажется – самое то. Попробуешь?

Кирилл достал из кармана небольшую деревянную коробочку, инкрустированную серебром, и открыл. На темно-синей шелковой подкладке лежал изящный маленький флакон в старинном стиле. Боже, не знаю, как там аромат, но сама упаковка – уже истинное произведение искусства. У меня от удивления распахнулись глаза. Флакон был словно вырезан из цельного куска изумруда, настолько насыщенным был цвет толстого стекла, оплетенного серебряной вязью, и представлял собой подвеску на, казалось бы, массивной, но изумительно изящного плетения цепочке. Откупорив туго притертую крышку, Кирилл несколько раз провел перед моим лицом, предлагая принюхаться. Запах, и правда, был совершенно потрясающим, немного более сладким, чем выбрала бы я, но прекрасным и гармоничным.

– Замечательно! – пробормотала я, восхищаясь всем вкупе. И запахом, и упаковкой, и лицом Кирилла, который смотрел на меня, как нетерпеливый мальчишка в ожидании похвалы.

– Честно? Тебе правда нравится? – заглянул мужчина мне в глаза.

– Да, для первого опыта у тебя, оказывается, неслабые задатки парфюмера! – рассмеялась я. – Спасибо огромное.

– Вот и я о том же. Брошу к черту съемки и пойду творить что-то по-настоящему прекрасное, а не его суррогат.

Кирилл, обмакнув стеклянную тонкую палочку в духи, отодвинул мои волосы и коснулся кожи за одним ухом, а потом за другим.

– Ну, все. Теперь ты неотразима! – усмехнулся он и на этот раз ушел, сунув коробочку с драгоценным флаконом в карман сумки.

Когда я бегом спустилась и выскочила за дверь, мужчины уже все были в машине и ждали только меня.

– Ты, естественно, не поела, – буркнул Арсений вместо приветствия, пристально разглядывая меня в зеркало заднего вида.

– Потом перехвачу чего-нибудь, – ответила я, и тут мне на колени плюхнулась пластиковая полупрозрачная коробка, в которой угадывались очертания бутербродов.

– Термос с кофе там, на сиденье посмотри. – Арсений завел двигатель, и мы тронулись.

Кирилл, подтверждая слова нашего водителя, продемонстрировал мне небольшой серебристый цилиндр. При этом смотрел он на меня, чуть усмехаясь, будто ему было страшно интересно происходящее.

– Спасибо, – пробормотала я и добавила чуть громче: – Большое.

Кирилл хмыкнул и водрузил на нос зеркальные очки, явно одолженные у моего братца, как и все остальное. Это не могло спрятать его разбитой губы и синяка на скуле, но хоть красочные фонари под глазами скрывало. От Арсения вообще никакой реакции не последовало. Он пристально смотрел только на дорогу. Дядя же Максим, похоже, уже вообще был мыслями в другом месте.

Закинув нас в больницу, Арсений увез Кирилла в гостиницу собираться. Я заходила в палату с замиранием сердца, боясь опять услышать вчерашние мамины извинения не понятно за что и не сдержать от этого эмоций. Но когда мы пришли, мама спала. Отчим встал над ее кроватью и какое-то время смотрел, как и я, на болезненно бледное осунувшееся лицо. Мои глаза защипало, и я их потерла, чтобы хоть пальцами остановить требующие выхода слезы. Дядя Максим тяжело вздохнул и, прошептав мне «нужно сделать несколько звонков», вышел из палаты.

Я же, тихонько переставив стул к самой кровати, уселась, положив руку рядом с маминой ладонью, но не прикасаясь, чтобы не разбудить. Глядя на маму – такую, как сейчас, я изо всех сил представляла ее полной жизни, привычно хрупко-красивой, сияющей радостной улыбкой в окружении ее любимых цветов или угощающей нас своим очередным кулинарным творением. Как она стоит, чуть склонив голову набок, и ожидает нашей реакции. Кстати, Сенька всегда выражал свои восторги ее стряпней особенно бурно, забавно мыча и закатывая глаза… и тогда я даже готова была смеяться над его гримасами.

Момент, когда мама открыла глаза, я пропустила и спохватилась, только заметив, как катится слезинка по ее виску. Мама беззвучно произнесла мое имя, и я глупо закивала, будто это нуждалось в подтверждении.

– Мам, привет! – сглотнув, выдавила я. – Не плачь, пожалуйста. Все ведь уже хорошо. А будет еще лучше.

Я схватила ее руку и, наклонившись, прижала к лицу, тараторя без остановки и про центр, куда мы поедем, и про новое лечение, и про цветы ее, и еще бог знает про что, лишь бы не раскиснуть самой. Но жжение в глазах становилось все ощутимее, в горле медленно, но неуклонно рос сухой ком, а нос предательски шмыгал. Мама в этот раз не пыталась говорить, а только слушала меня, глядя так, будто гладила глазами. И я была безумно рада, что она ведет себя именно так. Сейчас не время для чрезмерных эмоций или каких-то откровений. В чем бы я или она ни считали себя повинными, мы можем выяснить это в более подходящее время.

Дверь тихо открылась, и вошел дядя Максим. Увидев нас с мамой, он взглянул на нее с нежностью, а на меня с легкой настороженностью, словно сторожевой пес, оценивающий степень проблем, которые могу доставить. Хоть меня и царапнуло, но я постаралась этого не показать.

– Машина будет через десять минут, девочки, – сказал он.

Васька вылетела из дома, одетая в легкий экстравагантный комбинезон, практически цвета хаки, но почему-то с золотистым отливом, и я тут почувствовал, что начинаю злиться. Нет, я все понимаю: днем уже жара, но в такую рань для нее еще очень прохладно, а она вырядилась… бестолочь! Красиво, не спорю, цвет высвечивал ее успевшую чуть загореть кожу, буквально магнитом притягивая к ней глаза. А сама ткань, будто издеваясь надо мной, чувственно льнула к ее изгибам, заставляя ощущать голод по таким желанным прикосновениям еще острее. Вот я и дожил до того, что завидую тряпке, потому что она может нахально обвивать и липнуть к Васькиному телу, а я нет. И это возвращало к насущному вопросу – для кого так выпендриваться? Очень хочется ей, чтобы какие-нибудь озабоченные врачи и медбратья глазами облизывали? Хотя… ее во что ни одень, хоть в мешок с дырками, а результат не сильно будет отличаться. В зеркало заднего вида я на секунду позволил себе полюбоваться, как шелк мягко, почти любовно облегает ее грудь. Вот за что мне это? Ладно, знаю, что есть за что.

Я одернул себя, переключаясь на дорожное движение, на мысли о том, что нужно дозвониться чуть позже до Марка, так как он сейчас наверняка еще беспробудно дрыхнет после очередной пьянки, и уточнить его планы. На самом деле противно смотреть, во что он превращается. И почему-то стыдно. Так, словно в том, что он старательно и кропотливо изгаживает свою жизнь, есть моя вина. Да, когда-то мы отрывались вместе, чудили так, что сейчас и вспоминать страшно, но я ведь остановился, а он нет. Ну и при чем тут я? Он что, ребенок, за которого я должен нести ответственность, или зверек прирученный? Взрослый мужик уже, жить своим умом надо, а не ждать кого-то, кто примет за тебя решения.

Да и отца его я не понимаю. Зачем было потакать, выкупать из всех неприятностей, полностью лишая сына возможности ощутить на себе хоть какую-то ответственность за свои действия? Да, мой отец тоже вытаскивал меня, но не ранее, чем я осознавал всю полноту и глубину устроенной мною задницы, и всегда его помощь имела довольно длительные дисциплинарные последствия. Так, чтобы запомнил и второй раз уже не повторял. Так что приходилось проявлять креативность и каждый раз изобретать новый способ влипнуть в неприятности. Хотя давненько я этого не делал. Но учитывая реальное положение вещей с Василисой, вероятность косяка вселенского масштаба на этот раз очень и очень велика.

Всю дорогу до больницы Кирилл и Василиса тихо говорили о какой-то коллекции костюмов, выборе цветов и форм, эскизах и сроках. Очевидно, это было связано с ее работой, о которой я практически не имел никакого понятия. Причем, я видел, что отвечает она неохотно, явно не желая сейчас думать на отвлеченные темы, но Кирилл мягко, но настойчиво втягивал ее в этот разговор, сто процентов, нарочно снижая, таким образом, уровень ее тревожности.

С одной стороны, уважуха ему за такую заботу, а с другой, бесит, что он настолько глубоко и подробно посвящен во все аспекты Васькиной нынешней жизни, а я вот нет. Я даже половину терминов, что они употребляли, не понимаю. Это мое упущение, конечно, и реальный минус в ее глазах, скорее всего, и настроения нисколько не поднимало.

В какой-то момент у меня было намерение еще раз подробно поговорить с Кириллом о сути отношений, связывающих его и Ваську, но потом остановил себя. Не хочу я знать. Не имеет это для меня значения и моих намерений не поменяет, как бы все ни обстояло на самом деле. Проведу для себя черту, за которой останется Васькина столичная жизнь и наличие или отсутствие у нее близости с кем-то. Я ведь жил эти годы своей жизнью? Жил. Задавался вопросом – с кем она? А то как же! Даже иногда позволял себе представить. Но старался быстренько выгнать эти мысли, потому что бесили неимоверно. Так что будем считать, что у нас, типа, равный счет, она там жила, как хотела, я тут вроде как себе ни в чем не отказывал. Но отныне этот парад свободы объявляю закрытым. Все это теперь имеет статус «было» и «где-то там». И Кирилла я тоже мысленно сунул в папку «было» и закрыл. Еще бы удалить за ненадобностью, но всему свое время. А сейчас есть она и я, начинающие все заново. Ну да, фундамент паршивенький, а что поделать?

Я дал Кириллу час выписаться и собрать манатки, а сам поехал в офис быстренько разобраться в ситуации, глянуть суточные отчеты, журнал дежурных и оставить ЦУ, так как сегодня там уже вряд ли появлюсь. Безуспешно несколько раз набрал номер Марка. Все-таки спит, придурок пьяный. Он вообще собирается выполнять свое обещание увозить свою стерву-жену или вообще забыл о нем, в очередной раз глаза залив? Звонок отца застал меня за делами. «Скорую» для перевозки Марины нашли на удивление быстро, все же связи отца сработали. Быстро все подбив, я рванул и подобрал вполне себе довольного Кирилла, стоящего с сумкой в окружении что-то тараторящих и снимающих его на телефоны женщин разных возрастов, причем не только наших местных, но явно и приезжих.

– Что, огласки избежать не удалось? – хмыкнул я, когда он, грациозно раскланявшись, уселся рядом в салон, провожаемый разочарованными вздохами дам.

– Да бог с ним! – беспечно отмахнулся он.

– Кайфуешь, когда вокруг тебя восторженные поклонницы хороводы водят? – не удержался я.

– Завидуешь?

– А как же! Тоже так хочу. Научишь?

– Вряд ли, – усмехнулся Кирилл. – Ты, на мой взгляд, тут уже совершенно безнадежен, Кринников. Прошло твое время хороводов из поклонниц.

– Умник! – отмахнулся я, признавая при этом его правоту.

– Да и мое, похоже, подходит к концу, – гораздо тише пробормотал Кирилл, и я, глянув, заметил, как он резко посерьезнел и даже, можно сказать, ушел в себя.

Спрашивать, что столичный гость имеет в виду, не стал, появилось ощущение, что это нечто сугубо личное и даже интимное. А меня это не касается и не должно интересовать.

У больницы я застал нервно ходящего у ворот туда-сюда отца. Он выглядел мрачным и напряженным, когда уселся в машину и раздраженно глянул на нас.

– Почему так долго? – Я понял, что этот вопрос ответа не требует. Просто это единственное, как он позволил прорваться своей досаде из-за того, что Василиса отстояла у него, очевидно, свое право ехать на «Скорой» вместе с Мариной. Понимаю его раздражение, но тут и у Василисы все права. С другой стороны, было бы гораздо приятнее провести пару часов дороги в обществе моей занозы, нежели мрачного, как туча, отца. Хотя тогда она опять наверняка общалась бы со своим Кирюшей, делая вид, что я предмет мебели. Нет, отец определенно лучше.

– Мы сейчас их быстро нагоним за городом, – все же ответил я.

Пока я лавировал по городу и выбирался на трассу, отец так и сидел хмурый и явно общаться был не настроен.

– Вон они, – почти закричал он, когда впереди замаячила «Скорая». – Живее, Сень!

Он впился глазами в задние двери микроавтобуса, словно мог привязать нас к нему силой взгляда. Клянусь, если бы можно было вышвырнуть бедного водилу и повести самому, отец так бы и сделал. Он разражался глухими ругательствами каждый раз, когда «Скорая» чересчур резко тормозила или совершала другие, на его взгляд, доставляющие Марине неудобства маневры. А вот слов, сказанных им одному идиоту, подрезавшему микроавтобус, я от вечно сдержанного отца вообще никогда не слышал и, наверное, уже и не услышу. Кирилл пристально, но осторожно наблюдал за отцом, время от времени переводя взгляд на меня. В общем, для нас всех эта вроде не слишком длинная дорога в Краснодар стала изнурительной вечностью. К концу мне мерещилось, что у меня спина окаменела, а отец вытирал пот со лба, как будто все это время ехали на нем.

«Скорая» нырнула в решетчатые черные ворота огромного ультрасовременного центра реабилитации, и отец выпрыгнул из салона почти на ходу, не желая ждать, пока я найду место для парковки. Машин тут было битком, и отыскать место, чтобы приткнуть машину, оказалось не так и легко. Оно было довольно далеко, и топать до центра нам с Кириллом пришлось прилично.

– Кринников, если ты будешь так же трястись над Лиской, как твой отец над ее матерью, мне и помереть не страшно! – прозвучало вроде иронично, но повеяло чем-то далеким от юмора.

Кем себя возомнил этот гость столичный? Васькиным рыцарем без страха и упрека, ее единственным оплотом, опорой и защитой от всего мира? Гнев вспыхнул и погас практически сразу, будто его окатили мощной струей пены из огнетушителя. Ладно, чего уж там, у мужика, видно, есть основания так считать, особенно учитывая поведение Василисы рядом с ним. Как бы мне там ни серпом по одному месту, но очевидного не сотрешь по собственному пожеланию. Безопасность и доверие – вот что она чувствовала рядом с Кириллом. Это читалось в каждом движении и взгляде. И я могу хоть захлебнуться от зависти, но факт останется фактом.

– Я те помру, Аронов! Чтобы из-за тебя еще Васька расстраивалась? Живи себе, лось вон здоровый! Вот только делай это где-то на расстоянии от нас. На большом! – огрызнулся я, когда мы почти бежали по длинной аллее к приемному отделению.

– Ну, будешь паинькой и пушистым зайкой, я, может, исполню твое желание! – Язва приезжая, тоже мне.

Я раздумывал, что бы такого ответить этому умнику, но как только услышал взволнованный голос Василисы и увидел ее, все ядовитые замечания испарились из моей головы. А все потому, что она выглядела ужасно, так, словно прорыдала без остановки всю дорогу и явно была к тому же на взводе прямо сейчас. Ее глаза слезились, припухли и покраснели, как и нос, губы как обветренные, да и вообще, было похоже, что состояние то еще. Щеки у нее горели, как от приступа гнева или от температуры, и это при том, что пару часов назад она была совершенно здорова! Прямо перед ней стояли отец, высокий тощий мужик средних лет в светло-голубых рубахе и штанах медработника и женщина в очках и белом халате. И смотрелось это так, будто все они в чем-то пытаются убедить Василису, а она им возражает, всей своей позой демонстрируя несогласие и готовность уйти в глухую оборону. Во мне тут же словно взревела сирена, и уровень злости неуклонно устремился вверх. Понятия еще не имею, о чем речь, но и с первого взгляда меня бесит, насколько уязвимо и беззащитно смотрится она одна против них. Краем глаза тут же уловил, как Кирилл напрягся и недобро прищурился, увидев эту картину.

– Вы не понимаете! – Васька явно старалась не повышать голос и сдерживаться, но возмущение и обида исходили от нее волнами, разжигая во мне еще больший гнев. – Я не больна! Со мной все прекрасно, и я со всем могу справиться! Я должна быть с мамой, я, понимаете?

– Что здесь происходит? – Я старался говорить спокойно, но, судя по тому, как резко все обернулись, получилось не слишком хорошо.

Заметив нас, Василиса тут же воспряла духом, хотя лучше ей от этого не стало. Господи, ну что за недоразумение хилое она у меня! Ну от любого сквозняка сопли в три ручья и температура под сорок.

– Сеня, Кирюша, скажите им, что я не больна! – Мне как бальзамом на душу, что первым мое имя прозвучало, но вот с ответом, которого она от нас ожидала, имелось некое затруднение. Потому что вид у Васьки был какой угодно, но не пышущий здоровьем. И в довершение, очевидно, чтобы сделать наше положение еще сложнее, Василиса несколько раз чихнула.

И забуксовал с подбором компромиссного варианта не только я, но и Кирилл. Повисла пауза. Наверное, выглядели мы весьма глупо, косясь друг на друга в надежде, что кто-то первый пойдет грудью на амбразуры. Вот трусливая столичная задница! Ладно, для меня последствия честности могут быть весьма плачевными, а ему-то чего бояться? Выручила всех мужиков, как всегда, женщина.

– Девушка, милая, да вы же почти всю дорогу кашляли, чихали и чесались! Даже если это и не простуда, то явно приступ аллергии, и какая из вас тогда сиделка для человека в столь тяжелом состоянии! – она говорила достаточно мягко, но решительно.

– Да у меня отродясь ни на что аллергии не было и откуда ей сейчас взяться! – голос Васьки дрогнул, и при этом она действительно нервно почесала шею возле уха. И когда отодвинула для этого волосы, стало отчетливо заметно большое пятно раздраженной кожи.

– Вот, черт, Лиска! – пробормотал раздосадованно Кирилл. – Похоже, это я тебя подставил!

– Что? – Теперь все смотрели на него.

– Я не подумал… духи. Там же всякие экзотические компоненты были. Наверное, на какой-то у тебя непереносимость! – вид у Кирилла стал таким виноватым, что мне прямо было его жаль. Но кроме этого еще и хотелось двинуть.

– Так, господа хорошие, – вмешался молчавший пока доктор. – Я все понимаю, но время не ждет, и мне нужно принимать больную, а этими препирательствами на пустом месте мы все только растягиваем. Аллергия там или нет, вы, девушка, и в самом деле сейчас впечатление здоровой не производите. А у меня в отделении и так очень тяжело больные люди, и рисковать допустить в одно с ними пространство человека с возможной инфекцией я просто не могу!

– Но послушайте! – Васька едва не плакала, и мне при всем понимании адекватности доводов хотелось наорать на всех и добиться, чтобы все было, как она хотела. – Нет у меня никакой инфекции, а если это аллергия, то я сейчас просто в аптеку ближайшую смотаюсь и куплю что-то, и все пройдет! Пожалуйста, я вас умоляю! Пустите меня ухаживать за мамой, я, честное слово, справлюсь!

Господи, если бы она на меня так смотрела и так о чем-то просила, я бы костьми лег, но сделал все что угодно. Но доктор остался глух к ее просьбе.

– Девушка, милая, ну вот что вы несете! Мало того, что определить на глазок, заразны вы или нет, я не могу, но и что это за отношение к себе? Что значит «куплю что-то и все пройдет»! Здоровье – это не шутки!

– Вы не понимаете…

– Нет, я как раз понимаю, что есть абсолютно здоровый член вашей семьи, способный прямо сейчас осуществить полноценный уход за вашей тяжелобольной матерью, в то время как вы приведете себя в норму и позже сможете сменить его. И меня, как руководителя данного отделения, это устраивает более чем. А в чем усматриваете проблему вы? Вы ведь все приехали сюда ради того, чтобы помочь близкому для всех человеку. Какое в таком случае может быть соперничество?

– Вы правы… извините, – Василиса сникла, смиряясь, и снова чихнула и прочистила горло. – Я веду себя глупо. Просто мне кажется, мама будет волноваться, если я опять исчезну.

– А вот тут я себе позволю вмешаться и сказать, что заметила во время перевозки, что ваша мама постоянно, невзирая на ваши уговоры, пытается о чем-то с вами говорить, девушка. А в силу того, что сделать нормально она это пока не может, сильно волнуется, напрягается, и мы имеем скачки давления. Это сейчас весьма нежелательно.

– Хотите сказать, что мое присутствие вредно для нее? – тут же опять ощетинилась Василиса.

– Вам честно? – женщина посмотрела на нее почти жестко. – На данный момент, да. Я врач «Скорой», а не психолог, но из ситуации вижу, что сейчас присутствие другого человека ваша мама перенесет лучше, чем ваше. За какое-то время она окрепнет и тогда сможет безопасно сказать вам все, что хочет, и это не приведет к тому ухудшению, к какому могут привести ее безуспешные попытки сейчас.

– Итак, мы, думаю, друг друга поняли, – подвел черту доктор. – Приятно будет увидеть вас вновь. Я готов к первичному осмотру вновь поступившей и жду сопровождающего для введения в курс наших дел и порядков, – он кивнул и направился вглубь коридора, чтобы скрыться за одной из дверей.

– Мне тоже пора, – заторопилась врач со «Скорой». – Извините, если вмешалась в личное, но я честно высказалась в интересах больной.

Мы остались вчетвером в коридоре. Василиса шмыгала носом и смотрела в пол и, похоже, была она несчастней некуда, стоя в нескольких шагах, и словно подчеркивая этой дистанцией степень своего сейчас одинокого разочарования. И у меня прямо заболело все внутри от желания обнять ее и успокоить, дать понять, что одной ей уже никогда не быть, я этого просто не позволю. Отец за все время разговора не проронил слова и не пытался спорить с Василисой, и я ему был за это очень благодарен.

– Лиска, прости, что так подставил с этими духами дурацкими, – Кирилл смотрел почти несчастно. – Хотел порадовать. Порадовал.

– Да откуда ты мог знать? – печально отмахнулась она. – У меня же правда никогда и ни на что не было аллергии, а тут…

– Васенька, ну чего ты так распереживалась? Ну, подлечишься и вернешься сюда через несколько дней, здоровая, и сменишь меня. – Отец, конечно, уговаривал ее, но я видел, какие нетерпеливые взгляды бросает на двери, за которыми скрылся доктор. Как будто готов был бегом ломануться туда, и мы – единственное досадное препятствие, его удерживающее. Мдя, с актерским мастерством у него как-то не очень.

Василиса подняла, наконец, слезящиеся покрасневшие глаза и посмотрела на него все понимающим взглядом.

– Да, вы правы, дядя Максим. Пойдемте все объясним маме, – тихо сказала она и пошла по коридору, оставляя за собой этот, пусть и крошечный, кусочек первенства.

– Сень, моя сумка с вещами в багажнике, – сказал отец и догнал ее.

– Вот зараза! – как только они скрылись, Кирилл стукнул кулаком по стене. – Да как же я так облажаться-то умудрился!

В другое время я бы, может, и позлорадствовал. Но не тогда, когда это касалось здоровья моей занозы, поэтому сейчас просто промолчал и пошел за вещами отца.

Когда вернулся, то застал всех троих стоящих рядком в коридоре и задумчиво разглядывающих противоположную стену.

– Могу я увидеть Марину? – спросил, протягивая сумку отцу.

– Не в этот раз. Они ее уже сразу наверх на какое-то сканирование подняли, – ответил отец и, очевидно, больше не в силах скрывать свое нетерпение быстро пожал руку Кириллу и мне. – Сень, ты знаешь, что делать.

Потом он глянул на Василису и осторожно провел по ее плечу, будто она из фарфора:

– Все хорошо будет, – сказал он ей, словно чуточку извиняясь.

Она молча кивнула, снова чихнула несколько раз и почесала шею. Так, надо срочно с этим что-то делать. Отец, больше не оглядываясь, ушел от нас, а я сразу залез в телефон в поисках ближайшей клиники в Краснодаре, где есть аллерголог. Оказалось, что частная клиника с неплохими отзывами есть по этой же улице через несколько кварталов. Просто замечательно!

– У Кирилла рейс через два часа, надо отвезти его в аэропорт, – как-то устало сказала Василиса, когда мы вышли на длинную аллею, ведущую к выходу с территории центра. Неподалеку гуляли родственники пациентов, катая тех в сверкающих никелем удобных креслах. Смотрелись все достаточно жизнерадостно и оптимистично. Василиса зацепилась за них взглядом, представляя, видимо, что тоже вот будет гулять с мамой.

– Кирилл прекрасно доберется и на такси, а мы с тобой едем к врачу! – отрезал я.

Василиса резко обернулась, распахнув свои зеленые глазищи, и я тут же узнал это возмущенное выражение и понял, что чуть перегнул. Да, я, мля, гений в вопросе того, как все испортить одной фразой! Она сдержала свой гнев в отделении, но сейчас я отчетливо читал по ее лицу, что получу полную отдачу за все. За свое и чужое. Спина прямо разом взмокла в ожидании взрыва с ее стороны. Ну и ладно, давай, Снежная моя Королева, отморозь мне все по самое здрасти!

– Лиска, Арсений прав! – неожиданно вмешался Кирилл, переключая ее внимание на себя. – Никаких возражений с твоей стороны! Я что, малолетка, чтобы меня до самолета за ручку провожать?!

Зеленые, пылающие справедливым гневом озера сузились, превращаясь в прицелы лазеров. Василиса сжала кулаки, будто хотела врезать обоим.

– Вы! – прошипела она. – Оба… два…

Не досказав свою мысль, она резко развернулась и понеслась вперед, а я только и мог, что, шагая позади, любоваться ее порывистыми движениями и развевающимися волосами всех переливов золота.

– Кринников, придурок, прекрати лыбиться, или нам обоим конец! – шикнул на меня Кирилл, когда мы достигли ворот.

На парковке Василиса замялась, так как не знала, в какой стороне припаркована машина, но к нам так и не повернулась. Я двинулся к автомобилю, а Кирилл подошел к разгневанной упрямице и обнял ее за плечи, склоняясь к уху. Васька дернула головой, как будто не желая слушать, но Кирилл настоял, и она буквально на глазах оттаяла. Я отвернулся и пошел быстрее, не желая наблюдать за тем, как легко кому-то, но не мне, удается заставить Василису расслабиться и отпустить свой гнев. У меня это никогда не срабатывало. Все было, скорее уж, наоборот. Чем больше я прилагал усилий, тем выше была температура кипения. Может, засунуть гордость куда подальше и спросить у этого умника на гастролях, какой такой волшебный антифриз он использует, чтобы охлаждать Васькину горячку? Хотя смысла нет. Сто процентов у меня с ней чужие методы не сработают, какими бы чудотворными они ни были. Свои искать надо.

Мы ждали на парковке минут пятнадцать, пока приехало вызванное для Кирилла такси. Все это время они стояли поодаль и о чем-то тихо разговаривали, а я все старался смотреть куда угодно, но не в их сторону. Потому что производили они впечатление прямо-таки парочки, причем из тех, кому комфортно и приятно в обществе друг друга, несмотря на то, где они сейчас находятся, и кому всегда есть о чем поговорить. И это не просто раздражало меня, разжигая понятную ревность и зависть, но и словно являлось лишним напоминанием о том, что я не допущен в некий внутренний круг моей занозы. Я, побывав внутри ее тела, оказавшись однажды ближе некуда, все еще был снаружи, извне, посторонним. Между нами так и оставался невидимый и нерушимый силовой барьер, и чем больше я в него ломился, тем прочнее он становился. И годы врозь этого не изменили.

Когда они прощались, то я увидел, как блестят глаза Василисы, но малодушно отнес это к усилению симптомов аллергии. Не хочу я думать, что она может плакать из-за Кирилла. А то не ручаюсь, что не возникнет желания добавить ему боевой раскраски. Подтверждая мой прежний вывод об отсутствии чувства самосохранения, Кирилл подошел ко мне и протянул свою лапищу для прощания. Я, поколебавшись секунду, пожал ее.

– Рад был наконец познакомиться, воплотить в жизнь некоторые экстремальные желания и благодарен за весьма креативную программу активного отдыха! – нагло ухмыльнулся он.

– Рад, что ты рад. Но обратно скоро не жду, – ответил я ему не менее нахальной усмешкой.

– Ну, жди, не жди, Кринников, но знаешь ведь – вернусь, если что, – взгляд Кирилла стал колючим, и он резко понизил голос, чтобы стоящая чуть поодаль Василиса не расслышала. – Скажу всего один раз. Я желаю тебе справиться, мужик, но если нет, то вернусь. И уже не посмотреть, а забрать то, чего не заслуживаешь.

– Обломаешься! – еще тише ответил я ему.

До клиники мы ехали молча. Перед кабинетом Василиса сердито на меня зыркнула.

– Ты не пойдешь со мной внутрь.

Ну да, моя заноза и ее границы.

Молча пожав плечами, я развалился в коридоре в мягком кресле и сделал вид, что страшно увлечен рассматриванием монстрообразного комнатного растения в здоровенной безвкусной кадушке. Василиса глянула еще раз, будто не доверяя моей незаинтересованности нисколько, но я выдержал безразличное выражение, и она, вздохнув, пошла в кабинет.

Время тянулось, я позвонил на все объекты, собрал их отчеты. Инструкций не понадобилось, в конце концов, работают у нас профи и в том, чтобы им начальство по сто раз повторяло одно и то же, не нуждаются. Еще пару раз попытался дозвониться Марку, но этот мудак так и не ответил, и это напрягало. Несколько раз мелькала симпатичная медсестра с какими-то приспособами в руках, одарив меня заинтересованным взглядом. Я чисто машинально ответил ей кривой улыбкой, как-то отстраненно подумав, что раньше она вполне бы имела шансы оказаться подо мной в ближайшее время. Но сейчас я на этом поле скорее зритель, возможно, циничный комментатор, даже могу претендовать на пост тренера, но больше никак не игрок. Наконец, Василиса появилась из кабинета, и вслед за ней вышла высокая женщина средних лет в светло-зеленом халате с очень короткой стрижкой.

– Доктор, я все поняла и запомнила, – немного недовольно сказала Василиса, посмотрев в мою сторону.

– Естественно, но повторить не грех, – отмела ее возражения доктор и подошла ко мне. – Как же вы так опростоволосились, голубчик, с парфюмом этим?

Мы с Василисой одновременно открыли рты, чтобы возразить, но она не собиралась нас выслушивать.

– Вот рецепты, – сунула она мне в руки бумажки. – Все есть в аптеке за углом. Сам приступ я купировала, но рекомендую проявить внимательность и посидеть на диете недельку. Однажды спровоцированная аллергическая реакция может повлечь за собой повторения не только на этот раздражитель, но и на другие тоже. Так же следует за нервишками следить. Стрессовые ситуации – прямая дорога к повторению.

Она еще минут пять инструктировала меня, а я испытывал свое рода удовольствие от того, что мои вечные неуклюжие и хаотичные попытки следить за здоровьем моей хилой немочи теперь прямо на глазах превращались в настоящую миссию, причем возложенную на меня посторонним и знающим человеком. Так и хотелось самодовольно сказать Ваське – вот видишь, человек знает, что за тобой нужен глаз да глаз, и с первого взгляда определил, кто способен исполнить присмотр в лучшем виде. Но, конечно, я просто кивал и даже не позволил себе ни полвзгляда самодовольного, ибо чревато мгновенным бунтом. Впрочем, Василиса, похоже, устала, или просто на нее начала наваливаться сонливость, о которой предупредила врач, так что выглядела она немного безучастной, а не сторожащей каждое мое неверное движение или выражение лица.

К моменту, когда я купил нужные лекарства и мы перекусили без единого, причем, возражения с ее стороны в неплохом уютном ресторанчике, день стал клониться к вечеру. Василиса уселась рядом со мной на переднее сиденье и пристегнулась уже без пререкательств после моего пристального взгляда. Видно, сил просто на это у нее не осталось, и она уснула, не успел я еще и из города выехать. Я, стоя перед светофорами, уже мог открыто смотреть на ее спокойное во сне лицо, а не бросать украдкой косые взгляды. На душе стало как-то щемяще тепло и уютно, просто от того, что она здесь, наедине со мной в этом замкнутом пространстве. Я позволил себе ненадолго представить, что это станет самой обычной вещью для нас когда-то. Я и она, в одной машине, едущей не важно куда – по делу, на спот к друзьям, просто проветриться. Главное – она рядом, спокойная, довольная, доверяющая мне настолько, чтобы просто уснуть, ни секунду не сомневаясь в собственной сохранности и безопасности. И пусть я знал, что сегодня это не так, что спит она из-за препарата, но ведь однажды… возможно... Тряхнул головой в сгущающейся темноте салона. С каких пор я стал поклонником этих почти робких «возможно-однажды-может быть»? Разве это мое?

Прикинув, я решил поехать по более короткой дороге через Шавгеновский перевал. Основная трасса сейчас будет просто забита фурами, предпочитающими передвигаться по ночам. А на эту дорогу они не совались – слишком много там очень крутых поворотов, узкое, зажатое между горами и обрывами полотно, уйти, если что, некуда, да и покрытие то еще. Зато для нас самое то – никакого движения, тихо, встречные машины не будут беспокоить Василису ярким светом фар. Да и дома будем гораздо раньше. То, что это было опрометчивое решение с моей стороны, я понял очень быстро. В силу своей не особой широкой известности машин там почти не было, тем более, ближе к ночи. И поэтому, когда минут через пятнадцать кто-то догнал нас и сел на хвост, это сразу встревожило меня. Пробовал притормозить и моргнуть, предлагая обогнать, но реакции не последовало, и это окончательно убедило меня, что я идиот и промухал проблему. Будучи полностью сосредоточенным на Василисе, ее самочувствии и собственных заморочках из-за наших отношений, я попросту не смотрел по сторонам. Других объяснений моей непростительной невнимательности у меня не было. Хотя объяснения – это не значит оправдания или решение проблемы. Так что самобичевание оставлю на потом. Уединенность и отсутствие случайных свидетелей развязывало руки нашим преследователям, задумай они что-то серьезное, но, с другой стороны, и на федеральной трассе им бы ничего не стоило достать нас ночью. Скорее наоборот, зная как и имея четкое намерение на загруженной фурами дороге, даже проще устроить нам несчастный случай. Неужели все же рискнут зайти так далеко? Я глянул на спящую и ничего не подозревающую Василису и решил пока не будить. Пребывающая в панике женщина не самый лучший спутник в такой ситуации. Вспыхнувшая злость очень быстро перешла в состояние холодной, горящей ровным пламенем ярости, равномерно перемешивающей адреналин в крови, напитывая им каждую клетку тела, и мозг стал работать в совершенно другом режиме. Найти место для быстрого разворота на этой узкой, зажатой между почти отвесным подъемом и глубоким обрывом дороге, извивающейся, как змея в конвульсиях, скоро вряд ли получится. К тому же этот маневр сделает нас легко уязвимыми. Да и не видел я в нем особых перспектив для улучшения нашего положения. И поэтому я, снова покосившись на спящую Василису, нажал на газ, поддерживая максимально возможную в таких условиях скорость. И то, что машина сзади старалась не отставать, сказало мне все, что нужно. Оставалась надежда, что это просто такая акция психологического давления, попытка подергать меня за нервы, проверяя на вшивость и ничем больше, кроме раздражающего преследования, это не обернется. Не будь со мной Василисы, я бы повел себя иначе, и, клянусь богом, это они бы сейчас от меня бегали, а не я от них. Но с ней я был связан по рукам и ногам. Глянул на экран телефона, но только для того чтобы подтвердить то, что и так знаю – здесь не ловит ни одна связь. Одна радость, что этот глухой участок дороги должен закончиться минут через сорок движения с той же скоростью. Но, возможно, наши преследователи тоже это знали и просто выжидали момента поудобнее. Спустя минут пять они резко ускорились, стараясь поравняться с нами. Я успел разглядеть в зеркало, как опускается тонированное стекло с ближней к нам стороны, и все понял. Дальше действовал уже совершенно интуитивно, руководствуясь одними инстинктами. Едва преследователи оказались параллельно нашей машине, резко ударил по тормозам, одновременно вжимая ладонью голову Василисы в подголовник, чтобы она не травмировала шею при рывке. Ее испуганный крик, хлопки и вспышки трех выстрелов слились в один звук. Стекло с моей стороны треснуло и осыпалось грудой осколков. Плечо жестко обожгло. Отпустив Василису, я со всей дури нажал на газ, догоняя выскочивший вперед по инерции автомобиль ублюдков. Рявкнув: «Держись!», я въехал им в зад как раз в тот момент, когда они пытались войти в очередной крутой поворот на краю обрыва прямо перед нами. Удар был именно таким, как хотел – не слишком сильным, чтобы травмировать нас, и выскочившие подушки совсем его погасили, но достаточным, чтобы столкнуть уродов с дороги вниз.

Я мгновенно остановился на самом краю и практически на автомате – быстро и без суеты – освободился сам и, оббежав машину, вытащил Василису. Она явно была в ступоре, наверняка снова пережив всю ту боль, что случилось испытать тогда в аварии с Марком. Огромные зеленые глаза смотрели в никуда, а дыхание было поверхностным и неровным. Прости, прости, ради бога, лягушоночка моя! Теперь у меня еще добавился один пункт к длинному списку, за что буду вымаливать прощения. Но это все потом.

Оглядевшись, оценил обстановку. Машина преследователей повисла в десятке метров внизу, уткнувшись в дерево. Никаких признаков жизни там никто не подавал, но это ничего не значит. К тому же никакой уверенности, что они одни и не подтянется еще кавалерия, у меня не было. Такие скоты обычно стадами передвигаются. Значит, наша задача убраться как можно быстрее. Но дым, поваливший из-под капота моего внедорожника, стал непрозрачным намеком, что на нем нам больше не светит передвигаться. Ладно, тогда сейчас главное свалить с дороги, где мы как блохи на лысине. Тут-то через горы идти всего ничего. Но нужно было срочно приводить в чувство мое заледеневшее от страха сокровище.

– Васька! – сказал я не слишком нежно. – Слышишь меня? Ты цела?

Не дожидаясь ответа, я сам стал ощупывать ее в поисках возможных повреждений.

– Лапать меня прекрати! – неожиданно крикнула она, одновременно пугая и жутко радуя меня. Если психует и злится – значит, нормально.

Выглядела она еще шокированной и дышащей, как загнанная лошадь, но взгляд уже был осмыслен. Она с ужасом посмотрела на дымящуюся машину, потом в ту сторону, где зависли наши преследователи.

– Какого черта произошло?! – Ее голос дрожал, но это не было похоже на истерику, ровно до тех пор, пока она не наткнулась глазами на мой промокший от крови рукав. Вот тогда она закричала. Истошно и по-настоящему.

– Кровь! Боже, у тебя кровь! – Ее затрясло, и я отчетливо услышал, как лязгали ее зубы, как от холода.

– А ну, хорош орать! – рявкнул я и тряхнул, приводя в себя. – Это царапина! Поняла?

Василиса сглотнула и неожиданно покорно кивнула. Ну и хорошо.

– Сейчас я возьму из машины все необходимое, и мы совершим небольшой романтический поход через горы. Ясно? – Василиса кивнула, но при этом прищурилась, и я решил уточнить. – Что тебе ясно?

– Что ты придурок, Сеня! Какой, к черту, поход, когда у тебя кровь?

– Васька, я тебе уже сказал, что это царапина, и если будешь хорошей девочкой, я тебе разрешу поиграть в медсестру и перевязать меня. Обожаю ролевые игры! – нахально усмехнулся я, поднимаясь и заставляя встать ее.

– Ты совсем дебил? О чем ты говоришь в такой момент? – тут же взвилась она, окончательно сбрасывая остатки паники из-за подступившей злости.

– О насущном и наболевшем, дорогая моя, – еще чуть подразнил ее. – Но если серьезно, нужно валить отсюда, потому что в любой момент могут подъехать подельники этих милых ребят, и вот тогда будет правда плохо. Машина не на ходу, значит, идем через горы пешком, тут расстояние фигня.

– Но ведь по дороге может кто-то проехать, кто поможет нам! Или мы можем позвонить, чтобы нам помогли! – растерянно заозиралась она, словно в поисках чуда.

Эх, заноза ты моя. На меня смотри, я твое чудо… хотя и наказание в одном лице.

– Связи нет здесь. И как ты определишь, что в подъезжающей машине не такие же мерзавцы? Думаешь, у них будет на машине значок, как у такси: «Плохие парни»?

Василиса захлопала глазами, с надеждой уставившись на меня, и губы ее задрожали. Внутри заворочалось что-то такое огромное и первобытное, что я ощутил себя долбаным пещерным медведем, способным сокрушить все и всех, только бы стереть это беспомощное и уязвимое выражение с ее лица.

– Что же нам делать? – сглотнув, спросила она.

– Слушать меня во всем, – запихнул свое желание обнять и укачать, как ребенка, успокаивая и сберегая. Сейчас нужны действия и жесткость, а не сопли и утешения. – Делать, как говорю. Я иду впереди. А ты за мной. След в след! Готова?

Сжав зубы, Василиса опустила глаза и кивнула. Вот и славно.

След в след. След в след! Черт бы все это… Я руки своей не вижу, а должна идти след в след. Да я всю жизнь с опаской относилась к вылазкам на природу! То комарье, то дым вечно в мою сторону, то еще какая напасть. И ладно еще пикник – приехал на машине и уехал на ней же. Но когда я видела дядю Максима и Арсения с огромными – выше их голов – рюкзаками, я постоянно вслед крутила пальцем у виска. Вот что, скажите мне, может быть такого нереально интересного в  сорокакилометровом марш-броске по горам? Особенно если почти половину этого маршрута можно проехать на внедорожнике! Так нет же! Эти упертые дуреломы ходили только пешком. Причем летом уходили иногда на неделю. Возвращались заросшие, грязнючие, пардон, вонючие, но неизменно счастливые. Взахлеб рассказывали то о ночевке рядом с дольменами, то о праздновании Ивана Купалы с прыжками через костер и кулачными боями, то о скальных маршрутах, которые им подсказали местные альпинисты, где можно зайти без страховки, то о метеоритных дождях, которые в августе хорошо видны на горе Казак. Мама улыбалась и поддакивала, а я просто поджимала губы и уходила к себе в комнату – мне милее были мои книги и альбомы с рисунками, чем такое пацанское времяпрепровождение. А они, знай себе, продолжали веселиться на кухне, рассказывая маме, как издевались над енотами, оставляя им рядом с палатками хлеб без корки, который чистоплотные, но жутко шкодливые и вороватые зверьки тащили к воде, чтобы помыть, а мякиш, соответственно, в воде расползался, оставляя бедолаг голодными. Хвастались, что научились делать походную баньку, для которой нужен был только достаточно большой кусок полиэтилена; в лицах показывали, как на них выскочила косуля, которую эти дуралеи пытались поймать; заставляли меня потом пить воду из якобы лечебного родника – а она, вода эта, жутко воняла каким-то ржавым железом. В общем, эдакие дикие забавы альфа-самцов…

Но сейчас я как никогда четко осознала, что, будь у меня сейчас выбор – с кем пережить ситуацию, в которую мы попали, я однозначно скажу – только с Сеней. Я могла сколь угодно много и долго сердиться на него за какие-то детские свои обиды или подставы, но в эту секунду понимала: если Сеня скажет «прыгать», я спрошу «насколько высоко». И это не дурацкий прием из тим-билдинга, а то реальное доверие, которое слабый испытывает по отношению к сильному, способному спасти и защитить.

Мне и в голову в тот момент не пришло пререкаться и оспаривать его решение, единственное, на чем настояла, – это немедленно, хотя бы поверхностно обработать его «царапину». Он нехотя смирился, и я решительно взялась за дело, так старательно убеждая себя не пугаться того, что увижу, что не заметила, что хмурюсь аж до онемения лицевых мышц. Но когда передо мной реально предстала картина сквозной раны, прошивающей мощную мышцу его бицепса, мне не просто заплохело, а прямо-таки все внутри оледенело и вскипело от созвучной боли. И дело не во всей этой крови и ужасном виде самого ранения, хотя, видит Бог, и этого мне было уже через край. Просто меня пугало до истерики и бесило до трясучки, что кто-то посмел причинить такую боль… ему. В душе пробуждалось что-то странное, незнакомо жестокое, непримиримо беспощадное. Хотелось броситься на виновных и рвать их зубами и ногтями, наплевав, что срываешь их до мяса… Никогда такого за всю жизнь не испытывала и просто зависла от силы этих эмоций и непонимания их источника. Откуда такое во мне? В человеке, для которого любой конфликт и факт агрессии мучителен и глубоко неприемлем.

– Васька, шевелись давай! Некогда тут задумчивого Будду изображать, – одернул меня Арсений, возвращая в мир неприятностей вокруг.

Я обработала и перевязала его рану уж как смогла. Мои познания в медицине не шли дальше эпизодов в кино с подобными ситуациями. Так что вышло, как вышло, все лучше, чем было. Критики со стороны Арсения не последовало, он только все время, пока я возилась, вертел головой, кажется, на все 360 градусов, настороженно всматриваясь в окружающее нас пространство.

Нам нельзя было больше медлить и оставаться у опасного места – ведь могли подъехать машины подельников наших преследователей. Поэтому единственное, на чем Арсений настоял перед тем, как выдвинуться, это чтобы я обула его неопреновые ботинки для каталки вместо своих модных босоножек на шпильке. Он хотел засунуть меня полностью в свой гидрик, но, заслышав звук двигателя на трассе, дал команду срочно следовать за ним. След, черт возьми, в след!

Арсений повесил мне на плечи свою здоровую прорезиненную котомку, в которую успел засунуть аптечку из машины и небольшой пледик, который валялся всегда на заднем сидении. Сам он надел рюкзак с кайтом, а на безмолвный вопрос в моих глазах лишь коротко усмехнулся и ответил:

– Берегу матчасть до последнего, по заветам Шона.

Я не знаю, сколько мы шли, куда мы шли, почему мы шли именно туда, зачем это было делать ночью. Вокруг пахло прелой листвой, свежей, даже не совсем по-южному, зеленью, я изредка ойкала и спотыкалась, наступая на попавшие под ноги, мало защищенные тонкими прорезиненными ботинками, камушки и коряги. Арсений не останавливался, лишь крепче стискивал мою ладонь и на несколько минут замедлял ход, чтобы я могла перевести сбившееся дыхание. Зря он переживал, что я замерзну в шелковом коротком комбинезончике – через несколько часов ходьбы по бездорожью, исцарапанная дикой ажиной, исхлестанная мелкими веточками, которые не успевал придержать идущий впереди меня Сеня, я была мокрой, как мышь, едкий пот затекал в глаза… Бо-о-оже милосердный, я же накрашена! Была! Я чуть не умерла со стыда, представив, на кого же стала похожа, столько раз вытерев лицо то тыльной стороной ладони, то краешком Сениной футболки во время пятиминутных привалов, которые он устраивал, заслышав, что я уже даже не дышу, а хриплю загнанной лошадью.

– Васюнь, ты что же это, совсем дыхалка никудышняя, – поддел меня в самый первый раз ни на секунду не запыхавшийся братец, сняв с меня ставшую за эти бесконечные часы втрое тяжелее сумку и вешая ее как второй рюкзак, только задом наперед. – Только тебе сейчас надо спину хоть чем-то укутать, а то протянет поясницу моментально, – нахмурившись, тормознул Арсений. Покопавшись в отобранной у меня суме, он вытащил тот самый небольшой пледик, сложил его наподобие платка и завязал его на мне крест-накрест, отчего я наверняка стала похожа на выгнанную за подснежниками в декабре падчерицу. Но, конечно же, стало и легче, и теплее.

– Сеня, я не ною, чисто интересуюсь – нам еще долго? – пропыхтела я.

Арсений бросил взгляд на часы, потом закинул голову, поглядывая на начинающий едва сереть небосклон.

– По идее, мы уже почти подошли к Тхабу. А отсюда можно идти либо через Михайловский, либо через Возрождение. Второй маршрут чуть длиннее, но он проще для новичка. Но меня беспокоит другое. Не нравятся мне эти всполохи. Как бы нам под грозу в горах не попасть. Даже для меня удовольствие малое, – он покачал головой, и, будто бы в ответ на его негромко высказанное опасение, вдалеке всполыхнуло розово-сиреневым светом, а через несколько секунд раздался низкий, далекий, но от этого не менее угрожающий рокот.

– Ну, вот и выяснили, что делать дальше. Давай, моя хорошая, знаю, ты совсем из сил выбилась, но надо шевелить поршнями и ускоряться. Держись за меня крепче.

И мы ускорились. То есть Сеня, по его собственному выражению, зашевелил поршнями, а я, похоже, просто повисла на нем, еле перебирая трясущимися от усталости и непривычной нагрузки ногами. Минут буквально через двадцать, когда в лесу уже ощутимо посветлело и вовсю запели, засвистели, засвиристели птицы, мы вышли на увенчанный огромными камнями небольшой открытый взгорок, с которого неожиданно отчетливо моему взору предстала нарисовавшаяся на нашем пути скальная гряда.

– Монастыри. Успели, – пробормотал Арсений, по лицу которого уже непрерывными струйками тек пот. – Василиска, давай, вытаскивай из рюкзака кайт и насос.

– Зачем? – Для настоящего удивления я была слишком вымотана, но даже в таком состоянии это его указание казалось как минимум странным. – Зачем тебе кайт? Ты хочешь туда взлететь?

– Взлететь? – недоуменно переспросил Сеня. Очевидно, что он был очень сосредоточен, и смысл моего вопроса до него дошел не сразу. А потом понял и только улыбнулся. – Нет, Васюнь. Нам надо очень быстро обустроиться в укрытии. Давай, поспешай, а я пока постараюсь еще мягоньких веток наломать для настила. Да, и сумку вот эту резиновую тоже освободи. Я сейчас вернусь.

Он уже собрался уйти, но я вцепилась в его рукав.

– Скажи мне, что с тобой все нормально! – Несмотря на то, что в моем разуме просто не осталось места хоть для каких-то эмоций из-за изнуряющей усталости, беспокойство за Арсения сверлило изнутри мучительно и непрерывно, как монотонная зубная боль. И так же, как от нее, избавиться от этой проедающей нутро тревоги без медицинского вмешательства не выйдет.

– Да что мне будет? – Арсений изобразил свою обычную самодовольную ухмылку, и вроде и правда выглядел в совершеннейшем порядке, в отличие от меня, но в самой глубине души я чувствовала легкую фальшь, неверную ноту в звучании этой мелодии бесшабашности.

Следующему своему движению я никогда не смогу дать разумного обоснования. Это вышло само собой, чисто инстинктивно. Протянув руку, я положила ладонь ему на влажный от пота лоб. Не знаю, чего я хотела. Узнать, нет ли у него жара? Ощутить кожей, насколько правдивы его слова? Я что, эксперт в диагностировании состояния путем прямого контакта? Чушь! Я просто это сделала, потому что нуждалась именно в этом. Испугавшись в первый момент собственного порыва прикоснуться, я чуть не отдернула руку прочь, но Арсений, резко выдохнув, опустил веки, настолько неприкрыто демонстрируя мне удовольствие от одного простого касания, что меня пронзило необъяснимое желание дать ему больше. И не только ему. Медленно я провела пальцами по его брови, стирая влагу, скользнула по виску и скуле до челюсти, чувствуя, как она напряглась, и словно под гипнозом не могла оторвать глаз от его лица. Как так может быть, чтобы одновременно на нем – абсолютно бесстрастном и застывшем – отражались яркие оттенки стольких эмоций? Угроза, крайняя жажда, предельное напряжение и в то же время поразительное наслаждение этим моментом, которое он осознанно не желал прятать от меня. Это однозначно читалось и в его мрачно горящем тяжелом взгляде из-под опущенных ресниц, и в хищном подрагивании его ноздрей, и в судорожных рывках его адамова яблока. Опять сделав сама первое опрометчивое движение, я теперь замерла, совершенно завороженная и им, и мощным откликом моего тела и души. Это было как в одно и то же мгновение ощутить на себе всю земную гравитацию, беспощадно говорящую тебе, что ты создание из плоти и крови, с первобытными инстинктами и потребностями, бесстыдно заявляющими о себе в полный голос, наплевав, насколько это уместно сейчас, и в то же время болтаться в невесомости в миллионе километров от всего, хоть отдаленно похожего на реальность. Отблеск молнии прорезал темноту уже намного ближе, возвращая нас в привычное измерение с его насущными проблемами. Я отшатнулась, но Арсений поймал мою руку и мимолетно прижал ее к губам.

– Сейчас нет на это времени, Васюнь. Но ты вот это запомни. Продолжим с этого же места, – пробормотал он, и от ломкой хрипоты в его голосе, и ожога на коже от губ у меня мощно содрогнулось все внутри, в самой что ни на есть примитивной жажде, отрицать которую уже просто не выйдет. – А сейчас давай-давай, а то мало не покажется!

Я смутилась аж до удушья и попыталась найти столь спасительный гнев на Арсения за эту его самоуверенность и собственную идиотскую способность совершать в его сторону шаги, с последствиями которых я потом не представляю, что делать. Что-то происходило между нами и даже скорее во мне, нечто сродни свободному падению с огромной высоты или, вернее, добровольному затяжному прыжку в бездну, и в этот раз судьба не собиралась меня щедро наградить парашютом в виде извечных злости и обид. Их просто не нашлось ни в едином закоулке души, а шевелиться действительно нужно.

Арсений скинул с себя оба рюкзака, снял пропотевшую насквозь футболку и кинул ее прямо мне в руки, а сам убежал куда-то, ловко прыгая по огромным замшелым валунам. Тем временем я послушно вывалила на землю все наше скудное имущество: кайт и насос для него, цветастую одежду Сени для каталки, планку со стропами, гидрик, аптечку, какую-то непонятную штуковину, больше похожую на ключ, но только без характерных бороздок и зазубрин, и большую эмалированную кружку. Да, негусто.

Минут через десять вернулся Сеня с охапкой длинных мохнатых веток и, нервно глянув на небо, бросил мне:

– Васюнь, возьми в кармане бордшортов стропорез – ножик такой небольшой складной – и попробуй настругать хотя бы горсточку щепок или даже стружки вот из этой дровеняки. Только, пожалуйста, аккуратно – нож острый.

Он схватил насос, небрежно раскатал кайт и начал его быстро накачивать. Через минуту я не выдержала:

– Сень, мне страшно. И я не понимаю, для чего эти щепки, ветки... А из-за этого становится еще страшнее.

Не отрываясь от своего дела, Арсений одарил меня улыбкой, в которой не было и тени насмешки, и постарался объяснить в двух словах:

– Тогда сперва расскажу, чтобы не боялась того, что мы с тобой делаем. Я накачиваю поперечные баллоны змея, потом свяжу его стропами и сделаю что-то вроде надувного матраса, чтобы на нем можно было лежать. Скалы еще не прогрелись, они и летом-то не бывают теплыми под утро, а уж в мае так тем более. А тебе простывать нельзя. А от дождя мы с тобой спрячемся во-о-он в том полуразрушенном дольмене, видишь? – Сеня кивнул куда-то себе за спину.

Обернувшись, я только сейчас внимательно рассмотрела, что то самое нагромождение камней на вершине взгорка – не что иное, как дольмен, с расколовшимся и накренившимся центральным камнем с характерным круглым «оконцем», пролезть в которое мог, наверное, только небольшой зверек, типа енотов, в изобилии водящихся в этих местах. Зато теперь в образованную отколотым куском плиты щель мог залезть не самый упитанный человек.

– А щепочки нужны на растопку, хочу успеть костерок развести, хоть небольшой, кипяточку сообразить, чтобы согрелась. Теперь не так страшно? – Он, наконец, отсоединил насос, схватил планку с аккуратно замотанными на нее стропами и резкими движениями начал их разматывать. Выбрав парочку, он собрал разложенный кайт гармошкой и принялся его обвязывать. Видя, что Арсений нервничает и закусывает губу при каждом новом порыве свеженького ветерка и очередного глухого раската, с каждым разом становящегося все более отчетливым и громким, я постаралась тоже ускориться, и через несколько минут на плоском камне передо мной лежала горка сухих щепок и стружек. Между тем мой «горец» уже утащил скомканный, наспех связанный кайт в укрытие, расправил его на уложенных на ровном каменном полу ветках, кое-где подтянул стропы, чтобы между наполненными воздухом баллонами не оставалось больших зазоров, и у него действительно получился практически надувной матрас, по крайней мере, на первый взгляд выглядевший вполне удобным, насколько это позволяли условия. Сеня тут же выскочил, огляделся, схватил несколько ровных плоских камней и тоже затащил их внутрь.

И тут прямо мне на нос упала огромная холодная капля, предвестник будущей водной стихии, от чего я непроизвольно вскрикнула, привлекая к себе внимание Сени. Он вскинулся, выхватывая меня взглядом, вздрогнул от прилетевшей и ему прямо в левый глаз капли, сморгнул и, цапнув разложенную для просушки на соседнем валуне футболку, сгреб ею все мои щепочки. Второй рукой он подхватил меня под руку и, мягко подталкивая в сторону дольмена, велел залазить и обустраивать «булки» на приготовленном специально для них роскошном ложе.

– Так, Вась, бегом распотроши аптечку, там должна быть грелка резиновая. Нашла? Да, это она. Давай ее сюда, сбегаю на речку, наберу нам чистой воды на чай, может, пару листиков травы какой для заварки цапну и прихвачу там еще немного плавника, пока сухой. Ты сиди тут. Сними с себя свои тряпки – вон пропотевшие все, мокрые, ты в них только мерзнуть будешь.

Только в этот момент я вспомнила о своей сумке, в которую Кирилл так заботливо уложил вполне себе удобные футболки и штаны, которые сейчас были бы весьма кстати. Но потом отмахнулась от этого. Во-первых, раньше надо было думать, когда от машины уходили, а во-вторых, я и с той ерундовой ношей, что поручил мне Сеня, не особо-то смогла справиться, а еще и добавлять, пусть даже и совсем немного, это был бы перебор. Да и как-то наплевать на это сейчас. Но вот мысль остаться тут одной, даже совсем ненадолго, меня неожиданно напугала до заикания. Вдруг он сейчас растворится в этой темноте, и я его больше не увижу? Не просто останусь одна перед надвигающимся природным катаклизмом, а останусь без него!

– Я с тобой! – вскинулась я, даже на секунду не желая оставаться в одиночестве в этом стремительно темнеющем лесу, как будто, минуя день, опять наступала ночь.

– Вась, ну что ты… Я же мухой метнусь!

– Нет, я с тобой, – неожиданно даже для себя заупрямилась я и шагнула ближе, показывая, что намерена прилипнуть к нему, как репей.

– Ладно, пошли. Дай только все остальное брошу под крышу, – смирился вообще-то не особо и упиравшийся Арсений.

Взяв меня за руку широкой мозолистой ладонью, он потянул меня вниз по склону, туда, где за шелестом колышущегося под резкими порывами ветра кустарника угадывалось журчание небольшой горной речушки.

Первым делом, достигнув воды, Сеня откупорил грелку, выполоскал ее и набрал под завязку чистой воды. Потом, оглянувшись по сторонам, махнул вверх по течению и сказал, не глядя мне в глаза:

– Там чуть выше, метров через десять, вон стоит здоровая каменюка, видишь? Прямо в русле, поняла, куда показываю?

Я только молча кивнула.

– Ты туда скакани, там благодаря этому камню небольшая такая ванночка получилась, и со всех сторон прикрыта… от ветра. Можешь там обмыться. Холодно, конечно, поэтому долго не плескайся там. Зато сразу всю усталость как рукой снимет. А грязное не надевай, вот этим самым пледиком оботрись и в него же завернись. Я не буду… подсматривать… смотреть… – он сбился, похоже, покраснел даже и отвернулся от меня.

– Сень… – Все во мне сопротивлялось от необходимости отходить от него даже на такое смехотворное расстояние.

– Васенька, сейчас так ливанет, что мы не успеем вернуться. Если не хочешь обмываться, то не надо, я не заставляю. Но вот мне холодный душик не помешает прям заранее… – он опять оборвал фразу, качая головой и издав звук, похожий на сдавленный смех, и начал судорожно стаскивать с себя камуфляжные штаны, причем сразу с бельем.

Насколько может быть трудно просто взять отвернуться и не смотреть на его тело? Наверное, в принципе, сложного ничего нет, но почему же я стою и не могу отвести глаз от этих длинных совершенных мускулов на его загорелой спине, от бледных твердых ягодиц и мощных бедер, каждая рельефная мышца на которых после столь интенсивной работы будто вырезана из камня. Стою на берегу горной речушки, черт знает где, все вокруг – паршивей и не придумаешь и может стать только хуже, а я тут натуральным образом пялюсь на Арсения и что-то ни капли стыда, смущения или раскаяния по этому поводу не испытываю. Все, что есть, – это только потребность не отводить глаза, и дальше позволяя жаркой волне прокатываться от головы до кончиков пальцев на ногах и обратно, подобно ледяной воде, в которую сейчас погрузился Арсений. Повернувшись через плечо, он поднял бровь, и в этом одном движении и во всей его позе было больше поддразнивающего вызова и неприкрытой естественной эротичности, чем мне случалось видеть в жизни. Моя спина напряглась и вспотела интенсивнее, чем во время нашего марш-броска, от невыносимого желания бесстыдно выгнуться под этим его взглядом, похожим на дерзкую ласку. Господи, я не могу с этим справиться!

– Я… – промямлила, отводя глаза и отступая, – переживаю за твою повязку.

– Не волнуйся, аптечка же с нами, наложишь новую! – его голос был напряженным, будто он на что-то злился.

Выяснять это я не осталась и быстро, как только меня носили ноги, пошла, куда до этого послали. Зайдя за указанный камень, я действительно обнаружила там практически небольшую заводь между двух выступающих скальных пластов; как ее назвал Сеня – «ванна»: мелкая – всего по колено, может, чуть глубже – но с ровным дном, спокойной водой и удобным плоским камнем, на который я бросила неряшливым комком изрядно потрепанный шелковый комбинезончик, насквозь пропотевшее белье и неопреновые ботинки, за время похода истончившиеся до состояния шерстяных носков. Задержав дыхание, я опустила туда ноги, постаравшись сдержать рвущийся истошный визг – холодно? Ч-ч-ч-черт! Да она обжигающе ледяная, а не холодная! Тут что, где-то имеются тающие ледники? Но через секунду-другую меня отпустило, и я смогла сначала немного расслабиться, а потом в голове словно что-то переключилось, и ощущения от окружившего тела жидкого холода стали похожи на эйфорию, настолько отчетливо каждую клетку покидала усталость, вымываемая кристально чистой чудодейственной водой. Я даже рискнула лечь и полностью вытянуться во весь рост, погрузив при этом в воду и голову, и лицо. Распустила волосы, и они, повинуясь незаметному глазу течению, окутали меня, облепив шею, грудь и живот.

– Ты и правда Русалка. Прекрасная, нежная, такая ранимая, такая беззащитная. – Раздался совсем рядом тихий, но напряженный голос, услышав который, я с бульком ушла под воду, но теплые даже в ледяных струях руки нежно подхватили меня и вытащили на камень. Какая-то часть сознания пыталась возмутиться и напомнить о благоразумии и о том, что сегодня не последний день мира, и я сотни раз пожалею, если прямо сейчас не оттолкну, не прекращу все это… Но падать и дальше без парашюта было так правильно и естественно, что я просто позволила всему происходить. Сеня так же нежно растер меня пледиком, плохо впитывающим воду, затем плотно замотал в него, руками отжал тяжелые пряди и велел стоять. Он не встречался со мной глазами, глядя только на свои руки, сжав челюсти и сильно хмуря брови. Дышал он отрывисто и резко, как будто боролся с очередным, так знакомым мне прежде приступом своей ярости. А потом – я только рот открыла, но так и не смогла вымолвить ни слова – Арсений взял мое нижнее белье и комбинезон и быстро, привычными, отточенными движениями, как будто делал это всю жизнь, выполоскал их в той же ванне, лишь пожав плечами в ответ на мой ошарашенный взгляд:

– Грязное-потное потом надевать вообще стремно, я свое уже тоже прополоскал, над костром подсушим.

И в этот момент небо раскололось прямо над нашими головами. Мне показалось, что у меня даже заложило в ушах от этого грохота. Путаясь в закрученном на голое тело пледике и боясь упустить его края, я судорожно пыталась влезть в ботинок, пока не начала заваливаться… прямо в объятия Арсения.

– Тш-тш-тш, не трепыхайся ты так. Если так стесняешься, я глаза закрою. Млять, вру. – Хриплый низкий голос и протяжный вздох, почти стон, от которого у меня огнем прострелило от горла до низа живота, и колени мгновенно ослабли. – Не буду я их закрывать. Убей – не закрою. Хоть глазами тебя оближу и сожру, раз по-другому нельзя.

Арсений резкими движениями натянул мне свои ботинки и, подняв голову, посмотрел в глаза открыто, позволяя увидеть всю яростную силу своего вожделения, всю дикую мощь жестоко скручиваемой потребности, и я не посмела отвести взгляда, безнадежно пойманная и бескровно побежденная этой предельной безмолвной откровенностью. Стремительно встав с колен, дернул меня на себя, совсем не трепетно и осторожно, а как притягивают к себе свое. Атака его рта была краткой и агрессивной, но не жадной. Не поцелуй-ласка или утешение, не требование большего. Скорее уж клеймо, клятва, подведение черты и обещание.

Над головами опять громыхнуло, отрезвив нас и вынудив Арсения с тихими чертыханиями начать движение обратно в сторону нашего временного убежища. Я почти машинально скакала с камня на камень, стараясь держать равновесие и не наступать на уже начавшую подмокать под редкими крупными каплями землю, и с удивлением понимала, что и здесь мой «братец» оказался прав: мне было даже немного жарко – то ли после ледяной ванны, то ли от обжигающего поцелуя, а силы, казалось, вернулись в таком объеме, что хоть сию минуту бери рюкзак и иди дальше, куда командир велит.

В благоустроенный дольмен (да простит нас упокоенный в нем тысячи лет назад великий шаман) мы забрались уже под звуки мерно стучавшего дождя. Сеня, не промолвивший от самого ручья ни слова, повернувшись ко мне спиной, обустраивал что-то вроде крохотного очага из затащенных внутрь камней. Он разломил о колено принесенный от речушки плавник, самые широкие ветки ровно уложил на дно очага, затем насыпал на них горкой все мои с таким трудом наструганные щепочки, из оставшихся палок сложил вокруг эдакий вигвамчик с явной дыркой в одном из бочков, а затем взял в руки ту самую непонятную мне штуку, показавшуюся похожей на ключ, а на деле оказавшуюся современным непромокаемым вечным огнивом, и принялся высекать искры, стараясь направить их в оставленный в шалашике из прутьев проем. Буквально через три минуты у нас в убежище весело трещал костерок, на который Арсений умудрился приладить свою эмалированную кружку с водой и веточками найденной по дороге земляники и самого первого, начавшего зацветать чабреца. По верхнему камню, служившему надежной крышей, барабанил дождь, подо мной елозил и сердито шелестел используемый не по назначению воздушный змей. А я смотрела в широкую спину Арсения, наблюдая за сокращением на ней мышц, и чувствовала себя как никогда защищенной и потерянной одновременно. Но напряжение и все переживания этого чокнутого дня неожиданно вернулись стократно и скрутились в тугой клубок, который железной хваткой сжал мое сердце и выдавил воздух из легких. Мне было нужно, нет, жизненно необходимо почувствовать сию же секунду что-то еще.

Протянув руки, я положила ладони чуть ниже лопаток Арсения, наслаждаясь реальностью его тепла, отгоняющего растущую панику, и он замер, остановившись на середине вдоха. Его спина словно окаменела и за секунду стала горячее.

– Василиса… – он практически проскрипел мое полное имя, и в каждом звуке – бездна угрозы и предупреждения.

Но это не могло остановить меня сейчас и удержать от очередного шага, о котором наверняка пожалею завтра.

– П… Пожалуйста, – прошептала я, едва сама себя расслышав, и, придвинувшись ближе, коснулась губами его плеча.

Арсений развернулся так стремительно, опрокидывая меня на спину, что я могла только шокированно выдохнуть. И он поймал этот мой выдох, проглотил его и потребовал больше. Не было постепенного перехода от нежности к откровенной, обнаженной жажде. Не было предупреждений и неуверенных поглаживаний, проверяющих, готова ли я принять столько его сразу. Господи, это же Арсений, он же как лавина, сминающая и погребающая под собой, если имела глупость не убежать и не уйти с пути. Он не целовал, а поглощал меня, причем с таким остервенением, что тут же полностью накрыло возбуждение, от мощи которого было просто страшно. Я будто перестала быть собой, разумным существом Василисой Орловой, а стала средоточием неуправляемого пламени, единственная цель которого – сжечь мужчину надо мной дотла так же, как это делает он со мной. Арсений трясся всем телом, целуя меня с одержимостью, которая все сильнее и сильнее заражала и меня. Он не стонал – издавал совершенно животные звуки, каждый из которых орал о том, как же безумно я ему сейчас необходима. Вся, целиком, до последней клетки тела и мысли в голове. И я, отвечая на это безапелляционное требование всем своим существом, дрожала и цеплялась за него. Бедра Арсения были в непрерывном движении, он терся, толкался, вжимался между моих уже широко раздвинутых для него ног, и я всхлипывала и стонала от того, как этого было чересчур и все же совершенно недостаточно. Я была готова умолять его сделать хоть что-то, иначе просто чокнусь от этого мучительного напряжения, но мое горло пропускало сквозь себя лишь рваные стоны, а губами и языком по-прежнему жадно владел его рот, вовсе не собираясь давать мне свободу. Скользнув руками вниз по его спине, я нагло дернула его штаны, не желая просить – требуя большего.

Но неожиданно Арсений остановился и чуть отстранился. Кажется, он заколебался на какую-то секунду. И это тогда, когда я тут заживо горю! Я, сама не отдавая отчета, издала звук, больше похожий на голодное рычание, и впилась в его задницу ногтями, поднимая бедра навстречу. Лицо Арсения исказилось, и он резко перекатился на спину, увлекая меня за собой по ерзающему под нами змею и усаживая сверху так, чтобы моя голова с разметавшимися тяжелыми мокрыми прядями оказалась в противоположном от костерка углу.

– Пошло все оно на хрен, – прохрипел он и снова поцеловал меня, сжимая волосы в кулаке и вынуждая наклониться к нему.

От смены положения, собственной бесстыдной открытости перед ним, этого ранящего поцелуя мое возбуждение стало просто критичным, а стоны и движения – отчаянными.

– Если чего-то действительно хочешь, то давай, возьми, – грубым голосом рыкнул Арсений прямо мне в губы. – Сама!