Сердца четырёх

Кофейня усталых сердец на перепутье миров. Место, где вечная ночь — и где раз в год, всего один раз, идёт снег, занося целый свет, и в самый глухой и тёмный час возможно подлинное чудо…

"Так почему не со мной?" — думала Тони, пряча лицо в воротник дутого пальто. По улицам мело, тротуары, ещё в обед слякотные, превратились в каток, и она осторожно переставляла натруженные ноги в таких же дутых, как пальто, ярко-синих сапогах. Ноги у фей слабое место. Слишком хрупкие кости.

В тесном тупичке за углом не было огней. То, что она искала. Стянув перчатку, Тони нащупала в кармане кофейное зёрнышко и углубилась в темноту. Шаг, ещё шаг. Как только её глаза перестали различать изломы ледяной корки под подошвами, всё изменилось.

Городской шум как отрезало, не стало снега, исчез тупичок, зажатый меж высотными зданиями. Улица, открывшаяся на его месте, была безмолвна и черна. Не горели фонари, не светились окна, не разрывали мрак фары машин. Лишь звёзды, непривычно яркие и крупные, сияли с высоты, прорисовывая во тьме силуэты островерхих крыш, размытые настолько, что казалось, это не дома, а призраки домов. Но разве в призрачном мире может быть по-другому?..

Тони не знала, день сейчас или ночь. Время здесь текло по-своему, а солнце всходило лишь для тех, у кого в душе свет. И пространство ощущалось иначе. Один из домов был как будто реальнее и ближе прочих. Он стоял через улицу, но стоило двинуться с места, и Тони очутилась на крыльце — едва не стукнувшись плечами с рослым человеком в длинном кожаном плаще и шляпе, надвинутой на лоб.

Оба инстинктивно отпрянули. Над крыльцом вспыхнула лампа, и Тони увидела лицо незнакомца. Мрачное выражение, жёсткие, если не сказать, хищные черты и глаза цвета сажи, в которых не отражался свет. Не горел огонь души…

— Ты?! — вырвалось у него.

И она вернула ему возглас — с отчётливой неприязнью:

— Ты?

Они посмотрели друг на друга.

Мужчина усмехнулся и, протянув руку, открыл перед ней дверь.

Тони не хотела принимать его галантность, но мягко освещённое нутро дома дышало теплом и дивным ароматом кофе, и, помешкав, она переступила порог.

В кофейне всё было, как она помнила — уютно и просто, однако сегодня в центре пустого ещё зала царила красавица ель в золотых и алых шарах, в бантах, снежинках и волшебных блёстках, которые перебегали по пушистым лапам, рождая таинственное мерцание в глубине цветного стекла. В душе Тони поднялось радостное чувство. Она засмотрелась на танец чарующих отсветов и не сразу заметила, что в кофейне уже есть пара гостей…

***

Ксавьер прикрыл за собой дверь, не выпуская из поля зрения двоих у стойки.

Они сидели на высоких барных стульях лицом друг к другу. Мужчина, похожий на наёмника или охотника за головами: куртка военного кроя, короткий ёжик волос цвета соли с перцем, колючий взгляд и тот характерный пепельно-бурый оттенок кожи, какой бывает у человека, много времени проводящего в бездне. Если он, конечно, человек. Женщина тоже не первой молодости, но роскошная. Грива золотых кудрей, пышные формы, обтянутые блестящей алой тканью, юбки расстелены по полу, на кукольном лице броский макияж — со сцены она, что ли? Или с панели?..

За стойкой никого не было.

Ксавьер подошёл ближе, и наёмник спросил:

— Вы кто такие?

— И тебе доброго дня, приятель, — Ксавьер уселся на соседний стул. — Где Ник?

— Да кто ж его знает, — подала голос женщина. Будто соловушка трелью разлилась — с одной поправкой: птичка была сильно не в духе. — Сбросил сообщение: ты мне нужна. А сам где-то пропадает! Сидим вот, ждём непонятно чего.

Рядом с ней комом лежало манто леопардового окраса. Искусственное. Натуральный мех Ксавьер чуял нутром — для этого в нём ещё оставалось достаточно от дракона.

— Похоже, нас всех вызвали, — сказал он.

Бросил на стойку кофейное зерно, и оно с мягким стуком покатилось по дубовой столешнице, будто орешек, облитый шоколадом.

От ёлки подошла фея, шурша своим безобразным пальто, и положила рядом ещё одно зёрнышко. Такое же крупное, хорошо прожаренное, как у Ксавьера, самое обычное на вид.

Наёмник переглянулся с блондинкой в красном.

Через полминуты на прилавке лежали уже четыре кофейных зерна. А дальше произошло странное. Зёрна пришли в движение и соединились между собой в четырёхлепестковую фигуру, словно железные опилки, притянутые к магниту. Что-то щёлкнуло в углу. Включился музыкальный автомат, и зазвучал низкий глуховатый голос, который нельзя было не узнать:

— Спасибо, друзья, что пришли. Не хочу, чтобы вы чувствовали себя должниками, обязанными платить по счетам, но дела таковы, что мне больше не к кому обратиться. Каждый из вас однажды сказал, что если будет нужен, мне стоит лишь позвать. Что ж, момент наступил. Вы знаете, какая ночь впереди, и знаете, что в эту ночь кофейня должна работать, что бы ни случилось. Однако именно сегодня мне нужно уйти, — голос помедлил. — Не буду говорить, что это вопрос жизни и смерти, и всё же… Есть женщина, которая мне очень дорога. Эмма, ты в курсе.

Блондинка раскрыла глаза, будто в испуге, и кивнула, нахмурив разрисованное лицо.

— Для неё подошло время переродиться, — продолжал Ник. — Если я не буду рядом, не буду держать её за руку, смотреть ей в глаза, повторять имя, в своём новом рождении она забудет меня, и мы потеряем друг друга навсегда. Прошу вас присмотреть за кофейней, пока меня нет. Усталые сердца должны находить утешение и надежду, а высшие должны знать, что бездна надёжно заперта. Я вернусь до того, как пробьют часы, чтобы чьё-то желание исполнилось, как заведено. А пока полагаюсь на вашу помощь. И простите меня за это бремя. Ваш друг Ник.

Надо же, подумал Ксавьер. Женщина. Вроде бы чему удивляться, но до сих пор казалось, что кофейня Нику и жена, и мать, и семья, и он парит над людскими драмами и страстями, будто сокол в вышине, всегда готовый понять, подсказать, помочь.

— Аид меня зажарь!

Наёмник хлопнул ладонью по столешнице, и Ксавьер обратил внимание на его руки.

Грубые, жилистые, щедро поросшие тёмным волосом, того же цвета дубовой коры, что и он весь, однако на нижних фалангах трёх пальцев, указательного, среднего и безымянного, на обеих руках, кожа словно высветлена широкими каймами. Ксавьер сказал бы, что это следы колец, а то и кастетов, не будь они изувечены старыми шрамами. Исчадия бездны знатно пожевали этого парня. Но как-то избирательно…

— Нет, ну надо же, что учудил, — возмутилась женщина по имени Эмма и растерянно посмотрела на свой маникюр. — Не мог пораньше предупредить? Мне же такую неустойку выкатят! Ладно, попробую договориться.

Она неуклюже сползла со стула и, стуча каблуками, прошла через зал в невидимый за елью угол, где висел старомодный телефонный аппарат с трубкой, отделанной слоновой костью и латунью — единственный, с которого можно было дозвониться в человеческие измерения. И то лишь в случае крайней нужды.

Видимо, нужда у Эммы была. Через минуту от телефона донёсся её звучный и, что греха таить, завораживающе красивый голос, говорящий что-то о неожиданных семейных обстоятельствах и о какой-то Тине, которой вполне по силам выйти на замену.

— Да что ты выдумываешь! Это она-то побоится? Бегом побежит, ухватится за свой шанс всеми клешнями, потом не сдвинешь…

Фея молча обошла прилавок и скрылась за дверью, ведущей в кухню и служебные помещения, а вскоре появилась уже без пальто и сапог, в зелёном с коричневым переднике поверх джинсов и джемпера, бледная, тоненькая и решительная.

Берет с головы она тоже сняла, и Ксавьер поморщился. Волосы у неё были крашеными, неестественного красно-ржавого тона, и собраны на затылке в старушечью дулю.

Как назло, именно этот момент фея выбрала, чтобы обернуться, и, разумеется, заметила его гримасу. Начернённые ресницы дрогнули, бросив на щёки лёгкую тень, нежное личико похолодело.

— И что вы сидите? — она обращалась к обоим, но смотрела только на наёмника. — Лично я кофе варить не умею. Поэтому собираюсь протереть столы!

В одной руке у неё была тряпка, в другой ведро.

Наёмник ухмыльнулся:

— А и правда, с кофе-то как будем? Тут спец нужен. Ты, поди, разносчица? На стол подать дело нехитрое.

— Неужели? — сухо откликнулась фея. — Ты пробовал?

— Я могу варить кофе, — со вздохом сказала Эмма, появляясь из-за ели, и кивнула шрамопалому. — Пойдём, красавчик, проведём ревизию запасов.

Она направилась к служебной двери, покачивая бёдрами. Наёмник помедлил и вразвалку двинулся следом.

Фея проводила их хмурым взглядом, а потом повернулась к ближайшему столу, на котором громоздились, ножками вверх, четыре массивных стула.

Сколько лет прошло — почти пять? — но Тони отлично помнила, какими тяжёлыми были эти стулья. Стаскивая со стола первый, она чуть не угодила себе по ногам, мимолётно пожалев, что сменила сапоги-дутыши на удобные, но слишком лёгкие туфельки-приспособки, которые подстраивались под размер ступни того, кто их носит. Ножки грохнули об пол, а в следующий миг стул рванула вверх мужская рука и отставила в сторону так небрежно, словно он ничего не весил.

Шляпу дракон бросил на стойку, но пальто снимать не стал, только расстегнул, и добротная чёрная кожа поскрипывала при каждом движении, лоснясь бликами от ёлочных огней.

Он прошёл по залу, составив все стулья на пол — это не заняло и пяти минут, а после замер у ёлки, скрестив руки на груди. Его взгляд жёг Тони затылок.

— В чём дело? — не выдержала она оборачиваясь.

— Твои волосы, — сказал дракон тихо. — Знаю, меня это не касается, но всё же… зачем ты их покрасила?

— Ты прав, не касается!

— У тебя был прекрасный цвет. Серебро и платина. Тебе очень шло.

Тряпка полетела в ведро. Тони выпрямила спину и посмотрела ему в лицо:

— В человеческих мирах это выглядит по-другому. Мне надоело отвечать на вопрос, почему я так рано поседела. А что в рыжий, так это чтобы не казаться бледной немочью! И круги под глазами не так заметны. Хочешь ещё что-нибудь узнать?

— Не злись.

— Я не злюсь, — сказала она, чувствуя себя безмерно усталой. — Сама виновата.

— Я думал, ты винишь меня.

— Винила сгоряча. Теперь — нет. Ты сделал то, что должен был. Больше, чем должен…

Дракон качнул головой, и Тони замолчала, украдкой разглядывая его. Та же осанка, та же смоль волос и чистая смуглая кожа, разве что без бронзового отлива, который она помнила. В остальном он выглядел таким же красивым, сильным и опасным, как и раньше — если не смотреть в его мёртвые, будто выжженное пожарище, глаза.

— Ты правда работаешь официанткой? — спросил он мягко.

— Работала поначалу, тот тип угадал. А что такого?

— Ничего. Просто интересно.

Она пожала плечами.

— Научилась здесь, у Ника. Не хотелось сидеть у него на шее. И мне нужна была хоть какая-то человеческая профессия. Я же ничего не умела без магии. Но официанткой тяжело, во всех смыслах, и я устроилась в цветочный салон. Там тоже весь день на ногах, и контейнеры с товаром приходится таскать, но всё равно легче, спокойнее. Мне хорошо среди цветов, им хорошо со мной. Они у меня не вянут. Хозяйка не нарадуется, колдуньей меня называет…

— Не пробовала жить в магическом мире? — перебил дракон, глядя на Тони своим пустым чёрным взглядом, который сбивал с толку, потому что не вязался с выражением лица.

— Пробовала, — она передёрнула спиной. — Лопатки зудят, сил нет, спать не могу, а на душе такая тоска, что хоть в петлю. В человеческих мирах без магии проще, сам знаешь... Только не надо меня жалеть!

— Не буду, — кивнул дракон и, поглядев, как она отжимает тряпку в маленьком ведёрке, предложил: — Может, воду сменить?

— Смени.

Тони локтем отвела со лба прядь, выбившуюся из нетугого узла. Она могла бы сама, но опасалась застать тех двоих в неудобный момент. От таких безбашенных всего можно ожидать. А дракон её совсем не пугал. Но рядом с ним Тони не покидало чувство досады и вины, и это лишало её душевного равновесия.

Оставшись одна, она опустилась на стул и прикрыла глаза. Слабость не проходила. Тогда она быстро вытерла руки, потянула из-под джемпера шейную цепочку с крошечным флаконом и отвинтила крышку.

Во флаконе переливалась чистым золотом драгоценная пыльца фей, прекраснее солнечного света, легче пуха, и Тони привычно задержала дыхание, любуясь, но в то же время и для того, чтобы ненароком не сдуть ни одной пылинки. Затем тихо и бережно коснулась своего сокровища. К подушечке пальца пристало несколько частиц, и Тони втёрла их себе в переносицу. Слишком мало для моментального эффекта, но ей почудилось, что кровь в жилах побежала веселее, наполняя тело энергией.

К тому моменту, как вернулся дракон, уже без пальто, она успела спрятать флакон и занялась полками вдоль стен, на которых стояли всякие безделицы — блюда с морскими видами разных миров, расписные вазы и фигурки по-королевски надменных котов. На драконе была короткая чёрная рубашка навыпуск, сидевшая так, будто сшита на заказ. Кажется, на нём всё так сидело. Он поставил на пол ведро, расстегнул манжеты и закатал рукава, обнажив предплечья, которым позавидовали бы звёзды экрана.

Вдвоём они заново протёрли столы и прилавок, и на этот раз Тони двигалась легко и сноровисто. Дракон придвинул стулья к столам.

— Спасибо, — искренне сказала она.

Круглые часы на стене пробили половину третьего. Следовало поторопиться.

— Нужны салфетки, свечи и колокольчики. Я знаю, где что лежит, но…

Она замялась, посмотрев на дверь в подсобку.

— Не бойся, — сказал дракон, — они действительно изучают запасы, ничего больше. Честное слово!

И вдруг улыбнулся яркой белозубой улыбкой истинного южанина. Только глаза остались провалами во тьму.

Айк много раз видел эту кухню. И когда Ник лечил его воспалённые пальцы своими хитрыми травяными примочками, и когда выслеживал крысу бездны — мелкого, но вредного паразита, которого сам же, не заметив, приволок на себе с очередной охоты. Но ему ни разу и в голову не пришло присмотреться ко всей этой блестящей машинерии, а тем более разобраться в её назначении. Большие и маленькие штуковины Ника шумели, гудели, клокотали и мигали огнями, производя лучший кофе во всех известных мирах. Каким образом — волновало Айка так же мало, как то, почему идёт дождь и отчего желтеют листья на деревьях. И вот нате вам.

— Ты правда знаешь, что со всем этим делать? — спросил он.

Златовласая Эмма прошлась, шелестя необъятными юбками, между металлическими шкафами, столами, резервуарами и хромированными коробами с краниками, будто императрица среди полков лейб-гвардии. За ней тянулся шлейф пьянящих женских ароматов, таких сильных, что они перебивали вездесущий запах кофе.

— Я и тебя научу, — сказала она голосом певучим, как свирель. — Тут нет ничего сложного. Техника — это магия, доступная каждому.

Эмма погладила здоровенную бандуру с ухватистыми чёрными рычагами, больше похожую на какое-нибудь оружие, чем на кухонное приспособление. Айк следил за плавными движениями белой руки, полноватой, но восхитительно изящной, смотрел на дразняще алый рот, на сдобную грудь в смелом декольте, и думал: "Какая женщина".

— Я некоторое время работала баристой у нас в клубе, и когда первый раз встала к кофемашине, даже не знала, на какие кнопки жать. Но я верила в своё чутьё. Кофе — напиток любви, особенно если добавить немного ванили, корицы и мускатного ореха, — на её лице вспыхнула игривая улыбка. — Так что у меня всё получилось… После того как я залила половину бара и спалила дорогую кофемолку! Три месяца потом расплачивалась.

Она рассмеялась журчащим грудным смехом, откинув голову назад, будто подставляя шею для поцелуев. Шея тоже была белая, сахарно-зефирная, манящая. А глаза — синие-синие.

Какая женщина, зажарь её Аид!

Но пока что жарился, как на углях, сам Айк.

— Знаешь, какой кофе варю я? — хрипло спросил он, падая на первый подвернувшийся табурет. — Крепкий, ядрёный. Ставишь турку на огонь, по старинке, без этого всего… Бросаешь щепотку соли, пару горошин чёрного перца. Потом, уже в чашку, добавляешь ложку коньяка.

— И с каждым глотком подливаешь ещё чуть-чуть, и ещё, — подхватила она. — Пока не останется один коньяк с привкусом кофе. Ты ценитель, Айк, ты всё сможешь. Смотри, зёрна уже засыпаны, — острый ноготок с тонким цветочным рисунком ткнул в стеклянную ёмкость на подставке. — Осталось смолоть.

От низких бархатных обертонов в конце фразы по хребту Айка прошла огненная дрожь. Проклятье его породы — поддаваться чарам сладкозвучного голоса.

— Ты, часом, не сирена? — рыкнул он сквозь зубы.

В ту же секунду нежный пальчик щёлкнул тумблером, кофемолка взревела, превратив груду зёрен в коричневый вихрь. Эмма обернулась и посмотрела на Айка:

— Я — амора.

— Это ещё что?

— Женщина-амур.

— Такие бывают?

— А ты думал, мы размножаемся почкованием?

Их разделял пресловутый кухонный остров с варочной панелью, двойной раковиной и каменной столешницей. Айк встал и упёрся ладонями в холодный гранит. Эмма иронично сощурилась:

— Ты сам-то кто — волк?

— Волкодав, — огрызнулся Айк.

Он слишком стар и слишком много видел, на этот раз он не поддастся.

Эмма повернулась к холодильному шкафу.

— Ну что, пёсик, посмотрим, что тут у нас?

— Не называй меня так!

— Как скажешь.

Она растворила двойные двери, и Айк присвистнул:

— А старый прохвост неплохо подготовился!

Пышные пироги с начинкой на любой вкус, пицца и бургеры для любителей человеческого фастфуда — ночь впереди длинная, одними десертами сыт не будешь.

Эмма осмотрела печку с магическим элементом, нашла в меню программу "С пылу с жару", которая делала разогретую пищу неотличимой от свежеприготовленной, и с удовлетворением кивнула.

Айк тихо склонился к её волосам, втянул носом медвяно-пудровый запах.

Она вдруг обернулась, взглянула на него в упор. В её зрачках прыгали чертенята, и Айк, смешавшись, отступил на шаг.

Во втором шкафу обнаружились собственно десерты. Печенья разных видов, имбирные пряники, шоколадные и ореховые пирожные — все под плёнкой на отдельных подносах друг над другом, будто курочки на насестах.

— Когда только успел настряпать, — буркнул Айк.

— Насколько я знаю, — сказала Эмма, — на Последнюю Ночь Ник заказывает выпечку у мучных фей.

— Так эта из них? — Айк кивнул на дверь, за которой осталась девчушка в брючках, похожая на тень — в чём только душа держится.

— Нет. Эта обычная, цветочная. Из тех, что летают в Зачарованные сады за пыльцой, а без неё чахнут, как розы без полива.

Айк помедлил.

— А он… тот самый?

Он сам не понимал, почему спрашивает у неё — в конце концов, она тоже видит их всех в первый раз. Но разве те, кто ведают любовью, не должны читать в душах?..

— Говорят, сумеречники назначили награду за его голову, — шёпотом сказала Эмма.

Айк нахмурился.

— Немного доблести её получить.

— Тише!

Дверь открылась, и тот, о ком он спрашивал, весь в чёрном, заполнил собой проём. Вроде и мощным его не назовёшь — ну рост, ну плечи, так что, и не таких видали. А поди ж ты. Глаза, как пистолетные дула, уставились прямо на Айка.

— Я Ксавьер Солар, тот, кого называют огненным бичом сумерек, и я не скрываюсь.

Из-за его спины испуганно высунулась фея: глазищи в пол-лица, сама прозрачная, как привидение.

Эмма радушно улыбнулась:

— Рада познакомиться, Ксавьер. И?..

— Антония, — откликнулась фея. — Можно Тони.

— Не стойте на пороге, — поторопила амора. — Заходите, тут дел полно.

Какая женщина!..

За окном в непроглядной тьме кружились первые снежинки. Парням взбрела блажь спуститься в котельную проверить оборудование — будто они что-то в этом смыслили, а Эмма с феей остались разбирать особые запасы Ника.

Хотя, может, и не стоило.

Сорта кофе, ступень крепости, степень обжарки и помола, специи, молоко, сливки, корректировки настроек, — всё это не то чтобы совсем ерунда, но тут напортачить нестрашно. Другое дело — магические ингредиенты. Ник работал с ними виртуозно, Эмма видела, и сама пробовала кое-что по мелочи, под его присмотром, само собой. Одна ни за что бы не рискнула. Хватит, учёная. С магией легко заиграться — даже со своей, кровной, которой дышишь, живёшь, считаешь её продолжением себя, послушным, как собственная рука или голос. А — с чужой? Малейшая ошибка, и жизнь летит под откос... Но как не рискнуть, если в том и суть нынешней ночи: угостить каждого глотком чуда, подарив шанс изменить свою судьбу?

— Златоцвет дивотворный, — прочла фея на пузатом синем пузырьке.

У неё был хороший голос, высокий, как у всех фей, но мягкого, тёплого тембра. Мужчинам должно нравиться, машинально отметила Эмма, разглядывая этикетки на банках-склянках-коробчонках. Всё было подписано и расставлено по алфавиту. Одна беда: двух третей этих названий она не знала. И никаких пометок — от чего, для чего, сколько?

Эмма сделала себе кофе — фея отказалась. Снегопад за окном стал гуще; видно, первые гости на подходе. Надо бы пошевеливаться.

Вместо этого, привычно подобрав подол, она взгромоздилась на высокое сидение, которое до неё занимал пёс, и устремила взгляд в снежный мрак.

Настроение было ностальгическое.

— Не поверишь, помню, как вчера, — начала она, хотя на самом деле ей было плевать, поверит Антония или нет. — Сижу тут, на этой самой табуретке, в общий зал не хочу, сил нет на людей смотреть… Пью кофе и думаю: что я такое без своих стрел, без арфы? Пустое место. А Ник возьми и скажи: "Последнюю стрелу амора всегда носит в своём сердце", — и ставит передо мной чашку. Красную, глазурованную, блестящую такую, будто лаковую. Вот эту самую.

Эмма стукнула донцем о столешницу.

— На пенке сердце нарисовано, а из него, потихоньку — волшебный свет. И как-то сразу мне тепло стало. А когда я эту чашку допила, поняла простую вещь. Стрелы, арфа — да Геката их проглоти! У меня есть я. Точка. А про последнюю стрелу — это у нас, амуров, присказка такая. Метафора. На самом деле нет никакой стрелы в сердце про запас. Зато само сердце при мне. И голова, и голос, и тело, на которое мужики заглядываются. А в жизни полно радостей. Я люблю вкусно поесть, люблю вечерами хорошее вино, парня горячего в постели, но такого, чтобы утром встал, ушёл, и больше его не видеть.

Фея оказалась благодарным слушателем. Не перебивала, только с сочувствием вскидывала на Эмму свои большущие, дымчатые, как утренний туман, глаза. Потом тихо спросила:

— И тебе этого довольно?

— Не знаю, — вздохнула Эмма. — До сих пор — было. Я к чему веду? Ник тогда сказал, что добавил мне в кофе три лепестка какого-то там цвета для уверенности в себе. Только и всего. Простое универсальное средство, многим подойдёт. Но кто его знает, что там был за цвет? Я не запомнила!

— Млечный цвет? — предположила фея. — Растёт в западной части Солнечного сада. Собранный на утренней заре, придаёт сердцу бодрость и силу духа, развеивает сомнения и наполняет жаждой жизни, улучшает цвет лица и сообщает сияние глазам.

— Ты в этом разбираешься?! То есть я понимаю, что ты фея и вроде должна, но видела я вашу сестру — одни танцульки на уме…

— Почему танцульки? — рассеянно ответила Антония, вертя в пальцах серебристую коробочку. — Я все Зачарованные сады знаю. Это хладник с Тихих озёр. Остужает горячие головы, способствует благоразумию и рассудительности, оздоравливает кожу… Ой, подожди-ка!

Она отошла к шкафчику в углу, пошарила по выдвижным ящикам и вернулась с толстой тетрадью в фиолетовой обложке.

— Здесь у Ника рецепты и пропорции.

Эмма хлопнула в ладоши:

— Живём!

Сунула руку под струящиеся воланы, нащупала замочек и под изумлённым взглядом феи избавилась от пышной юбки, оставшись в облегающем платье немного ниже колен. Полюбовалась собой в зеркальной стенке кофемашины, спросила:

— Что у тебя с драконом?

— Ничего.

Девчонка сразу напряглась.

— Да ладно. Не бойся, расскажи, я пойму. Вы были любовниками, и он тебе изменил? Или обещал жениться и бросил?

— Нет, — фея посмотрела на Эмму с изумлением. — Всё было не так.

— А как? Только не говори, что ты сама его бросила. Не поверю.

— Да нет же! При чём здесь это?

Антония отложила коробочку и оправила фартук.

 — Просто он сжёг мои крылья.