Серафима спешит на помощь

Тридцать два года назад

— Милорд граф, родился мальчик! Миледи графиня и младенец в полном порядке и чувствуют себя хорошо.

Секретарь стоял ровно, дышал глубоко и вообще неплохо держался, но смотрел всё же в пол. Потому что очень хорошо знал, что сейчас скажет ему граф. Или подозревал.

Но граф молчал. Смотрел на него неотрывно и молчал. Секретарю уже стало неловко — потому что сколько можно-то? Не нужно на него так смотреть, он просто передал известие.

Наконец граф соизволил заговорить.

— Значит, говоришь, мальчик, — произнёс он медленно и угрожающе.

— Мальчик, милорд граф, — едва слышно выдохнул секретарь, чуть подумал и добавил: — Может быть, не выживет? Младенцы, они такие… хрупкие. Чуть что…

Но милорд граф не дал ему развить мысль.

— А ну закрой рот и думай, прежде чем открывать его! О моём сыне говоришь!

— Да, милорд граф, понимаю, милорд граф, — секретарь поклонился, низко-низко.

— Вот и понимай, — граф брезгливо поморщился. — Услышу, что много болтаешь — сам знаешь, что будет. А сейчас пошёл вон, и скажи там, чтобы выставили во двор пива — бочки четыре, не меньше. Пусть пьют за здоровье младенца и его матери!

Секретарь что-то согласно промычал и вымелся из кабинета, так толком и не разогнувшись. А граф вздохнул, оглядел стол, но швырять в противоположную стену было решительно нечем. Тогда он позвал, негромко и злобно:

— Эдрик! Эдрик, дохлая скотина, где тебя носит? Когда не нужен, болтаешься тут, а как понадобишься — так не дозовёшься!

— Здесь я, Вильгельм, здесь, — послышалось из неприметной боковой дверки.

Оттуда в кабинет втянулась сизая дымка, тут же принявшая облик почтенного старца в долгополом одеянии и с бородой.

— Слышал, да? — граф Вильгельм страдальчески сморщился. — Ребёнок родился сегодня, и это мальчик!

— Слышал, — кивнул дымчатый старец. — А вдруг нас минует чаша сия?

— Уже не миновала, — тяжело вздохнул граф.

— У тебя три здоровых сына, родившихся в другие дни. Был бы единственный наследник — другое дело. А это четвёртый сын и вообще седьмой твой ребёнок! И только он попал под возможное проклятье Чёрной луны. Я знавал семьи, где такими рождались двое, а то и трое.

— Замолчи, — почти что простонал маг.

— Молчу, — с готовностью откликнулся дымчатый старец.

— Нет, лучше скажи там — пусть принесут выпить.

Дымка утянулась в ту дверь, куда перед тем ушёл секретарь и из-за которой слышались звуки начинающегося праздника. Ну да, сам же велел пива выставить, чего теперь?

Граф тяжело вздохнул и уронил голову на руки. Может быть так, что проклятье никак себя не проявит? Или ребёнок вправду умрёт раньше, чем оно проявится?

Надежды мало, маги всегда долгожители, некроманты — особенно. И если в роду графов Мерсийских прежде такой гадости не было, то никто ж не сказал, что никогда не случится?

Дверь распахнулась, вошёл виконт Моркар, младший брат графа.

— Я слышал, родился мальчик? Ты оставишь это так? Он проклят, ему не место среди людей!

Граф Мерсийский поднялся, медленно сделал три шага до брата и влепил ему суровую оплеуху — голова у того так и мотнулась в сторону.

— Эй, ты чего? Я не сказал тебе ничего такого, чего бы ты не знал сам!

Вторая оплеуха.

— Не сметь говорить ничего об этом ребёнке, понятно? Это не твой ребёнок, не тебе и решать!

— Так и реши. Зачем тебе проклятое отродье в семье?

Третья оплеуха.

— Если я услышу от тебя ещё хоть слово об этом, я убью тебя. Сам.

Ушёл обиженный брат, вернулся Эдрик, следом за ним слуги принесли вино, хлеб и окорок.

— Не слушай досужую болтовню, — говорил Эдрик. — Помни о предсказании, которое гласит, что твой седьмой отпрыск станет могучим и великим!

— Сначала он должен выжить и не сойти с ума, — покачал головой граф.

— А начнёт сходить с ума — ну, пойдёт в лес, найдёт девицу. Все так делают, право слово. Что такого-то?

— Да глупости это всё. Глупости и сказки.

— Именно. Это младенец, отличный здоровый младенец, я заглянул в покои миледи графини и видел его. Орёт и сосёт грудь кормилицы точно так же, как все его старшие братья и сёстры и как все прочие младенцы на свете.

— Я не огорчусь, если ему не перепадёт могущества и величия. Но пусть тогда минует его и проклятие, — сказал граф и выпил.

Эдрик вздохнул и тоже бы выпил, но его призрачная природа была против. Поэтому он просто кивнул.

А если проклятие не минует самого младшего графского сына — то пойдём в лес искать девицу из-за грани мира, которая сможет его спасти, только и всего. Эдрик в душе не ведал, каким образом пришлые невесть откуда девицы, точнее, плотская связь с таковыми, а впоследствии — и женитьба, помогали спастись от разрушительного действия проклятия. Но всем было известно, что этот способ работает.

А значит, не всё потеряно.

— Сим, ты не теряйся, хорошо? Мы что-нибудь поищем и тебе позвоним, поняла? — Димка крепко обнял меня на прощание так, что кости затрещали, да и приподнял ещё.

А потом Никитос, потом Лёшка и Даня.

— Конечно, ребята, — вот только не разреветься, ещё не хватало!

Серафима не ревёт, Серафима печалится — так это между нами называется. Называлось. Потому что я больше не с ними.

Наше частное охранное предприятие приглашали работать в самые разные места. В том числе на всякие вечеринки, к богатым и очень богатым людям. И вчера мы как раз охраняли юбилей некоего владельца местного заводика, следили за порядком. У этого бизнесмена с нашим главным какие-то давние дела, вот нас и зовут. И ладно бы, потому что за такие выходы всегда премия была сверху к положенному, и мы радовались, когда выпадали такие смены.

Вчера сначала тоже было ладно — стоять, поглядывать по сторонам, гасить конфликты. Вот я и погасила… один такой. Парни отпустили меня перевести дух на полчасика, я и вышла в холл ресторана. И услышала из бокового коридора несчастный писк, и пошла глянуть — что там. А там двое мажорчиков из числа гостей лезли под юбку к девчонке-официантке, точнее, один держал, а второй лез. А девчонка умоляла отпустить, да только кто б её слушал.

Ну, я сначала по инструкции предложила парням идти отсюда. Достаточно вежливо предложила. Парни послали меня далеко — мол, не твоё собачье дело. А у меня забрало упало, и я решила, что моё. Врезала обоим — одному по роже, по носу, кровь так и брызнула на белую рубашку. Второму между ног и потом тоже в рожу. Рука у меня ничуть не лёгкая, это с виду я девочка-блондиночка, а как приложу — так всё равно что копытом, а вовсе не мягкой лапкой. Вот эти два недоумка и убежали, и кричали ещё, что сживут меня со свету, вот прямо сейчас и начнут.

Сейчас не вышло, потому что пить меньше надо. А вот на следующий день, то есть сегодня, вызвал меня главный, сообщил, что из вчерашних недоумков один был сын именинника, а второй — племянник. И что его очень попросили убрать из числа сотрудников предприятия это недоразумение, то есть меня. И что он лично меня понимает и поддерживает, но ничего сделать не может — это и его хлеб, и всех остальных парней тоже. Не будет заказов — не будет и денег, и поэтому он не готов упираться рогом из-за неудачливой меня. А я пускай найду себе другую работу, поспокойнее. Потому что не дело это — красивой девке мужикам рожи бить. Расчёт на карту прямо сейчас сделают. Форму сдать. Всего хорошего.

Парни посочувствовали, конечно, но все понимали, что в этой сфере я в нашем городе не найду ничего. Город маленький, земля слухами полнится. А честно сказать, я так-то очень мало что умею, образования у меня — педколледж, учитель физкультуры в начальной школе. А работала я и официанткой, и уборщицей, и торты печь подружке помогала, и с детьми мелкими сидела, и занятия по рукопашке для детей вела.

И главное — платили мне вечно столько, что никакой подушки безопасности у меня не накопилось. Съёмная комната в бараке середины прошлого века — самое дешёвое, что можно было найти. Соседи — пьянь, вечно их строить приходится. И сейчас ещё ничего, а бывало всякое, потому что я с детства сирота и беспризорница. Ну как сирота — реально мать умерла, когда мне уже девятнадцать было, но умерла-то она на зоне, потому что убила отца и его любовницу. Квартиры своей у нас и не было никогда, у матери родни не осталось никакой, а отцовы все знать меня не хотели — как же, дочка Тамары, а она же, вы знаете, Севочку-то нашего… Сама слышала, своими ушами. Вот и выписали меня из той квартиры, где мы в детстве жили и которая была оформлена на бабку по той линии, едва мне восемнадцать стукнуло. В общем, всякое было в моей жизни за двадцать пять лет, и похоже, что это ещё не конец.

Ладно, Серафима, выше нос. Придёшь сейчас домой, стукнешься к соседке из квартиры напротив бабе Вале, проверишь, как она там. У бабы Вали тоже никого нет, вот и приходится заглядывать и смотреть, есть ли продукты, да вообще как дела. И кота её покормить, рыжего Сёмку.

Я вечно нахожу, за кем бы приглядеть — за бабушками, котами, щенками, соседскими детьми. Точнее, всё это дело как-то само меня находит. Может, и сейчас найдёт, за денежку?

Я решила срезать дорогу домой через парк — это намного быстрее, чем обходить. В парке тусила какая-то молодёжь, таскали тыквы и фонарики и что-то кричали — тьфу ты, сегодня ж Хеллоуин. И ещё природа не подкачала — полнолуние, и я вроде даже днём по радио слышала, что затмение в какой-то части Земли, то есть оно, вообще, так-то везде, но видно его не то в Южной Америке, не то ещё в какой заднице мира. Но мне сейчас было вот совсем не до затмения, не до полнолуния и не до Хеллоуина; я отмахнулась от что-то прокричавших мне нетрезвых парней и свернула на знакомую тропинку.

Прибавила шагу, потому что мне показалось, что тут как-то неприятно. Луна скрылась — не то за деревом, не то ещё как, стало темно, я не разглядела под ногами на тропинке ветку или корень, запнулась и полетела на землю.

Мгновенно собралась, подскочила… и оказалась перед двумя мужиками, изумительнее которых никого в своей жизни не видела.

Мужики напоминали картинку из компьютерной игры, или из кино, или из мультика. В каких-то старинных одёжках и с мечами, в натуре, с мечами! Ничего себе молодёжь-то к праздничку заморочилась!

Я уже подхватила рюкзак, забросила на спину и хотела бочком от них пойти, но они как ломанутся ко мне!

— Моя! — крикнул один.

— Нет, моя! — вторил ему другой.

Чего?

— Ребята, вы выпили лишку, да? — начала я дружелюбно, привычку никуда не выбросишь. — Тогда давайте-ка по домам, пока я подмогу не позвала!

— Стой, девка, стой! Чего ты там несёшь, какая подмога! Нежить тебе подмога!

— Моя девка!

Правый уже было схватил меня за руку, но я заметила, ушла от захвата в сторону и подтолкнула его навстречу второму. Вдруг мне не померещилось и они оба на меня типа претендуют?

Ох, не померещилось. Левый отшвырнул правого, да так браво, что тот покатился по земле, вляпался в кустарник и заругался там, а сам двинул ко мне.

— Ты моя, поняла? — сообщил он мне.

Угу, жила-была девочка, сама виновата. Ну как хочешь, друг. Не хочешь по-людски — поговорим на том языке, который ты понимаешь.

Я позволила схватить меня за руку и вывернула ему кисть в обратную сторону. Момент, и гора мышц красиво грохается оземь.

— Девка, ты чего? А ну перестань!

Ах, ты ещё и разговариваешь? Значит, сейчас и в рожу добавлю!

Правда, тут прочухался второй, и мне пришлось пошевеливаться. Пнула лежачего под рёбра — а вот нечего девочек обижать, — встретила второго прицельным пинком носком берца в коленную чашечку, он взвыл. Добавила промеж ног, а потом кулаком в нос. И чесанула прочь по дорожке — потому что ну их нахер, сейчас как вызовут полицию да как вломят мне по первое число… Это же когда тебя побили, ты пострадавшая сторона, а когда ты отбилась, то хрен что докажешь потом.

Драться я научилась давным-давно, да ещё и хорошие люди меня учили — подсказали, как использовать мои природные данные, чтобы было преимущество. Поэтому плевать, что я среднего роста и что нет у меня горы мышц. Зато я гибкая, выносливая и сильная — для девушки моего возраста, роста и веса.

Бежала, прислушиваясь — не рванули ли они за мной, но вроде нет, не рванули. Ладно, скоро уже дыра в заборе парка, через которую я попаду на мою улицу, а там и до дома недалеко.

Но я бежала и бежала, вот и луна снова вынырнула из-за деревьев, а забора всё не было и не было! Что за нафиг?

Прошло минут десять, прежде чем я убедилась, что, по ходу, свернула куда-то не туда, наверное, во время драки. Да и деревья вокруг какие-то не такие — в парке я хорошо помнила какой-то кустарник, берёзы и тополя вдоль центральной аллеи, с них всех уже давно облетели листья, и сквозь голые ветки должна была светить луна. Тут же меня окружали какие-то высоченные ёлки, и судя по тому, что я видела, им конца-края нет.

Так, без паники, Сима, сейчас найдёмся. Я достала из кармана куртки телефон, чтобы включить навигатор и сориентироваться, но блин же! Телефон не включался! Совсем не включался! А я точно помню, что когда с работы уходила, было ещё процентов семьдесят, то есть разрядиться он не мог. Так, у меня есть в рюкзаке пауэрбанк, сейчас подключимся.

Шаги послышались откуда-то слева — кто-то ломился через кустарник не разбирая дороги. Я осторожно сошла с тропы и отступила к стволу здоровенной ёлки.

— Так-так… где-то здесь, клянусь Творцом всего сущего!

На дорожку вышёл… рыцарь в полном доспехе. Мать его, как реконструктор какой-то, что ли, я таких видела на фестивале летом, есть в городе парни, которые прямо серьёзно занимаются. Сама к ним хотела одно время, но подумала хорошо — и не стала, поняла, что расходы не потяну, а просто так тренироваться можно и в нашу рабочую качалку ходить. Тьфу ты, уже нельзя. Ладно, прорвёмся, мне ж обещали там какой-то расчёт на карту, оплачу абонемент в клубе.

Так, Сима, не отвлекайся. Потому что… на шее у мужика в доспехе была какая-то лампочка, тьфу, не лампочка, но какая-то штука, и чем ближе он ко мне подходил, тем ярче эта штука разгоралась.

Я прислушалась — что он там бормочет.

— Должна быть где-то здесь, артефакт не лжёт. Но где ж ты спряталась, девочка моя, ласточка, солнышко моё рассветное? Я тебя всё равно найду, и поцелую, и будешь ты моя, совсем-совсем моя. Навсегда моя, навечно моя.

Чего? Они все рехнулись, да? Или у них игра такая на местности — найди девушку?

Рыцарь смотрел на свою лампочку — та недвусмысленно намекала, что ему нужно лезть под ёлку. Только вот в доспехе это было ой как неудобно. Я подождала, пока он получше запутается в ветвях, потом только сама выскользнула с другой стороны, обошла ёлку на цыпочках и выбралась обратно на тропинку.

— Ты куда, ласточка моя! — взревел рыцарь. — Стой, не убегай! Прекрасная моя! Я весь мир положу к твоим ногам!

Я совсем не хотела весь его мир, мне своего достаточно. А значит — снова бегом, потому что ну их к чёрту. А рыцарь тяжёлый, не угонится за мной, у меня преимущество.

И это преимущество спасало меня ровно до того момента, пока я чуть было не вляпалась в очередную разборку. Услышала лязг, мат и крики, сошла с тропы, прокралась краем поляны и присмотрелась. Луна давала достаточно света, и я увидела, как на той полянке под луной трое мужиков месят друг друга, а в стороне брошена на траву связанная девчонка.

Преследовавший меня рыцарь никого не слушал, вломился к ним с разбегу и добавил движа, хаоса и ругани в их тесный кружок.

Я пробралась краем поляны до связанной девчонки, достала из рюкзака нож. Легла на живот и осторожно поползла к ней, стараясь прятаться в высохшей траве. Трава была капец жёсткая и кололась. Но девчонку нужно было освободить!

Хорошо, она лежала возле куста. Я подползла, дотянулась и тихонько дотронулась до неё — о, тёплая, дышит. Она, ясное дело, дёрнулась, шевельнула головой.

— Лежи тихо, — говорю, — я сейчас перережу верёвки.

Она только вздохнула, а я уже принялась за дело. Ей связали ноги в щиколотках, это было быстро. Потом подползти ещё ближе и перерезать верёвку на запястьях.

— Ползи за мной, — говорю, — пусть идиоты месятся, а мы сбежим.

Я убрала нож обратно в рюкзак и повернула к лесу, и слышала, вроде она движется за мной, хорошо. Когда между нами и дракой оказалось достаточно деревьев, я оглянулась.

Ползёт, отлично.

— Поднимайся, и бежим. Можешь бежать?

— Могу, — всхлипнула она. — А ты как спаслась?

— Ногами, — усмехнулась я. — Ты знаешь, где выход? И что это за тусовка идиотов?

— Нет, — прошептала она. — Мне сказали, я должна поцеловать одного из них. Не хочу никого целовать, мне страшно.

— Да пошли они со своими поцелуями, совсем долбанулись ребята, — я взяла её за руку и потащила в обход густых кустов. — У тебя воды, случайно, нет?

— Была в сумке, я её потеряла, когда попалась, — вздохнула она.

— Ладно, дотерпим докуда-нибудь.

Мы бодро чесали через лес, нашли тропинку и побежали по ней. И мне даже померещилось, что где-то впереди опушка леса — там было ощутимо светлее. Мы рванули туда… и вляпались в засаду.

Мужик поднялся из-за кустов и схватил девчонку в охапку — она оказалась к нему ближе, чем была я. Я уже было намылилась пнуть его хорошенько, но с той стороны, откуда мы прибежали, послышался громкий топот и тяжёлое дыхание.

— Беги, спасайся, — пискнула девчонка, прежде чем ей зажали рот.

Я вылетела на поляну — да, это не опушка, это просто ещё одна поляна. Пробежала через неё, увидела дорожку, припустила по ней. Через некоторое время остановилась перевести дух, прислушаться и осмотреться.

Вокруг было тихо, очень тихо. Никаких шагов, шорохов или криков. Наползал туман, подступал ближе, клубился… и вдруг взвыл.

Клочья тумана приняли облик чего-то белёсого, бесформенного, но с глазами. Оно завывало, у него обнаружилось что-то, очень похожее на рот, в котором, очевидно, лязгали зубы. И это, скажу я вам, оказалось пострашнее любых мужиков! Я с воплем ломанулась через лес ещё куда-то с единственной мыслью — только бы меня не догнало вот это хрен знает что!

И, конечно же, выбежала на очередного мужика с мечом. Хорошо, он в своей снаряге был не очень-то поворотлив и за мной не успел. Но успел скелет — поверите ли, натуральный скелет, и мне пришлось пнуть его с разбегу, и он повалился и рассыпался на отдельные кости. Страшно, но если не отбиться, то будет ещё страшнее.

Знаете, это продолжалось я не скажу сколько, я уже могла только ждать утра — почему-то мне казалось, что с рассветом весь этот бред наконец-то закончится. Не останется ни привидений, ни скелетов, ни непонятных тварей, ни мужиков с мечами или без них, которые хотят, чтобы их целовали. Мужиков хотя бы бить можно, и я это даже делала, пока не выдохлась совсем. От призраков и ещё какой-то столь же жуткой дряни, зверообразной и вонючей, можно было только убегать. Но убегать до бесконечности не выходит, у меня уже тряслись ноги, кололо в боку, ни к чёрту сбилось дыхание. Бежать, бежать, бежать, беги, Симка, ты вляпалась во что-то очень нехорошее, и можно только бежать. Это страшнее мажоров, гопников и увольнения с работы, и соседей-пьяниц тоже страшнее. Поэтому спасайся, Симка, не спасёшься — сама виновата. Луна тем временем уже и зашла, и стало темно.

Или нет? Не темно, то есть, не слишком темно, потому что рассвет близко.

Двое парней налетели на меня с разных сторон одновременно, попытались поспорить друг с другом, но я не стала слушать, а врезала ногой одному и кулаком второму, крутанулась… да, рассвет близко. Удар, удар, удар… один валится в сухую траву, второму пришлось добавить, и он тоже повалился. Вперёд, на очередную полянку.

— Смотри скорее, смотри, — услышала я. — Вот он, твой шанс и твоё спасение. Прекрасна, не правда ли?

Я завертела головой, но никого не увидела. Ноги меня уже не держали совсем, и я просто плюхнулась на камень у корней дерева. И увидела, как из-за дерева напротив выходит, шатаясь, ещё один мужик. Я не сразу въехала, чего он шатается, а он двигался ко мне, неуклонно и неотвратимо, выписывая ногами невероятные кренделя. Просто мужик, в белой рубашке с завязками у горла, в чёрных штанах и сапогах. И всё.

Очередная вонючая ушастая тварь выглянула из-за дерева и будто вопросительно глянула на мужика, но тот сделал какой-то неуловимый жест, и тварь пропала с тоненьким визгом. Не было, показалось. Я так засмотрелась, что даже не поняла, как он оказался возле меня.

А он не просто оказался, он плюхнулся на траву рядом, ругнулся на корни и обдал меня такой волной перегара, что капец. Три дня не просыхал, что ли? Тьфу.

— Вы пр-р-р-рекрасны, невер-р-роятная воительница, — пробормотал он. — Я пр-р-рошу вас помочь мне. Э-э-э… пож-ж-жалуйста.

— Помочь? — не врубилась я. — А чего надо-то?

— А вот, — он наклонился, облапил меня и присосался ко рту, иначе я бы это назвать не смогла.

В общем, если бы я не выдохлась так сильно, он бы получил по мордасам в ту же секунду. А так я решила, что переживу… засохнет, само отвалится. И вправду пережила, он не удержал равновесие, завалился набок и меня потянул туда же.

Я оттолкнула его, сплюнула, отползла, поднялась… а он вздохнул и захрапел.

И в этот момент где-то впереди, за редкими деревьями показалось солнце.

При свете нерешительного утра я бы дала поцеловавшему меня мужику лет тридцать. Блондин, стрижен как попало, наверное — давно уже и просто оброс. В хорошей форме, не пренебрегает тренировками. На лице шрамы — боец? Уголовник? Служил в горячей точке? Или просто кулаки чешутся по всякому поводу?

Но сейчас он храпел на пожухлой траве, одетый как-то подозрительно легко для поздней осени. И не просто легко, но ещё и странно — рубашка с завязками у горла, пуговиц нет. Штаны из приличной ткани, шерстяной, плотной. Ремень хороший, кожаный, на нём нож в ножнах — суровенький такой, и кожаная сумка с тиснёным рисунком. Сапоги здоровенные, выше колена, тоже кожаные, носки усилены металлом. Подошвы гвоздиками мелкими подбиты.

Что, мать их, за хренов реконструкторский фестиваль?

И вообще, где я есть? Сейчас я определённо видела: это ни разу не наш парк Парижской коммуны, или как там его называют. Это нормальный такой лес, не тайга, а просто лес, с ёлками, кустарником, облетевшими берёзками и травой. И где-то впереди, он, кажется, заканчивается. Наверное, мне нужно туда.

— Прекрасная леди, — раздалось из-за спины.

Я аж подпрыгнула от неожиданности — что за нахер, простите? Я не слышала, чтобы кто-то подошёл, я ж ещё не совсем отупела, да? Или совсем? Повернулась медленно, и…

Да едва не побежала с воплями дальше, не разбирая дороги и теряя тапки.

Передо мной в воздухе висела… какая-то хрень, простите, иначе не назову. Серенькая, еле заметная, прозрачная. Имевшая форму человека в какой-то хламиде, или накидке, или как там это ещё называют.

— Как вас зовут, прекрасная леди? — звук шёл именно из этой неведомой хрени.

И что делать? Отвечать?

— Я Серафима. А вы… кто? — осторожно спросила я.

— Меня зовут Эдрик, прекрасная леди, я хранитель рода графов Мерсийских. И вот этого бестолковца тоже, раз он самый младший графский отпрыск, — хрень по имени Эдрик подплыла к лежащему пьянице и нависла над ним.

Опустилась немного, но тот только почесал нос и накрыл его ладонью. И снова захрапел.

— И… что это тут вообще такое? — наверное, я капец устала, потому что не смогла больше спросить ничего.

— Я непременно вам расскажу. Но сейчас нам бы убраться отсюда, Туманный лес — не самое безопасное место даже днём, хоть мы и пережили самое неприятное время, чему лично я весьма рад.

— Куда убраться? Мне домой надо.

— Кто вас ждёт дома? — насторожилась хрень.

Я задумалась. Да никто. Баба Валя только может быть, я ж к ней так и не дошла. И на работу утром больше не надо.

— Вы задумались, прекрасная леди, это значит — там нет ни малых детей, ни хворых родителей.

— Не-а, — честно ответила я. — Даже собаки нет.

— Тогда отбросьте сомнения! — пафосно возгласил он. — Вы станете великой!

— Прям щаз? — спросила я.

— Нет, немного погодя, — ответил он.

Он же, да? Эдрик — это он?

— Эдрик — это он? — спросила я. — В смысле, мужского рода?

— О да, — закивала хрень. — Я дух первого графа Мерсийского, и мой долг — следить, чтобы род не прерывался, был богат и благополучен.

— Чего? — Все эти графы никак не умещались в мою голову после событий прошлой ночи.

— Хьюго должен был объяснить вам всё сам, впрочем, я думаю, он ещё успеет это сделать. Пока же нам следует отбыть отсюда как можно скорее.

В подтверждение его слов из леса донеслось отдалённое рычание.

— Нежить попряталась до новой ночи, а вот дикие звери, наоборот, проснулись. Они с удовольствием закусят и вами, и этим вот бездельником, а я такого допустить никак не могу.

— В смысле? — Нет, спать надо больше.

— Сейчас придут и сожрут, — рявкнула хрень по имени Эдрик. — Сказал же — объясню всё, только не здесь и не сейчас! Немедленно буди его!

— Чего? А не пошли бы вы, что ли?

— Нет, не пошли, — сбавил он обороты. — Пешком мы далеко не уйдём, вы, миледи, устали, а Хьюго мертвецки пьян. Но только он может позвать Каэдвалара, чтобы тот унёс вас с ним отсюда.

Я продолжала тупо таращиться, потому что не понимала ни черта. Тогда он ещё раз сказал:

— Буди его!

Я вздохнула и тронула спящего носком ботинка. Тот только всхрапнул и не пошевелился. По рёбрам его пнуть, что ли? Ну, несильно?

Пнула. Отвернулся от меня, да и всё.

— Нос ему зажми, что ли! — прошипел Эдрик.

Кривясь от отвращения, я выполнила. Зажала пьянчуге нос так, что тому пришлось открыть рот, а потом и глаза.

— Какого… мать твою, ты кто?

Он смотрел на меня и ни хрена не помнил. Проспится — вообще не вспомнит, что тут было.

— Хьюго, немедленно зови Каэдвалара! И пусть он несёт вас домой!

— Что? Ну да, домой. Ты кто? — повторил он, глядя на меня.

— Это твоя спасительница, о несчастный кусок драконьего дерьма! — выдал Эдрик; я глянула на него с уважением. — Пьянь ты бестолковая! Тебе посчастливилось, как никому, а ты, безмозглый баран, всё пропил и проспал!

Только с чего я вдруг стала спасительницей, а?

Но, кажется, слова оказались правильными, потому что мужик по имени Хьюго отскрёбся от земли, поднялся и свистнул — вот просто свистнул. Что, раз у нас тут фестиваль, то ещё и кони присутствуют? Сивка-бурка, вещая каурка? Встань передо мной, как лист перед травой?

И тут с неба на нас свалилась такая вещая каурка, что я язык прикусила от неожиданности. Это был… скелет летающего животного, вот что это было. С горящими глазами. Он, мать его, опустился на траву, с шумом рассекая воздух дырявыми крыльями, и затормозил о сухую землю. У него было четыре костлявых лапы, и он бодро почапал на них к пьяному мужику. И принялся тереться об него мордой, то есть, простите, черепом, чисто кот бабы Вали. А мужик чесал ему морду, то есть череп, и что-то тихо говорил.

А потом повернулся ко мне.

— Пр-р-рошу вас, миледи. Он добр-р-рый и безвр-р-р-редный.

Чего? Я вообще не поняла, тогда этот… этот подошёл, схватил меня, легко приподнял и посадил на хребет. Тьфу, мать вашу. Неудобно. А потом сам сел передо мной.

— Дер-р-ржитесь, м-м-миледи! Крепко! За меня!

Я не успела ещё ничего понять, как он что-то скомандовал, и скелет как подпрыгнет, да как взлетит! Замахал своими драными крыльями, которые как будто моль жрала, или они от старости прохудились, и вперёд!

— Ой, б…! — я схватилась за пояс этого недоумка.

И зажмурилась, потому что скелет неведомой скотины как рухнет вниз, а потом как ринется вверх, а потом ещё раз! Меня затошнило, ещё чуток — и вывернет.

Но тут скелет скотины ещё раз ринулся вниз, раскинул крылья и плавно опустился… куда-то, опять тормозил когтями и ужасно скрёб ими по камням.

Я открыла глаза — ни хрена себе, замок. Здоровенный замок из серых камней.

— Эй, отпускай меня, уже можно, — сказал мужик, и я поняла, что схватилась за его ремень так, что костяшки пальцев побелели от напряга.

Я разжала пальцы, он спрыгнул на землю, шатаясь. Подхватил меня и снял.

— Прошу вас быть хозяйкой в моём замке, прекрасная леди, — пафосно возгласил он и снова сложился к моим ногам.

И опять захрапел.

Три месяца назад

Эдрик, первый граф Мерсийский, обычно был весьма горд тем, что именно ему выпало и после смерти приглядывать за своими потомками. Он сам немало сил положил на то, чтобы, собственно, стать графом практически из ничего, потому что уродился бастардом одного из королевских советников, и если по закону, то и не светило ему никакое графское достоинство. Но он был из тех, кто научился сначала нарушать правила, а потом придумывать собственные, и потомкам своим завещал то же. И потомки старались и несли честь рода через века и поколения.

Он же был первым некромантом — до того некромантов в Альтории не встречалось. Но его отец ездил в посольство, там повстречал чью-то привлекательную жену, и ему не очень-то было дело до того, кто там некромант, а кто — нет. Посольство задержалось надолго, уже успел народиться Эдрик, и когда отбывали домой, то младенец в корзине отправился в Альторию вместе с родителем.

Дальше была полная побед и опасностей жизнь, и в конце её, глядя на многочисленных, но не всегда разумных внуков и правнуков, Эдрик переговорил с жрецом Тёмного храма, что в Туманном лесу, сделал в тот храм значительный вклад — душами убиенных врагов и парой сундуков земных ценностей, и в миг смерти сталось так, что душа его не покинула возведённого на его глазах замка, а осталась с родными.

И что же, затея оправдала себя полностью. Его чтили и уважали, а он помогал потомкам овладеть магической силой, подсказывал, как быть, если кто-то осмеливался интриговать против крепко сидящей подле королевского трона фамилии, да и просто помогал. Правом призвать его обладали все, в ком текла его кровь, и он не отказывал. Бывало всякое, но…

Правду говорят, нет ничего вечного в мире, вот и могуществу графов Мерсийских, кажется, пришёл конец. Хотя ещё тридцать лет назад ничего о том не говорило.

Вильгельм, пятнадцатый граф, удачно женился, получил за женой хорошее приданое и упрочил положение фамилии. Строил новые замки, ходил в походы на вороватых соседей и на нежить Туманного леса. Жена принесла ему семерых детей — четыре сына, три дочери. И младший брат, Годрик, вырос могучим магом и неплохим полководцем.

Только вот самый младший сынок Вильгельма появился на свет в ночь Чёрной луны. Графский лекарь говорил, что роды ожидаются ещё через неделю, но что-то пошло не так. Графиня вышла к ужину, охнула, вскрикнула… и через час младенец Хьюго уже громко кричал на руках повитухи, а потом и кормилицы.

Почему-то именно Годрик, виконт Моркар, больше всех беспокоился о том, что младенец родился в проклятую ночь, и значит, не следует ждать от него ничего хорошего. И никакие разумные слова о том, что маги живут долго и проклятье может не проявить себя никак, на него не действовали. И вправду, случалось всякое — и до ста лет доживали, прежде чем начинали неминуемо сходить с ума, но в сто лет-то и дети уже выросли, и внуки взрослые, и как бы не правнуки. А кому-то не везло, и лет в четырнадцать уже всё, неминуемая гибель.

Но Хьюго рос и развивался, как всякий мальчишка, а после — молодой маг. Учился бою, кулачному и оружному, изучал языки, читал магические книги и подчинял свою магическую силу, а той силы, надо сказать, было ему дано немало. В девятнадцать он уже водил походы в Туманный лес — на охоту за тамошним зверьём и истреблять нежить. И Эдрик вместе с отцом парня отчаянно надеялся, что проклятье не даст о себе знать как можно дольше.

А поганец Годрик каркал, каркал и накаркал. Он твердил, что проклятые — не жильцы, что их нужно изгонять из дому, потому что они опасны, что такой маг в любой момент может убить хоть мать, хоть отца, хоть жену с деточками малыми. Уж конечно, находились такие, кто слушал эти россказни, за выпивкой или просто так, вечером у камина. И не просто слушали, а ещё и несли дальше.

И когда случилось то, что случилось, Годрик начал вопить посреди двора, что проклятому не место среди людей. Пусть, мол, призна́ется в том, что сотворил, покается и сдохнет наконец. И у Годрика нашлись сторонники — зря он, что ли, лил им в уши всякую гадость?

В ту ночь и сам Эдрик еле спасся — потому что этот гадёныш задумал ни много ни мало извести и его тоже. Потому что фамильный дух не согласился поддержать Годрика против старшего, Вильгельма, а Годрик-то тоже неплохой маг, вырастили и выучили на свою голову, называется. И знает, как уничтожить такого духа, каким является Эдрик и каким прожил уже намного больше, чем человеком. Поэтому пришлось убегать — в ночи, будто вору какому-то, вместе с Хьюго, с беднягой Хьюго.

Убежище было, оно принадлежало семье так давно, что о том благополучно забыли. А если бы вспомнили, то — оно находилось так близко к Туманному лесу, что в нём никто никогда не желал жить.

Хьюго тоже не желал, что уж. Он как понял, что с ним происходит, то сказал, что сложится в первом попавшемся походе против нежити. И совершенно не собирался отправляться в этот замок, и оставаться в нём, и вообще хоть что-то делать, чтобы жить дальше и служить дальше великому имени графов Мерсийских. И только столкнувшись с предательством подлого Годрика, согласился, что это нельзя так оставлять. И согласился жить ему назло — ну, сколько успеет.

Правда, замок оказался в полном запустении, но — ничего, всё как-нибудь образуется, думал Эдрик, глядя на едва живого Хьюго, которого привёз на спине его верного Каэдвалара. Непременно образуется, главное — дотянуть до ночи Чёрной луны и убедить потомка сделать всё, что положено делать таким, как он.

И тогда предатели получат по заслугам, а древнее имя очистится от скверны и позора. И он, Эдрик, ещё увидит этот день, непременно увидит.

Я проснулась неизвестно где и неизвестно когда. Всё тело болело, а открывшиеся глаза не получили никакой информации о том, где я есть.

Какие-то непонятные серые каменные стены и серый же потолок. Я накрыта каким-то колючим шерстяным одеялом. И спала прямо в куртке, штанах и ботинках, как была одета — так и спала. И, наверное, где-то есть мой рюкзак.

А рядом со мной — спина. Загораживающая от меня всё остальное. Мощная такая спина, широкая и тёплая. Обтянутая льняной рубахой. И довольно шумно сопящая, хорошо, не в меня.

Так, нужно подниматься и вспоминать, что к чему. Я вчера во что-то снова встряла, да?

Выбралась из-за спины, огляделась… Ой.

Это когда-то воспитательница в детдоме Ирина Леонидовна пыталась приучить нас всех не выражаться, и когда мы ей доказывали, что невозможно же не выражаться, потому что жизнь такая, она предложила: давайте придумаем какие-нибудь специальные слова и будем заменять ими то, что не говорят в обществе. Мы несколько дней ржали, как ненормальные, придумывая разные безобидные слова, которые должны были заменить в нашем обиходе мат, а потом с серьёзным видом говорили их и снова ржали, и были уверены, что никто из прочих взрослых не догадывается ни о чём. Ну вот я с тех пор и говорю «ой» вместо некоей заковыристой конструкции.

И тут было это самое «ой». Или даже «ой-ой-ой».

Здоровенная зала — как в кино. Окошки где-то высоко, никто не позаботился их застеклить, и вообще-то, тут ветер гуляет. Свет проникает, но маловато. У противоположной стены — камин. Здоровенный, пустой и холодный. Дров поблизости нет, зато валяется какая-то грязная солома.

Потолок подпирают такие типа колонны, три штуки, и за одной из них я и спала. Мы спали — там до сих пор посапывает мужик, мощный такой блондин. Точно, что-то было вчера про этого мужика…

Воспоминания навалились и оглушили.

Ночь, лес, луна. Какие-то идиоты пытаются меня поймать. Приходится или убегать, или сначала бить, а потом убегать. И ещё всякая неведомая фигня странных форм и размеров, типа призраков и удивительных полуразложившихся животных, которые хотели меня сожрать. И так до утра. А уже под утро силы кончились, и появился вот он, тот самый, который спит на подстилке из кучи сена, и вроде какое-то одеяло сверху лежит, да и всё. Он и утром не особо стоял на ногах, вестимо, пить меньше надо. Но высвистал откуда-то невероятный крылатый скелет неведомой скотины, который ластился к нему, как кот, а потом привёз нас сюда, и у меня до сих пор голова кружится от воспоминаний о том, как это было.

А потом я зашла вот в этот зал, нашла место, куда можно лечь, и повалилась, не снимая ботинок. Потому что сначала был рабочий день, хоть и ленивый и плохо в целом закончившийся. А потом — все вот эти дурацкие, совершенно дурацкие приключения.

Я снова огляделась. В противоположном углу стояли две лавки и стол. На том столе громоздилась грязная посуда — глиняные миски, деревянные доски, пара кувшинов. И три бочки у стены. Я даже подошла, чтобы убедиться — точно, алкоголь, какой-то некрепкий неизвестный мне алкоголь. Вроде бы у таких бочек внизу должны быть краники, что ли. У этих имелись простые деревянные затычки. И у одной затычка лежала рядом на лавке, две другие же были заткнуты честь по чести. Но одну из них я легко пошевелила — почти пустая. Бочки были весьма вместительные — ну, литров по двадцать каждая, а то и поболее. И что, этот бугай две их них уговорил в одно лицо? Что-то я тут больше никого не наблюдаю. И если так, то не удивительно ни разу, что его вчера ноги не держали и язык не слушался.

Ладно, идём дальше.

Выход из зала был в какой-то другой холл поменьше, из того холла — вход на кухню, с холодной печью и пустыми котлами. Всякой утвари по столам и полкам громоздилась целая куча, а вот еды не было совершенно.

Стоп, что-то есть. На углу стола в тряпице свежий хлеб, пяток яиц, кусок сыра, рядом крынка с молоком. Ладно, не пропадём, уже хорошо.

А где, скажите, в этом расчудесном месте умываются? И туалет у них где, или какое помойное ведро?

Оказалось, что в помещении напротив кухни есть бочки с водой, ковшики и даже широченная деревянная бадья, в которую можно было забраться целиком, и ещё место останется. Тут же прямо на лавке лежал кусок мыла, и куски льняной ткани, даже не подрубленные, наверное — полотенца. Помойного ведра я не нашла, пришлось высунуться на улицу, обозреть пустынный двор, мощённый булыжником и огороженный стеной, и деревца у стены замка, и вот под дерево-то и сбегать. Тьфу, варварство какое.

Замок был высок и мощен, состоял из массивного здания квадратной формы с острой крышей, и кажется, там есть ещё второй этаж, и как бы не третий. Его окружала стена, и на углах стены имелись башни — небольшие, тоже с крышами, вроде там есть место, чтобы дежурить, наверное, или что ещё в таких башнях делают.

Ворота в стене — из толстенных брёвен, заперты на суровый засов. А в одной из створок небольшая калиточка — открытая, между прочим.

По приставной лестнице я забралась на площадку над воротами и огляделась. Вообще, тут красиво.

Прямо от ворот не очень далеко виднелись горы. А если смотреть в другую сторону, то часть обзора загородила башня, и я пошла по верху стены, там можно было нормально пройти. С другой стороны, неподалёку, с полчаса ходу, виднелись домики — маленькие, деревянные. Десятка полтора.

Часы стояли, по свету время не определялось — солнца не было, небо затянули облака. Но было не холодно, ну, как у нас в конце лета — начале осени, разве что деревья пожелтели.

И нигде ни единой живой души. Никого. Кроме того мужика, который храпит сейчас в углу большого зала.

Ну что, Симка, ты попала. И попала в какую-то, судя по всему, задницу.

Я, конечно, читала книги про попаданцев, и кино видела тоже. Наверное, сейчас все видели или читали. Но мне ни в каких дурных мечтах не мерещилось, что я тоже могу стать той самой попаданкой. Как-то я всегда не то чтобы была довольна жизнью, но принимала её как данность. Типа так есть, и всё. Живёшь, делаешь что можешь, и молодец. И зачем мне вот это?

С другой стороны, а что я теряю-то? Работу я уже потеряла, не о чем париться. Близких никого нет. И значит, если я дома пропала, то что будет?

Ну, сначала, может, баба Валя пару раз в дверь стукнет, проходя мимо, я ж к ней вчера не зашла. Но, с другой стороны, у нас бывало, что работали где-нибудь на выезде, и уезжали внезапно, и на неделю, и больше. Поэтому — не потеряет.

Может быть, парни с работы попробуют позвонить. Пару раз натолкнутся на «номер недоступен», и перестанут. Вдруг я рванула куда-нибудь счастья искать, после того как мне в родном городе волчий билет устроили?

Не оплачу коммуналку на следующей неделе. Ну, там с одного раза ничего не будет, да и дом у нас такой, что платят вовремя редкие сознательные люди. Правда, я была как раз из сознательных, ну да и что теперь?

А вот когда я десятого числа, в день зарплаты, не заплачу хозяйке за квартиру, тут она и всполошится. Придёт, откроет дверь, увидит, что печка давно остыла, а молоко в холодильнике скисло, и задумается. И наверное, дальше уже будет полиция, выяснение и всё, что положено в таких случаях. Выяснят, что меня уволили с работы, и я пошла домой. И не дошла.

Что ж, а ведь могла и вправду не дойти, верно? Никуда не дойти. Получить в парке по голове, и всё. А я дошла вот в какую-то такую штуку. Может, мне это вроде новой работы? Вообще, кем я могу работать в таком месте, куда попадают попаданки?

Ладно, я могу работать, кем и работала — охранником. Люблю, умею, практикую. Нынче ночью дала кое-кому просраться, что уж. Я до сих пор не понимала, что это была за игра на местности, но вдруг мне расскажут? Конечно, от такого тело болит примерно везде, ни одной мышцы не осталось не нагруженной, но это совершенно закономерно, поболит и перестанет. Ещё можно растянуться и поделать упражнения, будет больно, но так быстрее пройдёт. Вот спущусь во двор сейчас — и займусь. А потом пойду и съем всё, что там на кухне лежит.

Другой вариант — здешнему мужику нужна домработница. Клининг, прачечная, повар. Потому что замок хоть и большой, но совершенно необжитый и вообще зарос. И он пошёл в лес и нашёл меня, да? Им там всем вчера домработницы были нужны, не иначе. То-то все за девушками гонялись.

И ещё где-то была неведомая хрень по имени Эдрик, что-то типа привидения. Он вчера был сильно разумнее мужика, и мужик его слушался. Так, а мужика-то как зовут? О, вспомнила, Хьюго. У Дениски, парня с работы, был в сети ник Хью, почти так же. Запомню.

Я шла себе, обходила периметр, дошла уже почти до ворот, когда из замка наружу выбрался тот самый Хьюго. Ноги держали его получше, чем вчера, он задумчиво чесал репу, а потом ушёл за угол здания, и мне его не было видно, и хорошо, я полагаю. Вернулся вскоре, зашёл внутрь, вышел с ведром воды. Снял рубаху, не самую чистую на свете, штаны с сапогами тоже снял, и портки нижние там какие-то вроде были, а потом взял ведро и перевернул себе на голову. Стоял, зажмурившись, отфыркивался, а я прямо подвисла, потому что мужик был хорош, что ни говори, ничего лишнего, всё соразмерное, и то, что всем видно, и то, что обычно никому не показывают. Шрамов сколько-то, ну да я ещё вчера поняла, что или драчун, или вояка. А потом я заметила, что от него всё равно что пар идёт, ну, как от утюга, когда греется с водой. Это что ещё за неизвестная технология сушки? Надо разузнать.

Я отвисла, двинулась дальше, дошла до лестницы и спустилась на камни двора. И тут только он меня заметил.

Вытаращился, поморгал. Типа — а это что такое?

— Доброе утро, — сказала я, — если оно, конечно, доброе.

— Вы… кто, прекрасная леди? — Он даже не помнит, что голышом стоит, вот умора!

— Я Серафима, и ты даже меня вчера уже спрашивал, — смеюсь. — Оденешься или так ходить будешь?

Он натянул рубаху и портки, я подумала ещё — неужели рубаха-то единственная? Замок есть, а рубахи сменной нет? Надел штаны, и сапоги, и ремень вернул на место. Провёл пятернёй по затылку, типа причесался.

— Меня зовут Хьюго, я владелец Мортора и младший сын графа Мерсийского, — даже поклонился, знаете ли, правда, его при том пошатывало.

Ещё и голова, наверное, болит.

— А если ты сын графа, то где твои слуги? Должны же быть? — В кино и книжках у графа целая куча слуг, или он неправильный граф?

— Разбежались, — пожал он плечами.

— Почему разбежались? — не поняла я. — Ты им не платил? Или просто задерживал зарплату? Или создавал невыносимые условия для работы?

Он опять пожал плечами.

— Прекрасная леди Серафима, откуда вы здесь взялись?

О, мы даже этого не помним?

— Так сам же привёз вчера, на скелетине такой с крыльями, — сообщила ему я. — Мы встретились на опушке какого-то дурацкого леса, я бегала по нему всю ночь, потому что меня хотели поймать. И под утро мы пересеклись на какой-то полянке. Я уже не могла бегать, а то и от тебя бы убежала. И ещё там был такой забавный призрак, он сказал, его зовут Эдрик. Он-то и приказал тебе убираться из лесу вместе со мной, пока нас не сожрали. И вот мы здесь. Поспали, теперь бы поесть и понять, что дальше.

— Вы… неужели вы из-за грани мира, прекрасная леди Серафима? — вытаращился он на меня.

— Наверное, это так называется. У нас говорят — попаданка.

— Скажите, а я вас вчера… целовал? — последнее слово он произнёс почти что с ужасом.

— Было дело, — не стала отрицать я.

Он же схватился за голову и с громким стоном опустился прямо на камни.

— Эй, ты чего? Ну, я понимаю, спьяну всякое бывает. Бить не буду.

— Я проклят, прекрасная леди Серафима. И вы теперь, очевидно, тоже.

Хьюго смотрел — и не верил.

Неужели, неужели он поддался на уговоры Эдрика и отправился вчера в Туманный лес? Он же дал себе слово, что не станет этого делать ни за что! И чтобы с него были взятки гладки, начал пить не на закате, как обычно в последние недели, а прямо с утра!

Но вдруг она лжёт? И на самом деле он не ходил ни в какой Туманный лес, а спал в замке? Тогда откуда она взялась? Привёл кто-то другой?

Нет, невозможно. Девицы из-за грани мира — ресурс редкий и ценный. Именно для таких неудачников, как он, Хьюго, кого угораздило родиться не в тот день и час. Более ни для кого и ни для чего они не имеют никакой ценности.

Магии в них обычно и нет никакой, ни тёмной, ни светлой. Но почему-то именно такие девицы могут ослабить действие проклятья, а то и вовсе снять его.

Хьюго с довольно малого возраста знал, что ходит по краю пропасти. Отец рассказал ему после того случая, когда он побил наглого мальчишку, сына кого-то из гостей. Тот обозвал Хьюго проклятым отродьем и тут же получил на орехи, хоть Хьюго и был на пару лет младше. Отец мальчишки смиренно выслушал речь графа Вильгельма о том, что он не желает в своём доме слышать ничего подобного, и впрямь больше никто и заикнуться о проклятии не смел. Но граф рассказал Хьюго всё и начистоту — о том, что сам Хьюго ни в чём не виноват, это слепая судьба, и о том, что можно прожить жизнь и не сойти с ума, и о том, как избавиться, если уж припёрло. Вроде бы способ был действенным, но ни отец, ни Хьюго не знали лично ни одного мага из тех, кто был бы проклят и освободился от проклятия с помощью иномирянки. Или в Альтории не было таких, или тщательно скрывали.

Таких знал Эдрик, вредный дух первого графа, предка Хьюго. Но тот просто видел за свою жизнь, человеческую и потом призрачную, столько, что Хьюго и вообразить-то себе такое не мог.

После Хьюго ещё и несколько книг прочёл — как раз о том, как тёмному магу снять проклятие. И даже книги эти вроде бы писали со слов тех, кому тоже не повезло, но кто не сдался и победил.

Очевидно, Хьюго сдался и проиграл. Но… даже если он спасётся, ему нет прощения. Поэтому в том спасении нет никакого смысла, совсем никакого. И он столько раз пытался объяснить это Эдрику… но Эдрик упёрся и говорил: нет, пойдёшь и сделаешь всё, что нужно.

Хьюго не собирался никуда идти, и ловить в лесу девушку — тем более. Что за дикость — охотиться на девушек, будто это зайцы какие или козы? Охотиться надо на зверей, а в Туманном лесу — истреблять нежить, раз уж там такое место, что нежить там плодится и множится и то и дело лезет наружу. Уж Хьюго-то знает, потому что его первый поход на нежить состоялся в тринадцать лет, вёл тот поход старший брат Стефан. И тогда оказалось, что хоть самый младший сын графа Вильгельма и юн, но магической силы у него достаточно, рука тверда, а сердце не знает страха. И уже через три года он сам повёл отряд — когда нежить повылезла из-под гор и угрожала здешним поселениям. И год от года ходил сам и водил других.

Так вышло, что отец полностью переложил заботу о защите людей от нежити Туманного леса на Хьюго. Стефан обычно находился в столице при короле, Эдриан отправился послом в Нидолию, а Томас подумывал о жреческой карьере. Сёстры же разъехались замуж, все три. А Хьюго оставался дома и командовал отцовской гвардией и защитой границ графства от буйных соседей и от нежити. Даже больше от нежити, потому что соседям разок объяснишь — и хватит на пару поколений, по словам Эдрика. А нежити можно хоть каждый день объяснять, и без толку.

Хьюго полюбил быть лучшим, нужным, незаменимым. И был так горд своими успехами и похвалой отца, что… что всё вышло так, как вышло.

И после того как проклятье несомненно дало о себе знать, ещё можно было сразу же улететь в Туманный лес на крыльях верного Каэдвалара. А к отцу просто послать гонца с вестью, чтобы не терял и не оплакивал. Но Хьюго зачем-то отправился в родное гнездо, чтобы сделать всё честь по чести и снять с себя все обязанности. Ну вот и снял…

Эдрик твердит, что дело с поганцем дядей Годриком нечисто и нужно досконально разобраться, что там и как. Но, на взгляд Хьюго, нечего там разбираться. Да, по-хорошему бы помочь Стефану вернуть титул, который сейчас у Годрика, но чем может помочь опозоренный, проклятый, отвергнутый всеми отщепенец?

Ладно, что теперь горевать, всё, что случилось, уже случилось. И перед ним стоит девица, которая утверждает, что он поцеловал её прошлой ночью в лесу. Так и было? Или не было? Да нет же, было. Откуда ей тут взяться? В долину не так просто попасть.

И по её виду никак не догадаешься, кто она такова, к какому сословию принадлежала дома, чем занимались её родители. Разговаривает она скорее как парень из его отряда, из его бывшего отряда, чем как девица. Девицы обычно скромны, смотрят в пол, и разве что украдкой поглядывают на мужчин, — хоть знатные, хоть простолюдинки. Это замужние дамы, бывает, что и сами готовы соблазнить понравившегося мужчину, тут уж будут и смотреть в глаза, и завлекать по-всякому.

А эта стоит… устойчиво она стоит, на обеих ногах, вес распределён грамотно, балансирует хорошо. Как воин она стоит, а вовсе не как девица, дошло до Хьюго. И движения у неё точные, ни одного лишнего. Шла сейчас к нему немного скованно — но если за этой девицей всю ночь гонялись другие маги и нежить и она не пострадала совершенно, то, наверное, быстро бегала? И явно у неё всё тело болит после такой пробежки по лесу.

Да и вообще, она ему не понравилась. Что за волосы сосульками, серые какие-то, что за плоская фигура? Его всегда привлекали пышечки. Ладно, не плоская, но такая, как будто девица посвящает своё время не женским занятиям, а тренировкам силы, ловкости и выносливости.

И имя-то у неё какое-то не такое, Серафима!

И что теперь ему с ней делать?..

Информация про какое-то там проклятье мне совсем не понравилась. Но мало ли что человек с похмелья скажет? В общем, сейчас будем разбираться.

— Иди, водички попей, что ли. Полегчает. И раз ты тут хозяин, скажи — там на кухне чуток еды лежит, это все запасы? Или где-то есть ещё? Потому что если это всё, то нам на двоих на один зуб, надо где-то добывать. Ужин уже не из чего готовить.

— Что? А, припасы… Если не принесут, слетаем.

— Куда?

— В деревню.

— А они будут рады нас видеть, в той деревне?

Доведись до меня, если бы ко мне с неба свалился похмельный мужик верхом на скелете скотины, я б не то что еды не дала, а по башке треснула да послала туда, откуда взялся.

— Что значит — не будут рады видеть? — не понял он. — Это моя деревня, я защищаю их от нежити Туманного леса, который здесь недалеко!

Ну хоть защищает кого-то, не только квасит, это уже хорошо.

— А что, нежить приходит? Это вот те скелеты бродячие и ещё всякая фигня, которая пахнет падалью, да? Типа сдохли, но не до конца?

— Верно, миледи Серафима, — сказал он с поклоном.

— И как, часто приходят? — Может быть, тут нужен ещё один охранник от нежити?

— Раз в седмицу — непременно. Иногда чаще. Но в ночь Чёрной луны их основательно проредили, наверное, пока будет потише. А потом новые народятся. Не бойтесь, миледи Серафима, сюда не придут.

— Да я не боюсь, — пожала я плечами. — Ну неприятно, но много же что неприятно. Если объяснишь, как их бить, я помогу.

И вот тут он вытаращился на меня ещё сильнее, чем когда понял, что я как-то там не так замешалась в его жизнь.

— Поможете? Бить нежить? Вы вообще о чём, миледи Серафима?

— Я о том, что мне тут нужно будет как-то оправдывать своё существование. Ну, что-то делать, за что меня кормить и поить. Я умею охранять и защищать.

И смотрю на него, внимательно так смотрю.

— Вы? — Прямо можно представить, как там у него в голове шестерёнки вращаются.

— Я. Я дома в охране работала, — что, пусть знает. — Если здесь нужно научиться бить нежить — я готова.

— С ума сошли, миледи? — О, а вот и призрачный Эдрик нарисовался. — Какая вам нежить, скажите? Что за глупости?

— Почему это глупости? Нужно же мне что-то делать?

— Вам нужно спасти Хьюго!

— От кого? Ему угрожают? — я в натуре ничего не понимала. — Так, дорогие хозяева, настоящие и призрачные, пойдёмте-ка внутрь, и вы мне всё расскажете. Или сядем поесть, и расскажете, хорошо? Не знаю, как у вас, а у меня уже живот к спине прилип!

— Прошу вас, миледи, — не стал спорить Хьюго. — Или — оставайтесь здесь, — он кивнул на ступеньки, — я всё принесу. Там… не слишком хорошо.

— Правильно, потому что убираться нужно хоть иногда, — сообщила я. — Пошли, покажешь, как печка работает, омлет сделаю.

Я не бог весть какой кулинар, умею готовить только самое простое. Кашу там варю, могу курицу сварить и вермишелью заправить, или картошку поджарить. Но когда были деньги, конечно, предпочитала заказать готовое и не морочиться. А когда денег совсем мало — ну так есть доширак с майонезом, еда на все времена. У них-то тут однозначно нет никакого доширака, но чем-то же они питаются! Все мужики, которых я встретила ночью в лесу, были вполне так в силе, заморёнными не выглядели. Значит, не пропадём.

Мы отправились с ним на кухню, и оказалось, что возле огромной печи есть ещё и маленькая, как бы на одну конфорку. Вот там-то Хьюго и разжёг как-то огонь, едва ли не пальцами. Тоже так хочу!

Я отправила его за водой, отшоркала куском щепки сковородку, спросила, есть ли масло или что-то другое жирное, и получила кусок сала. Отлично, будет омлет со шкварками. Он что-то говорил мне насчёт положено, или не положено, или ещё какую ерунду, но я отмахнулась и сказала ему сидеть и не отсвечивать. Или можно пока хлеб нарезать.

— А пить-то что? — До меня дошло, что нет ни чая, ни кофе.

— А что, я разве там всё выпил? — не понял он.

— Ты-то, может, и не всё, но я бы утро с алкоголя не начинала. Хотя, если у тебя башка трещит, то тебе полечиться надо. Чай? Кофе? Трава какая-нибудь, которую заварить? Я бы горячего выпила.

Он прямо изумился.

— Скажите, прекрасная леди, каких заморских трав вам не хватает. Я велю привезти.

Велит он, значит, привезти. Ладно, подумаем.

Пока шкварки зажаривались, я взбила яйца с молоком на омлет, нашла соль, ещё повела носом — нет ли зелени, но если тут горы и осень, то какая тут зелень? Это дома в магазине есть всё в любой сезон!

Когда омлет дошёл до кондиции, накрытый другой такой же сковородкой, я разложила его по двум тарелкам и поискала на столе вилки. Не нашла, нашла ложки. Фиг с ним, хоть так. Вылила себе в чашку остатки молока.

— Пошли, что ли, — кивнула хозяину.

Он подвис и смотрел на меня несколько изумлённо. Никогда не видел, как еду готовят? Да вряд ли. Что тогда не так?

— Что-то не так? — Я ж всегда прямо спрашиваю.

— А что вы ещё умеете, прекрасная леди?

— Да что надо, то и умею, — сказала я. — Про боёвку если не веришь, потом сам можешь проверить, а пока пошли.

Мы выбрались на ступеньки, немного нагретые скупым позднеосенним солнцем, и сели, тарелки взгромоздили на колени, а чашку с молоком я поставила рядом с собой. Что там он себе налил — не смотрела и не хочу.

— Так это, давай уже рассказывай — я ведь правильно понимаю, что всё не просто так? И ты потащился в лес за мной ради какой-то великой цели?

— Госпожа, Хьюго вам этого не скажет, придётся мне, — сверху плавно спустился призрачный старец.

— Да мне без разницы, кто скажет. Главное, скажите уже.

— Ваше появление — спасение для него. Вы же поможете?

— А что сделать-то нужно?

— Чтобы сохранить его рассудок и жизнь, вам нужно выйти за него замуж.

— В смысле — замуж? — не поняла я.

Как-то фантастично звучит. Это девчонки обычно хотят замуж, нормальные девчонки, кто прошаренный насчёт семейной жизни и прям хочет любить мужа и растить детей. Или кто не хочет работать, а хочет, чтобы муж обеспечивал, ну или просто красивую свадьбу, дорогое кольцо и свадебное путешествие на море. Мужики и парни жениться не хотят никогда, им и так хорошо.

— Я не думаю, что там, откуда вы к нам прибыли, люди не женятся и не выходят замуж, — фыркнул призрак.

— Вполне, — пожала я плечами.

Просто обычно так женятся, что смотришь и понимаешь: лучше не надо.

Мои три детдомовских подружки все замужем побывали. Иринка прямо в восемнадцать выскочила, по залёту. Ну, родила в браке, а потом оказалось, что муж пьёт, не хочет работать, да ещё и поколачивать начал. Мы Иринку с сынишкой из того брака спасали всей компанией — чистили рожу мужу, запугивали его родителей, потому что они грозились отсудить Иринкиного ребёнка — мол, раз она детдомовская, то пьянь и шлюха, и ещё выселяли того мужа из Иринкиной однушки. И потом ещё с мелким сидели по очереди, кто мог — потому что ей надо было работать, папаша алименты платить не разбежался. В общем, сейчас у неё всё неплохо, выучилась, поваром работает, правда, с утра до ночи, сын в школе уже учится, самостоятельный — умеет и еду разогреть, и уроки сам сделать. Но сказала: больше в этот ваш замуж ни ногой, родила одного ребёнка — и хватит, этого бы на ноги поставить.

Надюшка как раз больше всего на свете хотела замуж, чтоб детей много, и заботиться о них и о муже, облизывать, носки вязать, борщи варить и вот это всё. Её будущий муж у неё торт заказывал — она крутой кондитер, у неё была прямо мечта-мечта — научиться стряпать торты, она и научилась, и стряпала на заказ. И вот встретились, закрутилось у них, он почти сразу её замуж позвал. А человек был непростой, сильно старше неё, с должностью, с хорошей зарплатой и большой квартирой. Ну, она поскакала в тот замуж, закрывши глаза, родила сына и дочку погодков, и когда была беременная третьим, то тут и оказалось, что у мужа наклёвывается вторая семья, с такой же непростой фифой, как он сам, и там тоже ребёнок на подходе. И тут разве что Надюшку просто выселили в квартиру, которую он купил ей и детям. И денег не жалеет, говорит — тоже его дети, но ей в каждой копейке чуть ли не письменно приходится отчитываться, и он постоянно ей нервы мотает — куда тебе так много. А то, что детей трое и что всех нужно одеть-обуть и на кружки всякие водить, и не дай бог кто заболеет, то лечить — ну, это не его забота уже. Она бы и сама снова работать пошла, но дома с детьми не получается, а вне дома никак не может найти такой график, чтобы вписываться со всеми её детскими делами. А бывший ещё и пилит: мол, ты мать, вот и смотри за детьми, будешь оставлять детей одних или с няней — перестану деньги давать.

А Верке сильнее всех не повезло, её муж просто избил по пьяни, она на пятом месяце была. Выкинула и больше не может иметь детей, да и сломанная рука срослась как-то плохо. Но свадьба была красивущая, и кольцо с бриллиантом, и свадебное путешествие на Бали. А чем закончилось, называется.

Я понимаю, это крайние случаи. Но у других всё равно — мало денег, если есть дети — то совсем мало, нередко нет своего жилья, а если есть, то в ипотеку, зато есть куча причуд у этих самых мужей и их родственников. Детей нужно тащить самой, причуды мужей терпеть, а что в ответ? Как же, дорогая, ты так хотела замуж и детей, вот и получи.

Так вот, я, если что, замуж не стремилась совершенно. Мне было нормально. А когда кто-нибудь не слишком умный начинал говорить про «часики тикают», посылала далеко и без жалости. Мечтала накопить на первый взнос в ипотеку, да вот не вышло. Думала — сначала своя квартира, там посмотрим.

И вот тут мне начинают что-то заливать о том, что надо спасти мужика замужеством. Это где такое видано, где такое слыхано? Да нигде.

— Так, с этого места поподробнее, пожалуйста. Зачем мне выходить замуж? — строго спросила я обоих, живого и призрачного.

— Это особенность проклятья, — тут же ответил мне Эдрик. — Понимаете, так случилось, что все мужчины-маги, родившиеся в определённый день, прокляты. И в какой-то момент жизни начинают сходить с ума. И представляют опасность для окружающих. И в конце концов умирают. К счастью, есть способ спастись. Для того нужно в точно такую же ночь Чёрной луны отправиться в Туманный лес, там встретить девицу из-за грани мира, поцеловать её, привезти домой и жениться. И после свадьбы проклятье уже не будет властно над тем магом.

— И что, все те идиоты, от которых я убегала, хотели поцеловать меня и жениться? — не поверила я.

— Девиц мало, всем не хватает. Континент велик, страдают от проклятья жители всех его стран.

— Только маги?

— Только маги. Но светлым магам подойдёт любая девушка, а вот тёмному нужна чужеземка. Иномирянка.

— Попаданка, ага. И откуда в том лесу берутся попаданки?

— Их затягивает специально, чтобы они могли спасти тёмных магов. Поцелуй устанавливает связь, и если, гм, повторять, то она крепнет.

— А если пойти и трахнуться, то совсем хорошо будет? — Надо же знать, да?

— Э… наверное, да, я надеюсь, что понял вас правильно, уважаемая леди Серафима.

— Так, может, и замуж не надо?

— Обряд должен закрепить вашу связь.

— Так, ладно. А если девушка попала, но до утра её никто не поцеловал?

— С рассветом она вернётся домой.

Тьфу ты. Мне не хватило всего ничего, нескольких минут. Неудачно вышло.

— А теперь как вернуться домой?

— Никак, — замотал головой призрачный Эдрик.

— Если спустя год прийти в Туманный лес в ту же ночь и до рассвета никого не встретить, то утром можно вернуться, — сказал молчавший до того момента Хьюго.

— Вот зачем ты это сказал? — вскинулся Эдрик.

— Чтобы было честно, — пожал тот плечами. — Девушка должна выйти замуж по доброй воле и с открытыми глазами.

— И если выйти замуж, провести этот, ну, обряд, то проклятье кончится, так? — продолжала выяснять детали я.

— Именно так, вы всё поняли верно, — кивнул призрак.

— Так, ладно. А если выйти замуж, снять проклятье и потом развестись? — Может, и не страшно, на самом-то деле?

— Что значит — развестись? — не понял призрак. — Что вы имеете в виду?

— Ну как, были женаты — и перестали. У нас или просто документы оформляют, или по суду, если есть дети или если делят имущество. У вас, наверное, нужен обратный обряд. И тогда мы и его вот спасём, и потом я домой пойду, через год. А пока — ладно уж, как-нибудь.

— Это невозможно, — сообщил призрак. — Разводов не бывает.

Как это не бывает?

Я чуть было прямо это вот не проорала, но потом выдохнула и сообразила: вообще, в школе на уроках рассказывали, что и у нас разводы вошли в обиход как-то не очень чтобы давно, а то тоже браки заключались «на небесах» и «пока смерть не разлучит». Грустно это звучит, про смерть-то. Дома ты знаешь, что если вдруг что-то пойдёт не так, то ты всегда можешь развестись. Процесс может оказаться сложным, дорогостоящим, муторным — в зависимости от того, насколько близким к известному животному окажется бывший муж. Можно выбраться из брака нищей и на трёх хромых ногах, но — всё равно выбраться.

А тут что делать?

Я внимательно оглядела обоих мужиков — и живого, и дохлого.

— И что же делают, если окажется, что муж и жена совершенно друг друга не выносят?

— Живут дальше, — пожал призрачными плечами Эдрик.

Исчерпывающе, что.

— Так, погодите. Может, у вас тут вообще браки исключительно по расчёту? — Если он какой-то там сын графа, то иначе и не умеет, наверное?

А второй — бывший этот самый граф, если я всё правильно помню.

— А что, бывает как-то иначе? — спросил Эдрик, да с таким видом, будто я несу чушь какую-то несусветную. — Как это — без расчёта? Брак — это союз семей в первую очередь. Что у родовитых людей, что у безродных крестьян.

— Конечно, бывает. Встретились, пообщались, влюбились, пожили немного вместе — ну, чтобы попробовать, уживутся вообще или нет. И уже если ужились, то тогда жениться. Или по залёту, если мужик нормальный, а не хз что.

— Или… как? — встрепенулся Эдрик.

— Если она беременная, — пожала я плечами.

Что такого-то, дело житейское.

— Это правильно, ребёнок должен родиться в браке, иначе ему будет непросто унаследовать отцовское имущество, — закивал он.

Может, у нас всё дело в том, что наследовать-то и нечего? Сами живут как-то, где-то и на что-то, нередко — просто с родителями, вот и не хотят жениться?

— И что унаследует ребёнок, если он родится вот от него? — я кивнула на молчащего Хьюго.

— У него, кроме этого замка, есть ещё три, графы Мерсийские богаты, — сообщил Эдрик. — Граф Вильгельм обеспечил всех четверых сыновей и трёх дочерей.

Ничего так, семеро детей! Как в сказке какой. Потому что обычно если семеро детей — это мрак и нищета. Ну или в религиозной семье, там, может, как-то иначе, не знаю.

— Граф Вильгельм — это твой отец? — уточнила всё же я.

— Да, — ответил Хьюго.

— И где он? Ты не с ним живёшь?

Мало ли как тут принято с младшими сыновьями.

— Его нет в живых, госпожа Серафима, — мягко ответил Эдрик.

— А что с ним случилось? И где мать?

— Госпожа графиня скончалась незадолго до смерти супруга, — пояснил всё тот же Эдрик.

— Это, что ли, недавно случилось? — Ну мало ли, вдруг этот Хьюго сильно любил родителей и ещё не пережил, бывает.

— Граф Вильгельм скончался три месяца назад.

— Недавно, да. Соболезную, — глянула я на Хьюго. — Так-то я тоже сирота, правда, давно уже. Было время привыкнуть.

Хьюго глянул на меня, вздохнул и снова уставился в пустую тарелку.

— И кто вас воспитывал? — Эдрик глянул внимательно.

— Государство, как всех таких, — пожала я плечами. — Да ничего, нормально всё.

— Как же, а другие родичи, неужели не осталось никого?

— Другим родичам я была через порог не нужна, — подумаешь, не самое большое горе во Вселенной.

— Значит, о вас там никто не горюет? Раз и не было никого?

— Нет, — пришлось признать мне.

— Значит, и вам можно не печалиться! — радостно сообщил Эдрик. — Если вы спасёте нашего Хьюго от проклятия, то вся наша семья будет перед вами в большом долгу. Вы можете рассчитывать на почёт и уважение.

— И в чём выразится это уважение? — хмыкнула я. — Понимаете, сейчас я вижу перед собой пустую каменную хоромину, в которой нет ничего — ни еды, ни мебели, ни даже постели нормальной. И её как бы хозяина, который сидит, нос повесил, и что-то даже разговаривать со мной не торопится. И вас. Но вы, как бы это вежливо сказать, ни воды не принесёте, ни еды не добудете. Но активно уговариваете меня на что-то. А ваш подопечный, или кто он вам?.. потомок? В общем, вот этот достойный, наверное, мужчина пока ещё ни слова не сказал. А говорить вроде умеет, я слышала. Почему мне кажется, что здесь что-то не так?

— Всё так, леди Серафима, — голос Эдрика зазвучал особенно ласково. — Он у нас не из разговорчивых, всё верно. Он немного привыкнет к вам и всё вам скажет, что положено. И подарки подарит богатые. Что бы вы хотели? Драгоценности? Заморские шелка? Коня? Ловчего сокола?

— Для начала — чистую постель и где помыться. Всё то, что я вижу, как-то не очень соотносится со словами о драгоценностях и чём-то там заморском. И сортир у вас тут под кустом, да? Зимой тоже? А едите вы тут что? Всё, что было в кухне, мы сейчас съели за милую душеньку. А вот это тело, — я кивнула на Хьюго, — судя по всему, хорошо питается, кто его кормит?

— К чему вы клоните, леди Серафима? Да, признаю́, замок несколько в запустении, но Хьюго отвечает за охрану границ Туманного леса, поэтому не уделял хозяйству должного внимания. Но теперь всё переменится.

— И почему мне кажется, что вы оба пытаетесь о чём-то умолчать? О чём-то важном, так? О чём-то, что мне не нужно знать, потому что если я узнаю, то убегу, сверкая пятками? — я смотрела то на одного, то на другого.

— Например, о чём таком мы можем умалчивать? — изумлённо спросил Эдрик.

— Ну вдруг он уже женат, например. Или был женат, раз так шесть, и уморил всех своих жён. Или он опасен и убивает всех, кто ночует с ним в замке, почему тут и нет никого, сам же сказал, что разбежались. Ну и я ещё могу придумать варианты, верите?

— Не нужно ничего придумывать, — внезапно заговорил Хьюго. — Я в самом деле опасен. Я убил несколько своих соратников в припадке безумия. А потом убил своего отца.

Ну приплыли, называется. Мне выдали маньяка-убийцу? Он не помнит себя во время приступов и крушит всё живое? А то ещё и неживое? Потому от него и разбежались все, кроме призрака, которому уже не страшно?

Видимо, это было написано на моём лице большими буквами, потому что тот самый призрак как рухнет сверху Хьюго на голову, и, видимо, это было как-то нехорошо, потому что Хьюго затряс головой и заругался.

— А ну, слезь, дохлятина!

— Я тебе предок, а не дохлятина!

— Дохлый предок!

— А ты придержи свой дурной язык, понял? Нечего говорить о том, о чём ничего не знаешь, сколько тебе повторять?

Эдрик снова взмыл наверх, видимо, немного там отдышался (или что ещё призраки делают, не знаю, человек бы отдышался), опустился поближе ко мне и заявил:

— Миледи Серафима, не слушайте его! Он не может говорить о том, чего не знает точно! А он не знает!

— А кто знает? — тут же среагировала я.

Потому что желательно выяснить бы. У меня, кажется, карма такая — попадать на тех, кто решает проблемы в семье посредством убийства.

— Никто, госпожа Серафима, — вздохнул Эдрик. — Не осталось свидетелей. Давайте я расскажу вам, что знаю, а он-то ничего не расскажет, он себя не помнит. Его словам не стоит верить.

— Погодите, господин Эдрик, — покачала головой я и повернулась к Хьюго. — Скажи, только честно: ты помнишь или нет? Или твой покойный прапрадедушка тебя тут выгораживает сейчас?

Вроде Хьюго ведёт себя как парень честный, хоть местами и странноватый. Вот пусть и скажет как есть.

Он тоже повернулся ко мне и взглянул как-то сумрачно. А я загляделась на пушистые, хоть и светлые, ресницы и красивый породистый нос. И бриться он не забывает, хоть спит на куче сена и ходит в несвежей рубахе.

— А я, госпожа Серафима, и впрямь не помню, — сказал он, не сводя с меня глаз. — В моменты безумия разум оставляет меня. Я не вижу, кто передо мной — враг или друг. Я совершенно точно убил пятерых ни в чём не повинных солдат из своего отряда, и одного офицера, сначала никто ничего не понял — что это со мной творится, а потом они пытались обуздать меня. Хотя бы связать и запереть, но невозможно связать и запереть обезумевшего тёмного мага. Тогда меня ударили лавкой по голове, это лишило сознания и не дало продолжать безумствовать. Я очнулся через два дня, снял с себя обязанности командующего и отправился к отцу, чтобы известить его о произошедших событиях, получить причитающееся мне наказание и отправиться затем в Туманный лес, чтобы до конца отмеренных мне дней истреблять там врагов рода человеческого. Но увы, меня снова настиг приступ безумия, и я не помню, что натворил во время разговора с отцом. Пришёл в себя я через четыре дня, здесь, Эдрик сообщил, что меня обвиняют в убийстве, а на месте отца сидит его младший брат, виконт Моркар. Это неправильно, следующим графом должен был стать мой брат Стефан, он находится в столице, в свите короля, и не спешит возвращаться.

— А тебе, бестолочь, нужно скорее избавляться от проклятья и лететь к Стефану! — сварливо сказал Эдрик. — Потому что дело нечисто! И ты мог временно поглупеть и забыть, что твой отец был магом — не чета тебе самому, тебе до той силы ещё лет тридцать, не меньше! И что же, ты думаешь, он не знал, кто ты таков, что можешь, чем владеешь, и что проклят, тоже не знал? Ты или глуп, или наивен, или и то и другое разом, хотя раньше вроде бы и умом был знаменит, и интриги врагов чуял на подлёте! Проклятье — это не смерть, понятно тебе? И не моровое поветрие, не чума и не потница! Тебя заколдовали — а ты должен расколдоваться! И разобраться, что случилось в тот вечер в кабинете твоего отца! Если не ты — то кто?

— У меня три брата, — Хьюго счёл нужным ответить только на последнюю реплику предка.

— Один из которых серьёзно подумывает о жречестве и почти переселился в королевскую библиотеку, второй — посол в Нидолии, и никому не ведомо, когда вернётся оттуда, а третий не может быть разом и первым некромантом короля, и разбираться с паршивым Годриком, засевшим в Мерсийском замке!

Короче, будь это человек, а не призрак, — и быть бы нашему Хьюго битым, причём — крепко битым, как я понимаю. И если бы с одного раза не дошло — то неоднократно битым.

— Ты понял, как тебе повезло, что господин Эдрик — призрак? — я ткнула его кулаком в бок.

— Почему повезло? — не понял он.

— Потому что иначе он бы тебе давно голову стряхнутую на место поставил. Собственными кулаками. Как это — всё не то, чем кажется, да? Так, может, и ты не то, чем кажешься? И этот твой, кто он там тебе, который отцовский замок занял?

— Он мой родич, — пожал он плечами.

— Ой, я тебя умоляю, — рассмеялась я. — Знаешь, отдельные родственники бывают тем ещё дерьмищем. У нас ток-шоу «Говорим откровенно», да? Так вот, моя мать убила моего отца, потому что он завёл любовницу и открыто с ней встречался, у нас дома в том числе. И умерла потом в заключении. У меня тоже та ещё наследственность.

— Я думаю, ваша мать была в своём праве, леди Серафима, — встрепенулся Хьюго. — Если ваш отец был настолько недальновиден, что не заботился о её добром имени, да и о своём тоже, то он получил по заслугам. А вы тут и вовсе ни при чём. У вас есть братья или сёстры?

— Нет, — покачала я головой.

Надо же, в своём праве!

— Значит, вы просто должны были унаследовать всё.

— Там было нечего наследовать, увы. Квартира принадлежала матери отца. И по нашим законам убивать нельзя. Никого. Ни при каких обстоятельствах.

— Как нельзя? — вытаращился он на меня.

— Вот так, нельзя. Никому.

— А как жить-то? — Вы будете смеяться, но он и вправду не понимал.

— Мирно, — усмехнулась я.