Семеро по лавкам, или "попаданка" во вдову трактирщика

— Олеся, вставай! — кто‑то настойчиво тряс меня за плечо. — Егорка с соседскими мальцами опять со двора сбежал на перекаты… А Анушку вчера в потёмках я у конюшни поймала, глазки купцам строила!
Я застонала. Что за странный сон? Кто все эти люди? Попыталась отвернуться и доспать. По моим ощущениям, до будильника ещё не меньше пары часов. Но странная тётка, словно рождённая моим воображением, не унималась.
— Олеся! — она снова тряхнула меня за плечо. — А ещё молочник из деревни пришёл… И мясник… Денег требуют! Говорят, заплатить надобно, иначе больше ни молока, ни мяса возить не станут…
— Так заплати! — вырвалось у меня в сердцах, и я удивлённо замерла.
Голос был не мой: писклявый, тоненький, пронзительный, будто кто‑то провёл пальцем по мокрому стеклу.
— Кто это сказал?! — невольно вырвалось у меня. И снова чьи‑то чужие губы произнесли мои слова. — Что происходит?!
Я открыла глаза и села на постели, мечтая то ли проснуться, то ли разобраться с шутниками, которые проникли в мою квартиру и устроили этот нелепый цирк. И замерла, с ужасом оглядывая окружающее пространство.
Грязные бревенчатые стены, покрытые копотью; над головой такой же закопчённый потолок, или, вернее, просто доски, небрежно уложенные на толстые деревянные балки, сквозь которые проглядывала крыша из грязной соломы… А запах: смесь сырости, плесени, грибов, прогорклого жира и кислого «аромата» заброшенного жилища…
— Где я?! — ахнула я, ущипнув себя за руку. Всё ещё надеялась, что вот‑вот проснусь.
— Дак где‑где? — с удивлением спросила старуха: седая, в сером застиранном платке и неопределённого цвета то ли платье, то ли халат. Впрочем, на мне было надето точно такое же тряпьё. — Дома…
— Дома?! — голос предательски дрогнул.
Я точно не спала. Вслед за запахом пришло осознание собственного тела, и боли. Зря я щипала себя за руку: болело всё — спина, ноги и почему‑то одна щека. Что‑то сильно загораживало обзор. Я подняла руку, дотронулась до лица и вскрикнула.
— Вот говорила я вчера, надобно холодного приложить, — проворчала старуха. — У Прошки‑то рука тяжёлая, как и братца евоного… Теперича сколько дней кривая ходить будешь…
Она тяжело вздохнула.
— Прошка? — переспросила я шёпотом. Чужой голос уже не пугал, став почти привычным. — Кто этот Прошка?!
Старуха бросила на меня быстрый взгляд и всплеснула руками:
— Неужто запамятовала?! Деверь твой… Как муж твой помер, так ты ему весточку и отправила. Вот он и примчался, жениться. Два дня куролесил, вроде угомонился. Завтра пойдёте в храм. Я уже батюшке подношение отнесла, как ты велела; сказал — оженит вас, не будет ждать годину‑то. Чай, знает, что вдовой бабе с семью детишками жизни не будет.
Я кивнула, хотя по‑прежнему ничего не понимала. Голова шла кругом, подташнивало. Хотелось прилечь и разобраться, что к чему…
Ещё вчера вечером я жила совсем в другом месте. У меня была работа, своя квартира и счёт в банке. Я мечтала купить машину и дачу на берегу южного моря…
Но сейчас всё это казалось сном, реальность вокруг разительно отличалась от моих воспоминаний.
И тут до меня дошло:
— Оженит?! Нас?! То есть меня?!
— Ну дак не меня же, — рассмеялась старуха. — Не у меня ж семеро по лавкам‑то. Чего это с тобой такое, а? Вроде ж не пила вчера…
Старуха взглянула на меня с подозрением и махнула рукой:
— Ладно, лежи… Сама за дитями присмотрю сегодня. И скажу молочнику‑то с мясником, чтоб после свадьбы приходили. Пусть Прошка разбирается, кто и сколько кому должен.
Она вышла из грязной избы через распахнутую настежь дверь, бормоча себе под нос так громко, чтобы я точно услышала:
— Тоже мне придумали… К бабе явились. Вот неймётся им. Знают, поди, что Прошка теперича за хозяина будет. У него‑то не забалуешь. Гроша лишнего не получишь. А будешь шибко напирать, так он и кулаки почесать не дурак.
Старуха вышла, а я осталась одна.
На миг закрыла глаза… Почудилось, что если открою их, весь этот кошмар закончится, и я снова окажусь там, где ещё вчера был мой дом.
Но нет: сколько я ни моргала, реальность оставалась всё такой же нерадостной: грязный сарай, избитое тело и фингал под глазом от деверя‑Прошки, моего будущего мужа.
Я опустилась на низенький топчан, накрытый грязной рогожкой, жёсткий, без матраса и перины.
А ещё есть дети… Старуха сказала: «Семеро по лавкам…»
В груди что‑то шевельнулось при мысли о детях, что‑то тёплое, мягкое и нежное, отчего на губах сама собой появилась глупая улыбка. Это были не мои чувства, а той, что говорила тонким, пронзительным голоском… Той, что жила здесь, в грязном сарае… Той, которая послала весточку Прошке, чтобы выйти замуж за человека, распускающего руки. Потому что у неё семеро по лавкам…
В той жизни, где были квартира, работа и мечты о машине и даче, детей у меня не было. Да и семьи‑то не было, если не считать семьёй старого кота, ушедшего на радугу пару лет назад.
Сначала не хотела — не до замужества было: училась. Потом строила карьеру. Потом, когда доходы позволили не пахать по двадцать часов в сутки, решила немного пожить для себя. А когда опомнилась, уже исполнилось тридцать пять: ни кола ни двора, только работа и умерший от старости кот.
Тогда, оплакав любимца, я решила изменить свою жизнь: подкопить денег на декрет и родить для себя. В тридцать пять совсем не поздно стать мамой.
Замуж, конечно, тоже хотела, но не за кого попало. Зачем мне муж просто так, для галочки? Нет, я мечтала о человеке, с которым будет лучше, чем одной. Но такие мужчины словно испарились: хороших разобрали ещё в молодости, в сорок они уже были прочно женаты. И хотя «второй сорт — не брак», но просто положить «штаны» на диван, чтобы были, я не собиралась. Лучше быть матерью‑одиночкой, чем терпеть рядом посредственного мужчину.
Но та, что была раньше мной здесь, в этой жизни, думала иначе. Ради детей она готова была терпеть что угодно: побои, издевательства, изнуряющую работу с утра до ночи в трактире мужа, который был ничем не лучше своего братца.
Её воспоминания подкрались незаметно, очень осторожно, мягко, словно боялись причинить неудобство. Она, та Олеся, и сама была такой же: мягкой и незаметной. В собственном доме старалась никому не мешать, держаться в тени, делать вид, будто её вовсе не существует. Впрочем, вряд ли я могла её в этом винить.
Всё хорошее, что было в её жизни, осталось в раннем детстве, во времена, когда была жива мама. Потом мать умерла, и отец женился во второй раз, на женщине с двумя дочерьми. Мачеха невзлюбила падчерицу с первого взгляда и принялась гнобить её, превратив в служанку для себя и своих дочек.
Очень похоже на историю Золушки?
Вот только Олеся — не Золушка. И в мужья ей достался не принц, а трактирщик, женившийся на ней, чтобы не платить за работу на кухне. Муженёк относился к Олесе ничуть не лучше мачехи, только рука у него была тяжелее, а следы от побоев заживали куда дольше.
Но Олеся всё равно была благодарна ему, ведь впервые в жизни кто‑то любил её. Любил по‑настоящему, самозабвенно, искренне и от всей души. Только это был не муж, это были её дети. И Олеся отвечала им тем же.
Недавно её муж повздорил с заезжим молодцем, о котором потом говорили, что он из Теней — клана наёмных убийц. Тот, недолго думая, вонзил тонкий и узкий стилет в печень задиристого трактирщика и исчез, словно его и не было. Муж промучился пару дней и всё‑таки умер, оставив Олесю одну с семью детьми… и трактиром в собственности.
Под давлением той самой старухи, что разбудила меня, Олеся решила снова выйти замуж и передать трактир мужу. Чтобы имущество не ушло на сторону, выбрала в женихи Прошку. Старуху, кстати, звали Авдотья. Она работала в трактире кухаркой, жалела Олесю и постоянно учила её уму‑разуму, разумеется, на свой лад.
Сама Олеся замуж не хотела, настолько сильно, что уже несколько ночей не могла сомкнуть глаз и в отчаянии молила богов о помощи. Она отчётливо понимала: трактир без мужчины не потянуть. У неё не было ни необходимых знаний, ни практических умений, ни твёрдого характера, чтобы управлять заведением.
И вот сегодня утром я проснулась в её теле… Выходит, боги всё‑таки откликнулись на мольбы.
Наверное, я должна была возмутиться: как так, какие‑то боги решили проблемы Олеси за мой счёт? Но вместо этого я не ощущала ничего, кроме решимости. Я была готова справиться со всеми бедами — и сделать это по‑своему.

Раз уж я оказалась здесь, стоило всерьёз задуматься о будущем. Менять свои взгляды на мужчин и замужество я не собиралась. Замуж за Прошку точно не пойду. Трактир, конечно, не отделение банка, которым я руководила в прошлой жизни, но справиться смогу. В моём подчинении была почти сотня человек, неужели не управлюсь с одной кухаркой, семерыми детьми и парой контрагентов вроде молочника с мясником? Конечно, справлюсь.

Прошку нужно отправить восвояси, он здесь лишний. И бить себя я ему не позволю. Стоит только попробовать поднять руку на меня или детей, найду способ дать отпор. Не обязательно ядом в борщ (хотя идея занятная), но объясню на его языке: я не та тихая Олеся, к которой он привык. Я — другая.

Первым делом — дети. Их нужно пристроить к делу.

Что там говорила Авдотья?

Анушка, старшая, тринадцать лет, «глазки купцам строит»? Отлично, справится с работой официантки. Пусть бегает между столами с подносом. Предупрежу Мишаню, чтобы присматривал: если кто из гостей позволит лишнее, сама разберусь. Без сожалений. За дочь и морду расцарапаю, и достоинство дверью прищемлю.

Мишаня — наш вышибала. По воспоминаниям Олеси, местный «дурачок», которого боги наделили недюжинной силой и огромным ростом. При этом невероятно добрый, просто вид у парня свирепый.

Егорка, второй ребёнок (на два года младше Анушки), тот самый, что сбежал на перекаты. Определим его в курьеры: любит бегать, а он старший сын, будущий наследник трактира. Пусть начинает с низов. Работы немного, но достаточно, чтобы устать и не лезть в опасные места. На перекатах сильное течение, оступишься, и всё. Даже взрослые мужики там осторожничают.

Машенька и Сонюшка (десять и десять лет) — на кухню, в помощницы к Авдотье. В этом мире дети взрослеют рано: с шести лет уже включаются в работу по хозяйству.

Младшие пока вне дела: Ванюшке — пять, Дашутке — три, Сашеньке — чуть больше года. От них хлопот меньше, а Ванюшка, несмотря на возраст, самый смышлёный, присмотрит за малышами.

Теперь трактир. Наследство от погибшего супруга.

Заведение небольшое, непопулярное: стоит у крепостной стены городка, гостей мало, только те, кто не успел попасть в город до заката. Возможно, поэтому, а может, из за никчёмного руководства мужа, мы едва сводили концы с концами. Долги по всем фронтам: молочник, мясник, мельник, пивовар… Суммы неизвестны, муж ничего не говорил Олесе, но кредиторы наведываются регулярно. Узнают, что я выгнала Прошку и взяла управление в свои руки, ждать не станут.

Значит перво-наперво нужно договориться об отсрочке платежей или найти деньги на погашение долгов. И проверить, не осталось ли у мужа заначки (уж он то пил не наше пиво, а что то подороже).

Но самое главное, убраться в доме. Жить в такой грязи совершенно невозможно. Надо отмыть грязь и копоть, разделить комнату на зоны, повесить занавески, у каждого ребёнка должен быть свой уголок.

Решительно поднялась с лавки. Валяться некогда — работы непочатый край.

Первым делом вытащила на улицу все постели: проветрить, выбить пыль, высушить на солнце.

Муж спал на большой кровати с периной. Я — на лавке. Дети — на полатях, под потолком, на старых овчинных полушубках с вылезшим мехом.

Оказалось, что «дерюжка», на которой я спала, тюфяк. Сено внутри слежалось в труху. Развязала завязки, вытряхнула мусор, простирала в щёлоке и повесила сушиться на перила крыльца. Потом схожу на конюшню, набью свежим сеном.

Перина мужа — старая, но добротная. С трудом вытащила её на крыльцо, бросила на траву. Пусть сохнет. Потом выколочу палкой (выбивалки нет) и занесу обратно. Решение принято: кровать отдам старшим девочкам. Анушке уже тринадцать, не дело спать с братьями.

Моя активность не прошла мимо Авдотьи. Она примчалась, как только я появилась с периной на крыльце, и бросилась помогать, причитая:

— Ну, слава богам, поднялась. А то я уж думала, совсем ты плоха стала. По Трохиму убиваешься… А уборка — она полезна. Всю дурь из головы мигом выбьет. Сейчас порядок наведешь, принарядишься, и как Прошка проснётся да в себя придет, так и в храм можно. Батюшка то вас быстро оженит…

— Нет, — оборвала я её, едва речь зашла о свадьбе. — Не пойду я за Прошку.

Авдотья уставилась на меня, будто у меня выросли ослиные уши.

— Да как же…

— А вот так, — перебила я. Раньше Олеся молча кивала, соглашаясь со всем. — Трактир после смерти Трохима мой. Сама справлюсь. Никаких пьянчуг с тяжёлыми кулаками мне не нужно.

— Да как же ты одна?! — всплеснула руками Авдотья. — Ох, видать, сильно Прошка ударил, не в себе ты, милая. Надобно к знахарке сбегать, отвара какого нибудь испросить… Успокоительного… О себе не думаешь, так хоть о детях подумай! Потеряешь трактир, будут скитаться по подворотням. Плохо кончат! Ничего… Прошка, как проснётся, чай, сумеет втолковать тебе что к чему.

— Как раз о детях я и думаю, — отрезала я, стараясь, чтобы тоненький голосок звучал твёрдо. — Не пойду за Прошку. Хватит с меня мужиков. От них одни проблемы: пьют, бьют, гуляют. Зачем мне такой муж? С трактиром справлюсь и без них. Не бином Ньютона.

Старуха нахмурилась:

— Не по нашенски говоришь… «Бином»… Чегой то такое?

— Просто вспомнила, купцы говорили… — пожала плечами я, мысленно чертыхаясь. Прокололась. О том, что я не та Олеся, рассказывать нельзя.

— Ты бы, Олеся, поменьше купцов слушала. А меня побольше. Они то что? Приехали и уехали. А ты мне, поди, не чужая… Внучатая племянница моего Петра… Сродственница… Забыла, что ли? Это же я тебя к Трохиму привела, когда дома совсем невмоготу стало.

Я едва сдержала смешок: «А вот и Фея крёстная…»

— Да как такое забудешь, — улыбнулась я, копируя её говор. — Век помнить буду… И благодарить…

Еле удержалась, чтобы не добавить: «Зуб даю!»

— Ох, и странная ж ты, — покачала головой Авдотья. — Видать, не зря годину ждать надобно после смерти то… Ладно, скажу Прошке, что батюшка не согласился оженить вас так быстро. Пусть поживёт пока в городе, подождёт, когда ты в ум придёшь.

Спорить не стала. Пусть живёт где хочет. Главное, Авдотья нашла повод заставить Прошку отступить. А я то переживала, что придётся отказывать ему со скандалом… Опухший глаз и раздутая щека наглядно показывали, чем грозит недовольство деверя.

Потом я отыграюсь, он пожалеет, что распускал руки.

Пока разговаривали, разложили перину, вынесли шкуры с полатей, развесили на заборе. На свету старые полушубки выглядели ещё плачевнее. Взяла на заметку: срочно сшить мальчишкам тюфяки. Спать на сене лучше, чем на голых досках.

И постельное бельё нужно. И подушки. Олеся и её семья не привыкли к «роскоши», но мне некомфортно без наволочки, простыни и пододеяльника.

— Раз уж оклемалась, может, поможешь мне на кухне? — Авдотья отряхнула руки и белый фартук поверх серого платья.

— Народу то нет, — отмахнулась я. Ни одной подводы во дворе, купеческие обозы либо уехали, либо не приезжали. Одиноких путников накормить несложно. — Пока дома уберусь. Грязь отмою, копоть отскоблю. Печь побелить не мешало бы.

Авдотья кивнула. Когда она ушла, я поймала себя на мысли: страшно идти в трактир. Вдруг наследство не такое, как я придумала? Вдруг его легче сжечь, чем превратить в приличное заведение?

Фыркнула, подавляя страх: «Справлюсь. Чай, не „бином“».

После выноса постели взялась за веник. Прежде чем мыть окна, стены и полы, нужно вымести сор и паутину, в изобилии висевшую в углах.

Я ещё не закончила, когда на крыльце послышались тихие, крадущиеся шаги. В горницу просочились, замерли у стенки две девочки — мои средние: Машенька и Сонюшка. Авдотья отправила их ко мне, велела помочь матери.

И я бы не отказалась от помощи, если бы не одно «но».

До этого я видела детей глазами той, другой Олеси. В её представлении девочки выглядели бойкими, шустрыми, крепкими. Но реальность оказалась иной, словно мать смотрела на них через кривое зеркало.

Маленькие, большеглазые, худенькие до прозрачности. Тоненькие шейки, острые от худобы ключицы, торчащие из широких воротов старых, затасканных рубах ниже колен. Жиденькие белёсые волосы заплетены в две тощие куцые косички. Они совсем не походили на крепких и бойких девиц. На миг мне показалось, что Машенька и Сонюшка держатся за руки лишь потому, что не способны устоять на ногах без поддержки друг друга.

— Дети, — вырвалось у меня само собой, — вы сегодня завтракали?

— Да, мама… Авдотья дала нам хлеба…

— И сыра…

Говорили они так же тихо, как их мать. Старались быть незаметными, прятались в тени дома, испуганно ёжились под моим пристальным взглядом.

У меня сердце защемило от боли, моей боли, а не той, что была их матерью.

— Хлеба и сыра? — переспросила я. — И всё?!

Девочки опустили глаза в землю, синхронно пожали тощими плечиками. Одинаковые, как близнецы.

Я подхватила их за руки и потащила на кухню. Точно знала: Авдотья каждое утро варит кашу на мясном бульоне для гостей. Гостей сегодня почти не было. Почему тогда девочкам достался только хлеб и сыр?

Оказалось, мой муж запретил нам есть то, что готовилось для постояльцев. Мы с детьми питались всухомятку: запивали чёрствый хлеб и засохший сыр, который уже нельзя подать людям, чистой водой.

Авдотья смотрела на меня круглыми от удивления глазами. Она явно не понимала, почему я недовольна. А я еле сдерживалась, чтобы не достать мужа из могилы и не убить его ещё раз, теперь уже своей рукой.

Как Олеся могла спокойно смотреть на это? Почему смирилась? Почему не боролась за своих детей? Почему не прикончила Трохима, пока он спал?

Я бы ни секунды не стала терпеть такое отношение к своим детям. Уничтожила бы гада сразу, как только он заикнулся о том, что детям нельзя давать нормальную еду.

Прикрыла глаза, выдохнула. Нужно думать о будущем, а не корить никого за прошлое. Теперь нет ни Трохима, ни той Олеси. Теперь у детей есть только я.

Четверо ребятишек мал мала меньше испуганно таращились из тёмного угла, как большеглазые мышата. Сашенька, самый младший, лежал в большой корзине и, казалось, спал.

— Авдотья, накорми детей кашей, которую ты сварила для гостей, — приказала я. — Мы будем кормить их горячей пищей три раза в день. И не жалей мяса, дети должны хорошо питаться.

Авдотья вскинулась, хотела что то ответить, но я не стала ждать. Рванула прочь. Мне было невмоготу смотреть на голодных детей, которые всю жизнь провели при кухне, но никогда не ели досыта. Это не мерзость. Это гораздо хуже.

На крыльце я столкнулась с Анушкой. Олеся помнила её почти взрослой. Да и Авдотья говорила, что старшенькая строит глазки купцам. Но сейчас передо мной стояла худенькая девчушка, едва достававшая мне до груди. Кожа да кости. Что она могла строить купцам? А даже если строила, у меня больше вопросов к купцам, чем к дочери.

— Мама, — Анушка опустила глаза.

Я шагнула вперёд и обняла её. Просто порыв. Сжимая тоненькое тело, всхлипнула от жалости к ней, к остальным детям и даже к себе. Но ничего. Чёрная полоса для них закончилась. Началась белая.

— Иди, — улыбнулась я и подтолкнула дочь к кухне, — Авдотья накормит всех кашей. С мясом.

— Это дядька велел?! — радостно ахнула Анушка.

Я покачала головой:

— Нет, милая, это я велела. — И добавила, увидев, как испуганно вскинулась моя девочка, понимавшая куда больше малышей: — Не бойся. Дядька Прошка ничего не сделает. Ни вам, ни мне. Я не стану выходить за него замуж. И теперь здесь я главная.

— Мама, — мои слова напугали Анушку ещё больше, — но разве так можно?!

Я погладила её по голове. Твёрдые мозоли цеплялись за собранные волосы.

— Конечно, можно, — уверенно заявила я.

Анушка сделала шаг к двери на кухню и замерла. Потом повернулась:

— Мам, а если ты теперь главная… Можно я начну собирать себе приданое? А то у девчонок уже по полсундука собрано! — торопливо добавила: — А у меня только платье твоё свадебное и всё…

— Конечно, можно, — снова кивнула я. — А про полсундука не беспокойся. Поможешь мне в трактире, и соберём тебе приданое всем на зависть.

Весь день я мыла, чистила и скребла. Дети крутились рядом. Утром, после непривычно сытной пищи, они заснули прямо на траве, вповалку, и до самого вечера ходили осоловевшие от сытости. Я смотрела, как Анушка, Машенька и Сонюшка обнимают во сне младших, и с трудом сдерживала слёзы.
Несчастные дети… Их мать даже ради них не смогла перестать быть слабой. Она ведь их любила. А я, глядя на сладко спящих ребятишек, чувствовала тепло в груди. Так хотелось обнять их. Всех шестерых…
Старшего сына — Егорку — я пока не видела: он всё ещё не вернулся с перекатов. Я уже готова была встретить вместо крепкого и румяного подростка худенького, недоразвитого от недоедания мальчишку. Но реальность преподнесла очередной сюрприз.
Я как раз белила печь, когда в горницу ввалился Егорка.
— Ты чего тут устроила, дура безмозглая?! — с порога рявкнул он и, замерев у входа, обвёл хмурым взглядом избу. — Тебе кто позволил тут хозяйничать? Думаешь, батьки нет, так всё можно? Тётка Авдотья сказала, что ты замуж за дядьку идти отказываешься. Совсем с ума сошла?!
Сказать, что я опешила, ничего не сказать. От неожиданности я застыла с тряпкой в руках, глядя на старшего сына. Ему всего двенадцать! Как он смеет так говорить с матерью?!
Мальчишка неправильно истолковал моё ошеломлённое молчание. Важно кивнув ввалившимся вслед за ним сёстрам, он заявил:
— Я мужик, и вы, бабы, должны меня слушать! Как я сказал, так и будет. А ежели кто ослушается… — он поднял вверх сжатый кулак, — так я живо разъясню, что к чему.
Я отмерла. Подошла к нему и нависла над ним.
Мой старший сын сильно отличался от остальных детей. В реальности он выглядел крепким и плотненьким, таким, каким его помнила Олеся. Эдакий маленький мужичок. Ему явно никогда не приходилось голодать, в отличие от Анушки, Машеньки и Сонюшки. И он явно копировал поведение отца.
Действовала я скорее на инстинктах, чем руководствуясь разумом. В голове по‑прежнему было пусто, словно наглость Егорки разогнала все связные мысли.
— А справишься? — вкрадчиво произнесла я. Как бы там ни было, я взрослая, а значит, сильнее двенадцатилетнего пацана. — Я ведь терпеть не стану. Ударишь меня или кого‑нибудь из сестёр или братьев, получишь втрое больше.
Егорка вытаращился на меня. Кажется, мне удалось удивить его так же, как ему меня. Или даже больше. Потому что раньше Олеся не просто молчала в ответ на подобные выпады сына, но и тихо радовалась: мол, настоящий мужик растёт. Даже когда этот наглый малец бил её, она не пыталась его останавливать или что‑то делать. 
Но в этот раз Егорка не поверил мне. Размахнулся, чтобы ударить. Я перехватила его руку и вывернула за спину, заставив согнуться и захныкать от боли.
— Я тебя предупреждала, сын, — спокойно произнесла я. — Никогда не смей замахиваться на меня. Я твоя мать, и ты должен уважать меня и слушаться. Ты всё понял?!
— Ты всего лишь баба, — проплакал он, пытаясь напомнить мне, где моё место.
— А ты всего лишь ребёнок, — слегка усилила я нажим, заставляя мальчишку взвыть от боли в вывернутой руке. Впрочем, я была осторожна: не собиралась его калечить. Хотела лишь преподать урок: если полагаться на силу, всегда есть риск нарваться на того, кто сильнее. — Я не позволю тебе колотить себя и сестёр. И грубить тоже не позволю. Ты всё понял?
В этот раз Егорка спорить не стал. Разрыдался и отчаянно закачал головой:
— Да… Да! Понял!
Я выпустила его руку. Прежде чем он успел сбежать из избы, ласково пригладила ладонью вихры на его макушке. Само так вышло, будто без моего участия.
Анушка и остальные дети вжались в косяки по обе стороны входной двери, чтобы пропустить его…
— Он сейчас дядьке жаловаться побежит, — вздохнула Анушка и опустила голову.
Сонюшка с Машенькой синхронно кивнули. А маленький Ванюшка выбрался из‑за спин сестёр и доковылял до меня. Взял за руку и пролепетал:
— Я защищу маму… Я тоже мужик…
Если при упоминании о Прошке у меня заныла ушибленная щека, то решимость младшего сына встать на мою защиту заставила улыбнуться. Угроза появления Прошки перестала казаться страшной.
Я присела на корточки и обняла малыша.
— Спасибо, сынок, — прошептала я ему на ушко. — С тобой я ничего не боюсь… А сейчас выполни мою просьбу: сбегай в трактир и позови Мишаню. Хорошо?
Сынишка кивнул и помчался к двери. Не зря в памяти Олеси он самый смышлёный.
Что ж, если Прошка решит заявить свои права силой, мне придётся ответить. 
Я обвела взглядом детей. Теперь надо сделать так, чтобы они не испугались.
— Девочки, — обратилась к старшим, — запомните: что бы я ни говорила и ни делала, не бойтесь. Всё, что я буду говорить про вашего папу, неправда. А всё, что буду делать, не так страшно, как выглядит. Поняли?
Они вразнобой кивнули и уставились на меня с потусторонним ужасом. Не глупые дети — прекрасно понимали, что ждёт меня, если сюда явится Прошка, чтобы показать, кто в доме хозяин.
Анушка была права: обиженный Егорка помчался к дядьке.
Не прошло и пары минут, как Прошка ввалился в избу, спросонок тряся кудлатой головой. В его волосах застряла солома, лицо выглядело помятым и очень недовольным, а глаза смотрели на нас так, будто мы все ему что‑то задолжали.
Он по‑хозяйски оглядел горницу, чуть задержав взгляд на испуганно вжавшихся в стену детях, а потом уставился на меня.
Внешне Прошка не был уродом. Напротив, если бы я увидела фото этого момента, то сочла бы снимок постановочным, а самого Прошку образчиком настоящей мужской красоты: широкие плечи, узкие бёдра, мощные руки и ноги, роскошные кудри цвета спелой пшеницы, короткая бородка, синие, словно бесконечное небо, глаза под длинными пушистыми ресницами и идеальными бровями. Всё портило только отражение его души в «зеркале»: Прошка был совершенно и откровенно туп.
— Ты че… — начал он и замолчал, не в силах передать то, что думает. Поднял кулак и, потрясая им, кивнул на Егорку, который, радостно скалясь, прятался за его спиной: — Ты эта… Мужик главный. Я главный.
Я не стала отвечать. Просто смотрела на него, презрительно вздёрнув бровь. И «это» хотело быть моим мужем?!
Словно прочитав мои мысли, Прошка рявкнул, переходя в другой режим:
— Жениться будем! Сегодня! Я сказал! — И со всей дури шандарахнул по дверному косяку. Дерево жалобно застонало. И я ему посочувствовала. Вот уж правда говорят: сила есть — ума не надо. Это про Прошку…
— Нет, — улыбнулась я и перешла на его «птичий язык», решив, что ничего более сложного он не поймёт. — Жениться не будем.
— Не будем?! — нахмурился он. — Как это? А трактир?
— А трактир после смерти мужа принадлежит мне и моим детям…
— Я тебя щас… — он сделал шаг, поднимая кулаки. Не собирался бить, хотел напугать. Пока напугать.
— Ещё шаг, — понизила я голос, зная, что это заставит его замереть и прислушаться, — и тебя ждёт такая же судьба, как твоего брата. Сдохнешь раньше времени.
— Чего?! — захлопал он глазами, становясь похожим на Егорку. Растерянный, словно услышал, как табуретка заговорила.
— Того, — повысила я голос. — Либо от убийцы нож в печень получишь! Либо от меня крысиного яда в питье! Я тебя терпеть не стану. Уяснил?!
— Да ты!.. — заревел он, словно раненный зверь, и кинулся на меня. Не видел, что как раз в это время за его спиной на крыльцо поднялся Мишаня, которого за руку привёл мой Ванюшка.
— Мишаня, помоги маме! — закричал младшенький звонко и пронзительно, быстро сообразив, что помощь вышибалы будет очень кстати.
Но я и сама не лыком шита. Кочергу приготовила заранее. И как только Прошка оказался достаточно близко, схватила её и принялась изо всех сил лупить деверя, не особенно разбирая, куда попадаю.
Не знаю, получилось бы у меня остановить его в одиночку, но вовремя вмешался Мишаня. В один миг он оказался позади Прошки, сграбастал его своими ручищами и прижал к груди, как ребёнка. Мой несостоявшийся муж пытался вырваться, но только усугубил сходство с младенцем, который орёт и беспорядочно сучит ручками и ножками.
Всё произошло так быстро, что я не сразу сообразила: опасность миновала. Ещё пару раз махнула кочергой в воздухе… А когда поняла, что мне больше ничего не угрожает, отбросила кочергу, сдула с мокрого лба прядь волос и заявила, глядя в налитые кровью глаза Прошки, который продолжал висеть в воздухе в объятиях Мишани:
— Вот так‑то… Я же сказала: теперь я здесь главная. Замуж за тебя не пойду, и трактир ты, Прошка, не получишь. Трактир мой.
Я глубоко вздохнула, расслабляясь, и приказала вышибале:
— Мишаня, вынеси Прошку за забор. И если он ещё раз переступит порог нашего трактира, можешь побить его как следует и вышвырнуть прочь. Ты понял?
— Понял, — прогудел Мишаня низким, утробным голосом. Ему бы в опере петь. — Побить, вышвырнуть прочь и не пущать.
— Именно, — кивнула я. — Не пущать.
Вышибала вынес Прошку из избы. Егорка исчез ещё раньше. Ванюшка кинулся ко мне и обнял за колени:
— Мама!
Я погладила мягкие вихры цвета спелой пшеницы.
— Ты молодец, сынок, — прошептала я. — И вы молодцы, — обернулась к девочкам, прижавшимся к стене и смотревшим на меня с ужасом. Анушка держала в руках Сашеньку, а маленькая Дашутка прижималась к Машеньке и Сонюшке. — Ничего не бойтесь. Дядька здесь больше не появится.
Я улыбнулась детям, обняла каждого, чтобы растормошить и заставить отмереть. Когда девочки расслабились, отправилась искать Егорку.
Как бы там ни было, он тоже мой сын. Пусть и воспитан отцом по образу и подобию своему. Но у меня ещё есть время всё исправить и сделать из мальчишки хорошего человека.
А Прошка в трактире больше так и не появился. Он ещё погудел несколько дней в городе, заливая обиду, и убрался прочь в неизвестном направлении.
В общем‑то, потом мне его даже жаль стало. Пришёл, понимаешь, мужик бабе «ума добавить». А она мало того, что речи стала вести непонятные, так ещё и кочергой отходила. И ладно бы она была одна — так вышибала скрутил «почти главу семейства», нахлобучил ему и вынес прочь, словно дитя малое. Ну как тут не обидеться?!
Егорка прятался в конюшне. Он забрался в самый дальний денник, который почти всегда пустовал, рухнул на кучу старой полуистлевшей соломы и рыдал в голос. Бедный мальчишка…
Из всех детей покойный Трохим выделял только Егорку. Позволял ему больше всех, называл наследником, по‑своему гордился крепким и нагловатым сыном. Не удивительно, что мальчишка тянулся к нему и старался быть таким, каким хотел видеть его отец.
Но в памяти Олеси я нашла и другое… Егорка кричал на сестёр, колотил их, был груб с ними и с матерью. Однако зимой, в самую студеную пору, когда в трактире не было гостей по несколько дней и им приходилось голодать, именно Егорка таскал из чулана еду сёстрам. Отец давал ему ключи и позволял заходить туда одному, тогда как Олесю всегда сопровождал сам, и потому она не могла взять больше, чем нужно.
— Егорушка, — я присела рядом и коснулась его плеча. Он сердито дёрнул телом, стряхивая мою руку, и продолжил плакать. — Нельзя быть грубым с другими и не получить грубость в ответ…
Он ничего не ответил, но мою ладонь, которой я погладила его по волосам, сбрасывать не стал.
— А на силу всегда может найтись другая сила, понимаешь? Я сильнее тебя, а Мишаня сильнее дяди Прошки…
— Я вырасту и стану таким же сильным, как папа! — прорыдал Егорка. — И вы у меня тогда попляшете…
Я вздохнула. Он говорил не своими словами, копировал Трохима. Тот любил трясти кулаком перед носом у Олеси и кричать, что вот он где нас всех держит, и мы попляшем, если попытаемся хоть на капельку ослушаться его приказа.
— Или какой‑нибудь проходимец воткнёт в тебя нож, и ты умрёшь, так же как папа… Нельзя полагаться только на силу. Посмотри на Мишаню: он сильный, сильнее дяди Прошки, сильнее твоего папы, но он всего лишь вышибала. А у твоего отца был трактир… Знаешь почему?
— Почему? — всхлипнул Егорка.
— Потому что твой папка, хотя и махал кулаками налево и направо, понимал: сила — не главное. Гораздо лучше договариваться. — И прежде чем сын возразил, добавила с весёлой усмешкой: — Вот представь: если бы папка не заплатил за мясо, а поколотил мясника, разве мясник в следующий раз привёз бы нам мясо? Или молочник — молоко?
— Не привёз бы, — он немного успокоился и уже не рыдал, хотя по‑прежнему лежал ничком на старой соломе.
Я осторожно потянула его к себе. Он поддался и поднялся, чтобы угодить в мои объятия.
— Ну вот видишь. Значит, сила — не самое главное. Гораздо лучше договариваться. Давай договоримся: я побуду главной, а когда ты вырастешь, трактир достанется тебе, как хотел папа. Хорошо?
Егорка прижался ко мне и замер, уткнувшись в подмышку. Я не сразу поняла, что он говорит. Только когда переспросила, он на миг повернул ко мне заплаканное лицо и выпалил:
— Но ты же баба!
Можно было начать убеждать сына, что баба тоже человек, но я решила пойти другим путём и сыграть на авторитете отца.
— Но это не помешало твоему отцу договориться со мной и соблюдать эту договорённость…
— Договориться? — он снова выглянул из‑под мышки. — С тобой? О чём?!
— О том, что мы муж и жена, — я отвела прядку волос со лба и ласково провела по горячей, опухшей от слёз щеке сына. — Что у нас будут дети, много детей. И что он будет заботиться обо мне и о вас.
Он на миг задумался и выдал:
— Но почему тогда…
Не договорил, замолк, но я поняла, о чём он: почему тогда отец колотил нас почём зря; почему сёстры недоедали; почему всё было так ужасно…
Я ответила так честно, как только могла:
— Потому что, когда я вышла замуж за твоего отца, я была очень молодая и глупая. И вместо того, чтобы тоже поставить свои условия, которые твой отец непременно соблюдал бы, просто согласилась на то, что предложил он. Мне не сладко жилось с мачехой, и я больше всего на свете мечтала сбежать из дома. Не думала о будущем дальше этого побега…
— А мы с тобой, — резко перевёл разговор сын, — о чём будем договариваться?!
— Мы с тобой договоримся, что я буду управлять трактиром, а ты будешь меня слушаться. Хорошо?
Сын на миг задумался и вздохнул:
— Но ты же баба! А я мужик. И значит, я главный!
«Вот, блин, на колу мочало — начинай сначала…» — тяжело вздохнула я.
— Хорошо. Ты главный. А теперь скажи, главный Егорка: ты знаешь, как держать трактир? Как договариваться с мясником и молочником? Сколько покупать пива? Когда латать крышу, а когда чистить печь на кухне? Знаешь?
Он отрицательно мотнул головой и опустил плечи.
— Вот то‑то и оно… Чтобы быть главным, тебе надо немного подрасти и многому научиться.
— А ты знаешь? — поднял на меня взгляд Егорка.
Я уверенно кивнула. Он на миг задумался и снова повторил, но теперь в его голосе слышалось отчаяние:
— Но ты же баба! Надо, чтобы ты вышла замуж за дядю Прошку!
— И тогда у нас с дядей Прошкой родится свой сын, — попробовала я зайти с другой стороны. — И он будет любить не тебя и гордиться не тобой, а своим сыном. А когда мальчик вырастет, именно он станет здесь главным. А не ты…
— Почему это?! — нахмурился Егорка. — Это папин трактир.
— Потому что трактир тогда станет дядей Прошкиным, — терпеливо объяснила я. — И у него будет свой наследник. Вот так‑то, Егорушка. Поэтому я и отказала дяде Прошке. Ведь этот трактир — твой. И когда ты вырастешь, станешь здесь главным.
Он кивнул, лицо мгновенно посветлело. Такой исход ему явно понравился.
— Так как, — напомнила я о главном, — мы с тобой договорились? Я управляю трактиром, ты меня слушаешься, а когда вырастешь, получишь своё наследство целым и невредимым. Идёт?
— Идёт, — кивнул Егорка и обнял меня. — Мам, но если что, ты говори мне… Я же мужик…
— Договорились, — я постаралась спрятать улыбку, чтобы Егорка не понял, как забавно звучит его «Я же мужик».
Из конюшни мы вышли вместе. Мир между нами был заключён, и договорённости соблюдались обеими сторонами в полной мере. Хотя первое время Егорка иногда забывался и начинал грозить сёстрам кулаками. Тогда мне приходилось напоминать ему о новых правилах.

Егорка принёс из чулана постельное бельё. Не совсем новое, конечно, скорее очень старое. Оно много лет пролежало в сундуке, заботливо переложенное полынью от моли, в ожидании своего часа.

Трохим купил трактир почти тридцать лет назад у старухи солдатки. Детей у неё не было, а сама она уже не справлялась.

И вот что интересно: Олеся, да и все остальные, всегда считали, что Трохим практически спас это заведение от разорения. Но стопка простыней из самотканого льна переворачивала всё с ног на голову. Очень странно, что в якобы процветающем трактире гости спали на голых тюфяках, а в разоренном — на простынях, пусть и довольно грубых.

Я сделала мысленную зарубку: спросить у Авдотьи о прошлом. Она ещё должна помнить.

А пока постелила новые простыни, пахнувшие полынной старостью, уложила детей и легла сама. За окном уже стемнело. Я страшно устала, мышцы ныли от напряжения. Зато в избе теперь царила чистота и порядок: все дети были выкупаны, а грязная одежда выстирана и развешана на верёвке во дворе.

Девочки никак не могли угомониться: шушукались и вздыхали. Для них спать на отцовской кровати, на старой перине, казалось почти райским удовольствием.

Егорка, правда, пытался занять место отца, но одного моего взгляда хватило, чтобы он отступил и полез на полати, надувшись, как мышь на крупу.

Заснула я быстро, едва успев мысленно пробежаться по пунктам плана на завтра: хорошенько осмотреть трактир; сделать ревизию запасов; пошариться в чулане…

Егорка сказал, что у отца были деньги, но где именно они хранились, сын не знал. Значит, я во что бы то ни стало должна найти заначку Трохима. Без денег мне придётся тяжко. Если уж в доме было так грязно, значит, и в трактире не лучше.

— Олеся! — меня опять разбудил громкий шёпот Авдотьи.

На миг даже показалось, что весь прошлый день мне приснился и я снова открыла глаза во вчерашнем утре. Но нет, вокруг царила ночь.

— Что случилось? — вскочила я. — Что то с детьми?!

— Нет, — Авдотья мотнула головой, — обоз приехал…

— Какой ещё обоз? — не сразу поняла я.

— Ну дак… купеческий… Ось у них сломалась по дороге, вот и тащились весь день. Только только до нас добрались. Разместить надобно. И накормить.

Я мысленно застонала. По ощущениям, я только только заснула. Мышцы ещё даже не расслабились, и каждое движение давалось с болью. Но и упускать клиентов было бы глупо: целые обозы у нас останавливаются очень редко.

— Хорошо, — прошептала я, — иду…

Авдотья кивнула и стремительно выскочила из избы. Я кое как натянула платье и добрела до стола с закрытыми глазами. Там лежали ключи от чулана, которые я забрала у Егорки. В окно, сквозь толстое полупрозрачное стекло, светила луна. Я зевнула, прикрывая рот ладонью, и огляделась. Дети спали.

На цыпочках, чтобы никого не разбудить, вышла на крыльцо. Тёмное небо, обильно усыпанное светлячками звёзд, казалось глубокой, опрокинутой над миром чашей. Лёгкий свежий ветерок залез под подол, вызывая мурашки от ночной прохлады. Я поёжилась и глубоко вдохнула, наполняя лёгкие воздухом. Одуряюще пахло ночной фиалкой. Её сладкий аромат обволакивал и шептал на ухо: «Спи… Спи…»

И я бы заснула, если бы не увидела, как во двор неторопливо въезжает вереница больших гружёных телег. Возчики негромко переговаривались, выстраивая телеги во дворе аккуратными рядами.

— Госпожа! — громкий резкий голос, раздавшийся снизу, заставил меня вздрогнуть.

Перед крыльцом, освещённый мертвенно бледным светом луны, стоял молодой купец.

— Мои люди проголодались и очень устали. Я прошу вас поторопиться.

— Да да, — кивнула я ему и сбежала со ступенек. — Конечно. Сейчас всё устроим в лучшем виде. Авдотья разогреет похлёбку, а я приготовлю комнаты. Сколько у вас людей?

Купец фыркнул:

— Четырнадцать… Но мои люди будут спать в обозе. Комната нужна только мне и моему отцу. Можно одну, главное, чтобы кроватей было две.

Не так я представляла себе первый рабочий день в трактире и первых гостей. Я то думала, у меня будет время осмотреться, изучить всё как следует. Но вышло иначе. Пришлось довериться памяти Олеси и подняться на второй этаж.

Третья дверь от лестницы — комната с двумя спальными местами. Я заглянула внутрь: вместо кроватей были нары, сколоченные из грубых досок по обе стороны двери, на которых лежали старые шкуры с круглыми пятнами залысин. Даже при тусклом свете луны, пробивающемся через давно немытое окно, было видно, как здесь неуютно. А ещё запах… Знакомый до боли запах грязного жилища.

— М да, ну и дыра, — купец, следовавший за мной по пятам, заглянул через плечо. — Что же вы, хозяюшка, трактир до такого свинства довели? Знал бы, какие тут у вас «хоромы», лучше бы в лесу заночевали.

Хорошо, что было темно. После его слов щёки вспыхнули огнём, в мочках ушей застучало сердце, а мне захотелось провалиться сквозь землю. Давно я не испытывала такого стыда. Пожалуй, даже никогда. Всё же я была весьма циничной дамой. В банке меня за глаза называли безжалостной стервой.

Но сейчас я чувствовала себя как школьница, которую поймали в туалете с сигаретой. В голове шумело, а все мысли мгновенно выветрились. И вместо того, чтобы отбрить наглого купца, я начала оправдываться:

— Это трактир моего мужа. Его убили третьего дня. Я ещё не успела навести здесь порядок…

Купец насмешливо фыркнул, вызывая во мне новую волну смущения. Вошёл в комнату, подвинув меня плечом, огляделся и сказал:

— Ну, раз ничего лучше нет, то поспим здесь. — Поднял на меня взгляд, полный пренебрежения, и спросил: — А накормить то ты меня и моих людей сможешь?! Или тоже не успела?

Ещё никогда в жизни я не хотела иметь способность растворяться в воздухе без следа. Но, увы, пришлось пробормотать что то вроде «не переживайте, всё в порядке» и помчаться на кухню, надеясь, что похлёбки, которую Авдотья готовила утром, хватит на всех.

А там всполошённая Авдотья носилась между столами и печкой, освещёнными парой толстых восковых свечей, как курица с отрубленной головой, и гремела пустыми сковородками.

— Авдотья, — окликнула я её, — а похлёбки на всех хватит?

Лучше бы я не спрашивала. Старуха остановилась посреди кухни, всплеснула руками и плаксиво заявила:

— Да откуда ж хватит то?! Дети всё подчистую выгребли. Ничего не осталось! И продуктов то совсем ничего. Мясо да молоко же не привозили уж сколько дней! Совсем хладник пустой!

Я шёпотом выругалась. Вот же пакость какая! Знала бы, что сегодня ночью обоз явится, так лучше бы трактиром занялась. Дом то никуда не убежит, а вот такой большой обоз в нашем трактире — большая редкость. Если упустим, локти кусать будем. Это, считай, выручка за половину месяца, не меньше.

— Ничего, — поспешила успокоить Авдотью и вселить в неё уверенность, которую сама не чувствовала, — справимся. Давай, неси всё, что есть.

— Дак нет ничего! — ответила она, но тем не менее принялась вытаскивать на длинный стол, идущий вдоль всей стены, остатки продуктов.

И правда, негусто: большая крынка литров на десять простокваши; десятка два яиц; наполовину обрезанный свиной окорок; несколько морковин; с полведра некрупных картофелин; горшок старой квашеной капусты; немного муки на дне мешка; три больших каравая хлеба; полголовки подсохшего сыра.

Человека на три четыре можно приготовить обед, но на четырнадцать этого точно не хватит. А нам их ещё и завтраком кормить.

— Утром то можно блины спечь, — словно отвечая на мой вопрос, всхлипнула расстроенная Авдотья. — А вот что на щас сготовить, ума не приложу. Хоть, как свиньям, крапиву рви да вари… Её то у нас вон сколько, весь огород зарос, на всех хватило бы.

Я кивнула. Щи из крапивы — это выход. Вот только сейчас не весна, а почти середина лета, крапива грубая, жёсткая. Но вдруг…

Из памяти Олеси я знала: в низинке у ручья, что протекал по краю наших земельных владений, в изобилии росла кислинка, так моя деревенская прабабушка называла щавель.

— Будем готовить щи с щавелем, — решила я.

— С чем?! — ахнула Авдотья.

— Кислинкой, — поправилась я.

— С кислинкой?! — кухарка явно была удивлена. — Да кто же с ней щи то готовит?

— Пусть никто не готовит, а мы будем, — заявила я и приказала: — Ты с костей мясо срежь да кости вариться ставь для навару. Овощи почисти, порежь, как на щи. А я сейчас за кислинкой схожу.

Схватила свечу, нож и корзинку и зашагала в огород, не оглядываясь, чтобы не испугаться. Ночь тёмная, мысли кружились в голове: где искать эту кислинку? А вдруг её мало? А если на меня нападёт кто то? Низинка на самом дальнем краю, рядом с диким лесом, вдруг там волки?

Справа тянулись ровные ряды грядок. Трохима огород мало интересовал, главное, чтобы был урожай для похлёбки. Но та, другая Олеся, с удовольствием возилась на грядках: выращивала огурцы, капусту, морковку, свёклу, тыкву, картофель, лук. Помидоры тоже были, но всего несколько кустиков, Трохиму они не нравились, и он запретил Олесе этот «бесполезный» овощ.

Пламя свечи плясало на ветру, искажая пространство, заставляя тени причудливо изгибаться, превращаясь в ужасных чудовищ. Я сто раз готова была развернуться и побежать обратно, но каждый раз останавливалась, вспоминала насмешливый голос купца. Сжимала зубы и шла вперёд. У него больше не будет возможности унизить меня. Я не отступлю и добуду эту проклятую кислинку, даже если придётся биться за неё со стаей волков.

Но всё оказалось гораздо проще. Щавеля на краю картофельного поля было столько, что я наполнила корзинку сочных зелёных листьев за несколько минут.

Вернувшись на кухню, увидела: Авдотья только приступила к чистке овощей. Я присоединилась к готовке: помыла щавель, крупно порезала и убрала в большую миску. Его нужно класть в щи, когда всё остальное уже готово, чтобы листья слегка обварило кипящим бульоном, и они отдали всю кислоту и свежесть.

Потом выскребла из горшка квашеную капусту, решила добавить в щи. Обычно квашеную капусту в зелёные щи не кладут, но у нас тридцать голодных человек, горшок капусты точно не будет лишним.

Не прошло и получаса, как всё было готово. Я взболтала пять яиц и вылила их в уже готовые щи, помешивая, чтобы получились тонкие яичные волокна. Потом порезала и бросила туда же сыр, для густоты бульона, питательности и навара.

Авдотья промолчала, но я чувствовала: мои кулинарные изыски её не впечатлили.

Возницы и купец с отцом управились со своими делами и начали рассаживаться в пустом зале трактира. Мы с Авдотьей разливали щи по большим мискам, в которых обычно подавали мясную похлёбку. В каждую добавляли ложку мелко рубленного окорока и пару ложек простокваши.

Купец с отцом получили свои миски первыми. Я сама отнесла им.

— Что это?! — нахмурился купец, зацепив ложкой несколько листиков щавеля. — Трава?!

— Это зелёные щи, — улыбнулась я, чувствуя, как сердце ухнуло в пятки. Неужели ничего не получилось, и я снова дала повод для насмешки?

— Зелёные щи? — переспросил отец купца. Он был совсем стар, и даже в темноте заметно: седой и морщинистый. — Вот уж не думал, что когда нибудь попробую зелёные щи в этой части света.

Он улыбнулся, подтянул миску к себе и отправил в рот первую ложку:

— М м м… точно такой же вкус, как у моей матушки. — Он вздохнул и добавил, глядя на меня белёсыми глазами, в которых отражалось пламя свечи: — Я-то еще не родился, когда матери моей из Картары бежать пришлось… Но щи она точно такие готовила.

Он тяжело вздохнул...

— Отец! — встревожился купец, бросив на меня взгляд, полный укоризны и досады.

— Всё хорошо, сынок… Всё хорошо… Я не грущу, напротив, очень рад, что всё ещё помню… что ничего не забыл. Спасибо, хозяюшка. Уж угодила, так угодила.

Он через силу улыбнулся.

Остальным наши щи тоже понравились, хотя поначалу пробовали мужики с опаской.

Когда купец с отцом и обозные разошлись по местам, мы с Авдотьей взялись убирать посуду. Кухарка с облегчением вздохнула и махнула рукой, словно перекрестилась:

— Уф, — прошептала она и нервно хихикнула, — я уж думала, пропадём почём зря. Ты ж говорила кислинку, а сама у бурака листьев надрала. Я уж думала, баба ума последнего лишилась. Наденут нам купцы миски на голову, и скажут, что так и было. А тут вишь как… Только что же не сказала то, что собралась картаровский бурачник готовить? И откуда только рецепт узнала?

— У бурака? — удивилась я. Бурак — это вроде свёкла? Но я то не свёклу рвала, а щавель!

Я рванула на кухню, зачерпнула последние капли щей из котла и попробовала… Никакой кислинки в нашем вареве на самом деле не оказалось. Землистый вкус свёклы, листья которой я в темноте перепутала с щавелем, перебивал всё. Хотя в итоге, с квашеной капустой и сыром, получилось недурно: перекисшая капуста дала нужную кислинку, а сыр — сливочный вкус.

Авдотья примчалась за мной и, увидев моё неподдельное удивление от вкуса зелёных щей, расхохоталась:

— Так ты думала, это кислинка?! А я ещё удивилась: кислинка то мелкая, ты б до завтрашнего утра её собирала на щи то. Ох, и везучая ты, Олеся!

Вот уж правда, повезло!

Так моя нечаянная ошибка привела нас к неожиданному успеху.

Утром, угостившись блинами, которые напекла спозаранку Авдотья, купец рассчитался со мной честь по чести: и за ночлег, и за ужин завтрак. Но самое главное, сказал, что заедет к нам на обратном пути, чтобы снова порадовать отца картаровскими щами.

Однако этот наглый и бесстыжий человек не мог не разбавить мёд похвалы ложкой дёгтя. С ехидной усмешкой добавил:

— Надеюсь, к этому времени вы успеете навести порядок в комнатах, и мне не придётся всю ночь ворочаться на жёстких полатях и укрываться облезлой шкурой.

Я аж зубами заскрипела от злости. Вот ведь нехороший человек! А то я не знаю, что ни на каких жёстких полатях он не спал и драной шкурой не укрывался. Видела, как обозные занесли в его комнату два тюфяка и два одеяла. Так что спал этот наглый купец и его добрый отец в вполне комфортных условиях, пусть и созданных не мной.

Но ему я, конечно же, улыбнулась во все тридцать два зуба и пообещала немедленно заняться этим вопросом. В своей другой жизни я всегда так говорила, когда клиенты требовали невозможного. А потом, конечно, ничего не делала.

Но сейчас в мои планы вполне укладывалось наведение порядка в трактире. И с раннего утра, сразу после отъезда обоза, я отправилась осматривать свои новые владения, обозревать фронт работ и составлять список задач.

А их было вагон и маленькая тележка.

Во первых, на втором этаже у меня оказалось шесть комнат, которые надо было отмыть и обставить. Сюда я решила пускать более состоятельных гостей. А для тех, кто не может заплатить за комфорт и готов смириться с небольшими неудобствами ради цены, решила обустроить чердак. Благо он был довольно большой и просторный. Если сколотить нары по периметру и поставить лавки в центре, то получится довольно неплохо. А лишняя монетка мне лишней совсем не будет.

Во вторых, перебрать запасы в чулане. Продуктов там не осталось: Трохим был довольно прижимистым, даже жадным хозяином и не держал больших запасов. Но по той же самой причине там нашлись три полных сундука вещей, оставшихся от прошлой хозяйки. Я пока только мельком взглянула на содержимое, слегка приоткрыв крышки, но уже было понятно: всё это надо вытащить, постирать почистить и употребить в дело.

В третьих, мне надо было рассчитаться с долгами мужа за поставки продуктов и договориться о новых. Но это позже. Пока денег у меня немного, а возможная заначка не найдена, кредиторам придётся немного подождать. А мы будем закупать продукты сами, на городской ярмарке.

В четвёртых, следовало подумать о стратегии развития моего трактира. Я собиралась расширить ассортимент блюд. Если первому успеху я обязана «картаровским щам» (пусть даже по ошибке), то почему бы не пойти тем же путём дальше?

Купцы мимо нас ездят разные. Если готовить самые популярные блюда разных стран и народов, то всегда найдутся те, кто с радостью остановятся у нас, чтобы во время ужина на миг вернуться из долгого и тяжёлого путешествия на родину. Это могло стать нашей фишкой.

В пятых, если я делаю ставку на купеческие обозы, а не на одиноких путников, то надо позаботиться, чтобы купцам было не только вкусно, но и безопасно. И я не только про разбойников говорю. Хотя и про них тоже.

В черте города за порядком следят стражники. А здесь, снаружи, мне придётся самой позаботиться об охране обозов, остановившихся на ночь. Но это потом — когда богатых гостей станет больше. Пока же будет достаточно сделать просторные навесы над двором, чтобы грузы не мокли под дождём и снегом.

В шестых, мне надо было заняться самообразованием: изучить географию, историю… А то я так и не поняла, что имела в виду Авдотья, когда говорила, что в Картаре живут драконы. И ведь ещё старый купец говорил, что его семья сгорела в драконьем пламени.

Так неужели здесь есть настоящие драконы?! Или это просто что то иносказательное? Любопытство терзало меня, а спрашивать у Авдотьи или ещё у кого я побоялась. Вдруг это такое же очевидное знание, как и то, что солнце встаёт по утрам, — и я выдам свою неосведомлённость восьмидесятого уровня.

— Я пойду в город, — закончив первичный осмотр новой собственности, заглянула на кухню к Авдотье. — Продукты надо купить. Присмотришь за детьми?
Старуха оторвалась от чистки большого котла, в котором мы вчера готовили картаровские щи, и взглянула на меня с удивлением:
— Ох, и чудная ты, Олеся… Да кто же на ярмарку к обеду идёт‑то? Надобно было с утра пораньше бежать. Сейчас‑то, поди, всё хорошее разобрали, осталось только то, что никому не пригодилось.
Я мысленно закатила глаза. Ну правда же! В той, другой моей жизни супермаркеты ломились от продуктов и были открыты с утра до вечера. А здесь ярмарка начинается с рассветом и заканчивается к полудню. Опоздаешь, и даже за хлебом придётся идти не к пекарю (он‑то уже всё распродал и новый хлеб будет печь только утром), а в какую‑нибудь таверну, к конкуренту.
Но признаваться в промахе я не хотела:
— Зато что не распродали, подешевке отдадут, — улыбнулась, стараясь придать лицу выражение бывалой торгашки. — А нам сейчас деньги экономить надо.
Авдотья кивнула:
— Ну, спробуй. Вдруг опять повезёт… Кому рассказать, что ты бурачник картаровский заместо щей сготовила, так ведь не поверят, — рассмеялась она. — А за детками присмотрю. Чего не присмотреть‑то… А ты Анушку али Егорку с собой возьми, вдруг чего нести придётся. Лошадь‑то у нас ещё зимой издохла.
С собой я взяла обоих старших детей. Авдотья права: если не получится договориться о доставке, то придётся нести продукты на себе. А Егорка у нас крепкий да сильный, поможет. А Анушка подскажет, если что…
Я вдруг поняла, что ярмарка, это не супермаркет не только по времени работы. Здесь никто мне продукты в коробки и пакеты не упакует, ни состав, ни сроки годности не напишет. А я без такой информации ничего и никогда не покупала, вдруг впросак попаду? Анушка же в свои тринадцать в качестве местных продуктов точно лучше меня разбирается. Сделаю вид, что хочу проверить её знания… Да, обман. А что делать‑то? Нет у меня ни времени, ни денег на эксперименты.
Дети очень обрадовались. Дочка сразу вспомнила про приданое, а сынок, что он мужик. Я им только поддакивала: мол, и про приданое, и про то, что Егорушка у нас старший мужчина в семье, не забыла. Напомнила только, что главная всё‑таки я. Не хотелось бы ещё одного скандала, подобного тому, что случился вчера.
До городских ворот мы добрались минут за пятнадцать неспешного хода. Слишком близко, чтобы путники останавливались у нас на ночлег просто потому, что не хотят ночевать в лесу. Но с другой стороны, это значило, что и городских жителей можно считать потенциальными клиентами. Если моя фишечка сработает, то можно будет приглашать горожан отведать блюда всех народов мира.
Больше всего город поразил меня несоответствием между тем, что помнила о нём Олеся, и тем, что видела я. Она помнила его большим, красивым, с высоченными каменными стенами и тяжёлыми воротами, обитыми железными пластинами. Улицы Ламана, так назывался этот город, второй после столицы, в памяти Олеси были широкими, дома огромными, а каменная мостовая очень удобной.
Но мне городок показался очень маленьким и каким‑то неказистым. Вроде бы и ров имелся, и каменные стены, и подъёмный мост, и решётка перед воротами, которую поднимали утром и опускали вечером. Но мне почему‑то всё это не казалось надёжным укреплением, способным выдержать многодневную осаду. Стены какие‑то тонкие, решётка чугунная, ударь как следует, и сломается. Чугун же хрупкий металл. И мост очень хлипкий: между досок щели, сквозь которые видна грязная вода защитного рва, заросшего тиной. Про улицы я и вовсе молчу… Узкие, грязные и вонючие. Хорошо, что мой трактир за городом, а то я скончалась бы в муках от одних запахов.
— Мам, — Анушка потянула меня в сторону, — ты чего? Ярмарка же там!
Кивнула она вправо. А вот меня почему‑то страшно тянуло налево. Что‑то шевельнулось в прошлом… Как будто бы Олеся ходила совсем другой дорогой. Но зачем и куда, я так и не смогла вспомнить.
— Да, конечно, — отозвалась я, не отрывая взгляда от притягивающей меня улицы. — Ты права, ярмарка совсем в другой стороне. Я просто задумалась и забылась…
Анушка улыбнулась, Егорка фыркнул, по всей видимости, едва сдержав реплику, что все бабы дуры. Ему ещё долго придётся привыкать к новым правилам.
— Идёмте, — кивнула я.
Невысказанная насмешка сына почему‑то оказалась болезненней, чем насмешка вчерашнего купца. Я решительно схватила детей за руки и чуть ли не бегом помчалась к центру, туда, где уже заканчивалась ярмарка. До полудня оставалось чуть больше часа. Сначала дела, а потом я как‑нибудь приду в город одна и узнаю, что прячется в памяти Олеси на той улице.
Ярмарка разочаровала. Я ожидала чего‑то грандиозного: множества прилавков; изобилия товара из разных стран мира; зазывно кричащих торгашей; суетливых покупателей, громко и ожесточённо торгующихся за каждую копейку; мальчишек‑карманников, снующих стайками туда‑сюда; звонкоголосых цыган, танцующих и распевающих свои песни…
Я представляла себе разложенные на прилавке горы колбас, от которых умопомрачительно, так что слюни текут рекой, пахнет мясом, чесноком и специями. Я думала, что увижу россыпи ярких тканей, отмотанных от больших рулонов, лежащих на широких столах, которые, смешиваясь друг с другом, превращаются в какофонию цвета и фактуры.
Я хотела встретить самых настоящих киношных купчих, крупных дородных женщин с добрыми глазами и широкими улыбками, которые громко кричат, расхваливая каждая свой товар: самые большие головки сыра и вместительные корзины с самыми крупными яйцами. И всё такое свежее и экологически чистое! Никаких нитратов и микропластика! Ешь — и здоровеешь на глазах.
А ещё где‑то на самом краю ярмарки обязательно должна была быть тихая, неприметная женщина в платочке с кротким и мягким взглядом, которая торгует сушёными травами. Тут же, недалеко от неё, за невысоким прилавком скромно сидит торговец книгами, спокойный мужчина с задумчивым взором, который смотрит на тебя, а видит весь мир.
И обязательно должен быть ушлый иноземный купец в ярком цветастом халате и чалме на голове, который продаёт пряности, зачерпывая их из мешков и мешочков маленькими деревянными черпачками разных размеров: начиная от самого маленького, с напёрсток, и заканчивая самым большим, со стакан.
Но вместо всего этого буйства красок я увидела унылый и скучный рынок, похожий на сотни таких же в моей прошлой жизни. Бабушки, сидящие на скамеечках перед ведром с яблоками, морковью или вовсе старыми ненужными вещами. Неопрятные мужички с похмельными глазами, продающие всё, что плохо лежит (и не обязательно у себя). Хмурые и недовольные женщины‑торговки с полупустыми прилавками, засиженными жирными мухами с перламутрово‑зелёными глазами.
Сразу захотелось вернуться в «отравленные» современным миром супермаркеты. Там хотя бы чисто, и колбаса лежит в холодильнике, а не на жарком полуденном солнце. Такую и есть‑то, наверное, опасно для здоровья. В ней из консервантов только молитва.
— Мам, — Анушка снова дёрнула меня, отвлекая от навалившейся тоски по прошлому, по моему миру: чистому, привычному и безопасному. — Мам! Ты мне обещала приданое! Пойдём посмотрим ткани? Я хотела бы купить отрез льна на рубаху жениху!
— Лучше хлопок, — машинально ответила я. — Лён слишком жёсткий и быстро мнётся… Но это потом. Давай сначала посмотрим продукты. Нам и гостей кормить надо, и самим есть. А потом обязательно купим тебе отрез. Хорошо?
— Мама! — Анушка, радостно заверещав, подпрыгнула и повисла на мне, сияя как начищенный пятак. Как мало надо ей для счастья.
— Баловство всё это, — нахмурился Егорка, неосознанно копируя покойного отца. — Думаешь, ежели у тебя приданое будет, так жених богатый на тебя клюнет?! Ага, как же! Для него, чай, отец жену со всем старанием подберёт. И ровню, а не помойную девку, у которой за душой ни гроша. Это только батька наш дурак был, на бесприданнице женился.
Анушка сникла. А я от удивления не сразу нашлась, что ответить. Сынок произнёс эту тираду, унижающую и оскорбляющую меня, так привычно и буднично, будто говорил и слышал её сто раз и перестал воспринимать как оскорбление.
— Вообще‑то, — отмерла я, — если бы ваш отец не женился на мне, то вы, наши дети, и ты, Егорка, в том числе, не родились бы вовсе. И потом, ваш отец женился на мне потому, что у него не было денег платить за работу на кухне. То есть он был таким же нищим и «помойным», как и я. Но ты прав в том, что Анушке мы жениха получше найдём, чем ваш отец. Правда, для этого нам придётся потрудиться и заработать денег, чтобы перестать быть нищими и «помойными».
— Вот ещё, — перебил меня сыночек, — я не стану трудиться, чтоб у Аньки жених хороший был!
— А ты не для неё, — улыбнулась я, — ты для себя потрудись. Чем больше денег трактир заработает, тем богаче станешь ты, Егорка. Ты же наследник‑то.
Он на миг задумался и кивнул:
— Тогда ладно… Тогда я согласен.
— Ну и отлично, — рассмеялась я. — А теперь давайте‑ка купим продукты для гостей. Нам надо немного мяса, овощей, яиц, молока и хлеба… И сегодня ты, Анушка, главная по покупкам. А то уж замуж невтерпёж, а неизвестно, можешь ли хозяйство сама вести…
— За мясом поздно уже, — тут же протянула Анушка. — Поди, уж всё хорошее разобрали, одни кости остались.
— Зато подешевле отдадут, — не стала спорить я. — А в Картаре говорят: сэкономил, значит, заработал. То есть чем меньше потратил, тем богаче остался, — пояснила я, увидев непонимание в глазах детей.
— А откуда ты знаешь, что говорят в Картаре? — с подозрением спросил Егорка.
— Так купец рассказал, — не растерялась я. — Который этой ночью у нас остановился. Вот у Авдотьи спросите.
Мой ответ удовлетворил детей, и мы отправились за мясом.
Мясной ряд я всегда считала специфическим местом, куда люди вроде меня наведываются максимум раз в год, купить мясо для первомайского шашлыка. И то только потому, что в любой компании непременно найдётся человек, который считает, будто на рынке оно вкуснее, чем в магазине. А ещё там можно поторговаться!
Однако вынести тяжёлый запах, пропитавший стены мясного павильона, дано не каждому. Я начинала задыхаться через две минуты. А через три готова была заплатить любые деньги за любой кусок, лишь бы быстрее оказаться снаружи.
Так вот… Я просто не знала, что такое мясной ряд на ярмарке в Ламане. Вонь я почувствовала, как мне кажется, стоило только оказаться за высокими каменными стенами городка. Просто никак не могла определить. Ну откуда мне знать, как пахнет гнилое мясо? Не слегка завонявшее, как будто бы летом ты забыла вынести мусор, в котором вдруг оказались мясные обрезки, а именно сгнившее до мерзкой сине‑зелёной кашицы.
Я даже не сразу поняла, что это за дрянь лежит у стихийной помойки рядом с бойкой торговкой, продающей ощипанных и разделанных кур. Они лежали на прилавке небольшой кучкой из трёх штук, худые, синие и совсем неаппетитные.
— Мам, — дочь, как назло, потянула меня именно к ней, — курицу купить надобно. На лапшу сгодится. И дёшево, и сытно.
— Папка завсегда двух куриц брал, — вмешался Егорка.
— А ты откуда знаешь?! — вскинулась Анушка. — Я тебя ни разу на кухне не видела, когда отец приносил продукты.
— Тю, — презрительно фыркнул мальчишка, — батька меня с собой на ярмарку брал. Так что я получше тебя всё знаю.
— Ничего ты не знаешь! — Кажется, начиналась ссора.
Но вместо того, чтобы успокоить детей и погасить конфликт, я думала только о том, что больше не могу терпеть эту вонь. Тошнота подкатывала к горлу, а в висках гулко стучало, отдаваясь болью, будто барабанщик от всей души лупил палочками по моей голове.
— А может, нам купить живых кур? — внезапно нашла я выход из ситуации. — И будет у нас не только мясо, но и яйца? И цыплята?
— Нет, мам, — в один голос отказались от моего предложения дети. А сын добавил: — Кур кормить надо. И дохнут они. И не несутся. Батька сказал, пустая трата денег.
— Он уж пытался кур завести, — подхватила Анушка, — даже загородку построил. По двору‑то нельзя их пускать, или задавят, или скрадут.
— Только они всё равно сдохли все, — подхватил Егорка.
— Ага, — кивнула дочь, — сожрали всю траву в загончике и сдохли.
— Батька сказал — больные…
— Авдотья сказала — с голодухи…
Дети опять спорили, не замечая, что мы уже идём прочь от мясного ряда, туда, где птицу и животных продавали живьём. Та, другая Олеся, немного ориентировалась на ярмарке, потому я доверилась её памяти и шла как на автопилоте.
Среди живых животных тоже пахло не розами, а вполне себе навозом. Но даже когда худая лошадь опорожнила кишечник прямо при нас, воняло не так противно, как от гнилого сине‑зелёного мяса.
— Уважаемый, — обратилась я к хмурому крестьянину, сидевшему рядом со своей клячей, пробежав взглядом по немногочисленным торговцам в этой части рынка, — а подскажите, пожалуйста, где мы можем купить кур?
«Уважаемый» поднял на нас мутный от выпитого пива взгляд и, икнув, махнул рукой куда‑то в сторону:
— Тама… Только вы опоздали уж. Курей сегодня всех разобрали.
— У Тимохи с десяток осталось, — вмешался в беседу его сосед, продававший худую овцу с грязной шерстью, в которой застряли репьи. Овца тревожно блеяла и смотрела вокруг испуганными глазами. — Только он уж уезжать собрался. Вон, грузится.
И правда: хмурый, кряжистый мужик в опрятной белой рубахе, домотаных штанах и в самых настоящих лаптях грузил в телегу большие бочки, которые никак не хотели лежать и постоянно скатывались с переполненного возка. Тимоха раздражённо тряс густой, кудрявой бородой и ругался.
— Мам, — прошептал Егорка, хватая меня за руку, — к нему нельзя ходить… Он с батькой в прошлом годе побился на спор и заломал батьку, как мальца. Батька все деньги ему отдал. А мне такого леща отвесил! У меня три дня в ушах звенело.
Анушка насмешливо фыркнула, но тоже, на всякий случай, взяла меня за руку.
— Пойдём обратно, мам. Нам же мясо надо купить. И ты сказала, что сегодня я главная по покупкам, — напомнила она мои же слова.
Но вернуться в мясной ряд было выше моих сил. И я поступила совсем не так, как должен поступать ответственный родитель: просто вручила Анушке несколько монет и отправила детей за мясом, поручив Егорке охрану сестры от недоброжелателей.
А сама решительно направилась к Тимохе. Потому что идея завести кур теперь казалась мне гениальной. Кормить их будем объедками, а они будут нести нам яйца. А если вдруг, как этой ночью, на пороге неожиданно появятся денежные путники, всегда можно будет отправить куру в картаровские щи, и не оказаться в ситуации, когда нечего предложить гостям. Не зря же в той, другой жизни была в народе поговорка про петуха и щи.
— Доброго дня! — сияя широкой улыбкой, подкатила я к Тимохе, в очередной раз закинувшему бочку на самый верх. — Помочь?
Тимоха пытался приладить бочку на крышу большой клети с десятком упитанных белых кур с ярко‑розовыми гребешками. Но она никак не хотела лежать на месте и всё время скатывалась.
— Обойдусь, — буркнул Тимоха, кряхтя от напряжения и пытаясь одновременно удержать бочку и перекинуть через неё верёвку, чтобы привязать к клети. — Да и чем ты поможешь‑то? Раздавит тебя бочка‑то, а мне потом ответ перед мужем твоим держать.
Я покачала головой. Так у него ничего не выйдет. А вот если убрать клеть с возка, то сразу освободится место и для двух бочек, и для большого рулона плотного отбелённого льна, лежащего на бочке, стоявшей рядом с телегой.
— Я куплю у вас кур. Вы разберёте клеть — и место освободится… Она ведь у вас разборная… Вон, верёвками стенки между собой скреплены…
Тимоха тяжело выдохнул, отпустил бочку, которая с облегчением скатилась вниз и замерла у его ног на утоптанной тысячами ног земле.
— Ну, коль не шутишь… Так продам кур‑то. Сколько тебе?
— А сколько у вас осталось? — спросила я.
— Десяток кур и петух, — кивнул Тимоха. — Ежели всё возьмёшь, за восемнадцать монет отдам. Считай, две монеты сбережёшь. Утром за двадцать продавал.
Я вздохнула. Купец заплатил мне тридцать. Анушке я отдала пять. Но помимо кур мне ещё надо и остальные продукты купить.
— Дорого, — покачала головой. — Пятнадцать, не больше.
Тимоха фыркнул:
— А может, тебе за просто так их отдать?! — ехидно спросил он.
— За просто так не возьму, — ответила я. И, понимая, что торговаться толком не умею, в супермаркетах ведь не торгуются, — решила сказать правду: — Есть у меня восемнадцать монет. Вот только кроме кур мне ещё и других продуктов надо. Муж мой помер, трактир мне оставил, а денег нет. Приходится выкручиваться…
Тимоха внимательно посмотрел на меня, словно увидел впервые.
— Трохима, что ль, вдова? — Я кивнула. Тимоха вздохнул и махнул рукой: — Ладно, забирай за пятнадцать. Негоже мне, здоровому мужику, на бабьем горе наживаться. А пять монет мне твой Трохим ещё в прошлом годе заплатил.
— Спасибо! — губы сами собой растянулись в широкой улыбке. — А вы поможете довезти их до трактира?
Я захлопала глазами. Ну как я потащу этих кур домой? На себе, что ли?
Тимоха на миг замер, а потом вдруг расхохотался, показывая крупные, белоснежные зубы:
— А губа у тебя не дура. Как же Трохим, имея такую прошаренную бабу, едва концы с концами‑то сводил?
Я пожала плечами и отвернулась. Эта незатейливая, насмешливая похвала вдруг вызвала странное щемящее чувство в груди и слёзы на глазах… Как будто бы та, другая Олеся, на миг вернулась. Её ведь никто и никогда не хвалил, только бранили…
Тимоха осекся, вздохнул и снова махнул рукой:
— Да не реви… Чего уж… Довезу.

Тимоха получил деньги и уехал, оставив меня приглядывать за бочками. Пока я караулила чужое имущество, Анушка с Егоркой закупили все остальные продукты. Когда они подбегали ко мне, чтобы оставить очередную покупку, я не могла сдержать улыбки. То, что казалось мне родительским провалом, неожиданно обернулось удачей.
Во‑первых, Анушка показала себя умелой хозяюшкой, а Егорка рачительным хозяином. Они купили и тех самых синих кур, и шмат солёного сала, и картошку, и капусту, и тыкву, и немного других овощей, и хлеб, и муку, и даже три небольших мешочка крупы: гороховой, пшённой и гречневой. И каждый раз торговались так, что по деньгам у них ушло почти вдвое меньше, чем обычно тратил Трохим. Егорка пыжился от гордости, а у Анушки так сияли глаза, что у меня сердце защемило.
Во‑вторых, они перестали постоянно ссориться и даже немного сдружились. Более того, Анушка нахваливала братца, который взял на себя торговлю и лихо сбивал цену, а Егорка хвалил сестру: она легко находила недостатки в самом лучшем товаре, давая ему неоспоримые аргументы для того, чтобы продавить торгашей на большую скидку.
Когда Тимоха вернулся за бочками и увидел, сколько продуктов мы купили, удивлённо покачал головой и похвалил моих детей за разумность. Так и сказал: мол, никогда не видел таких разумных детей.
Я чуть не лопнула от гордости. В груди стало горячо, а на глазах выступили слёзы. Да и Анушка с Егоркой покраснели от такой похвалы.
— Об одном вы только не подумали, — усмехнулся Тимоха, — как всё это добро домой тащить будете. Без извозчика вам не обойтись…
А мы и правда не подумали… Да, тут одной крупы столько, что нам хватит нагрузиться под завязку. Мы ведь все эти продукты до завтрашнего вечера на себе носить будем! И кому‑то придётся ещё сидеть здесь и караулить.
— Папка завсегда извозчика брал, — кивнул Егорка и опустил голову. Потому что прекрасно знал: ни одной монеты у нас не осталось. Мы потратили всё до копейки. — Я совсем забыл… Не подумал…
— Ты не виноват, сынок, — коснулась я его плеча ладонью, чтобы приободрить. — Я ведь тоже об этом не подумала. А я взрослая…
— Ты же баба, — со вздохом произнёс сын и шмыгнул носом. — Ты и не должна думать. А я мужик…
Тимоха фыркнул:
— Ты, парень, ещё малой, потому глупый. Не понимаешь ещё, что хорошая баба завсегда вперёд мужика в домашних делах разумеет. Природа у ней такая. А у нас, у мужиков, природа другая. Нам мелкие дела‑то не интересны, мы под ногами и не видим ничего, зато вдаль смотрим и семью от внешних напастей защищаем. И хороший мужик со своей бабой не спорит, хороший мужик к своей бабе прислушивается. Иначе не видать в доме богатства. И ты матерь слушай. Она у тебя баба хорошая, дурного не посоветует. А что ошиблись — так не беда. С каждым бывает. В следующий раз прежде думать будете.
Я вздохнула. Вот вроде Тимоха тоже назвал меня этим ужасным словом — «баба», и речи его не особенно приятны для моего уха, потому как противоречат привычному порядку вещей, который был в другой жизни. Однако спорить с ним почему‑то не захотелось. После того отношения к женщинам, что Трохим вложил в голову сына, Тимохины наставления звучали весьма прогрессивно.
Меж тем наш новый знакомец продолжал:
— А сейчас я, так уж и быть, довезу вас до трактира‑то. И монеты не возьму. А вы меня накормите. А то с раннего утра маковой росинки во рту не было. Идёт?
— Идёт, — кивнула я.
— Идёт, — подтвердил Егорка и протянул руку Тимохе. Тот не стал фыркать и рядиться, а крепко, но очень осторожно сжал ладошку моего сына. Договор между мужиками был заключён.
Я нахмурилась. То, что оба совершенно проигнорировали мои слова, мне совершенно не понравилось. Я уже хотела напомнить, что, вообще‑то, я в трактире главная. Но в этот самый момент Тимоха подмигнул мне одним глазом, кивнув на Егорку. А Егорка, спрятав руку за спину, так, чтобы Тимоха ничего не увидел, поймал и сжал мою ладонь, как бы говоря: «Я тебя услышал».
А потому я промолчала.
Потом мы с Егоркой помогли Тимохе погрузить на телегу бочки и закинули на место возницы наши продукты, больше некуда было. Домой отправились пешком. Тимоха вёл лошадь под уздцы, а мы шли рядом с ним. Когда Егорка с Анушкой чуть отстали и не могли слышать, о чём мы говорим, он шепнул:
— Ты ни на сына, ни на меня не обижайся. Видел я, не понравилось тебе то, что я говорил. Но правильно сделала, что смолчала. Трохим‑то твой гнилой мужик был. Глупый. Ежели сына не научишь людей уважать, что мужиков, что баб, так он тоже по той же дорожке пойдёт. Но тут главное, не торопиться. Ежели сильно давить станешь на мальца, так ещё хуже сделаешь. Обиду он на тебя, да на всех баб, затаит. И пуще отца своего лютовать станет.
— Всё‑то ты знаешь, — буркнула я. Вот как ему удаётся сказать жутко обидные вещи так, что я не могу ничего возразить? А ведь он простой крестьянин. У него и образования‑то никакого нет. Он, поди, и читать‑то не умеет. А у меня два высших: юридическое и по банковскому делу и финансам.
— Угу, — усмехнулся Тимоха. И добавил таким тоном, как будто бы это всё объясняло: — Дракон я…
Это не объясняло ничего. Хотя я быстро, чтобы он не заметил, окинула Тимоху взглядом… Любопытно же… Обычный мужик… Никакой чешуи и хвоста. И зрачки у него нормальные, круглые. Обычный человек.
Наверное, драконы — это какая‑то нация… А не настоящие драконы, о которых я читала в прошлой жизни. Но как же мне хотелось узнать всё точно! Если бы не страх разоблачения, то точно вцепилась бы в Тимоху, как клещ, и расспросила бы его как следует.
Авдотья встретила нас у распахнутых на всю ширь ворот. Уперла руки в бока, за неимением живота фартук вперёд выдвинула, брови нахмурила, нарочно опустив платок пониже, чтобы смотреться более грозной, и сверкала недовольно глазами.
Дети притихли, замедлились и отстали, спрятавшись за телегой от злой старухи… Тимоха наморщил лоб, будто с досадой. А у меня эта картина вызвала сразу два чувства одновременно. С одной стороны, мне, как и Анушке с Егоркой, стало как будто бы страшно. С другой, я еле сдержалась, чтобы не рассмеяться. Потому что на минуточку показалось, будто Авдотья сейчас начнёт пар из ноздрей пускать и ногой шаркать, показывая своё негодование.
Интересно, что её так взбесило?! Неужели куры?
Оказалось — Тимоха.
— Опять припёрся! — яростно зафыркала Авдотья. — Сейчас‑то чего надобно?! Не рады тебе здесь. Езжай прочь!
Ну, такого я уже стерпеть не могла. Из‑за телеги вышла, думая, что она просто не увидела нас, и попыталась уладить конфликт:
— Не ругайся, Авдотья, Тимоха помог нам, привез продукты. — Улыбнулась дружелюбно и похвасталась совершенно искренне, — Анушка с Егоркой сегодня сами всё покупали. И так отчаянно торговались, что купили вдвое больше, чем мы рассчитывали. Пришлось просить помощи, потому что на руках столько не унести.
Я рассмеялась, надеясь, что шутка разрядит ситуацию. Но ничего не изменилось.
Авдотья даже бровью не повела, стояла в воротах, как каменный истукан, и смотрела на Тимоху исподлобья. А он тоже молчал и не отрываясь глядел на Авдотью… Как будто давно знакомые враги, пришло мне в голову сравнение. Может, между ними ссора какая‑то давняя?
Так пусть ссорятся в другом месте. А здесь мой дом и мой трактир.
— Авдотья, — сменила я тон, — отойди. Тимоха помог нам, и я пообещала его накормить обедом.
— Обойдётся, — резко ответила Авдотья, продолжая буравить взглядом Тимоху.
Как будто она не кухарка, а я не хозяйка. Такого я стерпеть не могла.
— Авдотья! — Мой тонкий и пронзительный голос звучал слишком пискляво и несерьёзно. Но я совсем не шутила. — Я здесь хозяйка. И я буду решать, кого пускать в трактир, а кого нет. А если тебя это не устраивает, ты всегда можешь уволиться и поискать другую работу!
Если бы вместо моих слов здесь и сейчас взорвалась бомба, Авдотья и дети, наверное, не удивились бы сильнее. Все трое вытаращились на меня, выпучив глаза, словно нарисованные детской рукой лягушата. А вот Тимоха наблюдал за нами с искренним любопытством — будто юный вивисектор, возжелавший препарировать этих самых лягушат.
— Но я хотела бы, чтобы ты осталась, — смягчила я тон. По опыту прошлой работы я знала: люди ценят, когда начальство демонстрирует признательность, даже если эта ценность никак не подкреплена материально. — Без тебя мы не справимся. Без тебя нам будет плохо, ведь мы все одна большая семья…
Я произносила примерно те же слова, что и всегда, когда нужно было приструнить распоясавшегося работника. И эффект они обычно давали почти тот же самый… Но именно «почти».
Дети отреагировали как надо: тут же расслабились и заулыбались, решив, что инцидент исчерпан, проблема решена и всё вернётся на круги своя. А вот Авдотья вместо того, чтобы проникнуться и покаяться, зашипела на Тимоху, словно гремучая змея:
— Только один раз, дракон! И ты больше здесь не появишься никогда!
Тимоха молча кивнул.
А я вновь ощутила: что‑то ускользает от моего понимания. Почему драконам нельзя в мой трактир? Всем без исключения или лишь некоторым? И почему всё‑таки разрешён этот единственный визит? Как же остро мне недоставало знаний о новом мире! Я попыталась отыскать хоть что‑то в «наследстве» от Олеси, и не нашла ничего. Словно кто‑то стёр папку с файлами, где хранились сведения об устройстве этого мира.
Впрочем, сейчас важнее было другое: я обязана была поставить Авдотью на место, ясно дать понять, кто здесь главная. Иначе она и дальше будет вертеть мной, как пожелает.
Поэтому я решительно схватила лошадь Тимохи за уздцы, невольно коснувшись тыльной стороной ладони его руки. Он тут же отпустил кожаный ремешок, касание вышло мимолетным, едва ощутимым. Я повела лошадь с телегой во двор; Авдотья в последний момент посторонилась.
Тимоха последовал за нами.
Дети, осознав, что конфликт улажен, помчались домой, им не терпелось рассказать младшим, как самостоятельно покупали продукты для трактира. Лишь Авдотья осталась у ворот.
Я обернулась. Сердце сжалось: она стояла такая несчастная, жалкая. Меня вдруг накрыло острым чувством стыда. Накричала на старую женщину, пусть не совсем зря, но всё же… Ведь она единственная, кто хоть как‑то заботился о той Олесе, что жила здесь до меня.
— Тимоха, — вздохнула я, — ты проходи, лошадь вон туда привяжи, возле конюшни. Там до вечера тень. И колода с водой там же: и лошадь напоить, и самому умыться можно, вода проточная, с ручья бежит. А я сейчас… — Я кивнула в сторону Авдотьи, давая понять, что мне нужно с ней поговорить.
— Идёт, — кивнул Тимоха, принимая у меня уздцы. Наши ладони снова соприкоснулись, и на этот раз мне показалось, что он сделал это намеренно.
Но я отмахнулась от назойливых ощущений и зашагала обратно к воротам. Чем ближе я подходила к сгорбившейся старухе, тем сильнее грызла совесть.
— Авдотья, — я подошла к ней сзади, тронула за плечо и развернула к себе, — прости. Я не хотела тебя обидеть.
Я ожидала увидеть слёзы или хотя бы обиду на её лице, но Авдотья смотрела на меня скорее задумчиво, чем расстроенно.
— Но я обещала Тимохе накормить его обедом, — добавила я.
Авдотья вздохнула, покачала головой и жалостливо произнесла:
— Ох, и дура ж ты, Олеся… Ох, и дура…
А потом шагнула ко мне и обняла так, как раньше, когда Трохим избивал ту, другую Олесю до состояния, когда она не могла подняться без помощи.
Психика человека — вещь удивительная. Столкнувшись с тем, что противоречит привычной картине мира, она словно делает вид, будто этого не существует. Потому я решила выбросить из головы всё непонятное. Дракон Тимоха или нет, какая теперь разница?
Я обняла Авдотью в ответ, думая, что нам надо поторопиться: гость уже за столом, а у нас на кухне шаром покати. Надо быстрее разгрузить продукты и пожарить яишенку с салом, с хлебушком будет вкусно и сытно. А то у нас столько голодных ртов! Семеро по лавкам!
Яишенка зашла на ура. Дети буквально вылизали тарелки, а Тимоха аккуратно собрал остатки жира корочкой хлеба, тоже оставив после себя идеально чистую тарелку.
Я не собиралась так делать, всё же это как‑то неэстетично. Но все так на меня смотрели, когда я отодвинула от себя не до конца чистую тарелку, что пришлось повторить за Тимохой. 
Как ни странно, но этот последний кусочек хлеба, вымазанный в остатках яичницы, оказался самым вкусным. Неожиданно.
— Ну, всё, — Тимоха поднялся. — Пора мне. Надо бы засветло домой вернуться. Коров доить надобно… А некому…
— Дядька, — подала голос Машенька, — а сколько у тебя коров‑то?
Тимоха улыбнулся:
— Пять. Молока дают‑ю‑ют, залейся. Я каждый день по ведру выпиваю, — подмигнул он детям.
— Врете, — нахмурился Егорка. — Никто ведро молока выпить не сможет. Даже батька мой не мог. А он вон какой огромный был. Однажды на спор почти целого поросёнка съел.
— Дяденька, — Сонюшка смотрела на Тимоху с восторгом. В отличие от Егорки, девочки поверили ему безоговорочно, — а цыплятки у тебя есть?
— И цыплятки есть, — тряхнул головой Тимоха. — Маленькие, жёлтенькие, как живые одуванчики.
Он улыбался моим детям. Мне бы радоваться, всё же малышам это скорее полезно, чем вредно. Но мне почему‑то с каждым мгновением становилось тревожнее. Как будто я чувствовала какой‑то подвох в неожиданной доброте Тимохи…
Хотя, одернула себя, зачем думать про людей плохо? Тимоха просто на самом деле добрый человек. Он ведь помог мне сегодня, и не один раз, и совершенно бескорыстно. Не считать же платой пяток яиц, которые пошли на яичницу и которые он к тому же сам притащил, сказав, что куры снеслись сегодня по дороге. А раз уж я их купила, стало быть, и яйца тоже мои.
— Дяденька Тимоха, — вступила в разговор Анушка, — ты говоришь, коров твоих некому доить? А что же жена твоя?
— Анушка! — воскликнула я. Пол под ногами как будто превратился в тонкий лёд. Почудилось мне, будто невзначай ступили мы с детьми туда, куда не надо.
— А я не женат, — ответил Тимоха Анушке, но смотрел при этом на меня. И я почувствовала, как лёд под ногами заскрипел, покрываясь сетью мелких трещин… Ещё немного, и я рухну в воду. Если повезёт, то там будет очень мелко, и я не утону. Только промокну и страшно замёрзну.
— Не женат?! — ахнула Анушка в полном восторге. И тут же добавила тихо, картинно опустив глазки и постреливая в Тимоху взглядами из‑под ресниц: — А я сегодня купила себе отрез, буду вышивать рубаху для жениха… Большую рубаху… И через три года мне уж замуж можно…
Это что, дочка моя малолетняя с Тимохой флиртует?! Я на миг даже опешила. Хотела сказать ей, что староват‑то жених для тринадцатилетней девчонки, но тут заговорил он сам:
— Рубаху для жениха вышивать, хорошее дело. Правильное. Девкам без приданого никак. И жених у тебя будет красивый да молодой. И будешь жить ты с ним долго и счастливо… Проводи меня до выхода, хозяюшка, — обратился он ко мне.
Я быстро вскочила. Это именно то, что я хотела сейчас больше всего, указать гостю на выход. Не нравилось мне, в какую степь забрёл наш разговор, начинавшийся так невинно.
А когда мы с Тимохой отошли на несколько шагов, я услышала позади себя разговор детей.
— Дура ты, Анька, — фыркнул Егорка, — ты что, не слышала, что бабка Авдотья говорила? Дракон он! И на наших девках не женятся.
— Ну и пусть дракон, — фыркнула Анушка. — Главное, чтобы человек был хороший.
Егорка что‑то ей ответил, но мы уже ушли слишком далеко, и я ничего не услышала.