Сердце непогоды

25 января 1925, Петроград

Анна Титова любила не только трупы и свою службу, балы она также посещала с большим удовольствием, пусть и выдавалась подобная возможность исключительно редко. Натан, её брат, посмеивался, полагая подобные интересы взаимоисключающими, однако госпожа судебно-медицинский эксперт никакого противоречия не видела. Чтобы некое дело не превращалось в рутину, наипервейшее средство — радикально сменить обстановку.

Сегодняшний вечер ещё до собственного начала назывался идеальным во всех отношениях. Балы у князей Шехонских свет Петрограда единодушно величал образцовыми, а княгиня слыла прекрасной хозяйкой с исключительным вкусом — и отменной смелостью. Удостоиться приглашения считалось честью лишь немногим меньшей, чем нанести визит в резиденцию кого-то из великих князей.

Великая война перекроила мир, задела каждую сферу жизни и безжалостно напомнила о тленности всего сущего. Не только отдельные человеческие жизни — вековые устои и традиции затрещали по швам. Некоторые продолжали упрямо цепляться за прошлое, но люди мыслящие понимали необходимость перемен и старались делать всё от них зависящее, чтобы изменения принесли меньше бед.

В экономике и политике судьбы вершили мужчины, император Михаил в первую очередь, а его супруга брала на себя ответственность за вещи, казалось бы, мелкие, но способные пустить прахом все благие начинания. Императрица Анна Александровна, до крещения — принцесса Масако, дочь императора Японии Мэйдзи, была достойной и верной женой, она искренне привязалась к новой родине и старалась нести ей благо. Государыню уважали, любили, но не всегда и не во всём принимали полностью своей, и ей требовались опора и поддержка в продвижении в люди новых нравственных и культурных ценностей вроде образа смелой современной женщины. Такие помощники, как княгиня Шехонская.

Одной из первых Татьяна по моде обрезала волосы — и не прогадала. Одной из первых ввела в свой салон танго — свет ахнул, но не успел осудить. Строгий классический Петроград неожиданно встряхнулся и подхватил зажигательный южный мотив, зазвучавший над скованными зимним льдом каналами. Непривычный танец легко вошёл в моду, как будто именно его здесь ждали.

Она водила автомобиль и занималась спортом, посвящала своё время благотворительности, её цитировали модные журналы и с её слов делились советами — блестящий образ современной энергичной женщины.

Каждый раз, встречая Татьяну, Титова не могла сдержать восхищения и отринуть удивление. Всего пять лет назад это была скромная и тихая девушка из благородной, но небогатой семьи, которая не считала себя красавицей и больше витала в стихах и книгах, — а теперь она же блистает в шелках от Вионне. В шестнадцатом году она ушла на фронт сестрой милосердия, полагая это жертвенно-романтичным и подумывая даже о религиозной стезе, а ныне — прекрасная и уверенная в себе княгиня.

Шехонские странно смотрелись вдвоём. Она — тонкая, изящная, хрупкая, похожая на знаменитых актрис кино. Он — тяжёлый, рослый, темноглазый, по-медвежьи бурый с проседью, с изувеченной левой рукой и жёсткой бородой, прикрывающей ожог на шее — памятный привет от крейсера «Святая Анна», которым этот бывалый моряк командовал в войну. Красавица и чудовище. Мало кто помнил, что светской красавицей Татьяна стала только после замужества, и вовсе не из-за денег князя. Он любил её и давал то, чего не хватало в юности: веру в себя, а супруга платила в ответ искренними чувствами и преданностью.

Сегодня Шехонский Станислав Леонтьевич давал бал в честь дня ангела супруги, и та выглядела по-особенному счастливой. Анну мучило любопытство — не в одном ведь вечере дело! — но расспрашивать подругу о серьёзном и важном было не к месту, оставалось просто радоваться за неё.

Немало удовольствия добавлял Титовой и собственный облик. Подаренное сестрой на Рождество платье долго ждало своего часа, и сейчас Анна охотно ловила на себе восхищённые взгляды мужчин. Ещё только первый вальс, а бальная карточка уже полностью расписана, не считая тех туров, которые она намеревалась пропустить для отдыха. Какое женское сердце не согреет такое внимание!

Вызывал искреннюю улыбку и обаятельный мичман — статный красавец в элегантных усах и парадном мундире, круживший её в танце. Ещё одна причина, по которой считалось большой удачей получить приглашение на бал к Шехонским: князь имел чин контр-адмирала и мог, заботясь о развлечении гостий своей супруги, выписывать к себе в наряд блистательных молодых офицеров. Эта тяжёлая трудовая повинность всегда забавляла Анну, что не мешало барышне Титовой наслаждаться их стройным и строгим видом.

На танго девушку перехватил один знакомый из старших офицеров, друзей хозяина. Этот бравый капитан первого ранга по фамилии Петрищев разменял шестой десяток, но отплясывал так лихо, что многим молодым мог служить примером. Титова любила с ним танцевать: вёл он великолепно, обладал природной грацией и удивительным обаянием, был отменным кавалером и заправским остряком. Парой вскользь брошенных фраз умудрялся рассмешить, и двигаться это немного мешало, но всё равно доставляло удовольствие.

Именно за это Анна обожала балы: за лёгкость. Она бы ни за что не променяла любимую службу ни на какую другую судьбу, но как приятно порой позабыть на несколько часов о важном, сбросить пропахший формалином халат! Спору нет, профессор Минаков пару лет назад подобрал гениальный состав для бальзамирования, избавивший от мороки с ядами и сложными смесями, но до чего же въедливый и привязчивый у него запах…

Кремовый шёлк, бутоны чайной розы в убранных наверх тёмных волосах, капля духов — и всего-то, а чувство, будто и она уже не она, и мир кругом совсем иной. Блеск драгоценностей, золото шитья на офицерских мундирах, шелест лёгких платьев, великолепный оркестр… И танцы, конечно, танцы!

Да, завтра с непривычки будет трудно, и усталость даст о себе знать, и ноги станут гудеть, но это будет завтра. А сегодня так приятно стучать каблуками по паркету, приподниматься на носочки и — парить!

Воодушевляло и общество брата. Много танцевать он не мог, сказывалось давнее ранение, но уже одно согласие прийти, его вид — всё это дорогого стоило. Разрыв помолвки прошлой осенью больно ударил по Натану, сестра всерьёз за него боялась, но никак не могла повлиять на происходящее.

Титов, хотя и продолжал достойно нести службу, погрузился в уныние, нередко пытался залить обиду и боль вином. Одна из подобных попыток закончилась незадолго до Рождества безобразной кабацкой дракой с надворным советником Преображенским, которая лишь по случайности не принесла куда больших проблем. Чудо, что удалось отделаться лишь выговором и понижением в звании.

Здесь в полной мере оправдала себя народная мудрость «нет худа без добра». Натан понял, что дошёл до края, и сумел от него отшагнуть, полностью одолев тяжёлый недуг «Александра Храброва».

Анна любила брата, а с невестой его находила общий язык только из вежливости, так что после их расставания даже не пыталась проникнуться к ней пониманием и сочувствием, войти в положение. Подумывала о мести, но сдерживала себя: Александра, лишившаяся разом жениха, любовника и репутации, и без того наказана.

Титова понимала, что Татьяна, прекрасно знавшая историю Натана и сопереживавшая семье подруги, ни за что не допустит неловкости и скандала. Шансы встретить на этом вечере Храброву были ничтожны, но это был главный страх Анны сегодня днём. То обстоятельство, что опасения не оправдались, добавляло хорошего настроения.

В общем, хорошо, что Натан наконец взялся за ум. Да, выходить в свет ему было откровенно стыдно и наверняка боязно, но ведь согласился! А благосклонное внимание хозяина приёма и ещё нескольких гостей, с которыми Титов вёл непринуждённую беседу, непременно должно сгладить последние углы и доказать, что повода для затворничества нет.

После нового танца Анна попросила кавалера отвести её к брату. Хотелось перевести дух, и перехваченный у одного из официантов бокал холодного игристого оказался как нельзя кстати.

До того как к обществу присоединилась дама, офицеры явно обсуждали что-то неподходящее для женских ушей — это стало понятно по тому, как резко прервался разговор, на пару мгновений сменившись неловким молчанием. Только после этого господа вспомнили о существовании бесценных светских вопросов, вроде погоды, а также о том, что не все здесь представлены.

Анне отрекомендовали доброго знакомого и командира Шехонского ещё с Великой войны, адмирала Эбергарда, о котором она не могла не слышать. Это оказался высокий пожилой человек с седыми старомодными бакенбардами и пронзительным взглядом восхитительно ярких, красивых глаз.

— Польщена знакомством, Андрей Августович. Наслышана о ваших подвигах и стратегических успехах в черноморской кампании!

— Внимание столь юной и очаровательной особы всегда лестно, но молве свойственно всё преувеличивать, — с лёгкой улыбкой поцеловал он руку девушки.

— Равно как и большинству достойных офицеров — преуменьшать собственные заслуги, — ответила она. — Вы не одиноки в этом. И наш хозяин, и мой брат отличаются подобной же скромностью, так что я совсем не удивлена вашей дружбе с его светлостью.

— Всем достойным людям это свойственно, не так ли, милая барышня? — вмешался ещё один капитан первого ранга, Иванов. Анна заранее знала, что за этим последует, но — не оборвала и даже глаза закатывать не стала, только пригубила ещё игристого. — Представьте себе, Андрей Августович, сие очаровательное создание гораздо опаснее, чем видится на первый взгляд!

— Разве есть что-то опаснее для мужского разума, нежели прекрасная женщина? — с иронией заметил последний из этой компании и самый старший из них — кавалерии полковник Бельский, добродушный толстяк, обладавший редким качеством: он умел довольствоваться тем, что имел, и получать удовольствие от мелочей.

— Конечно! Если эта женщина ещё и умна, — рассмеялся Иванов.

От разговора о необычной службе Титовой, к которому пытался подвести капитан, вот уже несколько лет знакомства не способный смириться с подобной работой женщины, Анну спасло появление жены Эбергарда Анастасии Марковны, особы строгой и решительной — настоящей адмиральши. Она зорко следила за младшей дочкой, для которой это был первый сезон, но порой оставляла ту в покое, убедившись, что юная Наталья оказалась в компании достойного кавалера. При столь почтенной особе Иванов смешался и заговорил о пустяках.

Об адмирале Анна слышала от подруги, реже — от её мужа, и вразнобой — от других знакомых, в том числе офицеров. В Великой войне он командовал Черноморским флотом и в противостоянии с Турцией проявил себя наилучшим образом, за что пользовался сейчас заслуженной любовью императора. Отзывались о нём как о надёжном человеке и отличном моряке, теперь вот к чужим словам добавилось собственное приятное впечатление от этой высокопоставленной пары. Эбергард показался сдержанным не от застенчивости, но от ума и прекрасного воспитания, а его супруга — строгой и прямолинейной не от злости, а от внутреннего убеждения в правильности подобного поведения.

— Как ты находишь вечер? — спросил Натан, когда старшие офицеры отвлеклись на вопросы совсем не военные, но близкие всем им: детей. Брат и сестра Титовы от предмета пока были далеки, поэтому извинились и отошли немного в сторону.

— Превосходно! — заверила Анна. — Надеюсь, ты чувствуешь себя хорошо? Помни, ты обещал кадриль!

— Разве можно такое забыть? — иронично улыбнулся он. — Я не рискну обмануть твоё доверие, это опасно для жизни.

— Будешь дразниться — кадриль превратится в вальс, — пригрозила сестра. — Или даже два!

— Я не посмею, — улыбка Титова стала ещё более насмешливой, но сестра только развеселилась и ласково тронула его за плечо.

— Я рада, что сумела уговорить тебя прийти. Надеюсь, ты не жалеешь?

— Спасибо, — кивнул он серьёзно. — Признаться честно, я не ожидал, что князь столь тепло нас встретит и не переменится ко мне. Говорили, что Преображенского многие знают и недолюбливают, но неожиданно насколько…

— Петроград — всё ещё очень маленький город, особенно если это касается светского общества, — напомнила Анна прописную истину. — Здесь все всё друг о друге знают. К тому же это Таня! Как можно ждать от неё лицемерия? Она прекрасно знает тебя и ни за что не поверит дурным слухам, а князь любит жену и прислушивается к ней. И он благороден.

— С этой стороны я вопрос не рассматривал. — Натан развёл руками. — Думаю даже, не погорячился ли я с этим согласием на перевод… Трусостью это отдаёт, от слухов бежать! Да и как тебя одну оставить?

— Не выдумывай. — Анна не сдержала недовольной гримасы. — При всей моей любви к Петрограду более тёплый климат пойдёт тебе на пользу, да и переменить окружение кстати. Я не ребёнок. Конечно, я буду ужасно скучать, но ради твоего благополучия потерплю. Трудно будет найти подходящее сопровождение на подобные вечера, — добавила с напускной печалью, — но что-нибудь придумаю.

Она бы ещё добавила о счастье, которое может поджидать Натана в С-ской губернии, но сдержалась. Сейчас о женитьбе Титов даже слышать не хотел, зачем лишний раз бередить рану, которая едва-едва начала заживать?

Хозяйка присоединилась к обществу подруги, мужа и остальных мужчин вскоре. Она старалась держаться ровно и приветливо со всеми, как требовал этикет, но всё равно сияла ярче своих бриллиантов. Вытерпела светский разговор Татьяна недолго, извинилась и попросила Анну составить ей компанию и пойти освежиться.

— Рассказывай! — решительно подступилась Титова к подруге, которая привела её в свой будуар, чем укрепила подозрения.

— О чём? — хитро блеснула глазами княгиня.

— О том, о чём тебе явно хочется рассказать, — улыбнулась Анна. — Я же вижу, как ты счастлива! Неужели?..

— Да! Господь смилостивился. — Она выразительно коснулась ладонью живота.

— Поздравляю! — искренне воскликнула Титова, крепко обнимая подругу. — Как же я за вас рада! Пусть всё у вас будет хорошо!

— Спасибо! Я узнала буквально вчера, никак не могу успокоиться, — поделилась Татьяна. Подруги присели на стоявшую сбоку оттоманку, держась за руки, словно в детстве.

— Князь счастлив?

— Не то слово! Славушка готов был бал отменить, лишь бы я не утруждалась! — улыбнулась она. — Насилу уговорила, что такой скандал расстроил бы меня куда сильнее. Так что, думаю, это последний приём в нынешнем сезоне. Но помни, тебе я всегда рада! Ты же не оставишь меня одну в затворничестве, будешь навещать?

— Разумеется! Но не слишком ли ты сурова к его светлости? Не думаю, что он тебя запрёт.

— Конечно не запрёт, — уверила Татьяна. — Но он бывает слишком заботливым, и о верховых прогулках можно не думать, и обещание не садиться за руль он с меня уже взял. Но к примеру, пешком в парк, да ещё с тобой, непременно отпустит.

— Какая честь, — рассмеялась Анна. — Удивительно, и чем обязана?

— Ты очень разумная и благовоспитанная барышня, — назидательно сообщила княгиня. — Жiвница к тому же, с образованием.

— Погоди, но он ведь знает, кем я работаю!

— Знает, очень тебя за это уважает и даже, между нами, немного побаивается, — захихикала она. — Славушка и его окружение очень забавно относятся к женщинам, ты не замечала? Многие искренне восхищаются образованными барышнями с профессией, но им и в голову не придёт, что их жена или дочь тоже может заниматься чем-то подобным. Не без исключений, но все эти блестящие старшие офицеры изумительно старомодны, когда речь идёт о семейных делах, гражданские чины куда как современней. Вспомнить хотя бы вашего графа Гурьева!

— Наш граф уникален, не надо по нему всех гражданских мерить, — весело возразила Анна.

— А где он, к слову?

— В Тавриде, где он ещё может быть! Пока весь полуостров не перекопает, его оттуда волом не утянешь. Оленька же этим годом окончательно перевелась в Севастополь, благо вышло порт приписки сменить. Я не рассказывала? Натан каждый раз ворчит, что Филя в Петроград в последний раз выбрался только для того, чтобы нашу сестру утащить. Впрочем, я отлично понимаю графа. Учитывая, что тут болтают о нём и их браке, даже его безграничное терпение иной раз не выдерживает.

— Собака лает — ветер носит, — раздосадованно отмахнулась Татьяна. — Глупцы. Как можно заподозрить Олю в меркантильности? На них один раз глянуть довольно, чтобы понять, какая там любовь!

— Для этого надо уметь видеть.

— Пожалуй. Но я за них рада! Таврида прекрасна, я очень по ней скучаю и надеюсь, что летом мы сумеем туда выбраться. Если в Славушке беспокойство о дальней дороге уступит мыслям о благоприятном южном климате, конечно, — иронично улыбнулась она.

— И останусь я тут совсем одна, — с преувеличенной печалью вздохнула Анна. — Хотя, кто знает, может, и меня отпустят на месяц к морю! Там ужасно жарко, и жить бы я не смогла, но страшно интересно взглянуть на работу настоящих живых археологов.

— Натан решился на перевод? — нахмурилась Татьяна.

— К счастью, да, — заверила Титова. — Ему лучше, но он ещё переживает, а здесь всё напоминает и о Храбровой, и об этой проклятой драке… Я боялась, что эта женщина встретится здесь, на балу, насилу уговорила брата приехать.

— Я бы ни за что не допустила подобного! — горячо сказала Татьяна. — Эта Храброва… Видит бог, если бы ведьмы существовали, она бы непременно была одной из них. Бедный Натан, она его словно заколдовала!

Они поболтали ещё немного, но потом отправились обратно в зал, к остальным гостям, условившись, что через неделю Анна непременно придёт к подруге в гости на чай, просто так, без повода, чтобы наговориться всласть.

По петроградским и княжеским меркам сегодняшний бал был достаточно скромным, едва ли больше шестидесяти гостей, и приглашал Шехонский только хорошо знакомых людей, но всё равно некоторых из них Титова раньше не встречала, и это касалось не только молодых флотских офицеров в наряде. Когда подруги приблизились к князю, оказалось, что тот беседует с одним запоздавшим гостем, незнакомым Анне.

— Позвольте отрекомендовать вам, — заговорил князь, — Ладожский Евгений, мой добрый приятель довоенных лет. Последние годы он путешествовал и оттого не бывал в Петрограде, я и не знал, что он уж год как вернулся! А это моя супруга, Татьяна Дмитриевна, и её подруга, Титова Анна Ильинична.

— Мы уже знакомы, — благосклонно кивнула княгиня.

Анна обманулась бы, если бы не знала подругу так хорошо. Она улыбалась и руку подала для поцелуя с видимой невозмутимостью, но что-то такое мелькнуло в глазах… Кажется, этот гость её не обрадовал. Хотелось бы знать почему: элегантный стройный мужчина средних лет, русоволосый и темноглазый, обладал изящными манерами и производил приятное впечатление.

— В самом деле? Удивительная новость, — озадачился Шехонский.

— Наши дачи находились рядом, — пояснила Татьяна. — Мы составили знакомство летом четырнадцатого года, и оно было довольно кратким.

— Я насилу узнал вас, ваша светлость, — признался Ладожский. — Вы прекрасны, и князь — счастливейший человек, которому досталась прекраснейшая из женщин.

— И не думал этого отрицать! — с удовольствием поддержал хозяин.

— А вы, сударь, почти не изменились за эти годы, — заверила княгиня.

— Увы, я стал гораздо скучнее и тяжелее на подъём… Могу ли я надеяться на танец, ваша светлость?

— Простите, но сегодня я не танцую, а лишь исполняю долг хозяйки, — без разочарования ответила Татьяна. — Прошу извинить, я и так уже долго манкировала обязанностями. Аня… — она тронула Титову за руку.

— О, не волнуйся, я приглашена на следующий фокстрот и не заскучаю, — заверила та.

Фокстрота Анна ждала с интересом, потому что ангажировал её незнакомый, но весьма интересный мужчина. Водовозова Владимира Ивановича ей представили только сегодня, до сих пор им не доводилось встречаться, и он произвёл благоприятное впечатление. Высокий, с безупречной выправкой, даром что из штатских, симпатичный по-мужски строго, без мягкой женственности в чертах породистого лица, с густыми почти чёрными волосами, тщательно уложенными в короткой, по последней моде, стрижке.

Конечно, о приглашении он, как и положено воспитанному мужчине, не забыл, и танцором оказался великолепным. Лучшим из всех, с кем Анне довелось сегодня составить пару, даже капитан первого ранга Петрищев немного потускнел. Вёл Водовозов уверенно и мягко, чувствовал музыку и очень легко двигался для столь рослого и крепкого мужчины, а прикосновение сильных ладоней доставляло удовольствие.

К концу танца Анна вдруг осознала, что после возвращения не видела брата. Натан не мальчишка, чтобы потеряться, но вряд ли она скоро сумеет перестать о нём волноваться после всей этой истории с Александрой. Она старалась осматриваться незаметно, чтобы не обижать кавалера, но, когда партнёр повёл её в сторону, не выдержала и несколько раз оглянулась.

— Тем и страшен невидимый взгляд, что его невозможно поймать? — с лёгкой иронией спросил Водовозов, заметивший беспокойство девушки.

— Простите… Мне очень неловко, но я не могу найти брата, — не без смущения призналась Анна.

— Поручик Титов? Я видел, как он выходил в соседнюю залу в обществе Ладожского и заметно хромал, используя трость по назначению. Возможно, решил отдохнуть?

— Да, вы правы, — она заставила себя смирить тревогу. — Ещё раз прошу меня извинить, наверное это выглядит очень глупо.

— Нет ничего глупого в тревоге за близких. Тем более можно понять поручика после всей этой истории… Позвольте проводить вас к столу, уверен, вы встретите брата там.

— Спасибо! — Анна легко подхватила его под предложенный локоть, и пара не спеша двинулась в общем потоке к соседнему залу. — Вы ценитель современной поэзии? — Говорить о стихах, которые процитировал Водовозов, было куда спокойнее, чем о скандальной истории с братом.

— Немного, — улыбнулся он. — Как вы находите творчество господина Блока?

— Он один из двух моих любимых современных поэтов. Признаться, я только их двоих и люблю, а все остальные… увы, их творчество мне не близко. Надеюсь, я этим признанием не обидела вас?

— Отнюдь, — развеселился он. — Но вы, кажется, выразились совсем не так, как хотели. Уж слишком заметно выбирали слова. Отчего же?

— Если честно, я нахожу большинство их слишком выспренными, многословными и пусто-заумными. Знаете, бывают такие люди… — она запнулась, подбирая слова.

— Которые уверенно рассуждают обо всём, но ничего не знают толком, — легко подхватил кавалер.

— Да, — не без удивления подтвердила Анна. — Поразительно… Приятно встретить кого-то с настолько близким вкусом и пониманием вопроса.

— Неужели это редко случается? — удивился Владимир.

— Мне не оставляют подобной возможности, — призналась она. — Брат обожает все эти словесные изощрения, восхищается многим из того, что я искренне недолюбливаю, и, больше того, водит знакомство кое с кем из поэтов. Не самое приятное общество, увы…

Здесь разговор пришлось прервать: места их оказались в разных частях зала, и Водовозов, проводив спутницу и поцеловав ей руку, откланялся — с надеждой на продолжение разговора. Здесь же обнаружился Натан, место которого располагалось рядом с сестрой. Он попытался вежливо подняться, но Анна успела удержать его за плечо и плюхнуться на отодвинутый Водовозовым стул раньше.

— Нога? — спросила участливо.

— Стоять труднее, чем ходить, — признался он виновато. — Позволь полюбопытствовать, о какой беседе речь?

— Об очень светской! Мы обсуждали современную поэзию.

— Неожиданно, — улыбнулся Титов. — Ты же её терпеть не можешь.

— Именно об этом мы и говорили, и нашли друг в друге понимание и участие, — не смогла удержаться от шпильки Анна.

— Ты, конечно, уже пожаловалась на меня? — рассмеялся Натан.

— Разве что немного. Согласись, я не могла упустить случая!

— Конечно, он ведь так редко представляется, — поддержал брат почти без насмешки.

— К слову, а что ты думаешь об этом Водовозове? Мне ведь не почудилось, вы знакомы?

— Самую малость, пересекались по службе.

— Вот как? И в каком качестве?

— Увы, не в лучшем. Водовозов — из Охранки, гражданский чин. Впрочем, — критически признал Натан, — всё, что я дурного могу о нём сказать, это не о нём лично, а обо всём Охранном отделении. Неужто приглянулся?

— Не без этого, — призналась Анна, взглядом выискивая нового знакомца, но тут же одёрнула себя.

В отличие от служащего в сыскной полиции брата, не любившего Охранку за постоянное вмешательство в дела, Анна этим господам симпатизировала. Всегда вежливы, аккуратны и внимательны к деталям, никогда от них не поступали расплывчатые, неполные запросы, никогда они не подходили к делу формально, чем порой грешили сослуживцы Натана.

Решив для себя, что готова продолжить знакомство, если Владимир проявит заинтересованность, барышня Титова всецело отдалась немудрёным светским развлечениям.

19 февраля 1925

— Аннушка, ты не успела раздеться ещё? Хорошо, идём, у Крюкова канала нам отыскали ледышку, очень просили прибыть в кратчайшие сроки…

— И вам доброе утро, Платон Платоныч, — невозмутимо ответила Титова и забрала из шкафа пуховый платок, который только что туда положила. — Давайте я, как раз сегодня разъездной день. Фиму возьму, да прокатимся. Всё одно мороз такой, что ежели он с ночи лежит — промёрз до костей, ничего путного так и не скажешь. Температуру-то померить доверите?

— Аннушка, я бы тебе и свой труп доверил без крошечки сомнения, — заверил начальник, — да только как же вы его с Фимой погрузите?

— Городового попросим и дворника, — заверила Анна. — Вам бы я всё одно не позволила тяжести таскать, поберегите спину! Забыли уже, как третьего дня разогнуться не могли? Да и с ногой вашей по подворотням скакать…

— Ты уж меня совсем стариком выставляешь, — проворчал тот.

— Да при чём тут возраст? Вы ровно как мой брат, одним миром мазаны. Набегается в обострении, а потом на ногу не может ступить. Какая надобность и кому лучше станет, если вы мучиться будете — не понимаю.

— Ну полно, полно. Застыдила. — Ряжнов явно и сам не горел желанием выбираться на мороз, противился из одного только упрямства. — Фимка, где тебя носит? — гаркнул он за спину.

Словно только этого и дожидался, в комнату шагнул встрёпанный Ефим Ложкарёв, толковый студент Военно-медицинской академии, который прибился к их учреждению ещё летом и с тех пор, кажется, поселился в бюро.

— Платон Платоныч, я готов! — бодро сообщил он.

— Поступаешь в распоряжение Анны Ильиничны. Шапку надень да кожушок запахни потуже, мороз лютый.

Возражать Ефим не посмел, хотя на подвижном лице аршинными буквами отпечаталось нежелание тратить время на этакую ерунду. А ещё среди веснушек отчётливо порозовело: Титовой этот юноша отчаянно смущался, и весь небольшой штат служащих Бюро гадал, когда же Ложкарёв признается барышне в своих нежных чувствах. Кроме самой барышни, которой этакий ухажёр был без надобности, и Анна искренне надеялась, что всё его беспокойство связано вовсе не с любовным томлением.

Собрались, взяли инструментарий и погрузились в холодный фургон, уже стоявший на дворе «под парами».

Отдельное Бюро судебно-медицинской экспертизы сформировали в столице не так давно, незадолго до начала войны, и благоразумная очевидность этого решения до сих пор восхищала причастных. Казалось бы, что может быть проще и правильнее, однако прежде «неестественные» трупы развозились по разным больницам, и была та ещё морока для полиции. То ли дело отдельный флигель со своим моргом! И бумажки все тут, и архивчик рядом, и нужные специалисты.

Штат был невелик, зато оснащение — на радость. Ряжнов, отставной военврач, возглавлял их «богадельню», при нём было на подхвате трое экспертов, включая Анну, несколько санитаров посменно, лаборант и делопроизводитель. Титова была единственной представительницей слабого пола, но с коллегами ей повезло почти неприлично. Да, протекцию увлечённой талантливой студентке составила прославленная тёзка, сама Смыслова Анна Михайловна, но ни один авторитет не заставит принять его протеже безоговорочно.

Поначалу Титовой не доверяли, потом подтрунивали, потом — старательно проявляли всю галантность, на какую только были способны. И сложно с ходу сказать, что тяготило больше. Приятно, когда ей не позволяли таскать что-нибудь тяжёлое, а вот попытки «оградить от потрясений» порой выводили из себя. Спору нет, вскрывать полежавший труп — то ещё удовольствие, но бегать от работы и перебирать — так никогда не станешь настоящим специалистом.

На счастье Анны, Ряжнов за такое страшно ругался на подчинённых, отделяя посильную помощь от неуместной вежливости. Старик постоянно приговаривал, чтобы поберегли куртуазность для салонов и ресторанов, а как в секционную зашёл — будь добр о насущном думать, а не о прекрасном.

За такое отношение, как Титова быстро узнала, стоило благодарить богатый опыт Платон Платоныча, которому довелось работать с очень разными людьми. Часто с печалью и нежностью вспоминал он свою ассистентку, которую в шестнадцатом году убило той же бомбой, которая лишила Ряжнова ноги. Говорил, что война сделала для равноправия больше всех просветителей, вместе взятых. Анне не нравились эти слова, но грустная правда в них была.

Титова, кажется, напоминала ему ту «Катеньку», выпускницу «Пижмы» — так называли свой Петроградский женский медицинский институт его воспитанницы, хотя впрямую Платон Платоныч об этом ни разу не говорил. Было немного неловко, но отношение такое шло на пользу и ей, и делу, и Анна не протестовала.

Что она станет заниматься судебной медициной, Титова знала с самого начала, ещё до поступления в институт, даром что жiвнице прямая дорога в лекари. Их таких за всё время учёбы было две, которых окружающие упрямо пытались наставлять на путь истинный, в лечебники, — она да Тоня Бересклет. Антонине ещё и труднее приходилось, с её-то силой дара. И за все годы Анна ни разу не пожалела о своём выборе.

***

Чиновник по особым поручениям петроградской сыскной полиции Константин Антонович Хмарин благодаря звучной фамилии носил в разных кругах несколько вариантов прозвища, иной раз менявшихся по ситуации. Сегодняшним морозным утром они с равным правом могли применяться все и сразу, а Константин с удовольствием добавил бы пару крепких выражений.

Ночь не задалась. Выпала его очередь дежурить по городу, и любимый Петроград не позволил сыщику заскучать: всю ночь громили один паршивый шантан на набережной Обводного канала близ Измайловского проспекта. Сначала раздухарилась изрядно подгулявшая компания, потом к веселью присоединилась полиция, а там и его позвали, потому как битой посудой и носами дело не обошлось, порезали городового, да и один из гуляк чуть богу душу не отдал, напоровшись брюхом на шальное перо.

Как будто не зря съездил, потому что и злодея нашёл, и орудие преступления, и мотив, и даже не сходя с места доказал, что счёты были давние. О случайности врать в суде, когда в кабацкой драке за нож хватаешься, вообще дело безнадёжное, но одно отношение судьи — если в горячке и от молодецкой дури, а совсем иное — умысел с прежними угрозами. Но времени на расспросы и сопоставления ушла прорва, нервы местные завсегдатаи потрепали, а сивушно-потливый дух накрепко набился в нос.

В управление сыскной полиции на Офицерскую Константин возвращался уже к утру, вконец охрипший, голодный, как бродячая псина, с ноющей головой, и от всего этого особенно злой.

Александр Александрович Шуховской, вот уже десять лет возглавлявший это славное учреждение, замордованного сыщика с докладом по ночным приключениям встретил с благодушным сочувствием, напоил дегтярно-крепким кофе, угостил сушками и пряниками, и только после начал расспрашивать. Он начинал службу с низов и состояние Хмарина понимал прекрасно.

«Своего» полицмейстера сыскари любили и уважали, называли Сан Санычем, иной раз — «наш» или «сам» со значительной, особенной интонацией, а то в порыве чувств и вовсе — батькой. За человеческое отношение, взять хотя бы вот эти пряники, за большой опыт и принципиальность, за справедливую строгость, наконец.

Скупой доклад Шуховской выслушал без лишних вопросов, похвалил отданные паре тамошних городовых распоряжения, касавшиеся поисков знакомых и родных несостоявшегося душегуба и его жертвы, чтобы подкрепить для следствия известные сведения.

Обсудили шайку дерзких грабителей, вот уже третий месяц орудующих в городе, во всех околотках от Обводного и до Мойки. К этим душегубам так или иначе приходил любой разговор. Резали ночами подгулявших хорошо одетых горожан, обирали до нитки и оставляли тела. Уже восемь трупов — и ни зацепочки. Ни единый агент слуха не принёс, ни у одного скупщика и ювелира ни вещички не мелькнуло. То ли свой кто-то скупал, кого ещё перехватить не успели, то ли прибирали до лучших времён. До сих пор толком даже не поняли, двое их или трое: несколько свидетелей видали тёмные фигуры, но показания расходились, да и преступники ли это были?

Пустой уже по большей части разговор — поди придумай или сообрази что-нибудь полезное с утра пораньше, да без новых зацепок, — прервал дребезг телефонного аппарата. Константин жестом спросил разрешения уйти, но Сан Саныч также жестом велел задержаться. Бросил несколько уточняющих вопросов, по содержанию которых у Хмарина возникло дурное предчувствие, черканул что-то карандашом на чистом листке бумаги.

— Костя, ты с ночи, конечно, но в твоей части убийство, — подтвердил мрачные догадки Сан Саныч. — Если совсем тяжко, я Милонова отправлю, но…

— Да уж не рассыплюсь, — махнул рукой Хмарин. — Где?

— Набережная Крюкова канала, у девятого дома на льду.

— Вот же… — ругнулся себе под нос Константин. — Не могли на другую сторону перейти?

Шуховской на это только улыбнулся, продолжил же по делу:

— Говорят, поножовщина, а больше ничего внятного. Ты уж разберись. Всё одно он давно мёрзлый, эксперт сразу ничего не скажет, но глянуть надо. Осмотришься — и домой поезжай, отдыхай. Мне оттуда позвонишь.

Одна радость была в таком месте обнаружения тела: ехать недалеко. В другой день Хмарин вообще бы пешком прошёлся, но сейчас лучше мотор взять, на нём и домой добираться сподручнее. Если, конечно, поножовщина окажется новым случаем разбоя и никакой подсказки не подвернётся, а то не видать ему сна до вечера.

Место здесь было тихое, даром что не окраина. Мостовая поверху паршивая, ухабистая, давно требующая ремонта, а лучшую петроградскую зимнюю дорогу, лёд канала, в этом году использовать не получалось. На одном конце поставили плавучий ресторан и не увезли, а пока тянулась тяжба с хозяином — уже лёд встал. На другой же стороне, на беду, катер неуклюже затонул, аккурат когда ледок начал схватываться, тоже поднять не успели. Его вздыбленная корма торчала сейчас изо льда, радуя окрестных мальчишек.

На набережной возвышался средней руки доходный дом, лавок и рестораций поблизости не виделось. Всё это умиротворение ни в коей мере не шло на пользу делу: едва ли найдутся свидетели, зато зевак набежало из ближних домов немало, вытоптали всё подчистую.

Любопытствующие выглядывали из окон ближайших домов, прохожие замедляли шаг и с любопытством косились, и только разношёрстный городской транспорт прокатывался мимо без остановок. Перегораживать улицу и гонять людей было уже поздно, так что Хмарин даже ругаться на служилых не стал. Оглядел зевак — обыкновенный набор петроградских лиц.

Старичок с трубкой, одетый в хорошую шинель, наверняка из жильцов дома, рядом с ним ещё несколько мужчин и низкая широкая баба в цветастом платке, которая бойко лузгала семечки и сквозь них порой принималась причитать «что деется, православные!». Она же и прикрикивала на вездесущих сорванцов. Те зыркали зло, но, кажется, боялись, хотя то и дело перевешивались через перила в сторонке. Особняком, спрятав нос в толстый серый платок, стояла ещё одна невысокая женщина в перешитой шинели.

Притрушенный снежком и посеребрённый изморозью труп случайно обнаружил дворник, когда подметал мостовую, решил сначала — пьяный. Приволок лестницу, спустился посмотреть — вдруг из жильцов его дома кто-то, и только вблизи сообразил, что уж больно легко господин одет для случайного выпивохи, в один только костюмчик, да ещё без обуви. Кликнул городового, тот — околоточного. Каждый считал своим долгом спуститься и посмотреть, и только последний разглядел две дырки на теле и догадался послать за сыскарём. И теперь все трое мерзляво перетаптывались с ноги на ногу у перил, над которыми торчала лестница.

— Медика вызвали? — спросил Хмарин, осмотревшись.

— Не извольте беспокоиться, ваше высокоблагородье, — заверил околоточный Веселов. — А вы что же, не посмотрите?

— Труп переворачивали? — проигнорировал он вопрос.

— Ну… Попытались... Вы извините, Константин Антонович, не сообразили мы как-то сразу, — повинился околоточный. — Подумали, что грешным делом спьяну повалился. Тут гулянка вечером была, жильцы жаловались часов в одиннадцать, так что вон Тёмкин вечером являлся, разгонял, за полночь только всё утихомирилось. Ну и подумали, что из тех кто-то кувырнулся. Или из саночек выпал. Да только не их это, мы уж выспросили, не было такого, а санки-то, я забыл, по каналу в этом году не бегают. По всему видать — господин приличный, хотя и без пашпорту. Денег при нём не было, а вон часы на цепочке и портсигар серебряный, но тут я уж сообразил, не хватал руками.

— А вы двое? — смерил Хмарин взглядом городового и дворника. Те переглянулись, замялись.

— Сигаретку вытащил, вашвышбродье, — сознался дворник. — Думал, хорошие папиросы будут, у этакого франта-то, а сигаретки самые препаршивые!

— Ясно. Ну держи, что с тобой делать, — вздохнул Константин и достал портсигар. Городовой отказался, а двое других охотно угостились.

— Вот ты говоришь, Веселов, попытался перевернуть. А что не вышло-то? — продолжил он, когда все закурили.

— Да знамо дело, он же скукоженный весь и ледяной, словно глыба, чуть что не звенит только. Даже одёжка колом стоит, смёрзлась, мороз-то лютый…

— Тебя Петровичем же звать, верно? — обратился Константин к дворнику.

— Точно так, вашвышбродь! — польщённо улыбнулся тот. — Все Петровичем кличут.

— Вот что, Петрович, ты так с ходу не отвечай, а вспомнить попробуй. Когда вниз лез, там были какие-то следы?

— Да рази ж упомнишь…

— Лестницу спускал. С первого раза ладно поставил? Воткнулась она в снег?

— Где там, он же слежавшийся весь! Я ж чего решил, что этот-то, болезный, живой, может, и пьяный, он вот так поверх и лежал, только чуть замело, и лицом в камни, сжался весь — не видать, что морда ужо синяя. Я ж и не сразу внимание-то обратил, что он не только без шинели, это ладно, так и без сапог ещё!

Воспоминания дворника прервал подкативший чёрный фургон с характерной эмблемой судебных медиков, остановившийся за пару саженей до их компании.

— Постарайся вспомнить, Петрович, это важно, — велел Константин и отправился встречать медика.

Подошёл аккурат к открывшейся двери и на мгновение замер остолбенело, не подняв взгляда выше ступенек, которые попирал маленький и откровенно женский сапожок с меховой опушкой. Встряхнулся, поднял глаза — как раз на затянутую в перчатку ладошку, протянутую царственным жестом, требовательно и молча.

Стоило бы возмутиться и уж точно — не стоило помогать, но эта мысль пришла Константину в голову слишком поздно. Нежданное явление уверенно опёрлось на его машинально предложенную руку, снизошло на мостовую, спрятало маленькие ладони в роскошной горностаевой муфте с хвостами.

Барышня была хорошенькой, словно куколка, и, как куколка, маленькая — по плечо Константину, под стать своим рукам. Каракулевая шубка в талию, шапочка меховая, сверху кружевной пуховый платок — хоть сейчас на рождественскую открытку. Лица толком не видать, но глаза тёмные и красивые брови вразлёт.

— Вы кто, сударыня? — опомнился наконец Хмарин.

— Вам, сударь, следовало бы назваться первому. — Куколка окинула взглядом — как рублём одарила. — Где труп?

— Внизу, — отозвался Константин, но тут же встряхнулся. — Барышня, сюда нельзя посторонним!

— Если вы посторонний, так и ступайте подальше, — отозвалась она и, обернувшись, бросила в тёмное нутро фургона. — Фима, ну где ты? Довольно копаться уже!

— Простите, Анна Ильинична, рукавица выпала, — вывалился из фургона мальчишка в треухе набекрень и с большим чемоданом в охапке. Ложкарёва Константин знал. — Здравствуйте, Константин Антонович! — Он протянул ладонь, которую Хмарин, всё ещё немало озадаченный, крепко пожал.

— Вы знакомы? — спросила барышня.

— Ну дык… А вы нет? — растерялся он. — Старший лейтенант Хмарин, сыскная полиция, он главный по Коломенской части.

— Странно, но нет, хотя и слыхала. — Анна Ильинична смерила полицейского новым взглядом. Константин едва успел перехватить себя в начале движения — рука против воли потянулась поправить шарф и застегнуть небрежно запахнутую шинель. — Идёмте.

Куколка уверенно зашагала к мнущейся у парапета троице, за ней поспешил Ложкарёв, на ходу пытаясь не упустить чемодан и натянуть рукавицы. Хмарин раздавил каблуком потухшую папиросу и замкнул процессию, тщетно пытаясь отыскать вежливые слова, которые все разом куда-то подевались.

— Доброе утро, господа, — бросила барышня, подошла к лестнице, перегнулась через перила. — А Платон Платоныч ещё в бой рвался! — заметила себе под нос. — Вот что, Фима. Ты давай полезай первым, я подам тебе чемодан и следом спущусь, тут невысоко. Удержишь?

— Да что вы, Анна Ильинична! Да я сам…

— Позвольте, барышня, мне? — приосанился бодрым петушком Веселов. — Ну что вы ручки утруждать станете? Мы и этого бедолагу потом подымем, как вы закончите…

Куколка царственно кивнула и отступила в сторону, чтобы не мешать. Огляделась внимательно, снова перегнулась через перила.

Константин за всем этим наблюдал со стороны в некотором оцепенении, до сих пор не веря собственным глазам. Происходило нечто невероятное, ей-богу — безумное даже, и не сорвался он на эту… Анну Ильиничну, прости Господи, последним усилием терпения и благодаря присутствию Ложкарёва. Молодой, но знакомый паренёк уже показывал себя смышлёным и разумным, да и помянутого Платона Платоновича Хмарин прекрасно знал. Но всё же…

— Ты эту барышню знаешь, что ли? — спросил он наконец Веселова, когда нелепая парочка спустилась на лёд.

— Так знамо дело, она ж давно у судебных. Краля вон какая, из благородных, но вроде додельная. А вы нешто не знакомы?

— Титова? — наконец вспомнилась где-то мелькавшая фамилия.

— Она.

— Погоди, а ты не в курсе, она нашему Титову не родственница? — сообразил Хмарин.

— Точно так, сестра родная!

Вопрос, откуда околоточный надзиратель всё это знает, Константин задавать не стал, вместо этого перемахнул ограждение и проворно спустился на снег вместе с собственным рабочим чемоданчиком. Чужие уверения помогли смолчать и не устраивать свару, но оставлять барышню без присмотра не стоило, не ровён час наворотит чего.

Перила и лестницу в своей тяжёлой шубке она, однако, одолела весьма проворно.

— Труп двигали? — с ходу начала Титова, осмотревшись.

— Говорят, пытались, но не смогли, — сдержал Хмарин рвущуюся с языка колкость.

Куколка бросила непонятный взгляд наверх, на перегнувшихся через перила любопытствующих, и едва заметно поджала губы.

— А место осмотрели? — придирчиво уточнила она. — Я могу заняться трупом?

— Занимайтесь трупом, — поморщился Константин и нехотя достал планшет с подколотым печатным бланком. — Тёмкин, найдите там второго понятого. Петрович, читать умеешь?

— А то, вашвышбродь, а как же! — бодро отозвался дворник.

— Вы не станете фиксировать следы? — Титова строго уставилась на сыщика.

— Барышня, я вас учу с трупом работать? — всё-таки огрызнулся Хмарин.

Он и так видел, что следы тут искать — гиблое дело. Мороз ударил недавно и вдруг, до того была оттепель, и канал покрывали дубовые мелкие заструги с коркой наста, на которых хоть лезгинку пляши — не поцарапаешь. А всё, что могло быть вблизи тела и наверху, — три человека смахнули уже не раз. В стороне, это он отметил, следов не было — то ли не отходил никто от трупа, то ли снежный покров виноват. Одна надежда на кровь, раз поножовщина — должно хоть что-то попасться, но и той вокруг трупа не видать. Перила осмотреть, так это не к спеху.

— Как знаете. Протокол вы составите? — ещё холоднее проговорила она.

— Диктуйте, — коротко глянув на компанию наверху, разрешил Константин. По уму бы кого другого припрячь к этому делу, но лучше держать барышню под присмотром.

— Тело расположено в аршине от стенки канала, к ней лицом, на левом боку. Ноги согнуты, левая рука подогнута под тело, правая свободно согнута...

По мере диктовки Константин нехотя признал, что хотя барышня имеет весьма несерьёзный вид и больше к месту смотрелась бы в парке с кавалером под ручку, но и тут оказалась не случайно, опыт чувствовался. Постараешься — не подкопаешься, а Хмарин отчего-то с каждой минутой всё сильнее хотел на чём-то эту девицу поймать. Но пока не выходило, и он молча записывал, порой дыша теплом на зябнущие пальцы. Холод Константин переносил куда лучше, чем жару, но всё имеет пределы.

Когда дело дошло до измерения температуры трупа, миловидная барышня, помянув Бурмана и его метод (Хмарин аккуратно записал), с прежней невозмутимостью прокомментировала произведённый надрез на брюках и кальсонах для постановки градусника ректально. Хмарин и такое видывал, и куда худшее, но всё-таки гримасы недовольства не сдержал и в мыслях поддержал ахнувшего что-то про срам дворника.

Кой чёрт понёс эту барышню в медицину, хотел бы он знать, да ещё в судебную? Детей бы нянчила, щи варила да картины вышивала, её ручкам оно куда больше в масть.

Титова и бровью не повела на недовольство окружающих, словно не заметила, продолжила уверенно описывать картину происшествия.

Мужчина средних лет в вечернем костюме. То, как убитый сжался в позу зародыша, давало понять, что вниз он попал ещё живым, но уже не в состоянии бороться. Верно, скинули сверху.

Скинули, а следом спрыгнул убийца и снял шапку, верхнюю одежду, стащил сапоги, да ещё так аккуратно, почти не потревожив трупа. Или с него живого всё это стащили, а убили после? Не похоже, на стопах следов снега нет... Как злодей выбрался потом обратно — тоже неясно, но мог и по каналу уйти, невелика премудрость. Его бы и не увидел никто, с перекрытым-то движением. А по ледовым застругам не понять толком, следов на них не оставалось, хоть прыгай.

Из вещей в карманах покойного — полупустая коробка спичек, портсигар с несколькими дешёвыми сигаретами и неплохие карманные часы в серебряном корпусе. Несвежий платок без монограммы, хотя и прекрасного качества, в деле установления личности ничем помочь не мог, никаких обрывков бумаг в карманах тоже не имелось — кажется, костюм недавно вычистили.

Из повреждений на теле Титова отметила только две больших колото-резаных раны чуть ниже области солнечного сплетения, никаких оборонительных порезов на руках. Пальцы у покойного ухоженные, но что там под ногтями — это можно было прояснить, только когда труп оттает, равно как и точное наличие других ран и вообще повреждений.

Причина смерти сомнений почти не вызывала. На белоснежной рубашке мало крови, но зато она нашлась на губах и во рту, откуда натекла на снег. Не ударила фонтаном, но вполне могла попасть на убийцу — или когда нанёс удар, или позже, когда избавлялся от тела.

Немного крови было на парапете, и даже пара потёков на стенке набережной, кажется, тоже изо рта — если судить по положению тела, что подтвердило падение на лёд уже после удара. На мостовой наверху высмотреть её следы не удалось никому — и рядом, и в отдалении. Внимательно прошлись все присутствующие, в том числе и оба медика. Константин постарался прогнать недостойное и неуместное злорадство по этому поводу: с таким недовольным видом куколка выбиралась осматривать окрестности и такое явственное разочарование проступило на её лице. Наверняка вообразила уже, как утрёт нос полицейским, но — не вышло.

По первой прикидке температуры трупа выходило, что умер неизвестный вчера вечером, с восьми до часу ночи. Константин занёс цифры в протокол, но без особого воодушевления: он и так предполагал, что прирезали мужчину тогда, а гулянка с явлением городового заставила преступников скинуть тело вниз и не позволила до конца обчистить.

Впрочем, могло статься, прикончили его и после ухода городового. Едва ли убийца поджидал в подворотне случайного гуляку, вероятнее пришёл следом до тихого места.

— Надо достать труп, — наконец заявила Титова, сдавшись. — Может быть, в морге скажу больше.

— Погодите, — вмешался Хмарин и в свою очередь принялся потрошить рабочий саквояж. — Умбру надо снять.

— Вы вѣщевик? — не поверила Титова.

— Порой бывает, — на одну сторону ухмыльнулся Константин. Не из общей паршивости натуры: на две не получалось.

Ничего больше не спрашивая, Анна отошла в сторону, освобождая место. На мужчину она смотрела с недоверием и ожиданием. Вѣщевиков даже в полиции Петрограда было немного, и приглашали их не всегда, а тут — интересная новость! Кажется, Хмарин был единственным одарённым в сыскной полиции, во всяком случае прежде Титова с ними не сталкивалась.

Если жiвники, умения которых выросли из опыта деревенских знахарей и врачевателей, напрямую пользовавших своих пациентов, воздействуя на них особой, внутренней силой, работали исключительно с людьми, то вѣщевая наука началась с обережных узоров и касалась рукотворных предметов. С помощью особых схем высвобождалась внутренняя сила, дремлющая в каждом неживом объекте.

Конечно, уже давно они перестали быть обыкновенными ремесленниками. Вывели закономерности, научились делать вѣщи куда более сложные, чем вышитая рубашка или резная доска прялки. Чаще всего эти ценные специалисты трудились на заводах или в мастерских, вместе с инженерами подкидывая угля в топку несущегося на всех парах локомотива прогресса. Да, полиция также не обходилась без них — как и без экспертов в других областях. Но чтобы полицейский чиновник снимал показания?

Умброй, тенью иначе, назывались незримые следы, оставленные вѣщами на всём, с чем они соприкасались. Запечатлеть их помогали особые сложные регистраторы, управлять которыми могли только специалисты с помощью наборов звуков.

Воздействие на вѣщи звуков, позволявшее настраивать их куда точнее, использовалось нынче очень широко, однако привыкнуть к этому могли разве что вѣщевики, остальные молча страдали.

Дело в том, что музыкой таковые рабочие сигналы не могли считаться ни при каких обстоятельствах и были, по совести, весьма мерзкими, так что присутствующие заранее кривились, предчувствуя. А когда Хмарин разложил на трупе кругляшки чувствительных элементов, похожие на монетки, выставил прибор и достал губную гармошку, дворник с городовым даже перекрестились.

От заунывного протяжного воя Ложкарёв пробормотал себе под нос что-то недовольное и попытался заткнуть уши. У Анны заныли зубы, но она и бровью не двинула: сознавала, что бороться бесполезно, остаётся терпеть.

Этим своим талантом и весьма уверенными действиями Хмарин несколько выправил первое неприятное впечатление, составленное о нём Анной. Обычно вѣщевики использовали разного рода флейты и дудочки, но с губной гармошкой Хмарин управлялся весьма ловко, умело, держа притом чудно, набок. Делал он это без шпаргалки, по памяти.

Если не приглядываться, он вполне мог сойти за достойного офицера. Вот только тяжело не приглядываться к человеку, который стоит на расстоянии вытянутой руки, да ещё в таком виде.

Наружность Хмарин имел соответствующую фамилии — потасканную и испитую, хотя спиртным от него как будто не тянуло. Высокий и плечистый, скорее костлявый, чем крепкий, — полурасстёгнутая офицерская шинель болталась на нём, словно на вешалке. Светлые волосы длиной чуть ниже плеч собраны в небрежный встрёпанный хвост, худое лицо обросло неаккуратной щетиной, слишком тёмной для бледной кожи и тусклых, белёсых волос.

Не добавляли привлекательности и тени под серыми глазами, и частичный парез лицевых мышц. Анна не сразу сообразила, что не так с его физиономией и отчего она так перекошена, а потом пригляделась и мысленно извинилась. Едва ли в этом был виноват разгульный образ жизни, шрамы слева на виске и справа под ухом подталкивали к мысли о боевом прошлом.

Поначалу Титова щедро дала ему лет пятьдесят пять, но, понаблюдав, пришла к выводу, что погорячилась и сыщик заметно моложе, старили его неопрятная щетина и расхристанный вид.

Слушая визг гармоники, Анна сумела наконец отвлечься от привычной процедуры осмотра и прислушаться к себе, к смутному беспокойству внутри и поискам его первопричины, которой служил вовсе не Хмарин. Эка невидаль, неприятный грубый тип, даром что в мундире! Ни звание, ни должность, ни даже героизм с профессионализмом хорошего человека не делают. Дело в трупе. Что-то она пропустила, но что?

Раны? Да, выглядели они странновато, и не только из-за малого количества крови. Слишком большие, словно пырнули не ножом, а чем-то вроде пики, толстой в середине. Но только ли это?

Мысль озарила тогда, когда Хмарин уже закончил и свернул выплюнутую прибором перфоленту в колечко для передачи дешифровщикам. Титова дождалась, пока сыщик всё упакует, и подошла к нему.

— Константин Антонович, два слова, — ровно начала Анна. Разговаривать с ним не хотелось, один только недовольный взгляд отталкивал вернее любых слов, но личная неприязнь — не повод вредить делу.

Хмарин ничего не сказал, но поощрительно кивнул.

— Первое. Точнее скажу после вскрытия, но полагаю, что оружие — не простой нож, а нечто с заметным утолщением в середине, возможно обоюдоострое. Нетипичное. Совсем не похоже на работу той банды, которая орудует в городе.

— Вы видели те следы? — вздёрнул бровь Хмарин.

— И даже вскрывала две жертвы, — в тон ответила Анна.

— А второе?

— Кажется, я могу помочь с опознанием, — призналась она, заставив выразительно подняться и вторую бровь. — Я не вполне уверена, но он похож на одного человека, представленного мне в январе этого года. Не поручусь, тем более я не успела его толком рассмотреть, а смерть сильно меняет лицо. Но с чего-то надо начинать…

— Короче, сударыня.

— Возможно, его зовут Евгений и фамилия от Ладоги, точно не помню, — сказала она, сдержавшись от раздражённой реплики. — Ладогин, возможно? Мы познакомились на приёме у Шехонских, и они точнее смогут сказать, кто он и чем занимался.

— Князья Шехонские? — Лицо его приобрело непонятное выражение.

— Если хотите, я узнаю подробности у княгини, не вполне удобно будет беспокоить её по такому ничтожному поводу. — Волновать подругу совсем не хотелось, она уже жалела, что это признание вырвалось. Куда лучше было тишком навести справки и только после сообщать, не ссылаясь на подругу.

— Спасибо, я как-нибудь сам, — ожидаемо отмахнулся сыщик.

Нестерпимо хотелось указать на его внешний вид и предупредить, что в таком его и на порог не пустят, но воспитание оказалось сильнее. Пусть его. Как бы ни выглядел, а навряд ли он со своим чином и положением вовсе дурак. О начальнике сыскной полиции Шуховском Натан отзывался исключительно уважительно, да и те случаи, когда Анне доводилось встречаться с этим человеком, говорили о его проницательности и ответственном отношении к делу. Стал бы он терпеть дурака на такой должности? Навряд ли.

Так себя успокоив, Титова постаралась сосредоточиться на служебных делах.

Тело доставили в морг и оставили оттаивать. Платон Платоныч осмотрел его лично, выслушал отчёт подчинённой, молча покивал, обошёлся без претензий и уточнений — считай, похвалил за хорошую работу, — и благословил работать дальше.

День выдался насыщенный, не поножовщиной единой. Подобрали ещё одного замёрзшего, но на него уже лично Ряжнов выезжал. По первому впечатлению предположили обычный сердечный приступ, но второй неизвестный лёг оттаивать рядом с первым. Третьим «пациентом» за день стал не замороженный, но тут уж скорее к сожалению, потому что нашли его в подвале одного из новых домов за Обводным и пролежал он там пару недель. И дольше бы пролежал, да на водопроводе произошла авария, и слесарь полез смотреть. Ряжнова в тот момент как раз вызвали в суд для свидетельства по убийству в начале января, в подвал пришлось лезть Анне с Фимой.

Ложкарёв, хотя и позеленел быстро, держался молодцом. Хотелось его отослать, но Титова решила не обижать парня недоверием и пару раз поднялась на воздух вместе с ним, вдвоём, — ей тоже очень хотелось проветриться.

После этакого подарка от родного города Анне остаток вечера мерещился тошнотворный запах, слышался хруст мушиных трупиков под ногами и рябило от этой мерзости перед глазами, так что дома она первым делом забралась в ванну, где долго тёрла кожу с ароматным мылом, два раза промыв волосы. Обычно Анна купалась быстро, она не любила тратить на это лишнее время, так что брат встретил её за ужином с пониманием:

— Сложный день?

— Немного, — призналась она. — Лежалый труп нашли, но как будто без следов насилия. А в остальном спокойно, вот разве что…

Титовы жили в хорошей квартире на пять комнат на Выборгской стороне с окнами на Неву, унаследованной от отца. Занятые службой, прислугу они, очень в духе последних веяний, приглашали приходящую раз в неделю горничную, прибраться, да кухарку, благо ещё довоенное изобретение — домашний вѣщеэлектрический ледник, стремительно вытесняющий ледники дворовые, — прекрасно сохраняло еду даже летом, а примус позволял быстро разогреть. Да, свежее куда лучше, но так всем было спокойнее.

Раньше, когда они были детьми, здесь было хорошо — дружно, весело. Сейчас их осталось двое, и квартира казалась слишком большой и пустой.

Вечера они, если не задерживались по службе, проводили в библиотеке вместе — за книгами ли, шахматами или другими немудрёными развлечениями. Порой Анне удавалось уговорить брата потанцевать под граммофон, когда его не беспокоила нога.

Сегодня, пока сестра приходила в чувство и пыталась изгнать привязчивый запах гниения, ужин разогревал для них Натан, он же и на стол накрывал — на правах без малого отдыхающего с чемоданными настроениями.

— К слову, а ты ведь знаком с этим… Как его? — заговорила Анна за чаем

— Мне кажется, его фамилия Ладожский, — припомнил Натан. — Или всё-таки Ладогин?.. Нет, я тоже видел его единственный раз у Шехонских. Полагаешь, это был он?

— Не знаю, что и думать. А ещё я теперь на себя сердита, что рассказала об этом твоему коллеге. Он произвёл крайне неприятное впечатление, и боюсь, как бы Таню не обидел…

— Это кто же удостоился столь низкой оценки? — заинтересовался брат.

— Хмарин, знаешь такого?

— Конечно. А вы что, не знакомы?

— Да вот сама удивилась. Фамилию слышала, но как-то так вышло, что до сих пор не встречались. Утешь меня и скажи, что у него только видимость такая, а на деле он благородный и добрый человек!

— Эк ты хватила, — улыбнулся Натан. — Мы не близко знакомы, но что точно скажу — сыщик он хороший. Умный, толковый, въедливый. В разведку я с ним не ходил, долгой дружбы не водил и точно про нрав и благородство не скажу, но не думаю, что у тебя есть повод переживать за Татьяну. С чего вдруг ему обижать её?

— Не знаю, — призналась Анна. — Наверное, я предвзята и просто не способна оценить его по достоинству. Полагаю, у нас это взаимно.

— Ах вот в чём дело! — рассмеялся Натан. — Позволь угадать, вы встретились над трупом и он отказался видеть в тебе хорошего специалиста? Дорогая сестрица, тебе просто неприлично везло до сих пор, что он первый такой.

— Я знаю, но тем неожиданнее было встретить подобное отношение, — поджала губы сестра. — Справедливости ради стоит отметить, что вёл он себя лучше, чем мог бы, и недовольство вовсе уж неприлично не демонстрировал. Думаю, я сама виновата, — признала она наконец. — Он выглядит как пропойца, и это сказалось на впечатлении.

— Хмарин не пьёт, это я знаю совершенно точно, — заверил Титов. — Причём ни капли. Вроде меня, контуженый, да и с женой его история сказалась, наверное боится…

— Он женат? — опешила Анна.

— Он вдовец, — поправил Натан серьёзно. — Несколько лет как. Несчастный случай, у автомобиля отказали тормоза. Шофёр не справился, и её сбил, и сам убился в столб, чудо, что больше никто не пострадал. Я отчего так хорошо помню этот случай, именно я на место трагедии выезжал и дело то вёл. Константин Антонович вот только к нам на службу пришёл, аккурат под последнюю реформу, учёбу заканчивал. У Хмарина, верно, ангел-хранитель тогда постарался, не дал сорваться или руки на себя наложить, но ходил — краше в гроб кладут. Он вообще здорово переменился после того случая. Но про пропойцу ты всё равно маху дала… Сегодня какой день? Девятнадцатое? Так его дежурство в ночь было, видать задалось.

— Боже... — пробормотала Анна. — Мне теперь чудовищно стыдно!

— Не так он плох сейчас, чтобы бояться лишнее слово сказать, это всё ещё в восемнадцатом году случилось. Не думаю, что ты могла сказать нечто такое, что всерьёз его задело и обидело, — улыбнулся Натан. — Да и раз вы за столько лет умудрились ни разу не встретиться, не исключено, что ещё столько же не увидитесь.

***

1918 год

Гармошка — инструмент деревенский, совсем негодный для блестящего морского офицера, и баян недалеко от неё ушёл. Но Константин влюбился в эти звуки и работу сложного инструмента, похожую со стороны на волшебство, ещё в раннем детстве, случайно, вскользь, услышав на улице. Да он даже губную гармошку для обучения, когда открылся дар вѣщевика, выбрал по одному только названию! Очень удивился тому, насколько инструменты внешне непохожи.

Его легко взяли бы в полковой оркестр. Звали. Безупречный слух, длинные ловкие пальцы, умение на лету схватывать мелодию — всё это пришлось бы кстати, если бы не одна проблема: на гармошке в полковом оркестре не играли. Тщетно его уговаривали, тщетно предлагали попытать себя с другими инструментами, тщетно грозились, упёртым он был с раннего детства.

Никакие наказания, вплоть до жестокой порки, никогда не помогали добиться от мальчишки того, чего он не хотел. За музыку, конечно, никто наказывать не пытался, а вот с остальным случалось. Годам к десяти и пытаться перестали, бесполезно, да и особо суровых офицеров-воспитателей, которые считали порку доброй наукой, потихоньку сменили более молодые и прогрессивные.

Учитель музыки и вѣщевой науки, специально приглашённый в кадетский корпус для таких, как Хмарин, коих была пара десятков, сдался быстрее всех. Он был человеком невоенным, но очень талантливым и разносторонним, баян для воспитанника нашёлся вскоре, а там уже и остальные смирились. Получив вожделенный инструмент, Константин провалился в него с головой, выныривая лишь для учёбы, и стал одним из самых смирных мальчишек на своём курсе.

Учёба кончилась, началась служба, куда баян отбыл вместе с хозяином, а там вдруг оказалось, что не так уж и плох он для офицера. В собрании не щегольнёшь, там всё больше рояль да гитару ценили и хорошие голоса, зато матросы любили и восхищённо прицокивали, когда он на спор, по свисту, подбирал любую мелодию, если только свистели не вовсе уж фальшиво. А ещё никогда не отказывался в свободное время поддержать веселье музыкой, почти не пил, не наушничал командованию и за пустяки не гонял — как такого мичмана не ценить! Хоть камаринского с «Яблочком», хоть марш, хоть романсы — с инструментом Константин проводил почти всё свободное время, владел им виртуозно и играл что придётся. Понемногу и из офицеров друзья втянулись.

Он даже на войну с собой баян возил, и тому невероятно везло: ни командование не придиралось всерьёз, ни обычные военные злоключения не трогали. Хозяину порой доставалось, а инструмент словно заговорённый. Они и в отставку вышли вместе, и в Петроград вернулись, и в новой жизни как будто неплохо устроились.

— Костя, почему я никогда не слышала, как ты поёшь? — На плечи легли ладони жены — мягкие, белые, очаровательно полные. Паша вся была такой — спелой, округлой, словно наливное яблочко. — В лучшем случае насвистываешь.

— Вот ещё чего не хватало, — отмахнулся Хмарин, коротко прижал женскую ладонь щекой, не прекращая наигрывать. — Петли дверные и то музыкальнее скрипят! Я лучше тебя послушаю. — Сложная фортепианная пьеса, над которой он бился больше для тренировки, чем из удовольствия, в полтакта перетекла в игривые переливы романса.

— Хитрец! Моя любимая, — рассмеялась Павлина, обняла его за плечи, дождалась нужного такта и замурлыкала негромко, на ухо: — В лунном сиянии снег серебрится…

Голос у неё был таким же, как и вся наружность, и даже нрав — мягкий, уютный. В него хотелось укутаться, словно в тёплую шаль. Константин с удовольствием позволил себе эту малость, прикрыл глаза и с улыбкой окунулся в чужую песню.