Семь туманов до мороза

Проснись, мой князь! Пробудись, Радогор! Найди меня, спаси от беды неминучей, домой верни. Семь туманов мне отмерено — ни денёчка более. Как ударит мороз первый, так навеки меня потеряешь, ни за что не вернёшь. Услышь меня, муж мой, отзовись, не оставь в беде свою Оляну.

Скверно спится князю, тревожно. Снится ему княгиня Оляна, жена любимая.

Тянется к нему из чащи лесной, глухой, как полночь, плачет-зовёт. А самому Радогору ни шагу не сделать, ни рукой шевельнуть и на сердце камень горючий. И шагнул бы вперёд, да ноги в землю вросли, закричал бы — да голоса нет. А княгиню туманом густым окутывает, зов заглушает — вот-вот исчезнет Оляна. Рванулся князь изо всех сил, почти-почти жену за руку ухватил, тепло живое почувствовал. Но где там! Ускользает, теряется меж клубов сырых да лохматых.

— Где же ты, милая? — не шепчет — хрипит, Родогор. — Откликнись, ладушка.

На мгновение малое расступился туман, показал Оляну. Но лишь шагнул к ней князь, как снова хмарь сомкнулась, а вместо жены навстречу князю зверь дикий кинулся — рысь пятнистая, кистеухая. Взвыла коротко, когтями в лицо ударила.

Вскочил князь в испарине, дрожит да едва дышит — приснится же такое. Душно в опочивальне, натоплено. Тяжко. Вроде и ушёл сон, а всё где-то рядом вьётся, не отпускает. На воздух бы…

У дверей княгини стражник дремлет. Хлопнул его князь по уху:

— Что княгиня, не выходила?

Глазами хлопает спросонья:

— Так спит, княже. Ночь же глубокая.

— Сам знаю. А ты на посту заснёшь опять — выпорю.

Затянулась нынче осень, задержалась. Уж Покров день, а ни дуб, ни берёза листьев не сбросили. Налетела туча снежная, отряхнулась — снегу липкого да тяжёлого по ветвям, по крышам разбросала, наземь рассыпала. Гнутся дерева под тяжестью такой, ломаются. Слякоть множится, расползается — по-над всем туман встаёт. Знать, зима строгая будет, суровая.

Сырость ночная да промозглость остатки сна прогнали. Только тревога не ушла, на плечах сидит - давит, сердце разгоняет, мысли путает. Зачерпнул князь снегу мокрого да лицо обтёр. Помогло да не очень. Зачерпнул ещё и замер, как стоял — по снегу подтаявшему цепочка следов пролегла. Рысьих.

Глядит на следы князь Родогор, глаз отвесть не может. Глядит и видит, как вдоль по стеночке, от терема до забора, тень лёгкая промелькнула и исчезла.

***

Загостилась нынче осень, задержалось тепло. Как встанет солнце, от снега, выпавшего в Покров день, останутся только грязь да сырость. А пока, тяжёлый, мокрый, гнёт он, ломает гибкие ветки и молодые деревца, старым деревам тоже достаётся — липнет к листьям несброшенным, к земле тянет. Шумно в лесу этой ночью, треск стоит да хруст, да шорохи. Леший ли отряхивается, медведь ли бессонницей мучается, сохатый ли в поникших ветвях рогами запутался.

А в городе тихо. Лишь изредка собаки побрёхивают да забулдыга поздний песню затянет да захлебнётся ей, тяжёлого чего-нибудь спиной от соседей отведав.

Крадётся по городу зверь, в тенях прячется, крышами собак обходит. Ему бы в лесу укрыться, да тянет в город тоска и зов сердечный, гонит из чащи гнев да ярость на злобу, на предательство. Криком бы крикнул, воем звериным тишину бы прогнал, да нельзя. Услышат, найдут, собаками затравят. Страшно зверю, больно зверю, но нельзя не идти. Вот и крадётся, вот и прячется.

Растай, растай, снег-предатель. Унеси с собой в грязь да слякоть след звериный, чтоб не знал никто, не догадывался, кто ночью этой тёмною в городе побывал.

Чуть меньше, чем три года до ныне.

Та зима выдалась ранняя да снежная. Ещё Коляда не народился, а сугробов чуть не по окна самые навалило. Волки осмелели да к жилью близко подходить стали, собак со дворов таскать, скотину по хлевам резать. Капканы обходили, из ловушек выбирались.

Собрал князь большую охоту. Где в колья загоняли, где борзыми затравили, где стрелами из засидки били. А каких живьём взяли на потеху да для притравки.

Едет Родогор усталый да довольный. С охотниками перешучивается, с ловчим беседы ведёт. Фыркают лошади, чуя звериный дух. Собаки вывалили алые языки, дышат тяжко, но весело. Волчий рык, скрип тележных колёс да снега хруст. Солнце зимнее — яркое да смешливое.

А у городской стены ещё веселее: ребятня с горки на санках, да друг дружке, да на чём попало катается. Девушки и парни войну снежную затеяли. Визг девичий, смех да парней хохот. Ай да веселье! Ай да забава!

Соскочил князь с коня, снега зачерпнул да не глядя в самую гущу метнул. А ему в ответ ещё десять прилетело. Тут и охотники, кто помоложе, посмелее да пободрее, подтянулись. Пуще того веселье пошло. Кому за шиворот прилетело, кого в сугроб затолкали, а одна из девушек самому князю шапку с головы снежком сбила.

Сбила, узнала да ойкнула. Тут и остальные князя признали. Сбились в кучку, переглядываются, улыбаются смущённо.

Наклонился Родогор шапку поднять, а рядом блеснуло что-то. Серёжка. Простая, недорогая, с камушком зелёным.

— Чьё богатство? — спрашивает князь.

Заохали девицы, за уши похватались.

— Моя серёжка это, — та самая, что шапку сбила, вперёд выходит.

Волосы из-под платка выбились, коса русая растрепалась, шубейка распахнулась — сарафан синий открыла. Румянец во всю щёку, то ли от морозца, то ли от смущения. Но стоит прямо, глаза ореховые смотрят смело, искры золотые в них пляшут. Глядит князь не наглядится, глаз отвесть не может.

— Держи драгоценность свою, красавица. Как зовут тебя?

— Оляна.

— Дочка это моя, княже, — ловчий Будимир подошёл неслышно. Оляна теперь же платок поправила, шубейку застегнула, косу за спину закинула.

— А ну брысь, сороки бездельные! Весь путь князю заиграли, — это ловчий уже девицам. Парни-то сами до того благоразумно подальше отошли.

Засмеялись девки, захихикали да сбежали на горку, перешучиваясь.

— Оляна... — повторил Родогор вслед им глядя. — Хороша у тебя дочка, Будимир.

— Благодарствую, княже, — ответил тот, хотел ещё что-то добавить, да князь его уже не слушал — задумался глубоко. А у городских ворот остановил коня да на горку обернулся. А там уж веселье снова во всю неслось.

Не идёт дочка ловчего у князя из головы. Лишь отвлечётся от дел ратных да княжеских, от забав охотничьих, от застолий шумных, лишь наедине с собой останется, лишь глаза закроет — так и встаёт она перед глазами, с косой своей растрёпкой, с икрами золотыми в глазах ореховых. «Оляна, Оляна...» — повторяет князь на все лады. То ручейком журчит имя, то птицами щебечет, то солнцем весенним смеётся. «Оляна. Оляна...»

Никакой другой Родогору с того дня не надобно. Ни королевны-воительницы северной, ни строптивой дочери степного хана, ни нежной восточной принцессы, ни гордячки-графини из каменного замка на Западе. Всех затмила Будимирова дочка.

Была у князя привычка время от времени город свой с осмотром объезжать, потому как одно дело жалобы с крыльца терема выслушивать, а совсем иное — самому видеть, что творится да деется. Едет Родогор, примечает, что, где и как оно, а сам, нет-нет, а свернёт на улицу, где дом ловчего стоит: а ну как выйдет Оляна на двор. Только о том князь даже сам себе не всегда признавался - ну проехал мимо и проехал. Князь он или не князь — ездить, где захочет?

Проедет Родогор мимо дома: выйдет Оляна, и сердцу радостно. Не выйдет — так и то тепло на душе от того, что где-то рядом она. А то и на двор князь заедет, водицы испить, в глаза с искрами золотыми глянуть.

И не знает он того, что за каждым появлением его чужие глаза следят. Глаза синие, глаза жадные да расчётливые.

Раз проезжал князь мимо дома заветного да заметил, что Оляна на дворе не одна. Вертится подле неё парень рыжий да лохматый, а веснушек на нём столько, что кажется, будто наземь с лица сейчас посыпятся, и ухо правое только наполовину имеется. Вертится рыжий этот, в глаза девице заглядывает, всё руки норовит коснуться, речи ведёт, какие — не слышно, но видно, что льстивые да сладкие.

Ох и разгневался князь! Взревновал, вспыхнул да так сильно, что прямо в сей же момент на двор заехал, спешился, на тех двоих не глядя, да сразу к Будимиру пошёл. А из сеней ему навстречу другая девица выбежала: статная, синеглазая, коса до колен змеится. В пояс кланяется, руку к груди вздымающейся прижимает. Князь ей только кивнул коротко, в сторонку подвинул да в горницу прошёл. Там ловчий со своей женой сидел. Да и девица уже за матушкиной спиной оказалась — щеками алеет, ресницами, как опахалами, трепещет.

Сей же час отослал обеих Будимир. Уж такое лицо у князя было, что любой поймёт — разговор предстоит важный, чужих ушей не терпящий. Родогор кружку воды залпом опрокинул, кулаком по столу пристукнул легонько. Вроде как издали начал:

— А что, Будимир, у дочки твоей, Оляны, жених есть уже али нет?

Прищурил лукаво глаз ловчий.

— А ты, княже, никак сватать её решил? И кому же?

— Себе, — и смотрит пытливо, что, мол, отец, скажешь?

Молчит Будимир, головой качает.

— Удивил ты меня, княже.  Но я-то что, я только рад буду — сватайся, коли Оляна моя тебе по сердцу. Не просватана дочка, не обещана никому. Но не обессудь: откажет — неволить не стану.

Кивнул князь, встал с места да поклонился вдруг ловчему:

— Благодарю тебя, Будимир. Прости, что так вот — наскоком.

И вышел прочь, как и не было, оставив ловчего в превеликом изумлении.

Оляна на дворе коня княжеского за поводья держит — так торопился князь, что и привязать забыл. Рыжий всё рядом крутится, коня по-хозяйски похлопывает, соловьём заливается. Так распелся, что не услышал, как князь подошёл. Родогор только брови сдвинул, а тот уже и умёлся. У, докука полутораухая!

Достал князь из сумки седельной яблоку румяное, протянул Оляне. Взглянула коротко, приняла яблоко да тут же его коню и скормила. Усмехнулся князь — с характером невеста. А сам глядит, наглядеться не может — так и не отпускал бы от себя, глаз бы не сводил.

— Был я у отца твоего, Оляна. Дозволил он мне тебе один вопрос задать.

Взлетели ресницы на миг, искры золотые вспыхнули и снова спрятались, мол, спрашивай, княже.

— Пойдёшь за меня, девица?