Сердце, которое не болит. Горькая правда Книга II.

КНИГА ВТОРАЯ: Горькая правда
Глава 1. Плоды проклятия
Дамира занесли в дом с рассветом. Четверо слуг, которых Джеймс поднял среди ночи, несли бессознательное тело через холл. Дамир был бледен, как полотно, в грязи, в засохшей крови, с лицом, похожим на восковую маску. Руки безвольно свисали вдоль тела, голова запрокинулась, и я видела страшную рану на шее — рваную, уже начавшую затягиваться, но всё ещё пугающую.
— Осторожно! — голос Элеоноры резанул по тишине, как хлыст. — Наверх, в их комнату! Живо, не стойте столбами!
Я рванула следом, вцепившись в его холодную руку. Пальцы были ледяными, безжизненными, и от этого холода у меня сердце останавливалось.
— Дамир, — шептала я, вбегая по лестнице. — Дамир, слышишь? Ты дома. Ты вернулся. Пожалуйста...
Он не отвечал.
В коридоре второго этажа распахнулась дверь, и вылетела Лилит. Я никогда не видела её такой — растрёпанной, бледной, с безумными глазами. Она увидела брата, и лицо её исказилось таким криком, что я оглохла на секунду.
— НЕТ! НЕТ-НЕТ-НЕТ!
Она бросилась к нему, вцепилась в его тело, повисла на груди, загораживая дорогу. Слуги замерли, не зная, что делать. Дамир качнулся в их руках, чуть не упав.
— Лилит, пусти! — Элеонора подлетела к дочери, пытаясь оторвать её. — Ему нужна помощь! Ты мешаешь!
— НЕ ТРОГАЙ! ОСТАВЬТЕ МЕНЯ! ОН МОЙ БРАТ! ОН...
Она кричала и рыдала, прижимаясь к его груди, и я видела, как дрожат её плечи. Впервые за всё время Лилит была не ледяной статуей, не молчаливым укором, а живой, страдающей женщиной. Элеонора с трудом оторвала её от племянника, обняла, прижала к себе, гладя по голове, как маленькую.
— Тише, девочка моя, тише. Он жив. Слышишь? Сердце бьётся. Мы его выходим. Всё будет хорошо.
Лилит подняла голову и посмотрела на меня. Этот взгляд я не забуду никогда. В нём было столько ненависти, что я физически отшатнулась, будто получила пощёчину. Чистая, концентрированная тьма, направленная прямо в меня. Она не сказала ни слова. Просто развернулась и ушла в свою комнату, и дверь захлопнулась с таким грохотом, что, кажется, стены вздрогнули. А я осталась стоять в коридоре прижимая к груди сына и  чувствуя, как этот взгляд прожигает дыру в душе.
— Не обращай внимания, — устало сказала Элеонора, проходя мимо. Голос её звучал глухо, будто из глубокого колодца. — Она не в себе и давно уже. Иди к нему.
Я кивнула и вошла в спальню.
В комнате было тихо, только потрескивали свечи в канделябрах да слышалось тяжёлое дыхание доктора Августа, который уже колдовал над Дамиром со своими склянками. Дамира уложили на нашу кровать — огромного, сильного, но такого беспомощного сейчас. Кожа серая, губы потрескались, под глазами тени глубиной в вечность.
Я положила сына в колыбель и обернулась. Джеймс бесшумно расставлял на столике воду, чистые ткани, какие-то травы. Увидев меня, коротко кивнул и вышел.
— Жить будет, — буркнул Август, не оборачиваясь. Он водил над грудью Дамира странным амулетом, и тот слабо светился в полумраке. — Если организм выдержит. Тьмы в нём много. Слишком много для одного человека.
— Что с ним? — я подошла ближе, боясь дышать.
— Вернулся не до конца, — Август поправил монокль и повернулся ко мне. Глаза у него были усталые, красные от бессонницы. — Душа застряла где-то между мирами. Тело здесь, а часть его — там. Будет спать, пока не вернётся целиком.
— Сколько это может занять?
— День. Неделя. Месяц. Я не всеведущ, дитя моё. Могу только ждать и наблюдать.
Я села на край кровати, взяла его руку в свои. Слишком холодная. Я начала растирать её, пытаясь передать хоть немного своего тепла.
— Я буду ждать, — сказала я твёрдо. — Сколько надо.
Август кивнул и вышел, оставив нас одних. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только тихим сопением из кроватки в углу. Наш сын спал, маленький, тёплый, живой. Он даже не знал, что его отец только что вернулся с того света.
Я сидела, держа Дамира за руку, и смотрела на его лицо. Такое родное. Такое чужое сейчас.
— Ты вернулся, — шепнула я. — Слышишь? Ты дома. Всё будет хорошо.
Он не ответил.
Когда рассвело, в комнату вошла Элеонора. Она выглядела осунувшейся, постаревшей лет на десять. Под глазами синяки, губы сжаты в тонкую линию.
— Ты должна спать рядом с ним, — сказала она без предисловий.
Я подняла на неё глаза.
— Что?
— Спать. Рядом. В одной кровати. Каждую ночь, пока он не очнётся.
— Тётя, я не думаю, что это...
— Ты не думаешь, — перебила она жёстко. — Я думаю. Он мой племянник и я знаю, что ему нужно. Твоё тепло, твоя энергия, твоя близость — это единственное, что может вытянуть его обратно. Любовь, Алиса, она сильнее любых зелий. 
Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри закипает протест. Спать рядом с ним? Сейчас? Когда он без сознания, когда я не знаю, что с ним, когда это кажется почти... насилием?
— Тётя, я не хочу его тревожить. Ему нужен покой.
— Ему нужна ТЫ, — отрезала она. В голосе её появились металлические нотки, которых я раньше не слышала. — Не спорь, Алиса. Я знаю, что говорю. Ты будешь спать с ним в одной постели, держать его за руку, разговаривать с ним каждую ночь. Это не обсуждается.
Она смотрела на меня в упор, и в этом взгляде была такая сила, что я сдалась. Не потому что испугалась, а потому что увидела в её глазах ту же боль, что чувствовала сама. Она боялась потерять его, как и я.
— Хорошо, — кивнула я. — Хорошо, я буду.
Элеонора выдохнула, и напряжение чуть отпустило её плечи.
— Умница. Я распоряжусь, чтобы перенесли все ваши вещи в комнату. Ты должна быть рядом с обоими.
И вышла.
Я осталась сидеть, глядя на его бледное лицо.
— Ты слышал? — шепнула я. — Теперь я твоя сиделка. Будешь должен.
Он не ответил, но мне показалось или его пальцы чуть заметно дрогнули в моей руке?
Так прошла неделя. Я почти не выходила из комнаты. Спала рядом с ним, прижимаясь к его плечу, держа за руку даже во сне. Кормила сына, меняла ему пелёнки, укачивала и снова ложилась рядом с Дамиром. Говорила с ним о погоде, о сыне, о том, что Марта испекла пирог, о том, что Лилит опять смотрит волком. Просто говорила, чтобы заполнить тишину.
— Ты бы видел, как наш маленький растёт, — шептала я. — Уже улыбается во сне. Глупо, да? Спит и улыбается. Ты тоже спишь, но не улыбаешься. Хмуришься всё время. Снятся кошмары? Расскажи мне, я выслушаю.
Он молчал.
Элеонора приносила еду, уговаривала поесть, но я ела механически, не чувствуя вкуса. Сын требовал своё, и я кормила, но мысли были только там — в его холодной руке, в его бледном лице.
— Тебе нужны силы, — говорила Элеонора. — Ты кормишь ребёнка.
— Я в порядке.
— Ты не в порядке, но я понимаю.
Она смотрела на Дамира, и в её глазах была та же боль, что и в моих. Материнская, потерянная и что-то ещё, чему я не находила названия. Вина?
Лилит не появлялась. Знала, что я здесь, и не приходила. Только иногда, по ночам, я слышала за дверью шорох и тихое, прерывистое дыхание. Она стояла под дверью и слушала. Боялась войти или ненавидела слишком сильно.
А её собачонка, этот лысый кошмар с пятнистой кожей, бегала по особняку, наводя ужас на всех. Я впервые увидела её на третий день. Вышла на кухню за кипятком для смеси, сын орал так, что, казалось, стены тряслись, нужно было срочно кормить. И вдруг в коридоре, прямо посередине, сидела ЭТА.

Маленькая, лысая, с кожей, покрытой старческими пятнами. Кривая пасть, в которой жёлтые зубы торчали в разные стороны, как надгробные камни на заброшенном кладбище. Глаза чёрные, выпуклые, без зрачков, смотрели прямо на меня.
— Твою ж дивизию, — выдохнула я, хватаясь за сердце. — Ты кто? Чупакабра? Местное привидение в собачьем обличье?
Собачонка оскалилась, пасть у неё и так была кривая, но сейчас она стала просто огромной, демонстрируя все эти жёлтые клыки и снова зашипела как змея. Настоящая, мать её, змея.
Из-за угла вылетели три тётиных спаниеля, ухоженные, холёные, славные псы, которых я иногда гладила в саду. Увидели эту тварь и с визгом умчались обратно, поджав хвосты, только лапы зацокали по паркету.
— Ничего себе, — присвистнула я. — Ты тут королева ужаса, да? Маленький цербер в юбке.
Собачонка фыркнула, вполне себе человеческим фырканьем и уковыляла прочь, волоча по полу кривой хвост. Я стояла и смотрела ей вслед, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Эта тварь была неправильной, как и всё в этом доме. Как и я сама, наверное.
На седьмой день я не выдержала душной комнаты. Дамир дышал ровно, доктор Август сказал, что кризис миновал, теперь осталось просто ждать. Сын спал, наевшись и наобнимавшись, в своей кроватке. Я накинула халат, сунула ноги в мягкие домашние туфли и выскользнула в коридор. Нужно было поговорить с Элеонорой. Просто поговорить с живым человеком, который не спит и не сосёт грудь. Спросить, как она, как Лилит, как там вообще всё в этом безумном доме. 
Я подошла к её двери, тихонько постучала. Никто не ответил. Я прислушалась, из-за двери доносилось тихое, мелодичное напевание. Старинная колыбельная, кажется, на латыни.
Я толкнула дверь — она была не заперта.
— Тётя? — позвала я, заглядывая внутрь. — Вы здесь?
И замерла на пороге. Элеонора сидела в кровати, прислонившись спиной к резному изголовью. Она была в ночной рубашке, с распущенными волосами, я впервые видела её такой, без идеальной причёски, без жемчужной броши, без маски аристократки. Она была просто  уставшей, постаревшей женщиной, но такой тёплой.
На руках у неё был ребёнок. Маленькая девочка в пышном фиолетовом платье, такого наряда я в доме не видела, видимо, сшили специально, с любовью, выбирая ткань и кружева. Платье было явно великовато для такого крошечного тельца, но это никого не смущало.
Элеонора тихо напевала, покачивая малышку, гладила её по головке, и в этом жесте было столько любви, столько нежности, что у меня защипало в глазах.
Но ребёнок...
Я сделала шаг вперёд, потом другой. Подошла ближе и сердце пропустило удар. Девочка была крупной. Слишком крупной для новорождённой. Тело плотное, тяжёлое, несоразмерное, будто собранное из разных кусков. Конечности тонкие, изогнутые под странными углами, словно их перекрутили, как пластилин в руках неловкого скульптора. Голова круглая, гладкая, без намёка на волосы и абсолютно лысая, блестящая в свете свечей. На этой гладкой, чужой голове фиолетовой атласной лентой был завязан бант — трогательный, нежный, материнский. Он смотрелся так странно, так неправильно на этом лишённом жизни черепе. 
Уши недоразвитые, свёрнутые в трубочки, похожие на маленькие ракушки, прилепленные к голове. Носа практически не было, только две маленькие дырочки на плоском лице, которые при каждом вздохе издавали тот самый чавкающий, булькающий звук, что я слышала из коридора.
Глаза. Боже, её глаза! Век не было совсем, только круглые прорези в коже, и в них вращались чёрные, блестящие глазные яблоки, как у куклы. Они двигались хаотично, бессмысленно, не фокусируясь ни на чём. Девочка была слепа. Слепа и уродлива настолько, что хотелось закричать, закрыть лицо руками, убежать, а Элеонора смотрела на неё с такой нежностью, с такой любовью, будто это был самый прекрасный ребёнок на свете. Будто не замечала этих изогнутых конечностей, этой лысой головы, этих страшных, пустых глаз. 
— Тётя, — выдохнула я. — Это... это ребёнок Лилит?
— Да, — она подняла на меня глаза. В них не было стыда, только любовь и лёгкая грусть. — Это моя внучка. Её зовут... мы ещё не назвали. Лилит не хочет, но я называю её про себя Светланой. Глупо, да? Светлана — светлая. А она...
Она не договорила. Погладила девочку по лысой голове, поправила бант.
— Ты не бойся, Алиса. Она не причинит вреда. Она просто... особенная. Такими рождаются те, кому суждено хранить древнюю силу.
Я смотрела на это существо, и внутри боролись два чувства: жалость и отвращение. Жалость побеждала, но отвращение царапалось где-то на периферии, напоминая о себе тошнотворным комком в горле.
— Ей нужен особенный уход, — сказала я.
Голос прозвучал холодно и был словно чужой, будто говорила не я. Элеонора подняла голову, всматриваясь в моё лицо. 
— Такой ребёнок, — продолжала я, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду, расходясь кругами, — не может жить в обычном доме. Ему нужен специализированный интернат с врачами, с сиделками, с правильными условиями. Здесь ей не место. 
Элеонора замерла. Рука её перестала гладить головку внучки.
— Что ты сказала?
— Я сказала, — повторила я, и внутри меня будто разворачивалась какая-то ледяная пустота, — что этот ребёнок не сможет выжить. Таких нужно отдавать в специальные заведения...
Я замолчала и ужаснулась.
Тишина в комнате стала такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. Свечи дрожали, отбрасывая пляшущие тени на стены. Элеонора смотрела на меня так, будто я ударила её ножом в сердце.
Я открыла рот, чтобы сказать: «Простите, я не то хотела... я не это...», но слова застряли в горле.
Я не могла этого сказать. Не могла! Это не я! Эти слова вышли из меня сами — холодные, жестокие, бесчеловечные. Кто-то другой говорил моим голосом, смотрел моими глазами. Я стояла и слушала свой собственный голос, произносящий эту мерзость, и не могла остановиться.
— Алиса, — голос Элеоноры был тихим, но в нём звенела сталь. — Убирайся вон.
— Тётя, пожалуйста, я не знаю, почему...
— ВОН.
Она не кричала. Она сказала это так, что крик был бы нежнее.
Я вылетела из комнаты, прижимая руки к лицу. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумело, перед глазами плыли разноцветные круги. Я бежала по коридору, не разбирая дороги, и только когда влетела в свою спальню и захлопнула дверь, поняла, что вся дрожу. Мелкой, противной дрожью, от которой стучат зубы.
Я не такая. Я не жестокая. Я ненавижу таких людей, которые могут сказать про ребёнка такие слова. Но я сказала и эти слова до сих пор звучали в голове, эхом отражаясь от стен, от сводов черепа, от самой души.
Я подошла к кровати, рухнула на колени и уткнулась лицом в плечо Дамира. Он был всё так же холоден, всё так же неподвижен.
— Что со мной? — шептала я в его кожу, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Что со мной происходит, Дамир? Кто я такая?
Он не ответил, но мне показалось или его рука чуть заметно дрогнула в моей?
Я прижалась к нему крепче и закрыла глаза. В темноте за веками стоял ребёнок с чёрными глазами-бусинами и смотрел на меня и улыбался.