Семь дней второго детства

— Нет, — твёрдо сказал Аркаша, решительно встав в позу.

Паша возмущенно возрился на Сапожкова, тощего рыжего парня, гордо отставившего в сторону ногу, скрестившего руки на груди и вздернувшего подбородок вверх. Величавый вид гордого учёного, как позиционировал Сапожков, портила только лохматая шевелюра, лохмами кудрей торчавших в стороны, и в общем-то сама фамилия. С некоторых пор Аркадий болезненно осознал, что она не особо благозвучна для ученого с мировым именем.

— Ладно, Сапожков, — с каким-то мстительным выражением произнес Павел. — Вот ты значит какой друг! Так и скажу Алисе, что ее родители развелись исключительно из-за тебя!

Аркадий аж онемел от возмущения, а потом воскликнул:

— Что значит из-за меня?!

— А потому! — отрезал Павел. — Вместо того чтобы помочь подруге, ты жадно присвоил своё изобретение себе! Ты не то что человечеству, ты лучшей подруге детства помочь им не желаешь! Ученый должен служить людям своими изобретениями, а ты эгоист форменный!

От такого оскорбления, на которое и возразить было нечем, Аркадий онемел повторно, издав лишь какое-то возмущенное булькание.

— Ах так, значит?! — наконец поборол приступ немоты Аркадий. — Ну, хорошо же! Мне для Алисы ничего не жаль! И если хочешь знать, моё изобретение поможет всему человечеству! Но так и быть, первыми людьми испытавшими его силу, станут ее родители. Но учти, Павел! Вмешиваться в чужие отношения опасно, и это будет твоя ответственность.

— Пф-ф, напугал! Давай, колдуй над своим аппаратом! — презрительно отвечал Павел, торжествуя.

*****************************

Алисе исполнялось восемнадцать.

Знаменательная дата, поважнее юбилея. И Селезнёвы были решительно настроены отметить день рождение дочери как следует. И не в городской квартире, где развернуться решительно невозможно. И не в общественном учреждении питания. Нет, ресторан, конечно, дело хорошее... но что такое ресторан! Придут гости, поздравят именинницу, поедят... и все?! Разойдутся, разъедутся...

Другое дело было арендовать дачу с садом под Москвой. На лужайке перед домом было решено поставить длинный стол с белоснежной скатертью. Над ним будут парить световые разноцветные фонарики, что с наступлением сумерек должны создадут волшебное настроение. Дроны-роботы из кафе-кондитерской доставят сладкий торт и пирожные с мороженным, фирменный флип ресторана "Москва-Кассиопея" пришлёт изысканные блюда. Перед столом была обширная лужайка в круге высоких деревьев. Листва уже начинала немного желтеть, но большей частью оставалась зелёной. Что поделать, осень начиналась! Но это не помешает веселью и торжеству, молодежь сможет вволю потанцевать на лужайке после пира.

И не только молодёжь.

Игорь год тренировался, чтобы не ударить в грязь лицом и был решительно настроен открыть вечер вальсом с дочерью. Отцовский долг никто не отменял! Кира была согласна с тем, что для девочки это будет важно... как и в принципе присутствие на торжестве обоих родителей. Поэтому втайне от Алисы прилетела в Москву, выпросив отпуск у руководства. Все знали о ее прилете, кроме дочери. Кира, — увы! — редко бывала дома все детство Алисы. Если ты известный и крупный специалист-архитектор, то оседлая жизнь на одной планете невозможна... так что большую часть дочери Кира пропустила. О чем сожалела. Если так подумать, хорошо если она была дома больше трех месяцев в год! Раздели его на год, что там будет?! Дни! Так хоть совершеннолетие дочери не пропустить.

— Кажется, всё готово, — сказала Кира, положив золотой конверт на стол.

— Ты полагаешь это лучшим подарком? — спросил Игорь, косо посмотрев на него.

— Прошу тебя, не начинай. Алиса особенная девушка... ей не подойдут в подарок простые золотые сережки или колечко с бриллиантом, — качнула головой Кира.

— Она полгалактики облетела, а ты даришь ей это.

— А вот это твоя вина.

— Моя? — взгляды мужчины и женщины встретились. — Значит, я плохой отец?

— Я этого не говорила. Но...

— ... ты подразумевала, что я плохо справлялся.

— Игорь, ты прекрасный отец! — воскликнула Кира, пытаясь предотвратить ссору. — Просто... я наверное немного завидую. Ты был с ней чаще меня. Возможно занимайся я своей работой на Земле, мы больше бы знали о делах нашей дочери.

"... и я больше бы знала о твоих", — добавила она про себя.

Игорь и Кира замолчали. Золотой конверт лежал перед ними на столе. Конверт с билетом на круизный лайнер по Великому Кольцу Содружества. Годовое турне для молодежи и для мирных граждан тринадцати малых галактик. Увидеть десятки прекраснейших планет и познать космос во всем его многообразии. Самостоятельное путешествие без родителей, без старых друзей... чтобы вернуться уже взрослой и немного иной Алисой. Иногда нужно оторваться от прежней жизни, чтобы осознать себя настоящую.

Кира желала ей лучшего. Чтобы она могла оторваться от прошлой жизни, от своего детства и окружения, отлететь в сторону, и по возращении более трезво и ясно увидеть всё вокруг и решить для себя как строить свою взрослую жизнь. Но Игорь полагал это ненужным. Не видел проблемы и полагал ее билет на лайнер прихотью и блажью. Да, Алиса многое видела и много летала в космосе. Но это не то. Совсем не то.

Вот только как объяснить это Игорю?

Который неожиданно и вдруг стал казаться Кире незнакомцем?

Или она стала незнакомкой ему?

Она помнила их молодость и как счастливы они были... или ей это только кажется с высоты пролетевших лет?

Если бы можно было всё вернуть, как бы всё сложилось?

Молчание стало неприятным, тяжелым...

— Делай как знаешь, — горько уронил Игорь.

Билет, это просто билет. Люди становятся чужими не из-за каких-то билетов. Кира совсем расстроенно смотрела в ответ. Зазвонил видеофон и он поспешил его включить. На экране появился Полосков.

— Привет, Игорь, — сказал он. — Вы сейчас на даче? Мы с ребятами сейчас подлетим к вам, хотим помочь с организацией праздника. Не против?

— Конечно, нет, — уверил его Игорь.

Может и к лучшему это. А то у них с Кирой не к тому разговор идёт, а при друзьях может плохого и не выйдет.

— Ну, тогда встречайте! Мы уже здесь, — усмехнулся Гена.

— Как здесь?! Гена! — Игорь не успел возмутится, а перед домиком дачи уже сел на лужайке флип, из которого выбрались пятеро.

Через пять минут все пятеро были в домике. Если Зелёного Кира хорошо знала, а с Полосковым была смутно знакома, то остальные гости ей были решительно незнакомы. Хотя фамилию Буран она много раз слышала... кажется, он работал на Венере? И даже несколько раз завернул ее бумаги на строительство, аргументируя несоответствием безопасности работ... да, теперь она его вспомнила! Десять лет прошло, а она его помнит!

— Въедливая пиявка, — с досадой сказала она, усмехнувшемуся блондину

— Всё еще в обиде, архитектор Уткина?

— Селезнёва!

— Прошу прощения, забыл за давностью лет...

Кира сердито сверкнула глазами, но решила не поощрять "пиявку", переведя внимание на его друзей. Черноволосый, с лёгкой сединой на висках, Ким Янсон ехидно усмехнулся, слушая их перепалку, а Норн Иильс мягко и культурно переключил внимание Киры на себя, позволяя выдохнуть недовольство.

— Очень рада с вами познакомить....

Кира недоговорила. Комнату вдруг наполнил яркий голубой свет, поглотив всё вокруг и ослепив всех. Через минуту свет погас.

******************************

— Сработало? — немного нервно спросил Павел.

— Не сомневайся. Мои изобретения работают всегда, — сердито поджал губы Аркадий. — Время действия облучения равняется двадцати четырем часам.

Рыжий парень гордо-победоносно поправил очки на своем носу. А потом посмотрел на экран подлетевшего к нему излучателя и резко побледнел.

— Не может быть...

— Что?! — встревожено переспросил Павел.

Вместо ответа Аркадий бросился к нему и схватил за грудки, резко встряхнув.

— Признавайся! Признавайся, мерзавец, это ты?! Ты трогал мой излучатель?! Что ты с ним сделал?!

— Да ничего я с ним не делал! Я его лишь из багажника вытащил! — отбивался от него Павел Гераскин. — И усик поправил, от антенны оборвался! Так я его проволокой прикрепил обратно...

Аркадий взвыл, отцепился от Павла и бросился к маленькому домику. Павел бросился за ним. Рыжий парень за две минуты добежал до окна дачи и заглянул внутрь. После чего застонал и схватился за голову.

— О, нет! Только не это!

— Да что случилось-то?! — палец рыжего ткнул в сторону окна и Паша поспешно полюбопытствовал.

— Нам конец, — простонал за его спиной Аркадий.

Павел пожал плечами, и обернулся к нему.

— Ну, это же на двадцать четыре часа, сам говорил...

И попятился увидев зверское выражение лица Аркадия...

— Аркаш...

— Я убью тебя, — сообщил тот. — Ты сломал аппарат! И выставил максимальные параметры! Сутки молодости?! А вечность не хочешь?!

Из домика послышался детский рёв...

— Я им такую няньку нашёл, что беспокоится не о чем. 

С ней они в полной безопасности! — сказал Паша.

— Не ты, а я, — холодно сказал Аркадий.

Манная каша подгорала безбожно. Анота Икотовна (как живо и бодро переиначили малыши Антонину Николаевну Степанову) гневно всплеснула руками, и молниеносно рванула к плите. Выключила, швырнула кастрюльку с горелым в раковину и врубила холодную воду. Струя радостно ударила в зашипевшее чрево кастрюли, и вверх поднялся столб сизого пара с невыносимым смрадом. Чихая и ругаясь, Степановна распахнула створки окна, и схватив полотенце стала выгонять им дым, хлопая полотнищем.

Краем глаза заметила беленького мальчика на пороге кухне, смотрящего во все глазёнки на неё.

— А чего застыл?! Бери полотенце, гони дым на улицу! Так-то его, драконий смрад!

— Я тоже хочу длакона гнать! — в кухню вкатился еще один шалопай, и Степановна выдала и ему полотенце.

Чернявый да беленький, подражая бабушке Степановне, замахали полотенцами. Ишь, помощнички! А всё забава, всё дело! Замахали втроём, как ветряные мельницы. Дым рванулся было из стороны в сторону, да куда там! Поплыл к окну да за него, в сад.

— И муху проклятущую гони! Гони её! Ишь!

Толстая крупная муха, черной жужалкой панически заметалась из угла в угол, а потом вымелась вон, чуть не схлопотав полотенцем. И только тогда, Степановна захлопнула створки окна. Сыро на улице после дождика в четверг энной, нечего!

— Ну, помощнички! Ну, молодцы! — похвалила она обоих малышей. — Однако, что же мы есть будем?

Каша безнадёжно пропала. Степановна недовольно зыркнула на застывшего робота, поцокала языком, увидев разряженный индикатор и в сердцах сплюнула.

— Прогресс, твою налево!

— Твою налево! — тут же звонко подхватил чернявенький.

Степановна хлопнула себя по лбу и Кимка заулыбался враз. Смешно ему, взрослая бабушка смешные слова говорит да по лбу себя стучит! Вот голова! Чему детей учит?! Цокнула языком, зыркнула на тихонького светленького, что аккуратно складывал полотенчик, вдвое, вчетверо, разглаживая уголочки да укладывая ровнехонько на место. Серьёзный какой. Послушный... ой, не спроста.

— Ну, ладно, — сказала она. — Нет каши и ладно! Варенье получше будет!

Степановна прошествовала в кладовку, вытащила баллон вишневого варенья с косточками, и открыла. Склонилась носом к горлышку, нюхнув. Еще чего станется, да взбродившим вареньем детей накормить! Чернявый Кимка тоже из любопытства на носочках пристал, вытянулся и смешно принюхался подражая. Вкусно пахло.

— Ну, пойдёт! Нос не обманет! — важно постановила Степановна и достав из недр кухонного ящика тазик эмалированный, плюхнула в него всю банку варенья, да встряхнула, выбивая последние ягоды.

— Кимка! Бери батон! Пошли ораву кормить! — и потащила тазик с вареньем вон из кухни.

Вот ещё, будет она посуду гору мыть! Неча, так поедят, не переломятся... да что там варенья на семерых! По стакану да меньше, да с хлебом! Пойдёт на полдник, а к обеду управиться, суп сама сварит.

На большой террасе, да на соломенной циновке поставила таз и скоро все семеро сидели в круге и во всю лопали. Особенно ангелочек фиксианец старался. Степановна довольно усмехалась, любуясь спиногрызами. Хлебушек в варений сок жидкий макают, зачерпывают ягодки да в рот, да в рот! Только косточки выплевывают. Мило-дорого, да хорошо смотреть. Дети и есть дети, хоть две руки, хоть шесть. Взрослые-то вон каки все сурьёзные, а в детстве милое дело вот так да вместе. На всю жизнь память будет. Уж она знает, помнит... как так же всемером с братушками да сестрицами похлебу ели из одной миски и ничего! Всё хорошо было.

Главное ведь что? Чтобы дети сыты были, носики не морщили и без капризов ели. А из тарелок, да за столом, да с ложки, да с манерою... скучно малышам! А тут-то приключение! Когда да где так поешь? Только в детстве и можно.

Поели, худенький да тоненький Норн хлебушком стенки тазика вытер, так что и мыть нечего. Правда светленький, Севушка, едва к варенью притронулся. Стеснялся? Смотрит Степановна, Анота Икотовна, на порученную её заботам семёрку, и улыбается. Сидят такие! Довольные! А мордашки у каждого в варенье, а ручонки липкие да красные. Посуду можон и не надо мыть, да поросят теперь — на-ко! — отмывай!

— Ну, шо? Вкусно? — спросила.

— Вкуфно, — сообщает малыш-фиксианец, встает, а сам-то весь во варенье!

— Идь-ка сюда! Эко вымазюкался! Эко кто тут у нас весь поросёнок? — подтягивает к себе и передником вытираем ему щеки. — А ты не егозись! А ты не вырывайся!

Другие поняли, к чему дело идёт, но Степановна живенько фиксионыша отставила, да Кимку поймала, а за ним Игорька.

— Я сям! — Севка с Филей наперегонки рванули к рукомойнику, что Степановна уставила, ручки мыть да умываться.

— Уфсё! — сообщает Гена, и Степановна охает, бьёт себя по щеке ладонью.

— И-и-род! — охает.

Ладно, передник! Ладно, полотенец, а Гена-крокодил ручонки о белу-занавеску на веранде вытирает. Стирай теперь, отстирывай!

Ну да что уж плакать.

Стирку затевать надо, а дети... а вон и распогодилось. Солнце во всю припекать стало. Степановна и медлить не вздумала. Разложила бассейн круглый, резиновый, включила — он враз и надулся. Набрала воды из шланга, подогрела и малышню загнала. Вот вам резиновые утята-лодочки-моторчики... играйтеся-плескайтеся! А бабушка Степановна, Анота Икотовна, пока стирку загрузит... да суп к обеду поставит.

Пока делами занималась, одним глазом поглядывая да присматривая, ребятня наплескалась. Зато и мыть их не надо после варенья. Чистые. Расстелила покрывало на траве, выгнала из бассейна греться на солнышке да загорать. А то Кимка весь белый, сквозь кожу вены просвечивают. Детя'м солнце надобно. И беленькому Севке солнце нужно, а фиксианец-лягушонок уж и сам на покрывале разложился, довольно жмурится да облака считает. Кирка-егоза лежать не хочет, в клумбу цветов полезла с лягушкой в руке вылезла. Игорек побежал отымать да спасать. Кира, вредная мадама, лягушку за спину прячет, выкуп требует. Хочешь лягушку? Целуй! Её иль меня, на выбор. Степановна усмехается, белье вешает да не вмешивается. Бойкая какая! Далеко пойдёт... Игорёк растерянно оглядывается, а губка нижняя уж оттопырена. Филя про бородавки талдычет, а остальные уши навострили, про сон на солнце забыли. Лежат в трусиках да попами вверх, с любопытством слушают к чему дело пойдёт.

Степановна не вмешивается. Пущай сам учится с девицами говорить! А то так и будут веревки вить. А и поцелует, греха не будет. Что Киру, что лягушку, всё едино. Всё храбрость надобна...

Всё ж лягушка выбрана. Кира ее протягивает, двумя руками держит, чтоб не вырвалась. Все дыхание затаили. Паучок не выдерживает, с остальными сидит да смотрит. Куда отступишь?

— Дал слово, так держи, — говорит Степановна, с корзиной мимо проходя.

Куда деваться!

Игорёк глаза зажмуривает и вытягивает губы. Быстро чмокает лягушку, и ладошкой губы трёт.

— Лягушку поцеловал! — хохочет Гена. — Лягушку!

— Мультики! — кричит из дому Степановна.

Все позабыто. И лягушка в траве прячется.

После мультиков обед, суп за обе щеки. Сева аккуратно ест суп, а кусочек хлебца прячет. Степановна нехорошо щуриться. Эко-то! Выдернули её ученые-мучёные из двадцатого века да аккурат после войны да опосля блокадного Ленинграда. Нехорошо это когда ребятёнок хлеб прячет. Уж она знает, навидалася... всю жизнь ребят нянчила, сколько выходила-вырастила!

Да в новом-то времени, в будущем светлом нет голода. Это что получается?

Тарелочки после еды Сева да Норн помогают убирать. Дежурные, гордые. Норн уж в тазик с горячей водой полез, тарелочку моет губкой желтой, а пены-то напустил! Ишь что здесь придумали, мыло для посуды, чтобы жирной не была. Дела!

— Ай, мо'лодцы! А ты тарелки полотенчиком вытирай... вот вам за дежурство по прянику! А то что хлеб, пряник-то лучше.

Сева дичиться, не сразу пряник берёт. Стыдливо глазёнки опускает. Помнит про хлеб припрятанный в кармашке.

— Ну? Что потупился?

— Мама ругается... сладкое нельзя. Толстым будешь.

— От-то выдумал! — качает головой Степановна. — А мы и не скажем маме. Бери пряник! Чтоб толстым стать, тебе тыща пряников нужна. А их нету. Кушай, не думай!

После обеда — сон. Засыпает ребятня на большом толстом мягком одеяле на крытой веранде да на свежем воздухе. Жужжат в воздухе пчелы над цветами, шелестит ветер в листве, а Степановна сидит в кресле качалке, с удовольствием отдыхает да вяжет носок. Не привычна она с пустыми руками сидеть. Уж давно здесь в новом времени, ко всему вроде как привычна стала, а все одно... руки делом занимает.

День идет своим чередом, сменяется вечером. Не успела оглянуться, а время ночь. Дети в кроватях, сказки требуют. Ну, а она что? Сказывает. Слушают, затаив дыхание. Про Бабу Ягу да лес страшный, про избушку на курьих ножках. Как стоит избушка в круге столбов, а на тех черепа горят, путников гонят... а глазенки горят! Страшно им, боязно, а и интересно!

— Ещё! Ещё говори! — требует маленький паучок-фиксианец.

Но она сказку сказывает, да заканчивает.

— Ну, буде с вас! Спать, спать мне живо-то! — ворчит она.

Дети засыпают. Звонок видеофона из гостиной дачи. Степановна идёт, включает кнопку. А на экране рыжий паренёк, молодой ещё, а учёный крепко. Аркадий Петрович Сапожков.

— Доброй ночи, — говорит он. — Как вы, Антонина Николаевна? Всё хорошо?

— Хорошо-хорошо, — отвечает она. — Хорошие дети, спят уж.

— Они вас не замучили? Может вам ещё робота прислать?

Степановна руками замахала.

— И-и-и! Не выдумывай! Одна морока с вашими робот'ами! Ентот робот мне кашу пожег. Не надо. Сама управлюсь. Ты мне вот чего скажи... у Севы кто мамка?

— Балерина, — недоуменно отвечает рыжий парень. — Точно робот не нужен? Вы потерпите несколько дней, присмотрите за ними, пока я не починю аппаратуру!

— А родители когда за детьми приедут?

— Через неделю. Если вам тяжело...

— Не тяжело, — отрезала Степановна. — Ты, милок, обо мне не думай. Я привычная. Ты своим делом займись. Это же выдумать надо, на молодого парня семерых детей повесить! Не мужское дело с детьми возиться... правильно сделали, что меня позвали. Присмотрю, обихожу. А вы своими делами занимайтесь. Вот.

Отбрехалась как могла. Экран погас. Степановна помолчала, подумала, да вернулась к детям. Прошлась по спальне, одеяло на Кимке-лягушонке поправила. К Севе подошла. Свернулся в калачик, а плечики торчат, вон лопаточки в белой маечке... погладила по головушке, по вихрям белым-золотым. Да хлебец из подушки забрала. Раскрошит.

Сама не ешь, танцуешь... что ребёнка неволишь?