Седьмое солнце

Убитый лежал на земле, и его глазницы были полны снега. Ночью на столицу обрушилась короткая, но очень сильная метель, та самая, о которой вчера предупреждали прогнозы погоды, и у Клементины ныла голова. Как всегда при мигрени запахи и звуки обострялись, обретали насыщенную яркость, но она умела их убирать усилием воли, когда начиналась работа.

Теперь в ее мире был лишь кусочек старой булыжной мостовой и бездвижный мужчина на ней.

Она присела на корточки, всматриваясь в лицо мертвеца. Холеный тип, ничего не скажешь. От кожи поднимался запах дорогого мыла, которое не покупают в лавках, а варят на заказ. Жилет брусничного цвета с искрой тоже был сшит в приличном ателье, а не куплен в магазине готового платья. 

Судя по лицу и одежде, покойный был кем-то вроде банковского клерка или чиновника, и не из низших рядов. Не больше сорока лет, не женат, если судить по отсутствию колец на пальцах, в кармане пальто лежит кошелек с несколькими ассигнациями и карточками магазинов, но документов нет. 

Внимание, вопрос: за каким дьяволом он забрался в самые охвостья квартала святого Сонти, где за такое дорогое пальто способны снять шкуру, и кто отрубил ему правую руку чуть выше запястья?

Отрубленная конечность красовалась рядом с телом, указательный и большой палец были оттопырены, три остальных прижаты. Мертвец будто бы подавал знак: смотри, вон туда тебе надо идти. Клементина со вздохом взглянула в сторону полуразвалившихся каменных сараев и выпрямилась. Идти там было некуда.

Больше всего Клементину озадачивало спокойное выражение лица убитого. Оно выглядело так, словно он закончил достойную и трудную работу и наконец-то заслужил отдых. Умиротворенное, почти блаженное – чем дольше она смотрела на мертвеца, тем сильнее ей это не нравилось.

– Убит примерно три часа назад, – ответил Джереми Флетчер, анатом на ее вопросительный взгляд. Он уже закончил осмотр и теперь собирал инструменты. – Руку отрубили при жизни. Прижгли, чтобы не отдал концы от кровотечения.

– Причина смерти? – поинтересовалась Клементина.

Краем глаза она видела местных стражей порядка: они вытаращили глаза, не зная, что удивительнее – странный мертвец в луже крови или следовательница из центрального полицейского управления. “Бабе не место в полиции”, эту простую фразу Клементина слушала много лет. И благодарила отца, старшего инспектора Лонграйта, который все-таки пробил протекцию и позволил дочери заниматься тем, к чему лежала ее душа.

“Ты пошла лицом в меня, Клемми, – говорил отец. – Так пусть у тебя будет дело, а не скучная жизнь старой девы”.

Клементина признавала его правоту. Во всем. В конце концов, у них в доме было зеркало, и она в него заглядывала.

Флетчер пожал плечами, видно, не успев определиться с причиной смерти. Они пять лет работали в паре “следователь-анатом”, и Флетчер относился к Клементине, как к младшей сестре. У него не было ни сестер, ни другой родни, и все радости он находил только в работе.

Иногда Клементина думала, что однажды ей придется ловить Флетчера. Если человеку так нравится возиться с мертвецами, если это его любимое занятие, то у него не все дома.

– Надо в морг, вскрытие покажет. Предварительно – сердце отказало. А знаешь, что это за символ?

Клементина пожала плечами. Отправляя ее сюда, господин Санторо, глава столичного полицейского департамента, надеялся, что она провалит дело – как надеялся пять лет до этого. Раз баба вместо печки, церкви и сопливых детских носов выбрала мужскую работу, то ей надо показать, насколько она не права.

И он в очередной раз пролетит. Как пролетал все пять лет. Клементина справлялась со всеми безнадежными делами, постепенно на нее начинали смотреть с уважением, и она собиралась работать и дальше. Кто знает, может, однажды Санторо уступит ей свое кресло.

– Это знак секты Седьмого солнца, – с удовольствием поделился анатом. Он поднялся, махнул ожидающим полицейским, и те проворно принялись паковать мертвеца в поджидающий экипаж.

Зрителей, кстати, не было. Обычно взглянуть на покойника собирается толпа народу, но в этих грязных улочках и переулках никто не хотел лишний раз светить портретом перед полицией.

– Что за секта? – поинтересовалась Клементина.

С сектами ей еще не приходилось работать. Дело выглядело все интереснее с каждой минутой. Она представляла лица начальников и коллег – выжидающие лица, готовые в любую минуту взорваться осуждением и насмешками. Как они вытянутся, когда она найдет убийцу!

– Что тебе говорят такие имена: Шеймус Моррис, Кристофер Левенфорд, Арчибальд ван Хутен, Эрик Серра, Гораций Шваб и Жильом де Ретц?

Клементина усмехнулась. Флетчер перечислил самых знаменитых серийных убийц в истории. За каждым числилось не менее сорока доказанных эпизодов, все они были не просто душегубами, но еще и серьезными политиками, и все вошли в легенды и страшные сказки.

Например, про Жильома де Ретца, маршала Хаомы и премьер-министра Первой девы, святой Джоанны, которая остановила страшную смуту и безвластие в Хаоме пять веков назад, рассказывали, что он пил кровь младенцев и ел мясо девственниц. Когда-то мама даже отнимала у Клементины книги сказок, решительно заявляя, что ребенку ни к чему читать такие ужасы.

Отец лишь улыбался. По долгу службы он успел убедиться, что жизнь страшнее любых сказок.

– Я ходила в школу, Джереми, – ответила Клементина. – Я знаю, кто они.

– Так вот, их, как ты поняла, шестеро. Сектанты считают каждого из них Солнцем тьмы, которое восходит над миром и несет смерть и невыразимые страдания. Когда появится Седьмое солнце, наступит конец света. Члены секты ждут его и надеются, что Седьмое солнце поблагодарит их за верную службу, и все вместе они будут пировать на развалинах, – произнес Флетчер чуть ли не мечтательно.

– Откуда ты это знаешь?

– Читал “Хаомийское время” на той неделе. Там была статья о крупном заказе в одном из ювелирных домов, заказали чуть ли не тысячу подвесок с такими вот ручками. Кто-то говорит, что это курьез и глупость. А кто-то требует заранее запереть сектантов в Бенделаме. Конечно, если их перед этим найдут, заказ-то был анонимным.

Бенделам, лечебницу для душевнобольных, открыли недавно, однако она уже успела прославиться суровыми порядками. С пациентами там не церемонились.

– Хочешь сказать, что это член секты? – спросила Клементина.

– Хочу сказать, что нам предстоит работа с инквизицией, – неохотно ответил Флетчер. – С сектами возятся именно они, сама знаешь.

Инквизиторы отчаянно задирали носы, не считая полицейских себе ровней. Про коллег Клементины говаривали, что они способны расследовать лишь пропажу тыквы на сельской ярмарке, на большее умишка не хватает. Полиция не оставалась в долгу, называя инквизиторов горнскими петушками за красно-черную форму, схожую с оперением драчливой птицы, да и немало другого добавлялось. Одним словом, взаимное сотрудничество как-то не складывалось.

– Ладно, – махнула рукой Клементина. – Жду от тебя отчет о вскрытии. А сама пока пойду по магазинам.

Она показала Флетчеру кошелек с визитками и добавила:

– Его наверняка узнают.

Через три часа у Клементины уже была информация.

Хозяин элитного ателье оказался разговорчив и, увидев жетон следователя, охотно сообщил, что мертвеца звали Джонатан Мур, и он работал начальником отдела кредитования в банке “Стеффсон и сыновья”. Овдовел десять лет назад, детей у него не было, ничего странного за ним не замечалось. Просто приличный, солидный, серьезный мужчина.

Чем дальше, тем сильнее Клементина в этом сомневалась.

Она давно успела убедиться в том, что приличные люди и умирают прилично. Невозможно представить достойную жену и мать семейства, которую убивают в борделе под клиентом. Начальник отдела кредитования в банке не может лежать с отрубленной рукой за сараями в квартале святого Сонти. И эта неправильность все больше раздражала Клементину.

Хозяйка кафе “Фиалка” на набережной, чью визитную карточку Джонатан Мур хранил в особом отделении, рассказала, что вчера вечером он поужинал жареным картофелем с ломтиками трески, выпил бокал темного пива, но от второго отказался, хотя обычно брал два.

– Я, конечно, спросила, все ли хорошо, – сообщила хозяйка, глядя, как бармен старательно наводит блеск на бокалы. “Фиалка” была приличным заведением для солидных господ, и Клементина видела, что ее владелица, немолодая женщина с безжалостным лицом классной дамы, уже подсчитывает убытки от возможного скандала. – И господин Мур ответил, что у него сегодня есть некоторое дело, которое он должен завершить. Я выразила надежду на то, что завтра он выпьет уже два бокала, как и привык. Но он ответил, что мы больше не встретимся.

Клементина нахмурилась. Получается, Джонатан Мур уже знал, что его ждет. Его ужин был похож на последнюю еду приговоренного к смерти – вот только он не боялся смерти, ждал ее и принял с улыбкой.

Неподалеку от “Фиалки” была стоянка экипажей, и вскоре Клементина узнала о том, что вчера Джонатан вышел из кафе и отправился прямиком в квартал святого Сонти.

– Я еще подумал: зачем джентльмену туда ехать? – охотно рассказывал кучер. – Там, прости Господи, такая грязь да босота обитает, что туда лучше и днем не заглядывать, не то, что к ночи. Но доехали спокойно, я его высадил у чумного столба, да и был таков. Из тех мест надо выбираться поскорее, покуда голову с задницей местами не поменяли и не сказали, что так и было.

Клементина была слишком благоразумна, чтобы соваться в квартал святого Сонти в одиночку даже днем, да и информации у нее уже накопилось достаточно для первого рапорта начальству.

Господин Санторо когда-то очень уважал старшего инспектора Лонграйта, и тень этого уважения лежала на Клементине, словно плащ. Он выслушал ее рапорт, нахмурился при упоминании секты Седьмого солнца – Клементина все-таки решила рассказать об этом – и сказал:

– Ну что, раз нам работать с инквизицией, то я знаю, кто тебе поможет. Дерек Тобби, первый помощник Гверца! Ловкий малый, свое дело знает. Хорошо бы, если б он был в городе.

– А что, может не быть? – спросила Клементина.

Неизвестный Дерек Тобби почему-то представился ей черноусым верзилой, который обнимает податливую барышню, не отвлекаясь от пинты пенного. Немногие инквизиторы, которых ей приходилось встречать, были как раз такими.

И он будет смотреть на нее с брезгливой снисходительностью – так все столичные красавцы смотрели на старых дев. Клементина почти успела привыкнуть к этому. Почти.

– Он много работает в округах, – ответил Санторо, заполняя официальный письмовник с запросом. – В кабинете не сидит, слишком хорош в охоте на ведьм, сам так говорит, ну и все подтверждают. И кстати, когда-то жил в квартале святого Сонти, тамошнюю обстановку знает, как родную.

Через четверть часа пришел ответ: следователя Тобби официально прикрепили к делу основным специалистом, оставив Клементину простой помощницей. Она даже не успела разозлиться по этому поводу, потому что вместе с ответом пришла копия личного дела Джонатана Мура.

– Смотри-ка, это как раз их работа, а не наша, – угрюмо сообщил Санторо. – Джонатан Мур когда-то работал артефактором, и довольно сильным, но потом сменил сферу деятельности. Ты место проверила?

– Обижаете, – возмутилась Клементина. Такие вопросы были уместны в сторону начинающих, а она давно уже не была такой. – По протоколу место преступления первым делом обследуется артефактами серии три-пятнадцать, чтобы установить суть потерпевшего. Если он маг или артефактор, дело сразу идет в инквизицию. Но артефакт ничего не показал, а я умею с ним работать. В нашем морге обычный человек, его Дар был минимален и развеялся после смерти. Как у всех. У артефакторов же он остается и серия три-пятнадцать его показывает.

Санторо нахмурился. Он терпеть не мог, когда ему начинали читать лекции – а Клементина не могла отказать себе в этом удовольствии.

– От этого дела уже смердит, – произнес он. – Как он тогда работал с артефактами? Ладно, бери ответ и иди знакомиться с Тобби. Пожалуй, он это все раскусит.

Клементина фыркнула, забрала письмовник и покинула кабинет начальника.

Говорите, ловкий малый? Ну, посмотрим, в чем он ловчит.

***

Жениться.

Жениться на фаворитке министра иностранных дел.

Девицу звали Оливия, несколько дней назад ей исполнилось девятнадцать, и она успела надоесть своему покровителю, который теперь подбирал для нее мужа из молодых чиновников, способных на выгодный брак ради карьеры.

Услышав такое предложение от его высочества Эвгара, Дереку захотелось почесать ухо – убедиться, что ему не мерещится, и принц, которого он не видел несколько месяцев, в самом деле сказал то, что сказал. Три часа назад Дерек вернулся из поездки в Норренбург, сдал Гверцу отчет об уничтожении очередной ведьмы для начальства и сейчас хотел лишь вытянуться на кровати и не вставать с нее несколько дней.

Но Эвгар не из тех, кто будет ждать. Его придется выслушать, а потом сделать так, как он хочет.

Внутренняя дрожь нарастала и не поддавалась на попытки сдержать ее.

– Звучит, как завязка женского романа, – признался Дерек, глядя в бокал хорошего вина, где в бархатно-алой глубине плавали мелкие блестки. Надо отдать принцу должное, он пришел не с пустыми руками. Вино пилось, как ключевая вода, и бодрило лучше крепкого кофе. – Дрянного женского романа. Ну какой из меня выгодный жених?

Он не думал о том, чтобы завести семью. Когда ты работаешь первым помощником руководителя инквизиционного департамента, который предпочитает настоящую охоту на ведьм перекладыванию бумажек в кабинете, то тебе будет не до жены и детей. Никакая жена не потерпит мужа, который большую часть года проводит, колеся по стране в поисках женщин, чей магический дар успел загнить и превратиться в тьму.

И тем более он не думал, что принц Эвгар придет в его квартиру, чтобы сделать подобное предложение. После дела арниэлей, когда Дерек практически шантажом выторговал свободу для юной артефакторши Анны Кло и ее механического возлюбленного, они расстались далеко не друзьями, не виделись с нового года и иногда Дерек надеялся, что принц вообще его забыл. Чем меньше ты привлекаешь внимания таких людей, как Эвгар, могущественных темных магов, способных раздавить тебя одним движением руки, тем лучше.

Но Эвгар не забыл. Люди, подобные ему, никого и никогда не забывают: просто берегут в кладовой, как паук спеленутую в паутине муху.

И вынимают, когда подходит время.

– Вот что предлагает господин Энтони, – произнес принц, лениво изучая переливы зеленого в изумрудном перстне. – Сто тысяч золотых карун приданого. Дворец Зандивара на Парковой. И как бонус – должность начальника отдела, будешь сотрудничать с Лекией по инквизиционной части от министерства иностранных дел.

Дерек вопросительно поднял бровь, хотя ему хотелось присвистнуть по-босяцки. Министр был щедр. Исключительно щедр. Дворец на Парковой впечатлял беломраморными стенами, огромными окнами и статуями в саду, принадлежал к культурному наследию Хаомы, и Дерек даже не мечтал о том, чтобы однажды в нем поселиться.

Но дело даже не во дворце. Начальник отдела при министерстве иностранных дел – это даже не прыжок в карьере, это взлет до Луны. Регулярные зарубежные командировки, жалованье, которому позавидует генерал, и прямая дорожка в заместители министра – кто же в здравом уме от такого откажется?

И для того, чтобы взлететь, надо было жениться. Только и всего.

– Интересно, – сказал Дерек, и Эвгар фыркнул.

Он пришел незваным гостем с бутылкой хорошего вина и уникальным предложением не за тем, чтобы услышать равнодушное “Интересно”. Но холодок, который поднялся у Дерека в груди, выстуживал внутренности и уверял: тут все не так просто. Это лестное предложение по-настоящему опасно, и лучше в него не лезть.

Дереку хотелось жить долго и счастливо. А в компании принца Эвгара и его дел это вряд ли возможно.

– Почему же ему надоела фаворитка? – полюбопытствовал Дерек. Эвгар долил вина в свой бокал и неохотно ответил:

– Все ее цветки всесторонне сорваны, крошка Оливия больше ничего не может дать Энтони. Он ею пресытился, но слишком добр, чтобы выбросить под мост.

Ну да. Чего-то в этом роде Дерек и ожидал, прекрасно понимая, что это далеко не все. С Оливией что-то произошло, поэтому Эвгар приехал именно к Дереку, а не к любому другому молодому чиновнику, который энергично штурмует карьерную лестницу.

Самым удивительным было то, что Эвгар пока не приказывал. Просто говорил так, словно они были лучшими друзьями, но Дерек не обольщался видимостью этой дружбы.

– К тому же в девушке неожиданно усилился и окреп ее Дар, – с прежней неохотой продолжал Эвгар. – Там пока ни следа гнили, но Энтони все равно не хочет связываться. А ты с твоим опытом вполне сможешь с нею совладать.

Значит, Дар. Вот в чем дело.

Магия была во всех жителях Хаомы. Дар наполнял каждого, и у кого-то был едва заметным, словно зеленый болотный огонек, а у кого-то поднимался пламенем до неба. Но если Дар в женщине начинал гнить от тяжелого нервного потрясения, то она становилась ведьмой, и от нее не стоило ждать ничего, кроме зла.

Бедняжка Оливия еще не была ведьмой, но Энтони решил проявить разумную предосторожность и не дожидаться гниения – а в том, что оно однажды обязательно случится, он не сомневался.

– Ну какой из меня муж для ведьмы, – вздохнул Дерек, прекрасно понимая, что Эвгар сейчас может взять его за шиворот и отвести в церковь к алтарю, а он и воспротивиться не сможет. – Но ладно, я готов на нее посмотреть и решить.

– Прекрасно! – Эвгар просиял, и Дерек в очередной раз подумал, что за его сверкающей улыбкой прячется возможность превратить чужие мозги в кашу. – Тогда не будем терять времени даром. У Энтони сегодня бал.

Хаомийская весна – дрянь редкостная и непредсказуемая. Она может озарить пронзительной синевой неба, жарким солнцем, бойкими голосами ручьев, а на следующий день окатить морозом и метелью. Ручьи сковывало льдом, солнце уходило за низкие серые тучи, и мир будто бы терял надежду. Вот и вчера было солнечно и тепло, а сегодня на столицу обрушился снегопад, укутал город в растрепанную шаль, и люди, которых Дерек видел в окно экипажа, казались унылыми нахохлившимися птицами.

Но дворец Энтони Зауре, министра иностранных дел, сверкал сквозь метель веселыми огнями, музыка гремела на всю улицу, и настроение, натянуто-тревожное поначалу, сделалось спокойнее и мягче. Поднимаясь за принцем по ступеням к открытым дверям парадного входа, Дерек решил, что просто пообщается с этой Оливией. А там будет видно.

Бал нахлынул на него горячей морской волной, накрыл с головой, оглушил и смял. Зал сиял бесчисленными огнями и драгоценностями дам, ослеплял многоцветием нарядом, забивал уши музыкой, и Дерек вдруг растерялся, почувствовав себя мухой в сметане – ему всегда хотелось подняться как можно выше, влиться в светское общество, но сейчас он сделался неловким и неуклюжим, не знающим, что делать с руками, куда смотреть и что говорить. Эвгар подхватил с подноса одного из официантов бокал ледяного шипучего, протянул Дереку и весело заверил:

– Привыкай! Теперь это все будет твоим! Невеликая и несложная наука.

Перед Эвгаром расступались, мужчины кланялись, а женщины делали реверансы, но Дерек отметил, с каким нескрываемым страхом смотрят на принца. Во дворец вошел хищник, редкий и очень опасный, все знали об этом и старались ничем не привлечь его внимания.

Дерек плелся сзади, словно рыбка-прилипала рядом с акулой. Бокал шипучего леденил руку и хотелось поскорее деть его куда-нибудь. Атмосфера бала у министра, холодно-светская, пронизывающая, давила на голову.

– Ваше высочество! Словами не передать, как я счастлив!

Энтони Зауре был в точности таким же, как на дагерротипических снимках в газетах: шестидесятилетний интриган, верный слуга его величества Пауля с лицом преданного без лести человека, который первым пойдет рвать на части наследие своего господина. Он был высок и толст, большая круглая голова была похожа на сверкающий бильярдный шар, и бриллиант в галстуке горел маленькой острой звездой.

– Дорогой Энтони, рад тебя видеть, – принц пожал протянутую руку, кивнул в сторону Дерека, и водянистые голубые глаза министра скользнули по нему с цепким интересом. – Позволь представить: мой близкий друг Дерек Тобби, первый помощник руководителя инквизиционного департамента.

– А! Столп порядка, страж мира во тьме, – небрежно процитировал Зауре клятву, которую приносили инквизиторы при вступлении в должность. – Как там старина Гверц, жив-здоров?

Дерек улыбнулся, представив, с каким лицом будет рассказывать начальнику об интересе со стороны министра.

– Счастлив с вами познакомиться, господин министр, – произнес он. – У господина Гверца все хорошо.

Светского лоска и умений у Дерека еще не завелось, в компании министров он не бывал, но Эвгар одобрительно улыбнулся.

– Тогда не будем тратить время на болтовню, – голос министра похолодел, и он махнул кому-то, приказывая приблизиться. – Мы с его высочеством обсудим государственные вопросы, а молодежь пусть знакомится ближе. Оливия!

Девушка, которая приблизилась к ним, напоминала затравленного олененка. Темно-карие глаза с прозеленью, длинные каштановые волосы, украшенные жемчужной сеточкой, нежное личико, на котором лежала глубокая печать страха – Оливия была исключительной красавицей, но смотрела так, словно сам вид людей на балу вызывал у нее ужас. Наполненная хрупким очарованием юности и девической свежестью, она была похожа на сорванный и смятый цветок.

Дар у нее действительно был: небольшой, но уверенный и спокойный, пока не загнивший. Девушка сделала реверанс, взглянула на Дерека так, будто он мог вынуть пыточный инструментарий и начать резать ее прямо здесь, в бальном зале, и едва слышно промолвила:

– Счастлива с вами познакомиться.

Дерек ободряюще улыбнулся. Ему сделалось жаль эту девушку, почти ребенка. Сколько ей там лет, девятнадцать? Выглядела школьницей…

– Побеседуйте пока, – распорядился министр. – А там все и решим.

Едва уловимым движением Эвгар подтолкнул Дерека к девушке; он поклонился, предложил Оливии руку и повел ее через бальный зал наугад, куда-то к балконам: там, за непрозрачными завесами, были скамеечки, на которых отдыхали в перерывах между танцами.

Сумрачный день превратился в такой же угрюмый темный вечер. За окнами ярилась метель, и весна казалась сном, который растворился, оставив тоскливое ощущение обмана. Оливия опустилась на скамеечку, посмотрела на Дерека, и он спросил себя: что сейчас делать и каким быть? Попробовать светскую болтовню, легкую беспечность или заговорить с ней так, словно они старые друзья? Как себя вести, чтобы испуганный олененок не испугался еще сильнее?

– Значит, вы мой будущий муж, – прошелестела Оливия, и карие глаза влажно блеснули в сумраке балкона.

– Да, мне вас предложили, – вздохнул Дерек. От девушки пахло дорогими духами и каким-то запредельным леденящим ужасом. Дерек чувствовал такой за мгновение до того, как убивал очередную ведьму.

– И вы… – начала было Оливия и осеклась. Ужас пульсировал в ней, словно черная кровь.

– Я, признаться, удивлен. Не думал, что мне предложат жениться на фаворитке министра иностранных дел.

В общем-то, в этом не было ничего удивительного. У министров, банкиров, промышленников, крупных дельцов всегда были фаворитки и любовницы. Некоторые умудрялись выбиться в официальные жены, а некоторых передавали в новые руки или отправляли замуж с хорошим приданым.

Так живет свет, так идут дела в свете. Привыкай, потому что этого не исправить.

– Если вы такой же, как он, то лучше выбросьте меня из окна, – предложила Оливия тем же шелестящим шепотом, и Дерек тотчас же спросил:

– Он издевался над вами? Мучил?

Можно было и не спрашивать. Зауре был для Оливии омерзительным стариком, который клал ее в постель и использовал, как считал нужным. Метель за окнами усилилась и Дереку казалось, что снег кружит прямо над их головами, вырываясь из глубины души.

– Я должна считать это счастьем. Он вынул меня из нищеты. И насиловал трижды в неделю.

Оливия сделалась особенно хрупкой, словно перекаленное стекло. Ткни в нужную точку и оно рассыплется шелестящим водопадом.

Дерек вздохнул. Слова Оливии были искренностью самоубийцы: жизнь с министром довела ее до самого края, и теперь она не выбирала светскую учтивость, как положено леди, а говорила открыто, как и надо перед самым концом.

– Я не собираюсь вас обижать, Оливия. Вы хорошая девушка и достойны счастья, – сказал Дерек.

– Скажите честно, какой вы, – потребовала Оливия, пристально глядя ему в глаза. – Если подлец и карьерист, который хочет денег Энтони, то…

Она дотронулась до лица, словно хотела проверить, на месте ли оно. На балконе сделалось очень холодно, и шум бала вдруг отстранился и размазался. Оливия была прежним испуганным зверьком перед охотником, но Дерек видел, как в ней начинает клубиться тьма.

Он никогда, ни разу за всю свою жизнь не встречал ничего подобного.

Дар девушки рос и загнивал у него на глазах. Энтони Зауре вырвал и уничтожил душу своей фаворитки, превратил ее в вещь, в куклу на нитках – и теперь вся боль пережитых ночей и искусанных губ, все крики и мольбы о помощи, вся бесконечная тоска и желание оборвать жизнь одним ударом поднялись перед Дереком в полный рост, сминая то, кем была Оливия раньше, превращая ее в ведьму.

“Только не делать резких движений”, – подумал Дерек. В карих с прозеленью глазах клубились нити темного тумана, и он уловил отчетливый запах крови. Оливия смотрела на него и боролась с желанием броситься и вцепиться зубами в горло – Дерек чувствовал ее нарастающий голод, неутолимую жажду наконец-то расправиться с миром, который все это время причинял ей невыразимые страдания.

Рядом с Дереком сидела одна из самых мощных ведьм, которую он когда-либо видел. Если она все-таки сорвется, тут будет полный дворец мертвецов.

Дерек вздохнул, выравнивая дыхание. Взял Оливию за руку – она вздрогнула, но не отстранилась.

Тьма окутывала ее черными туманными нитями, превращая бальный наряд в траурный.

– Не бойся меня, – сказал он, стараясь говорить тем ровным тоном, которым говорят со стариками и детьми. – Я никогда не сделаю тебе больно, Оливия. Я смогу тебя защитить. Поверь.

Оливия неотрывно смотрела ему в лицо. Мрак плескался в ее глазах морскими волнами, и Дерек знал: если новая ведьма не успокоится, то выбросит всю свою непостижимую мощь.

И хорошо, если он успеет убить ее до этого.

Господи, несколько минут назад это была просто испуганная девушка. Как, откуда в ней выросла такая сила?

Дерек сказал себе, что разберется с этим позже. Сейчас надо было ее удержать любой ценой.

– Я возьму тебя в жены, – продолжал Дерек, торопливо сплетая сеть усмиряющего заклинания. Где-то вдалеке играла музыка, смеялись люди, пары кружили в танце и вино лилось рекой – а он сидел рядом с ведьмой и пытался ее утешить, отчаянно веря, что у него получится, и теряя эту веру с каждым мгновением. – Я пальцем тебя не трону, Оливия, обещаю. Ты ведь этого боишься, да? Что со мной придется разделять ложе, что я тоже буду тебя мучить? Не буду. Я никому не позволю тебя обидеть.

Он надеялся, что сеть сумеет удержать черную гниль с болотным запахом, которая сейчас вырывалась из глубины, и пообещал бы луну с неба и слона в дом, если бы это помогло. Оливия даже не поняла, что случилось, когда сеть упала на нее: на коже проступили красноватые полосы мощного инквизиторского заклинания, чернота потекла навстречу ему, столкнулась с чужой усмиряющей волей, и Оливия с едва слышным стоном обмякла на скамейке, теряя сознание.

Получилось. У него все получилось.

В ушах шумело, под под ногами качался и плыл. Дерек устало провел ладонями по лицу, чувствуя себя выпитым до дна. Собрался с силами, добавил к сети сонные чары, чтобы Оливия не проснулась раньше времени, и не сразу понял, что завеса, которая отделяла их от бального зала, отодвинута, и на них смотрят десятки удивленных и испуганных глаз.

Рука принца легла на плечо. Сжала, возвращая к реальности.

– Дерек, очнись, – встревоженно произнес Эвгар, глядя в глаза. – В храме святого Мигела захват заложников.

Дерек смотрел, как шевелятся его губы, и не понимал, о чем он говорит.

– Там ведьма, – сказал Эвгар. – И она требует тебя в переговорщики.

*** 

Храм святого Мигела полностью располагался под землей. Когда-то истинно верующие рыли здесь катакомбы, чтобы собираться на проповеди и молиться. Потом, с наступлением торжества веры, храм сделали открытым для всех, перестроили, сняв с него земляную крышу, и сейчас Клементине казалось, что она стоит на краю огромной мраморной чаши, изъеденной тружениками-муравьями, которые выточили колонны, статуи святых, скамейки и алтарь.

Вместе с остальными столичными полицейскими и инквизиторами ее бросили сюда в оцепление. Сжимая табельное, Клементина смотрела вниз и видела алтарь, стойки со свечами, мраморные скамьи, насмерть перепуганных заложников, сбившихся стайкой, и алый силуэт ведьмы в длинном плаще.

Над ее головой вспыхивали искры – то поднимались облаком, то рассыпались. Стоит кому-то из заложников сделать хоть шаг к лестнице, его испепелит, если кто-то будет так глуп, что полезет на штурм, от него тоже останется только пепел – так объяснили Клементине.

Инквизиторы дружными согласованными движениями ткали усмиряющие сети, в воздухе стоял неприятный низкий гул, от которого ныли зубы. Ведьма неторопливо ходила туда-сюда, иногда что-то говорила заложникам – то ли успокаивала, то ли смеялась. Говорила она негромко, Клементина не могла разобрать слов. И все труды инквизиторов были напрасны – она тоже это видела.

Сегодня в храме шла благодарственная служба, на которую традиционно приходили женщины и дети. Когда Клементина смотрела на них – маленьких, перепуганных, в белых накидках поверх одежды – то голова начинала ныть от ненависти.

Пока ведьма лишь потребовала, чтобы к ней доставили нужного человека. И теперь ждала.

– Переговорщик уже едет, – произнес сержант, стоявший рядом с Клементиной. Имени его она не знала. – Господи, хоть бы обошлось. Чуешь, какая силища?

Клементина чуяла. Ее собственный Дар откликался на чужую мощь: в груди будто бы поднималось пламя, и перед глазами невольно проплывали картинки: ночь, полная Луна, влекущая в объятия, и сама Клементина, которая летела к ней, захлебываясь вольным ветром.

Ведьма это всегда свобода. От оков жизни, ответственности, разума и совести. Свобода жестокая и неудержимая.

Свобода, на которую нельзя не накинуть петлю.

Она обернулась. Чуть в стороне стоял Санторо: обеими руками удерживал за плечи замминистра финансов Роэла Янссена. Тот порывался броситься к храму, о чем-то говорил, пытаясь убедить Санторо, но тот не отступал и не позволял ему пройти. Двое мордоворотов с капитанскими нашивками держались рядом, готовились скрутить Янссена, если он пойдет на прорыв.

Когда Клементина узнала, что ведьму зовут Глория Янссен, что она жена этого человека, то ей не поверилось. Снова неправильно. Примерно как Джонатан Мур, который ехал умирать в квартал святого Сонти.

Эта неправильность раздражала. Она была песком, брошенным в глаза.

– Что за переговорщик? – спросила Клементина.

– Дерек Тобби, – ответил сержант, и Клементина не сдержала удивленного возгласа. – Ты про него наверняка слышала, он той осенью убил ведьму в театре. Был такой же захват, но он ее мочканул. Ножи мечет – залюбуешься.

Начала складываться картинка. Возможно, Глория Янссен решила отомстить инквизитору за погибшую сестру по загнившему Дару. Но как ее муж ничего не знал? Замминистра сейчас был ошарашенным и потрясенным по-настоящему, словно утром уезжал от милой и любящей женщины, а теперь она обернулась монстром, и ему надо было с этим жить.

По сетям усмиряющих заклинаний прошла волна, и у Клементины усилилась зубная боль. Инквизиторы дружными отработанными движениями выставили правые руки с хрусталиками артефактов на цепочках, но это не помогло – пара сетей лопнула с мелодичным перезвонам, и кто-то из заложников разрыдался.

Вскоре подъехал экипаж, и Клементина удивленно увидела принца Эвгара собственной персоной. Тот спустился, помог выйти какому-то светловолосому хиляку и под белы рученьки повел к ступеням в храм, что-то приговаривая.

И где же черноусый здоровяк, которого представляла себе Клементина? Вот этот прыщ на ровном месте, ростом ей до переносицы в прыжке, смельчак и герой? Он будет расследовать ее дело, отодвинув Клементину в сторону легким движением руки?

Мда. Мир Господний полон чудес, иначе не скажешь.

– Соплей перешибешь, – пробормотала Клементина. Среди инквизиторов наметилось оживление: все им заметно стало легче и спокойнее, и дрожь в ногах переговорщика их нисколько не смущала. – Его бы еще на носилках принесли.

Дерек Тобби тем временем встал на первую ступеньку лестницы, вцепился в перила, помахал рукой и крикнул:

– Глория! Глория, это я!

Ведьма встрепенулась всем телом так, словно случилось что-то бесконечно важное лично для нее. Что-то, без чего она не могла ни жить, ни умирать.

– Дерек! – прокричала она в ответ. – Слава Богу!

В ее голосе прозвучала такая тоска и настолько глубокая любовь, что замминистра изменился в лице. А Клементине сейчас казалось, что все они смотрят на долгую и очень печальную историю, о которой лучше не знать, спокойнее проживешь.

Принц Эвгар шевельнул рукой, и золотистый шар опустился на плечо инквизитора. Похоже, от этого ему стало легче; во всяком случае, он довольно бодро заковылял по лестнице, пусть и цеплялся за перила. Боится ведьмы, что ли? По идее, не должен.

Над заложниками поднялся и растаял шум голосов. Глория подбежала к лестнице, инквизитор практически рухнул в ее руки, и какое-то время они стояли, обнявшись и не говоря ни слова. Все замерли, даже замминистра перестал вырываться из лап Санторовых мордоворотов.

– Ты пришел, – услышала Клементина, и в груди вдруг сделалось очень жарко, и к глазам подступили слезы, как в детстве, когда отец брал ее в театр на античные трагедии.

Неожиданно. Очень жутко.

– Да, – донесся до нее едва слышный шелест чужого голоса. – Ты же знаешь. Я всегда приду.

Сержант пробормотал что-то неразборчивое. Стайка заложников застыла каменными статуями. Матери прижимали к себе детей, смотрели во все глаза. Люди, оцепившие храм, замерли. Все их чувства умерли, осталось лишь зрение.

Принц Эвгар выглядел так, будто стоял одновременно в стороне и над всеми. Он казался режиссером, который пришел на премьеру в конкурирующем театре, и Клементина отвела от него взгляд.

Почему-то ей сделалось неприятно, словно она наступила в жидкую грязь новенькой туфлей.

Глория заговорила, и Клементина, как ни вслушивалась, больше не могла разобрать ни слова. Дерек Тобби кивал, и Клементина не видела его лица, но чувствовала, как он напряжен, как ему одновременно страшно и бесконечно больно.

– Прощай, – сказала Глория уже громче, и над ее головой взмыло огромное облако искр. – Давай уже все закончим. Пожалуйста.

В это время все оставшиеся сети заклинаний рассыпались, правая сторона тела инквизитора коротко дернулась, и Глория обмякла в его руках. Дерек осторожно опустил ее на землю, и Клементина увидела рукоять маленького ножа, который торчал под левой грудью ведьмы. Ткань ее плаща там стремительно чернела, словно так вытекала тьма.

Сверкающее облако угасло. Развеялось над храмом, оставив в воздухе горьковатый запах.

Замминистра истошно закричал, и это тоже было неправильно – крепкий и сильный мужчина не должен визжать вот так, на одной режущей ноте. Он зажал рот ладонью, крик вырывался мычанием, по щекам струились слезы.

Это стало сигналом заложникам: все закричали, заговорили, и белые людские ручейки потекли к лестнице. Дети стремительно поднимались вперед, полицейские и инквизиторы принимали их и торопливо уводили в сторону, матери стояли у лестницы на тот случай, если ведьма все-таки оживет, и нужно будет прикрыть детей собой.

Клементина застыла, не в силах оторвать взгляда от Дерека. Его голова низко склонилась к убитой ведьме, пальцы нервно перебирали растрепанные каштановые волосы, а плечи дрожали мелко-мелко. 

Кажется, он что-то говорил умершей. Или молился.  Или даже плакал, хотя герои, которые спасли людей от мучительной смерти, не плачут, это тоже неправильно.

Клементина знала, что не должна смотреть на это. Что нельзя видеть чужую душу в такой окончательной обнаженности, в такой бесполезной уже горечи в точке невозврата.

И все-таки продолжала смотреть.

*** 

Если у Дерека и был кто-то по-настоящему родной и близкий, такой человек, которому он мог бы без остатка доверить самого себя, то это была Глория.

Помедлив, он закрыл ее глаза. Пропустил прядь волос между пальцами, с бесконечным отвращением понимая, что примеривается к тому, как забрать очередной экземпляр в коллекцию, внушая себе, что надо держаться, что надо набросить петлю на все, что сейчас поднималось и закручивалось ураганом в душе – и не выдержал. Уткнулся лбом в еще теплое женское плечо и беззвучно разрыдался.

Мимо бежали заложники – несколько мгновений назад они молчали, а теперь закричали и заговорили хором. Полиция и инквизиция принимали их у лестницы, и Дерек спиной чувствовал их взгляды и страх. У Глории была та сила, которая могла бы вырваться и выжечь эту часть города до минерального слоя вместе с людьми, которая почти вырвалась на свободу – и он просто сделал то, что делал всегда. Остановил зло.

Теперь получит за это очередную цацку на грудь и очередную премию. Как это мило. Как утешает.

– Пустите меня! – услышал Дерек истерический вопль. Вроде бы мужской. – Да пустите вы меня!

Его рванули за плечо, поднимая на ноги, заставляя обернуться – замминистра финансов Роэл Янссен выглядел так, словно, дьявол его побери, любил свою жену. Всем сердцем любил и за семнадцать лет брака его чувство только окрепло.

– Ты кто такой? – спросил Янссен, и Дерек механически отметил, что у него дикая истерика. Сюда нужен мозгоправ, иначе Янссена хватит удар. – Ты кто, нахрен, такой? Ты что, ее… – и губы Янссена нервно дернулись, словно он пытался сглотнуть ругательство.

– Не мне вам рассказывать, откуда вы ее вытащили, – произнес Дерек и не узнал своего голоса. – Мы с Глорией вышли из одной ямы.

Янссен вздрогнул, понимая. Слепо дотронулся до лица, опустил руку.

Вспомнилось: мальчишки-бродяги в катакомбах делят нехитрую дневную добычу. Сворованный с прилавка пекаря хлеб, испорченные овощи, которые торговцы бросают в мусорную яму, даже колечко колбасы нашлось. Вот девочка старше Дерека, совсем уже большая, протягивает ему яблоко из своей части добычи, и Дерек, замерев от удивления, не знает, что делать.

– Бери! – велела девочка и рассмеялась. – Ты похож на моего братца, я сперва даже подумала, что это Джейми вернулся с того света!

Дерек испуганно взял яблоко, все еще ожидая подвоха. Но его не было. Была только девочка по имени Глория – такая же, как он, подвальная бродяжка с огромным, искренним и любящим сердцем…

…Подоспел Эвгар: склонился над покойницей, заглянул в лицо, и Дереку захотелось прикрыть Глорию от этого холодного обнажающего взгляда. Принц усмехнулся, покачал головой:

– Признаться, я никогда не встречал такую силищу, – уважительно произнес он. – Как это вышло? 

– У нее был очень слабый Дар. Почти незаметный, – Янссен снова дотронулся до лица и перевел взгляд с мертвой жены на Дерека. – Ты спал с ней, да? Поэтому она тебя и вызвала?

– Нет, никогда, – бросил Дерек, чувствуя, как в нем поднимается соленая волна гнева. Глории больше не было, а этот дурак все сводит к какой-то ерунде. – Вам-то какое дело, а? Вы с ней тоже не спали.

Янссен осекся, опасливо посмотрел на принца, и Дереку вспомнилось, как Глория, уже взрослая, уже жена перспективного чиновника из министерства финансов, рассмеялась и сказала: “Я просто его красивая кукла, которую он показывает в свете. Не больше”.

Когда Глории исполнилось тринадцать, а Дереку пять, она пропала из катакомб – окончательно ушла на улицы. Дерек увидел ее десять лет спустя, когда уже носил форму студента инквизиторской академии. Форма была красивая, красно-черная – жаль только, что к ней не прилагалось ни еды, ни особенных денег. В тот день накануне Нового года Дерек бродил по праздничным улицам, смотрел на витрины и ежился от мороза. Дела были плохи, его повышенную стипендию перенесли на послепраздничные дни, и голос желудка никак не хотел стихать.

– Дерек! – вдруг окликнули его. – Это ты? Вот так встреча!

Он обернулся и увидел дорогой экипаж – дверь была открыта, и Глория, улыбающаяся светская дама в норковом полушубке поверх сверкающего платья, смотрела с нескрываемым интересом и настоящим живым теплом.

– Ты изменилась, – сказал тогда Дерек, всматриваясь в изысканную красавицу и не находя в ней ни следа подвальной девчонки. Все в ней дышало идеалом, все в ней было воздушным, божественно утонченным, доведенным до подлинного совершенства. В тот миг Дерек особенно остро ощутил свою нищету и голод.

– Ты тоже! – с улыбкой ответила Глория и распорядилась: – Едем ужинать! Муж сегодня и завтра с друзьями, так что у нас полно времени.

– Спасибо, я не голоден, – произнес Дерек. Эта маленькая гордость и нежелание признавать, что у него сводит живот от того, что утром он выпил стакан жидкого чая, и это была вся его еда, были единственным, что у него осталось. Если бы он отрекся, оттолкнул эти чувства, то вынужден был бы вернуться в катакомбы.

– Перестань, – коротко сказала Глория. – Садись уже.

Она привезла его в свой дом – роскошный дом, к которому студент инквизиторской академии и подойти бы побоялся – накормила досыта и уложила спать в гостевых покоях. Мужа Глории действительно не было, а слуги не задавали вопросов.

– …Она была мне как сестра, – произнес Дерек, чувствуя взгляд Эвгара, словно горячее объятие. Янссен смотрел так, будто собирался высосать из Дерека кровь. – Мы росли вместе, дружили, но я очень давно ее не видел. Сегодня после обеда ей стало плохо. Она сказала, что ее Дар очень резко вырос и почти сразу же загнил.

Сбивчивый шепот Глории все еще обжигал ухо. Дерек дотронулся до мочки: крик пульсировал в горле, и он боялся, что не выдержит. Что у него начнется истерика над трупом женщины, которую он любил по-настоящему, всей своей сутью.

Янссен бы понял, да.

Она была для Дерека сестрой и надеждой, его жизнью и молитвой. Всем светлым и чистым, тем, на что он мог опереться в бесконечной войне с миром и собой. Когда Глория смотрела на него, он чувствовал, как с души смывается вся грязь.

Он думал о ней, пытаясь анализировать свои чувства: это была не любовь мужчины к женщине, нет. Это было преклонение и благоговейный трепет воина перед Пресвятой Девой.

Это было намного больше, чем могла вместить душа – и от этого на сердце становилось светло и тихо.

Дерек всегда гнал от себя это чувство, называя его нелепой и ненужной сентиментальностью. И боялся, что оно уйдет.

Вот оно и ушло. Навсегда. На щеках Глории еще тают снежинки, но она бесконечно далеко отсюда – и этого уже не исправить.

– Это гниение приказало ей прийти сюда и взять людей в заложники, – продолжал Дерек, пересказывая все, что ему успела сообщить Глория. – Но она сражалась с ним, сражалась до самого конца. Понимала, что не победит. Вызвала меня. Я…

Спазм перетянул горло удавкой. Дерек дотронулся до шеи и удивился, не найдя там веревки.

– Я не хотел ее убивать, – признался он хриплым шепотом, глядя на Янссена. – Я любил ее, у меня не было никого ближе и дороже. Но она сорвалась. И мне пришлось.

Эвгар ободряюще приобнял его за плечи – в жесте была отвратительная липкость гниения, проникающая под кожу жадной лаской. Дерек сам не знал, каким чудом выдержал это, не сбросив руку принца. Янссен по-прежнему всматривался в его лицо, будто пытался найти в нем ответы и не мог.

Примерно то же самое случилось с Даром Оливии. Резкий рост, молниеносное загнивание.

Дереку сейчас не хотелось об этом думать. Глория лежала с его ножом в сердце, и этого нельзя было отменить или исправить.

Наконец-то подоспели медики: уложили Глорию на носилки, понесли к лестнице. Янссен сразу же забыл и о Дереке, и о принце: поспешил за женой. Нет, он все-таки любил ее – как настоящего друга, без плотских порывов. Глория умела дружить.

– Я все сделаю, – негромко произнес Эвгар. – Пришлю вечером с курьером.

Дерек понял, о чем он говорит, и ждал нового прилива злости – но она не пришла. В душе было пусто, словно все хорошее, все живое умерло, когда он оборвал жизнь Глории.

Исполняй свой долг. Почему от этого бывает настолько больно?

– Если ты хоть пальцем ее тронешь, я тебя убью, – пообещал Дерек, надеясь, что принц воспримет его слова всерьез. Тот усмехнулся, снова погладил Дерека по плечу и двинулся за медиками и Янссеном.

Он, разумеется, не испугался и сдержал слово: вечером, когда Дерек приехал домой, его уже ждал плотный коричневый конверт с королевскими печатями. Дерек разорвал бумагу и вытряхнул стеклянные квадраты, между которыми был зафиксирован каштановый локон Глории и маленький квадратик ее кожи.

Коллекция должна пополняться. Дерек убивал ведьм, собирал трофеи, но никогда, даже в страшном сне представить не мог, что пополнит коллекцию частичкой женщины, которая однажды протянула ему руку, не давая упасть и пропасть, присылала лекарства, когда он болел, и помогала готовиться к экзаменам.

Женщины, которая стала первой любовью. Которая сделалась всем – больше любой любви.

Дерек убрал стекла в сундучок, отпустил слуг на три дня, потом проглотил несколько таблеток успокоительного, залпом уговорил бутылку хорошего коньяка и рухнул в сон, похожий на обморок.

И проснулся от едва слышного звона стекла в открытом сундуке, легкого запаха дешевых духов и чужого дыхания.

*** 

Герой всея Хаомы жил в Карнабере, очень приличном столичном районе, куда таким, как Клементина, отродясь не было ходу. Когда экипаж остановился возле беломраморного трехэтажного дома, то швейцар, похожий на важного отставного генерала, смерил Клементину таким взглядом, что она немедленно ощутила себя наглой мушкой, влетевшей в королевскую опочивальню.

– Я к господину Тобби, – сухо сказала Клементина и продемонстрировала жетон. Швейцар ничего не ответил, но все-таки сдвинулся в сторону, давая ей пройти.

Дерек Тобби жил на втором этаже. Когда Клементина постучала в дверь с изящным завитком номера, то на какой-то миг в ней пробудилось чувство опасности, которое отец считал самым главным для полицейского. Сейчас оно дало Клементине понять, что она не пришла в гости к хиляку и слабаку, а стоит перед входом в нору хищника.

На ее стук никто не открыл. Подождав еще минутку для приличия, Клементина нажала на дверную ручку, и дверь бесшумно распахнулась.

Странно. Спят, что ли, все? Не должны: слуги поднимаются рано, особенно в таких домах, где в воздухе разлит тяжелый золотой запах роскоши – варят хозяину кофе, готовят накрахмаленную рубашку, наводят лоск на мебель.

Квартиру заливали лучи утреннего солнца, и она была пуста. Клементина прошла через гостиную, заметила сюртук, небрежно брошенный на диван, да так и не убранный, и вспомнила, что вчера Дерек Тобби приехал сражаться с ведьмой, одетый, как на бал. И с принцем Эвгаром он держался на равных: уходя из оцепления, Клементина бросила последний взгляд в подземный храм и увидела, как Дерек говорил с его высочеством с такой неприкрытой злостью, что уши невольно начинали чесаться.

Да, он точно отчаянный смельчак, раз осмелился на такое. О принце Эвгаре рассказывали много историй, больше похожих на страшные сказки, и Клементина удивлялась: как этот невысокий человечек мог держаться настолько решительно и яростно?

Ему было страшно спускаться по лестнице под землю, а принца он, получается, не боялся?

Клементина пошла дальше, рассматривая мебель из дорогих сортов дерева, картины, живые цветы в вазах – Дерек Тобби жил на широкую ногу. Инквизиторам хорошо платили, но Клементина и не подозревала, что настолько хорошо. Вот на стене висит пейзаж Вейермейера – подлинник, цена у него просто безумная, и место ему в музее. А вот ведь, красуется в квартире инквизитора.

Зажрались горнские петушки. По-настоящему зажрались.

Продолжая размышлять о социальном и профессиональном неравенстве, Клементина двинулась вперед. В кабинете, обставленном с неброской, но все же роскошью, никого не было. Новая дверь открыла перед Клементиной спальню – хозяин квартиры, окруженный выхлопом после вчерашнего, дрых лицом в подушку, растрепанные светлые волосы, изящно и модно уложенные минувшим вечером, сейчас торчали на затылке неопрятной мочалкой, в руке, безжизненно свесившейся с кровати, было зажато что-то стеклянное.

– Господин Тобби! – негромко окликнула Клементина, но он не отозвался. Любая из ее подруг упала бы в обморок от такого вопиющего нарушения всех правил: барышня не может вот так взять и войти в спальню к мужчине. Но Клементине было плевать на условности, Джонатан Мур лежал в морге без руки, и надо было работать.

Ее внимание привлек открытый сундучок на прикроватном столике. Клементина подошла, заглянула в него и поняла, откуда взялось ощущение жертвы в логове хищника.

Ей сделалось жарко – и жар тотчас же сменился ознобом. Если несколько мгновений назад Клементина считала инквизитора героем, то теперь ее уважение сменилось брезгливостью, презрением и полным отторжением.

Она смотрела на мужчину – откровенно говоря, привлекательного – а видела перед собой гадину, вроде огромного таракана. Ее брезгуешь раздавить, но и смотреть на нее невыносимо.

На какой-то миг ей захотелось убежать. Прийти к Санторо и отказаться от дела – и пусть все, кто хотел посмеяться над ней, торжествуют и тычут пальцами. К дьяволу их, лишь бы быть подальше от этого человека.

Сундучок был полон стекол – таких, в которых натуралисты хранят интересные образцы. Только в этих стеклах были не бабочки, жуки или растения, а кусочки кожи и волос. Каштановые, рыжие, седые, черные… Клементина отдернула руку от сундука и принялась нервно вытирать пальцы о форменные брюки, пытаясь избавиться от омерзительного ощущения, которое она не в силах была описать словами.

Что он, мать его, коллекционирует? Кусочки убитых им ведьм? Какого же размера тогда мозговые черви в его безумной башке?

– Ты кто такая?

Клементина не сразу поняла, что хозяин квартиры уже не лежит в кровати, а стоит перед ней, и в руке его – маленький метательный нож, направленный в сторону незваной гости. В серых глазах не было ни следа сонной дымки, только злость из-за того, что Клементина сунула руки в сундук.

– Больной ублюдок! – прошипела она, сражаясь с желанием ударить как следует этого белобрысого урода. Пусть мечет в нее свой нож – она поймает и засунет ему туда, куда солнце не заглядывает. – Это женщины, которых ты убил?

Тонкий рот Дерека Тобби нервно дернулся, оттягиваясь на сторону в пугающей усмешке. Клементина как-то вдруг остыла и с ужасом поняла, что даже если выхватит пистолет, то не успеет выстрелить.

Она успела повидать всякое, работая в полиции, но никогда не сталкивалась с настолько чистым, беспримесным сумасшествием. Через несколько мгновений ее могут положить в сундучок очередным экземпляром в коллекции – она это поняла настолько остро, что сделалось больно дышать. А принц Эвгар прикроет – судя по всему, что Клементина увидела вчера, они с Тобби добрые друзья.

И зачем она сюда потащилась? Джонатан Мур уже никуда не торопится, вот и Клементине бы не спешить, дождаться официальной встречи в участке… Нет же, подалась сама.

– Ведьмы, которых я убил, – уточнил Тобби. Ощущение безумия окружало его, словно шлейф одеколона. Глубокого такого, очень яркого безумия, которое приковывает ноги к земле, не позволяя двигаться. – Еще раз: ты кто такая?

– Клементина Лонграйт, старший следователь, особый отдел, – отрекомендовалась Клементина и сунула Тобби под нос свой жетон. – У меня с тобой совместное дело.

Тобби кивнул, опустил нож, бросил в сундук ту стекляшку, которую сжимал в руке, и захлопнул крышку. Клементине стало легче дышать. Страх потихоньку отступал.

– Не знаю ни о каком деле, – угрюмо произнес Тобби. Он, похоже, собирался пить весь день и предаваться воспоминаниям, а тут пожаловала Клементина с любопытством и все испортила и ему, и себе.

– Джонатан Мур, начальник отдела кредитования в банке “Стеффсон и сыновья”, – ответила Клементина и выхватила из планшета тощую папку с документами по делу. Ткнула ею в грудь Тобби, он машинально схватил ее, чтобы не разронять бумаги. – Найден в квартале святого Сонти с отрубленной рукой. Бывший артефактор, который полностью лишился своего дара.

Белесая бровь Тобби вопросительно дернулась. Он вздохнул, швырнул папку на смятую кровать и поплелся в сторону уборной.

– Я дал слугам выходной, так что кофе мне свари, – распорядился он, заставив Клементину издать возмущенный возглас. – Потом поговорим.

И даже дверь за собой не закрыл, гад такой.

Открыв кран, Дерек сунул голову под едва теплую воду и стоял так, пока по квартире не поплыл бодрящий запах свежесваренного кофе.

Приведя себя в порядок, он какое-то время смотрел на свое отражение – молодой человек с покрасневшими глазами казался незнакомцем. Осунувшимся угрюмым незнакомцем, который вчера убил то единственное светлое и хорошее, что в нем было.

“Нет, – поправился Дерек, сняв пушистое полотенце с металлической сушилки. – Это не я убил Глорию, это ее отняли у меня. И нужно найти того, кто это сделал, не задушив при этом Клементину Лонграйт из особого отдела”.

А задушить хотелось. Очень хотелось. Хотя бы за то, что она сунула нос туда, куда не имела права заглядывать. И за то, что выплевывала в него свое презрение и отторжение. И вообще.

Вернувшись в спальню, Дерек выбрал одежду и, застегивая рубашку, вышел в столовую. Клементина хлопотала так уверенно, что он решил: его новая знакомая живет одна, без служанки – очень уж споро и ловко у нее все получается. На столе красовались сэндвичи с сыром и ветчиной, стояла открытая баночка с мармеладом и были приготовлены чашки. Дерек опустился на стул и, глядя, как на Карнабер наползает дождевая туча, произнес:

– Думаю, ты это понимаешь, но на всякий случай скажу. Будешь болтать о том, что видела в моем сундуке – никому и ничего больше не расскажешь. Я об этом позабочусь.

Клементина обернулась к нему от плиты, держа в руках турку с дымящимся кофе, и некоторое время они рассматривали друг друга. Девушка была в общем-то недурна: большие зеленовато-голубые глаза, светлая кожа, пухлые губы – но все лицо было лишено гармонии. Слишком острый нос, слишком большой рот, слишком тяжелые черты – будь меньше этой крупной резкости, Клементину можно было бы назвать красавицей.

А так – нет. Просто милая девушка без приданого. Вынуждена работать, чтобы себя прокормить. Бойкая, решительная, очень энергичная – а какой еще ей быть на мужской работе, куда ее устроил кто-нибудь из родственников в полиции?

– Это мерзость, – отчеканила Клементина. Разлила кофе по чашкам – а Дерек на миг подумал, что турка отправится ему в голову. – Ты больная мерзость, тебе бы в Бенделаме сидеть под замком, а не вот это вот все…

И она обвела опустевшей туркой круг по воздуху.

– Я, кажется, не спрашивал твоего мнения о том, где мне сидеть, – Дерек через силу улыбнулся, сделал глоток кофе. – Не привык, видишь ли, советоваться с никому не нужными старыми девами. Нищими старыми девами.

И сразу же получил прицельный бросок скомканной салфеткой в лицо. Клементине бы не показывать, как глубоко ее задели эти слова – но она не сдержалась, даже страх, который плясал в глазах, не остановил. Потому что она жила от заплаты до зарплаты, потому что ее никто не взял замуж, потому что она одна в этом мире и опереться ей не на кого.

– Я напишу отвод, – прошипела она. – Пусть с тобой работают другие. Не такие чистоплотные, как я.

Дерек выразительно посмотрел на потолок. Нет, девица определенно нахалка. Пришла в его дом, добралась до спальни, сунула нос в коллекцию и не следит за языком.

Пожалуй, ему это нравилось. Заставляло оживать.

– Да, я обратил внимание на твою чистоплотность, она о тебе многое говорит, – согласился Дерек. – Например, что порядочные девушки не заходят дальше гостиной, и ты не из их числа.

Клементина сделала несколько глубоких вдохов и выдохов. Должно быть, поняла, что никакого отвода не дадут ни Санторо, ни уж тем более Гверц, а значит, надо следить за языком и не нарываться на конфликт.

Дерек ободряюще улыбнулся и спросил:

– Твой отец ходил на охоту? Может, дедушка или дядя?

Клементина нахмурилась, не понимая, к чему вопрос.

– Дед ходил. На волков, на медведей.

– А чучела делал? Вешал головы на стену?

Девушка кивнула.

– Я делаю то же самое, – сказал Дерек, отпив еще кофе. Неизвестно, какая она следовательница, эта Клементина Лонграйт, но кофе варить умеет. – Я охочусь на жестоких и опасных животных в человеческом обличье. И сохраняю трофеи как символ своей доблести. В статью об осквернении могил и глумлении над покойными это не вписывается. Если мы закончили с моими проблемами, давай все-таки поговорим о деле.

Клементина откинулась на спинку стула. Дерек видел, что она сражается с желанием все бросить и уйти. Ей противно. Ей душно с ним в одной комнате.

– Джонатан Мур, тридцать пять, вдовец, – наконец, сказала она. – Найден вчера утром в квартале святого Сонти в Червивом проулке. Правая рука отрублена выше запястья, лежит рядом, указательный и большой палец оттопырены, три остальных прижаты. Полицейский анатом провел вскрытие, причина смерти – остановка сердца. Его словно выключили.

Дерек знал Червивый проулок: скверное местечко, конечно. Там и не такое находили.

– Ритуальное убийство? – предположил он.

Клементина кивнула.

– Возможно. Правая рука с оттопыренными пальцами – жест секты Седьмого солнца. Интереснее всего то, что раньше он был артефактором, но при обследовании ни малейших следов Дара не обнаружено.

Дерек презрительно усмехнулся.

– Ты умеешь работать с артефактами серии три-пятнадцать? Обычно твои коллеги размахивают ими, как булавой, а этого делать категорически нельзя.

Клементина взяла из держателя салфетку и Дерек приготовился к очередному удару. Но ему нравилось поддевать эту колючку, так что пусть терпит.

Она его не боялась. Брезговала, но не боялась.

– Умею, – сдержанно откликнулась Клементина. – Он утратил весь свой Дар.

Кто-то теряет, а кто-то находит. Джонатан Мур лишился Дара, а у Оливии и Глории он вырос во много раз и моментально загнил. Дерек не до конца понимал, какая здесь есть связь, но она точно была – он чуял ее тонкий, едва уловимый ягодный запах.

Он вообще не знал, как можно потерять Дар. Да, человек способен ослепнуть, например, но как вырвать из него душу?

– Я должен осмотреть тело, – произнес Дерек. – Его наверняка перевезли к нам, но мне нужен отчет вашего полицейского анатома. У тебя он, как я заметил, неполный. Подъезжай на Марбеля, тринадцать через час, привози то, что еще не довезла.

На щеках Клементины проступил румянец, ноздри дрогнули от гнева. Если она добралась до особого отдела, то была неплохим следователем – и сейчас ее натурально припекало от того, что Дерек относился к ней, как к секретарше. 

– Перед этим заедешь в торговые ряды на Соколином пере, – продолжал Дерек. – Там магазины артефактов, мастерские, лаборатории… И отличная лавочка с мерунзинским кофе, привези мне стаканчик.

Клементина подалась вперед, облокотилась на стол и отчеканила, глядя Дереку в глаза:

– Я не твоя девчонка на побегушках. И не собираюсь ею быть. Я следователь. И советую тебе хорошенько это запомнить.

Дерек тоже подался к ней, и несколько мгновений они смотрели на друга так, словно собирались поцеловаться – или вцепиться друг другу в горло.

– Из тех бумажек, которые ты мне принесла, следует, что дело веду я. А ты помощница, – Дерек одарил Клементину своей самой очаровательной улыбкой и подумал, что эта стычка потихоньку вытаскивает его из той черноты, в которую он рухнул вчера. – Вот и помогай. И не медли.

*** 

Анатомический театр на Марбеля, тринадцать размещался в угрюмом трехэтажном здании, облицованном черным мрамором, и выглядел торжественно и властно, как и все, к чему имеет отношение инквизиция. Выйдя из экипажа, Клементина увидела Флетчера: тот топтался у лестницы и разнаряжен был, словно на праздник.

– Ты сегодня прямо франтом, – хмуро заметила она.

Никакого кофе Клементина, разумеется, покупать не стала. При мысли о том, как Тобби смотрел на нее, как говорил, как язвительно кривил рот, в ней поднималась ненависть – настоящая, искренняя.

Герой, ага. Маньяк и моральный урод. Извращенец. Как и все в инквизиции.

– Конечно! – ответил Флетчер. – Мы с тобой, Клемми, идем к серьезным людям и должны выглядеть серьезно. Знаешь, я тебе даже завидую. Ты вчера такое видела..!

– Я и сегодня видела, – пробормотала Клементина и, пока они поднимались по лестнице, рассказала Флетчеру об утре в квартире Дерека Тобби. О коллекции в сундуке она, разумеется, не упомянула – ее новый знакомый не был похож на того, кто бросает слова на ветер, а Клементине не хотелось стать новым экземпляром в его собрании.

Но Флетчер только рукой махнул.

– Знаешь, он может вести себя не как джентльмен, – ответил он. – Это величина, ему все позволительно! И я собираюсь ему понравиться. Понравлюсь, покажу, что я знаю и умею – может, он и окажет протекцию. В инквизиции анатомы тоже нужны.

“Ты хочешь понравиться конченому психу”, – подумала Клементина и не ответила.

Тобби ждал их в одной из прозекторских: когда они вошли, инквизитор, одетый в черный костюм и такую же черную рубашку, стоял к ним спиной, смотрел в окно, и от всей его фигуры веяло настолько тяжелым, настолько невыносимым горем, что Клементина невольно поежилась. Услышав шаги, Тобби обернулся, быстро провел пальцами по раскрасневшемуся лицу и спросил:

– Отчет привезла?

– Добрый день, господин Тобби! – Флетчер улыбался так, будто его ясное солнышко озарило. – Клемми сказала, что вы запросили отчет, и я осмелился приехать лично, познакомиться и обо всем рассказать. Джереми Флетчер, анатом, особый отдел. К вашим услугам.

Мужчины обменялись рукопожатием, и Тобби едва уловимо улыбнулся. Клементина не могла не заметить, что на Флетчера он посмотрел так, словно тот был достоин уважения, а по ней скользнул взглядом, как по пустому месту.

Ничего нового. Клементина понимала, что ей придется много лет доказывать: она не просто соплячка, она ценный специалист на своем месте.

– По поводу Джонатана Мура, – Флетчер открыл саквояж, натянул тонкие перчатки и откинул простыню, открывая вчерашнего мертвеца. – Руку ему отсекли при жизни, рану сразу же прижгли. После этого он жил еще четверть часа. Причина смерти – остановка сердца, и вы знаете, господин Тобби, у меня сложилось впечатление, что совершенно здоровое сердце просто взяли и выключили. Кто-то дунул на лампу и погасил свет.

Тобби кивнул. 

– Еще! – Флетчер поднял указательный палец к потолку, а потом аккуратно открыл правый глаз мертвеца. – Взгляните-ка сюда. Видите зеленую точку? Она появляется, когда человек принимает вытяжку из таранзолы малой. Она обеспечивает покорность, южные бокоры дают ее своим рабам, чтобы те не разбегались с плантаций.

Тобби всмотрелся в глаз Мура, а потом прошел к соседнему столу и поднял простыню, открывая тело Глории Янссен. Дотронулся до ее век с таким видом, словно прикасался к святыне.

– Здесь тоже есть, – произнес он, и Флетчер метнулся, посмотрел и кивнул: есть. – Клементина, где можно купить вытяжку из таранзолы?

Клементина только плечами пожала. Она никогда не слышала о таком растении.

– Аптеки? – предположила она. – Оптовые базы химиков, фармацевтов и артефакторов?

– В столице ее нигде официально не купишь, – важно сообщил Флетчер. – Таранзола запрещена к ввозу. Вам нужны контрабандисты, с растениями работает Малыш Джонни. Вашего брата он не любит, зато должен услугу мне. Если придем вместе, то разговор получится.

Клементина считала, что уже успела получить некий опыт работы, но никогда не видела, чтобы ее так лихо оттирали от дела.

Час назад она сама готова была отказаться от работы с психом, который хранит волосы и кожу убитых ведьм – а теперь, когда Флетчер смотрел на Дерека Тобби так, словно готов был сделаться ковриком под его дорогими ботинками, Клементиной овладел азарт и желание показать, что она здесь не для того, чтобы приносить кофе.

– Хорошо, – кивнул Дерек. – Я сейчас загляну в наш изолятор, потом поедем к этому малышу Джонни.

Он перевел взгляд на Клементину и распорядился:

– Принеси воды, я таблетку запью.

*** 

Перед тем, как отправляться к Малышу Джонни, Дерек заглянул в инквизиционный изолятор – Оливию вчера разместили здесь в одной из лучших камер. Она напоминала комнату в недорогой, но очень приличной гостинице и, зайдя, Дерек убедился, что Оливия выглядит намного спокойнее, чем вчера.

– Вижу, тебе сегодня легче? – спросил он, усаживаясь на табурет.

Оливия сменила бальный наряд на простое темно-серое платье. Интересно, как скандал с фавориткой отразится на карьере Зауре? Дерек не был в курсе тех течений, которые охватывают работу министерства иностранных дел, но враги министра сейчас наверняка оживятся.

Ну и дьявол с ним. Тот, кто считает людей своими вещами, не должен долго радоваться жизни.

– Давит на голову, – призналась Оливия, глядя на потолок: Дерек знал, что в камень изолятора вживлены контролирующие и усмиряющие чары. – Но сейчас мне и правда намного лучше, чем вчера. Я даже…

Она смущенно улыбнулась и добавила:

– Я даже будто бы свободна. И его здесь нет.

Дерек понимающе кивнул.

– Посмотри-ка мне в глаза.

В левом глазу Оливии у самого зрачка была крохотная зеленая точка. Девушке тоже давали таранзолу – ну, министру несложно достать столько, сколько понадобится для усмирения фаворитки, которая не желает быть покорной куколкой и радовать хозяина, а плачет, дрожит от страха и ударяется в истерики.

– Ты принимала какие-то отвары? – спросил Дерек. – Успокоительные? Может, травы для облегчения женского цикла?

– Нет, – откликнулась Оливия. – Я очень давно не принимала никаких лекарств. Надолго я здесь?

Дерек вздохнул.

– Пока идет следствие. Твое дело, видишь ли, объединяется в серию с двумя другими. Боюсь это надолго.

Девушка улыбнулась, словно услышала прекрасную новость.

– Хорошо, – едва слышно сказала она. – Здесь он меня не достанет.

Расставшись со своей несостоявшейся невестой, Дерек отправился к Флетчеру. Обычно полицейские относились к инквизиторам с плохо скрываемой неприязнью, а этот так и рвался услужить. Наверно, задумался о смене работы и решил, что Дерек составит ему протекцию.

Или хочет как-то насолить Клементине.

Пожалуй, не стоит и дальше ее поддевать. Клементина была похожа на человека, который умеет делать выводы, а раз уж им приходится сотрудничать, то надо искать общий язык. Осталось понять, как это сделать с той, которая сунула руки по локоть в самую глубину души, и ее едва не вырвало от увиденного.

“Перетерпит”, – подумал Дерек.

Он был таким, каким был. Идти к штатному мозгоправу инквизиции было глупо, а частное светило психиатрии, к которому Дерек как-то заглянул на прием, интересовалось лишь количеством денег на счетах у пациента. Так что он решил все оставить, как есть: в конце концов, его маленькое занятие никому не приносило вреда.

А если лекарство хоть немного, но помогает – пусть будет.

Клементина ждала у входа в изолятор – высокая, стройная, похожая на натянутую струну. Проходящие инквизиторы посмотрели на ее форму со снисходительной усмешкой, и один из них, кажется, его звали Ульрих, негромко, но отчетливо произнес:

– А рот рабочий. Жалко, что только на полицию наработала.

Клементина услышала: обернулась, губы дрогнули, открываясь для слов – но Дерек успел раньше. Ударил коротко, так, что Ульрих согнулся, прижимая руки к животу – и добавил еще такой же резкий удар по носу.

Мельком подумалось, что это скандал. Инквизитор не должен заступаться за девушку в полицейской форме, так не принято, свои не поймут. Дереку следовало поддержать шутку, а не бить за нее.

Он хотел было сказать, что это его коллега, и нужно проявить уважение – но ничего не сказал. Пошел к Клементине, оставив подвывающего Ульриха его приятелям, и, потирая ушибленные костяшки правой руки, хмуро спросил:

– Где Флетчер?

– Договаривается о встрече. Будет ждать нас на набережной, – очень сдержанно ответила Клементина. Они неспешно двинулись в сторону стоянки экипажей и, когда битого Ульриха завели в здание, девушка негромко сказала: – Спасибо.

За свою честь ей всегда приходилось стоять самой – Дерек чувствовал, как она сейчас удивлена. Устроившись в экипаже, Дерек пристально посмотрел на покрасневшее лицо Клементины и спросил:

– Ты любила когда-нибудь?

Тяжелый румянец сделался еще гуще, и Дерек уточнил:

– Родителей, сестер, братьев? Питомца? Я хочу понять, знаешь ли ты, как работает механизм любви.

Экипаж выехал со стоянки и двинулся в сторону набережной. Сегодня было тепло и солнечно, вчерашний снег почти растаял, и там наверняка полно гуляющих. Весна окончательно пришла в Хаому, обняла всех теплыми и легкими руками и шепнула: теперь все будет по-настоящему хорошо.

И у весны были такие же глаза, как у Клементины Лонграйт. Глубокие, прозрачные, словно восточные топазы, голубые с прозеленью. Только глаза в ней и были по-настоящему красивы.

– Да, – откликнулась девушка, не понимая, к чему он ведет, и заранее готовясь отражать очередной удар или насмешку. – Маму и отца. Но их больше нет.

– Я знал Глорию с детства, – сказал Дерек. Снял шляпу, подставил голову теплому веселому ветру. – Любил ее сильнее, чем сестру или невесту. И вчера был вынужден исполнить свой долг, потому что иначе она разнесла бы половину столицы. Извини, если я был с тобой резок. Мне было очень плохо.

Клементина вопросительно подняла бровь, словно это признание и извинение удивило ее сильнее, чем удары по насмешнику.

– Да, – выдавила она. – Да, я понимаю. Мне тоже не следовало заходить дальше гостиной.

И эти слова ей тоже многого стоили.

– Вот и прекрасно, что понимаешь, – откликнулся Дерек, – тогда давай думать, что у нас есть. Два человека погибли, одна сидит за решеткой. Все они принимали таранзолу. У двоих резкое усиление и загнивание Дара, третий его полностью утратил. И с этим как-то связана секта Седьмого солнца, которая отрубила Муру руку… кто это такие, кстати?

– Флетчер говорит, что они ждут конец света. Таких солнц уже было шесть, все они несли смерть, – Клементина перечислила имена знаменитых серийных убийц, и Дерек покачал головой: люди готовы разбивать лоб в молитвах перед кем угодно.

Впрочем, удивляться нечему. Изъяны всегда привлекают. Чем они глубже и чернее, тем больше у них верных поклонников и последователей.

– Если так, то зачем им эти странные игры с чужим Даром? – спросил он. Сама мысль о том, что Дар можно отнять или усилить, вызывала в нем неприятный озноб, как от прикосновения Эвгара. Он даже думать не хотел о том, как способны развернуться создатели способа, и какой кровью тогда зальется мир.

– Может, хотят усилить свое Седьмое солнце? – предположила Клементина. – Собрать Дар со всех сторонников и перелить в него.

– Узнай, где они собираются, – приказал Дерек, и Клементина кивнула. – Есть ли у них своя церковь, что-то такое. Если да, то когда собрания, кто глава, кто участники и каков размер десятины. Это самое главное.

Дереку не доводилось иметь дело с сектами, хотя они были частью инквизиторской работы хотя бы потому, что привлекали много женщин – одиноких, небогатых, переживших горе и страдания, разочарованных в жизни и ищущих хоть какую-то надежду. В таких женщинах Дар загнивал быстрее всего.

– Флетчер на той неделе читал в “Хаомийском времени”, что у ювелиров был заказ почти на тысячу серебряных подвесок, – сообщила Клементина и показала знак секты. Дерек покачал головой.

– Тысяча это прямо армия. По всей стране, и это может быть вопрос государственной безопасности, – экипаж остановился, Дерек спрыгнул на мостовую и, обернувшись к Клементине, продолжал: – Езжай, я пришлю тебе письмовник.

– Не хочешь, чтобы я шла с вами, – очень сухо сказала Клементина.

– Не хочу, ты нужна в другом, – ответил Дерек и, не оглядываясь в ее сторону, пошел по набережной Хассури к “Непреклонному”. Старый корабль под весенним ветром и солнцем будто бы взбодрился, вспомнил юность, и его паруса наполнились свежим ветром, словно приглашали отправиться в очередной кругосветный поход.

Обычно днем на набережной было немного народу, но сейчас Дерек видел, что сюда на гулянье высыпали целые компании. Девушки на выданье шли стайками под присмотром мамаш и гувернанток: начинали заливисто смеяться, потом осекались, но смех все равно брызгал, его нельзя было удержать, как и юность и любовь. Солидные господа из делового центра через квартал важно шли в пальто нараспашку: обменивались комментариями по поводу волатильности. Две кумушки с корзинками остановились поболтать: гуляющая толпа обтекала их, как ручей обегает камни. Изящно отработал мастер карманной тяги – скользнул мимо одного из дельцов, выудил портмоне легчайшим движением руки. 

Шла весна, гуляли люди, все было, как всегда – но Глория лежала в анатомическом театре, тот, кто привел ее в храм, довольно потирал руки, и Дерек чувствовал, как на столицу накатывает что-то тяжелое и злое.

“Sanotto sotta mortavello, придет величайший муж”, – процитировал он Писание. Люди всю историю болтают о конце света, притягивают к нему все, что можно притянуть, а мир стоит – звенит девичьими голосами и смехом, пьет кофе из бумажных стаканчиков, обещает любить и хранить верность.

Но такие игры с чужим Даром, особенно если их поставят на поток – это и есть конец света, конец мира в его привычном понимании.

Дерек заметил Флетчера возле лотка с пирожками – тот собирался что-то купить, но, увидев Дерека, замахал ему рукой и воскликнул:

– Нас уже ждут! Идемте скорее!

*** 

Архивы, библиотеки и каталоги инквизиции открыты для полиции без специальных запросов, но когда Клементина шла по коридору в сторону нужной двери, каждый встречный и поперечный смотрел на нее, будто она была жирафом.

Новых сальных шуточек не последовало. Клементина решила, что если что, пропишет двоечку не хуже Дерека Тобби. И пусть ее потом снимают с дела – свои все поймут, а перед чужими незачем раскланиваться.

Но это чудовище заступилось за нее! Не стало смеяться, не поддержало шутку, не добавило от себя – а просто взяло и легким движением руки надавало шутнику по соплям. Может быть, не такой уж он и монстр, этот Дерек Тобби? И о своем чувстве к Глории он говорил так искренне, с такой печалью, что у Клементины сжалось сердце.

“Нет, он все-таки больной урод, – подумала Клементина, вспомнив сундук с коллекцией и поежившись. – Но работать-то все равно надо”.

Архивариус, молодой человек с темными волосами и сосредоточенным осунувшимся лицом, посмотрел в удостоверение Клементины, кивнул и поднялся из-за стола, опираясь на палку сложной конструкции. Проковыляв к нужному шкафу, он принес папки с документами и спросил:

– Вы теперь с нами работаете?

Клементина кивнула. Папок по Седьмому солнцу было пять, толщиной с Большой академический словарь каждая. Клементина со вздохом перенесла их на стол у окошка: придется сидеть с ними дотемна, пока Тобби и Флетчер заняты важными делами.

Архивариус улыбнулся.

– Вы бы лучше не носили сюда форму, – посоветовал он дружеским тоном старшего брата. – Мои коллеги, к сожалению, не всегда ведут себя как положено благородным людям.

 – Я уже заметила. Все инквизиторы смотрят на нас, полицейских, так, словно собираются плевать, – сдержанно согласилась Клементина. Архивариус нахмурился.

– Ну далеко не все, допустим, – произнес он мрачно, но Клементина не стала развивать тему.

Седьмое солнце действовало в Хаоме в позапрошлом веке, потом сектантов разогнали, и никто о них не слышал почти полтораста лет. Четыре с половиной папки были посвящены как раз событиям минувших времен: вместо снимков были карандашные портреты, и весьма впечатляющие – люди на них выглядели пугающими и почти нечеловеческими. Видимо, художник вложил в рисунки свою ненависть и страх.

Рук никому не отрубали. Сектанты собирались на проповеди и слушали о том, что шесть солнц Тьмы уже взошли над миром, и осталось дождаться седьмое. В основном же, секта привлекла внимание финансовыми махинациями: когда человек напуган концом света и хочет выжить, а не превратиться в пепел на развалинах мира, он отдаст все деньги и выполнит все, что потребуется.

Нынешним гуру Седьмого солнца был Натаниэль Марсден – на листке с его личным делом красовалась надпись “Косвенные данные”. С дагерротипического снимка на Клементину смотрел мужчина средних лет – темноволосый, обаятельный, с упрямым взглядом, с открытым и смелым лицом ученого. Он и правда был ученым, историком: когда-то работал в Королевской академии и имел кафедру, но вскоре поссорился с министерством образования, и ему быстро нашли замену. Клементина перевернула листок: ага, докторская диссертация посвящена нестыковкам в процессе Жильома де Ретца, который якобы велся с нарушениями всех правовых норм – все обвинения были сфабрикованы, чтобы конфисковать имущество маршала.

После увольнения из академии Марсден вел тихую и спокойную жизнь обеспеченного джентльмена: имел небольшой, но достойный счет, кстати, в “Стеффсоне и сыновьях”, проживал в собственном доме на Нортингтон-лейн и два раза в неделю посещал встречи книжного клуба в библиотеке Нортингтон.

“Вот вы и попались”, – подумала Клементина.

– Задумались? – улыбнулся архивариус. Видимо, ему было скучно сидеть здесь среди пыльных томов и папок, и он был не прочь поболтать.

– Немного, – ответила Клементина, торопливо переписывая в блокнот адрес Марсдена и библиотеки. Надо будет зайти туда завтра же – конечно, не в форме, а просто как читательница.

– Хотите загадку? 

Клементина улыбнулась.

– Давайте.

Архивариус взял карандаш, написал на листке какие-то цифры и произнес:

– Умирающий человек оставил на месте преступления вот это. Какая фамилия у преступника?

Клементина прочла цифры: 903472568. Как из этого вообще можно вывести фамилию? А хотя… единички нет. Зацепка.

– Его фамилия Ноукс, – ответила Клементина. – Это старохаомийское no-o’kes, нет единицы.

Архивариус заулыбался еще шире. На его потертом мундире красовался орден Мака: когда-то этот парень был героем, Мака выдают за боевые заслуги. Боевой инквизитор теперь сидит в архиве и передвигается, опираясь на трость – видно, вышел в отставку по ранению, а коллеги пожалели его и пристроили на непыльную работенку.

– Слушайте, вы просто умница! – похвалил архивариус. – Никто не смог разгадать мою загадку, а вы смогли.

– Загадка отличная, – одобрила Клементина и спросила: – Смотрю, у вас тут много свободного времени?

Это прозвучало как некоторая издевка, но архивариус только рукой махнул.

– Увы! Хотел бы я и дальше бегать за преступниками, но теперь лишь читаю о них. Все, что мне осталось, это мой книжный клуб.

– Случайно не в библиотеке Нортингтон? – поинтересовалась Клементина.

Книжных клубов в столице было не менее сотни, и это был выстрел из пушки по воробьям, но архивариус вдруг кивнул.

– Верно. Заметили в деле доктора Марсдена?

Клементина утвердительно качнула головой, и архивариус нахмурился и отрывисто произнес:

– Все это глупости. Клевета его ученых коллег, понимаете? Да, доктор Марсден уважает маршала де Ретца, а как его не уважать? Он герой войны, он алхимик и ученый! Но половина его имущества заложена церкви, и что получит церковь, если маршала казнят?

– Залог некому выплатить, – сказала Клементина. – И церковь получит все.

– Вот именно, – пробормотал архивариус, откинувшись на спинку стула и играя карандашом. – Де Ретца оклеветали, как и доктора Марсдена. Никакой он не гуру секты, он приличный и порядочный человек. Мы читаем книги и не ведем разговоров о конце света.

Кажется, он пустился в такие откровения только потому, что Клементина была девушкой – и понравилась ему. И этого нельзя было упустить.

– А возьмите меня в свой клуб! – предложила Клементина. – Я люблю свою работу, но, честно говоря, чахну на ней. Не с кем поговорить, например, об Ардальоне.

Ардальон был очень модным писателем, который метил в современные классики. Архивариус в очередной раз посмотрел на Клементину с уважением.

– Ардальонов “Механизм человечности” мы читали на прошлой неделе. На этой у нас Питерсон и его “Половина неба”. Читали?

– Пока нет, – ответила Клементина, – но очень много слышала. Во сколько вы собираетесь?

*** 

Малыш Джонни росту был громадного, обличья зверского и Дереку пришлось запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в лицо. Когда он появился на набережной и двинулся к кораблю, то гуляющие на всякий случай торопливо отступали в сторону. Поди знай, что у этой махины в голове, вдруг бросится. В пальцах у него была фиалка, которую Малыш Джонни держал с невыразимой нежностью.

– Ну вот, я пришел, – прогудел он, подойдя к Флетчеру. Голос, вопреки ожиданиям, оказался приятным – спокойным и мягким, словно где-то в глубине уродливой плоти сидел оперный певец. – Это что за гробовщик с тобой?

– Этот гробовщик нас всех закопает, если понадобится, – ответил Флетчер. – Здорово, Джонни, к тебе есть дело.

– И тебе не хворать, – Малыш Джонни аккуратно пристроил свою фиалку за лентой шляпы Дерека и заметил: – Фиалки для памяти, нарциссы обманчивые надежды, уже поднимаются на клумбах возле Центральной библиотеки.

– А таранзола малая? – спросил Флетчер. – Мы к тебе, в общем-то, по ее поводу.

Малыш Джонни усмехнулся. Половина зубов во рту были железными, и Дерек представил, как он одним махом перекусывает шею жертвы. Видение впечатляло.

– Таранзола для крепкого сна и чтобы дети были послушными, – ответил здоровяк. – Бокоры дают ее своим рабам, и те весь день трудятся на плантациях. Но можешь о ней забыть, таранзолы больше нет.

Дерек вопросительно поднял бровь.

– Как это?

– В мире всего четыре плантации. Джуннань, Халь-Халис, Шеллианская пустошь и остров Тиан, – перечислил Малыш Джонни. – Все они теперь закрыты, вывоза нет, все прежние партии исчезли.

Дерек вопросительно поднял бровь. Получается, кто-то подгреб под себя всю таранзолу мира, и никто ему не помешал.

– То есть, как? – удивился Флетчер.

– То есть, так, – меланхолично откликнулся Малыш Джонни. – Для нашего брата таранзолы больше нет и в ближайшие лет пять не будет. Я был месяц назад в Джуннане, видел все своими глазами. Плантации оцеплены ребятками в форме без знаков отличия. И видок у них такой, что им лучше не попадаться.

– Кто-то выкупил плантации? – предположил Дерек. – Правительства? Мафия?

Малыш Джонни улыбнулся так, словно Дерек забавлял его.

– По их виду они любое правительство разотрут и выбросят. Забудьте о таранзоле, ищите другие травки. Фиттония от головной боли, золото мимозы для спокойного сна… Много разных хороших трав есть в мире.

– А таранзолу могут выращивать в Хаоме? – спросил Дерек. – В парниках, в оранжереях?

Он видел ананасы и персики, которые зимой подавали в дорогих кафе – и выведены они были в оранжереях Королевского ботанического сада.

– Ну вас же интересует поле, а не кустик? Я не знаю в Хаоме таких полей. А кустик смысла не имеет, для капли настойки нужна минимум сотня таких. А на прием нужно пятнадцать капель, – Малыш Джонни почесал кончик носа и спросил: – А что у вас за проблема-то, м’лорд? Говорю ж, на таранзоле свет клином не сошелся. Подберем другое.

“Моя проблема в том, что завтра похороны Глории”, – подумал Дерек. Снова сжалось сердце, заныл затылок. Ожила тоска, поскреблась в груди.

– Кому и когда поставляли таранзолу в последний раз?

Малыш Джонни неопределенно пожал плечами.

– Полгода назад привез пять пузырьков. Заказывали ребята из семьи Марчедан, они на Западных пустошах работают с рубиновой шахтой.

Западные пустоши были дальней окраиной Хаомийского королевства. Дерек однажды искал там ведьму – нашел, убил, положил в коллекцию очередной экземпляр.

– Есть травы, которые влияют на Дар в человеке? – спросил он.

Таких трав, разумеется, не было – инквизиция бы о них знала. Малыш Джонни пожал плечами. Его собственный Дар был крошечным, как светлячок.

– Дар либо есть, либо нет, – с философским видом сообщил Малыш Джонни. – И лучше с такими вещами не играть и не лезть туда, есть вещи, какие Господь не прощает. Я бы вам пятитравное зелье посоветовал. Похуже таранзолы, конечно, зато потом сердце не болит.

В состав зелья, которое посыльный Малыша Джонни доставил на набережную через полчаса, входил боярышник, пион, мята, валериана и пустырник. Дерек изучил наклейку на бутылочке, отметил, что у Малыша Джонни изящный, почти каллиграфический почерк, и спросил:

– Зеленые пятна это точно следы таранзолы?

– Конечно! – Флетчер, кажется, даже обиделся. – Я это знаю наверняка. Только таранзола.

Значит, эта травка была у Зауре, который пичкал ею истеричную фаворитку. У Янссена, который почему-то поил Глорию таранзолой. И у Джонатана Мура. В министерских кругах нет проблем с добычей нужного зелья, особенно по линии Зауре и иностранных дел. Но откуда таранзола оказалась у начальника отдела кредитования? Невелика птица.

– Ладно, – вздохнул Дерек. – Не буду больше вас задерживать.

Распрощавшись с Флетчером, который с неохотой пошел прочь по набережной, Дерек облокотился на изящный парапет и, глядя, как играет солнце на волнах, думал, что пока ничего не укладывается в единую линию. Между собой были связаны самые разные люди, и он не видел, куда уходят нитки.

И от этого с каждой минутой становилось тоскливее.

– М’лорд, вы бы это… пожертвовали бедным людям на пропитание хоть пятигрошник?

Дерек обернулся на голос и сразу же почувствовал едва уловимый укол в шею. Он успел увидеть пропитую физиономию какого-то оборванца, успел потянуться к горлу, и его повлекло во тьму.