Сердце пяти миров

На закате, когда небо окрасилось в цвет свежей крови, и на город, подчиняясь заклятью, опустился магический щит, Афалия смилостивилась над ними и разрешила подняться с колен. К домам неслышной поступью подкрадывалась тьма. В это время Цветения на юге темнеет быстро, и не успели девочки выбраться из погреба, где провели день, как туда уже набился целый клубок сумеречных змей.

Шербера ненавидела темноту с тех самых пор, как однажды провела в этом погребе целую ночь. Без свечи, окруженная голодными крысами и пауками, норовящими броситься под ноги. Она швырялась в крыс плодами бабайи — крупного корнеплода, который хозяйка так любила есть в обед со сливками и зеленым лучком. Наутро разъяренная Афалия заставила ее собирать разбросанную по полу, погрызенную крысами бабайю. Шербере разрешили забрать надкусанные плоды с собой. Обрезав следы зубов, она сварила из бабайи прекрасный суп, который они с девочками уписывали за обе щеки целых два дня. Афалия хотела ее наказать, а устроила настоящий праздник. Только вот темноты Шербера все равно боялась до дрожи в коленках. И дело было даже не в крысах.

Шерб должна была появиться на свет далеко на севере, в краях, где день длится по полгода, сменяясь серыми сумерками, которые никогда не становятся настоящей тьмой. Ее деревню сожгли дотла люди из-за моря — фрейле, они же забрали в рабство ее беременную мать. Народ фрейле вымирал от болезней и какого-то странного проклятья, о котором девочки шушукались только ночью и только под одеялом, им не хватало женщин — и набегами эти высокие темноглазые воины добывали себе жен.

Фрейле не знали, что мать Шерб беременна, а когда узнали, было уже поздно отсылать ее назад. Ее не изгнали из города, но ни один из мужчин не пожелал взять ее женой. Мать нанялась в работницы к одной из старых женщин фрейле, Афалии. Та обещала ей за хорошую работу кров и еду, а мать пообещала людям фрейле своего ребенка, если это будет девочка.

Она родила дочь в этом самом доме, ни разу не закричав, а на следующий день уже работала в кухне, как ни в чем не бывало.

Наверняка мать Шерб сильно тосковала по своему мужу. Она покинула город, как только дочь стало можно отнять от груди, и больше Шерб никогда ее не видела. Афалия стала ей матерью. Крепкой, но справедливой рукой она правила своим заведением и ими — двенадцатью девочками, которым уготована была судьба стать женами фрейле. Они учились ткать, готовить, вести хозяйство, лечить животных.

Фрейле болели и умирали, но их болезнь не трогала людей народа Шерберы, а хвори народа Шерберы не трогали тела фрейле. Афалия заставляла девочек мыть руки перед едой и мазала жгучей сгурмой каждую царапину, рассказывая страшные истории о целых городах, которые вымирали из-за болезни грязного червя. Но грязный червь заползал через раны только в тела людей Побережья. Тела фрейле были ему не по зубам. Фрейле не болели и срамной болезнью, из-за которой однажды летом все двенадцать девочек, включая Шерб, провели несколько долгих дней в кустах. Они могли есть бабайю прямо с земли — и ничего не бояться.

Они казались всесильными. Могучими. Странными. Их лица были какими-то неправильными, почти треугольными, а темные глаза, в которых, как в молоке жужумы, плавали совсем черные зрачки, внушали ужас.

Они казались всесильными, и все равно вымирали. Афалия рассказала девочкам, что когда-то город фрейле был огромным. Он простирался от реки Оргосард до самого океана, и там жили больше тысячи дюжин фрейле. Это было так давно, что даже старики не помнят тех времен. Фрейле записали сказания о них на волшебных свитках без букв, которые, если произнести нужное заклинание, могут рассказать все человеческим голосом, но на странном певучем языке, который никто уже и не знает. Эти свитки хранятся в башне, вход в которую тоже охраняет заклятье.

Фрейле были сильными, они могли почти все на свете, и все же они вымирали.

Если женщины народа Шерб не помогут им, не родят им здоровых детей с крепкими костями и светлыми глазами, то очень скоро в городе фрейле не останется никого.

Афалия была одной из последних женщин своего рода. Она учила девочек читать и писать на языке фрейле, складывать цифры и читать мелодии, но Шерб все это было неинтересно. Она все ждала, когда их начнут учить магии. Может, тогда она сможет стать хранителем, и когда вырастет и станет женой одного из темноглазых фрейле, сможет тоже выходить каждый вечер на башню и призывать на город магический щит?

— Быстро, ну быстрее же, девчонки! — Шербера замечталась и едва не упала, когда Афалия отвесила ей подзатыльник. — Шербера, опять грязные руки. Господа будут недовольны. Быстро, сполосни в бочке и бегом в большой двор!

В большой двор? Господа? Шерб замерла на месте, услышав именование фрейле, но тут же спохватилась и понеслась прочь, пока не навлекла на себя новую порцию гнева.

Фрейле должны были приехать в город не раньше будущих Холодов, но они прибыли сейчас, и их, девчонок, которым едва исполнилось четырнадцать Цветений, звали во двор, чтобы показать хозяевам.

Она быстро помыла руки в стоящей у купальни бочке и вытерла об подол платья. Афалию было слышно издалека — она отвешивала подзатыльники направо и налево, не скупясь на окрики.

Шерб догнала девочек и поплелась следом за ними по длинной улице, стараясь не обращать внимания на угрюмые лица провожающих их тяжелыми взглядами старых мужчин. В городе не было мужчин младше сорока пяти Жизней… и ни один из них не принадлежал народу Шерб. Желтолицые темволд — они когда-то тоже были велики, но с тех пор, как лишились своих магических сосудов, стали мельчать, хиреть и наверняка тоже должны были скоро исчезнуть. И тогда на здешнем участке Побережья океана останется только народ Шерб и фрейле… если выживут, когда прилив времени накатит в очередной раз, чтобы смыть новой волной их и еще несколько племен.

Они выбрались к большому двору — месту, где собирался город, когда приходили важные вести и господа — часто одни и другие шли рука об руку, и Шербера почувствовала, как чуть заметно дрожит под ногами земля, по которой ступают ее ноги. Или это дрожали сами ноги? Она постаралась выпрямиться и не отводить взгляда от идущей впереди Афалии. Та приказала им оставаться на месте, встать рядом друг с другом и никуда не расходиться, а сама легко и быстро взбежала на башню, чтобы попросить мага, держащего щит, снять защиту и пустить гостей города внутрь.

Девочки сгрудились вокруг самой высокой и самой красивой из них, Илбиры, которая была чуть старше и потому волновалась больше остальных. Ей уже исполнилось семнадцать Жизней, а значит, ее уже могли забрать к себе властители.

Шерб закусила губу, когда еле заметное фиолетовое сияние над городом замерцало и стало таять. Щит становился все прозрачнее и прозрачнее, и вскоре стали слышны звуки снаружи — нетерпеливый перестук копыт, голоса, необычно низкие и глубокие, отдавшиеся трепетом в теле девочки, жизнь которой уже совсем скоро будет принадлежать чужому народу — навсегда, безоговорочно, без спроса.

Афалия бегом спустилась с башни и побежала к двери города, чтобы ее открыть. Тяжелая деревянная дверь не поддалась ее женской силе, пока не вмешалась мужская, пришедшая с той стороны.

Илбира сжала руки в кулаки, девочки вцепились в ее платье, понимая, что через мгновение их жизни могут измениться навсегда.

Во двор один за другим, ведя лошадей под уздцы, вошли мужчины фрейле. Их было восемь — и это не было похоже на отряд, посланный для того, чтобы проверить, как в этом городе идут дела. Самый коренастый, темноволосый, с глазами темнее магического щита, едва ответил на приветствие Афалии, и только когда мужчины приблизились, девочки с внутренней дрожью увидели то, что остальные — темволд, ринувшиеся врассыпную, сама Афалия, изменившаяся в лице, маг с башни, вдруг снова, без разрешения накрывшая их щитом — заметили чуть раньше.

Одежда фрейле была покрыта кровью. Их оружие было покрыто кровью. Их лица, странные лица, одновременно так похожие и не похожие на лицо Афалии, которая упала перед темноволосым мужчиной на колени и заплакала так громко, что напугала лошадей, тоже были покрыты кровью.

— Встань, женщина, — сказал темноволосый, и сердце Шерб дрогнуло от звуков его резкого голоса, выговаривающего слова так четко, что каждая буква словно лезвие меча-афатра разрезала воздух. — Встань и распорядись. Нам нужна еда и лекарства.

— Что случилось, о властитель? – плакала Афалия. — Почему ты в крови, почему твои глаза усталы, а оружие потемнело от смерти? Из какого города нам ждать беды?

— На нас напали зеленокожие люди с Побережья. Их вели предатели темволд, и они убили всех, кто попался им по пути, — сказал властитель, и девочки ахнули и закрыли лица волосами, когда мужчины повернули к ним головы. — Началась война, женщина, но мы принесли и другие вести. Мы – последние фрейле в этом мире. Наш город вымер. Больше никого не осталось.

— Давайте живее! Несите господина сюда, быстро!

Сильная рука оттащила Шерберу от края стены, с которого она наблюдала за разворачивающейся внизу битвой, а потом почти отшвырнула в гущу стрелков, натягивающих упругие луки для следующего залпа.

— Проклятье Инифри! Отойди от края, женщина!

Ну конечно, это был Прэйир. Она не узнала его сразу: лицо покрыто черной краской, которая от жары растеклась и выглядела как потеки грязи, голос такой хриплый, словно даже горло потрескалось, а глаза под нависшими бровями, обычно цвета ореха, теперь кажутся почти черными.

Шербере казалось иногда, что она могла бы смотреть в эти глаза вечно. Вот только Прэйир обычно не смотрел в глаза женщинам. Даже тем, которых брал.

— Посторонись! – рявкнул кто-то, когда на стену втащили очередного раненого. — Где целитель? Быстро забирайте его, он истекает кровью!

Тоненький как свеча мужчина со светлыми волосами отделился от толпы ожидающих и по его команде двое рослых помощников подхватили раненого и потащили прочь, в палатку.

Людское море внизу всколыхнулось в диком реве, и Шербера снова сделала шаг вперед, остановившись на краю, только теперь держась подальше от Прэйира и его крепкой руки.

Ветер трепал одежду, почти скидывая с головы капюшон, бросал в ноздри запахи крови, смерти и много чего еще, но Шерберу всегда завораживал бой; ей всегда виделось что-то магическое в сражении людей и нелюдей, и иногда даже казалось, что она и сама могла бы стать одной из тех, кто сражался там, за краем магического щита, за свой дом и свои семьи. Она тоже чувствовала в себе карос — дух сражения, боевой дух, как называли его маги, которые сейчас собирались с силами, чтобы накрыть поле боя новой волной и дать воинам внизу силы продержаться еще немного.

— Вперед! — завопил один из ведущих, и воины подхватили его клич и ринулись в атаку, когда вражеское войско вдруг заколебалось, отступило от стены… и бросилось бежать.

Шерб увидела высокого воина-темволд в шлеме из железных чешуек — его она заметила еще в начале сражения, вот только тогда из нашлемника торчали три золотистых длинных пера, символ его власти. Теперь, когда близкие воина были убиты, у него не оставалось другого выхода кроме как покинуть поле боя.

— Беги, беги, трус! – кричали со стены. — Беги, предатель!

Он и бежал, а за ним — его войско, люди и нелюди, уже знающие, что бегство — их единственный способ сохранить жизнь. Воины восходного войска не жалели убегающих. Эти люди пришли сюда с оружием, они пролили кровь — и должны быть наказаны.

— Я сказал тебе уйти отсюда, женщина! — Прэйир снова отшвырнул ее, и Шербера едва не сбила с ног светловолосого целителя, которого заметила раньше.

Он подхватил ее с неожиданной для человека такого телосложения силой и удержал на ногах.

— Что ты делаешь здесь, акрай? Ты решила умереть?

Его речь была правильной, как будто он был из благородных. Но разве благородные стали бы возиться с грязными ранами и рвотой?

И, конечно, он узнал ее — кто бы еще мог оказаться так близко к краю боя, если не женщина, чье предназначение — быть источником магии? Все с той же неожиданной у него силой целитель оттолкнул ее дальше, прочь от стены, к остальным акраяр, стоящим у палатки.

— Вернись к своим.

— Шерб! – тут же услышала она голос Илбиры. — Шерб, идем же! Битва почти кончилась, нам нужны руки!

Столько желающих указать ей ее место!

Новый дикий рев раздался из-за стены, и она все-таки нашла взглядом Прэйира, указывающего куда-то вдаль группе магов, которые подошли ближе для последнего удара, прежде чем отвернулась и кивнула.

— Да иду я, — пробормотала себе под нос, проталкиваясь мимо воинов к палатке.

Ей нужно заняться делом, пока ее спутники не вернутся и не потребуют от акрай то, что она должна им дать.

Силы. Магию.

Тело.

Каждому из пятерых, связанных с ней магической связью, разорвать которую, как говорила уже давным-давно умершая Афалия, могла только одна сила в мире: смерть. Шербера знала, что Афалия не упоминала другую силу, силу Бессмертного, намеренно. Она тоже знала, что надеяться на наместника богини на земле бесполезно. Какое ему дело до акрай, которая хочет освободиться от магических уз? У него куда больше забот: чтобы взошло солнце, чтобы не было голода, чтобы мор не убил слишком много скота, чтобы черви из грязного океана не вышли и не пожрали все на свете…

Она отбросила прочь глупые мысли о свободе и ускорила шаг. В палатку целителей вот-вот хлынет поток раненых, ее помощь там понадобится. Она должна будет довести себя до изнеможения, чтобы быть почти полумертвой от усталости, когда напившиеся вина и наевшиеся мяса воины решат восполнить запас магии. И тогда она сможет просто лежать, глядя в небо или уткнувшись лицом в землю, и не думать о том, что происходит.

Один раз.

Два.

Три.

Пять.

Шербера знала, что спутники Илбиры нежны и не позволяют себе пускать акрай кровь. Она знала, что даже тот великан, что выбрал себе Волету после последнего боя, не тронет ее и пальцем, если она не захочет, но это были они, и это была их удача.

Ее спутники, ее пятеро мужчин, были опытными, славными воинами, как говорили о них в войске, и они твердо знали, что акраяр — это бывшие или будущие постельные девки фрейле, а значит, нежничать с ними нет нужды.

Богиня велела акраяр подчиняться мужчинам. Шербера была акрай, а значит, она должна была подчиняться. После битвы ее спутники хотели крови еще больше, чем во время нее. В тех, кто вернулся из боя, словно вселялась сама Инифри, а Инифри не терпела неповиновения и жестоко за него наказывала.

Шерб сжимала зубы и закрывала глаза, стараясь не слишком громко кричать, пока они раздирали ее тело на части, насилуя ее по двое сразу и смеясь над ее болью. Она плакала и умоляла о снисхождении, зная, что если не будет умолять и плакать, будет еще хуже.

Самым страшным из них был бородатый Сайам с заросшим до глаз лицом. Он брался за нее последним и бил до тех пор, пока она не начинала скулить, по-настоящему скулить, не в силах даже вскрикнуть, а потом толкал ее на землю и овладевал ею так, как овладевают животным, грубо, быстро и все же мучительно медленно.

Она ненавидела его и желала ему долгой смерти. Магия внутри нее кипела и булькала, просясь наружу, и переливалась через край, наполняя Сайама… но сама Шербера не могла пользоваться ей, ни каплей, ни крошечной капелькой, которой ей было бы достаточно, чтобы заставить его мужскую часть сгнить в наказание за всю ту боль, которую она ей причиняла.

Инифри не давала женщинам силу распоряжаться магией. Она позволяла им только хранить ее для других, пусть даже эти другие были последними ублюдками последнего ублюдка этого мира.

Такова была ее воля.

— Эй, ты! — Окликнувший ее мужчина сопроводил свои слова нетерпеливым жестом. Его лицо, испачканное потеками красной краски, сказало ей, что это карос каросе — воин, входящий в боевое безумие без магии. — Подойди-ка сюда, акрай.

Мальчику, истекающему кровью на камнях в паре шагов от нее, не помог бы ни один целитель. Да даже если бы сама Шербера отдала ему всю свою магию, она бы не смогла его спасти. Но она не могла не подчиниться, когда ей приказывал мужчина, так что подошла и встала рядом с ним, ловко уворачиваясь от прикосновений воинов, бегущих к стене, чтобы спуститься с нее и присоединиться к тем, что гонит врага прочь.

— Держи его.

И Шербера подчинилась так послушно, словно и была создана только для этого. Она опустилась на колени на пыльной скале и обхватила лицо умирающего руками. Светлые синие глаза смотрели на нее с тоской, рука уцепилась за рукав ее одежды, голос был совсем тихим и полным слез.

— Не надо, — захныкал он, глядя на нее. — Не надо, я не хочу умирать. Ну позовите целителя, я еще могу, это не такая уж тяжелая рана, я еще буду жить...

— Ложись! – завопил вдруг искаженный боем голос Прэйира. — Ложись!

Воины попадали на землю; тот, что удержал Шерберу, рухнул прямо на нее и на умирающего мальчика, заставив его закричать — отчаянно, пронзительно, тонко, как птица, налетевшая грудью на острый шип.

Но он сделал это намеренно. Громкий звук, темный и низкий, подобного которому она не слышала в своей жизни никогда, заставил ее сначала закричать от ужаса, а потом закрыть глаза и вцепиться в плечи умирающего паренька, когда земля под ними задрожала, а над головой словно пронесся вихрь.

Магический взрыв. Последняя попытка предателей повернуть ход битвы вспять – и, похоже, она не удалась, потому что воины вокруг снова вскочили на ноги и рванули к стене, оттирая кровь с лица и волос.

— Не отступать! Все на ноги, вперед, добьем тварей! – закричал где-то далеко Прэйир.

Карос каросе, лежавший на плачущей Шербере и стонущем в агонии юноше, вскочил на ноги и бросился было к стене, но вдруг вернулся и ухватил ее за подбородок окровавленной рукой. В суматохе лиц, теней и крови их глаза встретились.

— Убей моего брата, акрай. Сделай, что должна.

— Вперед! – раздался за стеной отчаянный крик, и Шерб кивнула и отвела взгляд, когда воин отпустил ее и прыгнул со стены вниз.

Снова обхватила лицо юноши руками и посмотрела в глаза, залитые слезами, и коснулась губами его губ в прощальном поцелуе, который должна была подарить ему любимая женщина или мать, а дарила та, уста которой не знали любви.

— Твоя магия не умрет с тобой, — сказала она, и он затрясся и захныкал в ее руках, как ребенок. — Твоя магия поможет другим, храбрый воин.

— Акрай, — прошептал он, — я не был храбр, я не был храбр, я встал за спину своего брата и позволил ему сражаться, пока сам дрожал от страха. Мне всего семнадцать Жизней, я не хочу умирать, не хочу, не хочу...

— Акраяр! – раздался откуда-то слева далекий голос Илбиры. — Все в палатку! Все к раненым!

Но она не могла уйти, когда была нужна. Шерб положила голову юноши себе на колени, не обращая внимания на ругательства воинов, которым мешала пройти. Взяла тонкую руку в свою, крепко сжала ладонь и закрыла глаза, чувствуя магию умирающего воина, ощущая ее как тепло маленького огонька под ладонью, приятное тепло, которое вскоре должно было исчезнуть. Нащупала рукой тяжелый нож-афатр в складках одежды, ухватила его покрепче, обжигаясь об вечно холодный камень, и сосредоточилась на том, что должна была сделать.

Воин попросил ее облегчить мальчику — своему брату — страдания. Акраяр жили на краю боя, они должны были уметь проявлять милосердие, должны были уметь убивать, как убивали другие, забирая остатки магии, которую отдадут тем, которые останутся жить и сражаться. Шербера еще никогда этого не делала, хоть и знала, что однажды придется: во славу богини Инифри, катящейся по небу на своей колеснице, украшенной костями мертвых младенцев, во славу магии, которая вернулась в их края.

Но рука ее дрожала и нож оставался холодным и мертвым, не желая ей помогать, и мальчик ждал, тоже дрожа и кусая губы в предчувствии боли и смерти.

— Во имя Инифри, чего ты медлишь? Ты собралась здесь сидеть до заката, акрай?

Она не успела ответить — сильная рука ухватила ее за кисть, и после быстрого взмаха афатр вонзился мальчику прямо в сердце. Теплая магия ударила в нее вместе с кровью, и Шерб закрыла глаза, когда мальчик застонал и дернулся в последний раз на ее руках, а потом откинулся назад, глядя в небо.

— Твое сердце умерло, — сорвались с ее губ слова, и маг — это был маг, никто другой не смог бы удержать афатр, по которому текла магия, не обжигая ладоней, — повторил следом за ней:

— Твоя магия будет жить вечно.

Он не позволил ей выдернуть нож из груди мальчика сразу, и все держал и держал ее руку, пока остатки магии перетекали из ножа в ее тело.

И только когда юноша закрыл глаза, в которых погасло последнее сияние жизни, твердые пальцы разжались, и Шерб вытащила из мертвой плоти афатр, вскочила и, не оглядываясь, побежала прочь, толкая людей, не видя ничего вокруг, пока, наконец, не оказалась за какой-то из палаток, где ее вырвало желчью и черной кровью.

Она прижала руку к груди, чувствуя, как чужая магия смешивается с ее собственной, как отступает страх от содеянного, сменяясь приливом силы, которая вспенилась в ней подобно океанской волне… и отступила подобно ей же.

Она оттерла рукой рот и поплелась к палатке, куда уже безостановочно текли раненые. Ее чуть снова не вырвало от запаха смерти, ударившего в лицо на входе, но Шербера тут же взяла себя в руки и огляделась, размышляя о том, куда ей подойти сначала. Повсюду на лежанках кричали, стонали, молчали и умирали. Илбира и другие акраяр носились от раненого к раненому, повинуясь командам старшей лекарки и того светловолосого мужчины, которого она заметила еще снаружи. Увидев Шерберу, он поманил ее рукой, и она покорно подошла. Льдистые светло-сиреневые глаза оглядели ее, юношеский голос звенел, когда целитель заговорил с ней.

— Ты вся в крови, акрай. Ты ранена? Тебе тоже нужна помощь?

Она покачала головой, оглядывая себя и только сейчас понимая, что забрызгана кровью того мальчика, которого убила. Которого убил тот маг ее рукой.

— Нет, я не ранена, господин, — ответила поспешно, когда поняла, что целитель задал вопрос, и она не отвечает. — Это чужая кровь. Я помогала воину уйти из жизни.

— Как твое имя, акрай? – спросил он.

— Шербера.

— Меня зовут Олдин, Шербера, — сказал он. — Господин Олдин. Что ты умеешь лучше: зашивать раны или готовить мази?

— Первое, — сказала она. — И еще умею хорошо накладывать повязки.

— Тогда приступай. Нам нужны руки.

— Господин, можно мне… — начала она.

— Можно тебе?.. – продолжил он, когда она замолчала.

— Можно мне сначала выпить воды? — Ей хотелось избавиться от кислого вкуса рвоты во рту, прежде чем начать работать.

Он не был удивлен ее просьбой и потому просто кивнул и отошел в сторону, пропуская ее к заднему концу палатки, где стояли бочки.

Шербера не успела сделать и пары шагов: резкая боль стрельнула в левой стороне ее тела, а потом еще, и она пошатнулась и осела с легким вскриком, схватившись за грудь. Господин Олдин подхватил ее и помог опуститься на земляной пол, когда в Шерберу ударила третья вспышка.

Четвертая.

— Дыши, акрай. Тебе нужно дышать.

Но она не могла вдохнуть от боли, и тогда он просто подхватил ее на руки, легко, как ребенка, хоть Шербера и могла бы поклясться, что он сам весит не большее нее, и перенес на свободную лежанку чуть дальше, уложив так ловко, словно делал подобное всю жизнь.

— Сколько спутников ты потеряла, акрай? – спросил, подавая ей воду в глиняном кувшине, и Шерб пришлось несколько раз повторить это беззвучно, прежде чем голос вернулся, и слово повисло в воздухе, становясь реальным.

— Четыре. — Она отпила воды. — Их было… четверо.

И остался только один.

Шербера откинулась на лежанке, все еще ощущая нестерпимую боль в сердце — магические стрелы, пронзившие акрай, которая ощутила смерть своих спутников. Это было несправедливо — чувствовать боль, когда она чувствовала радость, чувствовать радость, когда она должна была чувствовать горе. Но если четверо умерли, то у нее остался всего один. Один мучитель и четыре шанса на другую жизнь. Четыре шанса.

— Я готова работать, — сказала она, пытаясь встать, но господин Олдин опрокинул ее на спину легким движением неожиданно сильной руки.

— Приди в себя, акрай. Сейчас придет новая волна раненых. Их будет много, ты еще успеешь помочь.

Он поднялся с колен, легкий, тонкий, почти прозрачный, и ушел прочь, оставив ее лежать и справляться с болью.

Но уже через мгновение Шерб собралась с силами и встала. Кто она такая, чтобы лежать, пока другим нужны ее руки и ее магия? Благородная госпожа? Старшая лекарка? Господин Олдин не должен был обращаться так с акрай, которая не достойна даже назвать без разрешения свое имя. Он говорил с ней так, словно она заслуживала его слов, но это не делало ее той, кем она не была.

Шербера все еще чувствовала слабость, когда помогала вправлять сломанные кости бедра мужчине, который рычал на них так, словно это они сломали ему ногу. Ей пришлось справляться с головокружением, когда из раны на животе пожилого воина, которую они с трудом зашили и почти закрыли повязкой, вдруг плеснула кровь, сведя всех их усилия на нет.

Но сильнее головокружения и боли и слабости было ощущение свободы, которое принесла ей смерть четырех человек.

Сегодня будет только она одна. Сегодня и до самого завтрашнего утра она будет акрай, потерявшей спутников. Ее нельзя будет трогать, ее магией нельзя будет питаться, потому что в ней будет очень много смерти, и она не будет исцелять и облегчать страдания. Шербера на мгновение задумалась о том, что еще есть возможность умереть и пятому. Но богиня Инифри вряд ли будет еще более милосердна к своей дочери. Она не позволит Шерб освободиться до конца… и кто бы ни выжил из спутников, наверняка он выместит на ней свою боль и ярость. Сегодня он не сможет ей овладеть, но наверняка попытается избить посильнее, чтобы она почувствовала себя виноватой за то, что не страдает и не горюет.

Она надеялась, что устанет настолько, что ей будет все равно.

Шерб затянула потуже перебитую руку мужчины, которого они с лекаркой с трудом уговорили принять помощь, и отошла прочь, к следующему раненому.

Она работала до позднего вечера. В лагере постепенно становилось тихо, воины напились вина и улеглись спать — кто в своих палатках, кто прямо на камнях, благо ночь сулила быть теплой и ясной.

Господин Олдин разрешил акраяр поесть и передохнуть. В лагерь еще текли раненые — кто-то вернулся из погони, кто-то крепился до последнего, прежде чем понял, что ему все-таки нужна помощь, но на смену акраяр Илбиры уже пришли другие акраяр, и без рук целители не остались.

Шербера вышла в сумерки вместе с остальными. Пробравшись меж поваленных винной бурей тел, они добрались до палатки кашевара, который сонно махнул рукой в сторону мехов с вином и лепешек, отложенных специально для акраяр — не таких вкусных и богатых, как те, что делались для воинов, но им и эта еда показалась выше всяких похвал. А еще был сыр... Шербера ела мало, хоть голод буквально грыз ее изнутри – боялась, что славный воин выбьет из нее съеденное первым же ударом, как было не раз. Она взяла с собой лепешку, чтобы поесть позже, когда узнает свою судьбу.

Она вышла из палатки, пряча лепешку в глубоком кармане в складках платья, когда услышала знакомый голос.

— Акрай. — Он не считал нужным запоминать ее имя. — Я ранен. Идем. Мне нужна твоя магия.

Шербера знала, что Инифри не любит женщин, и все же иногда богиня была к ним даже жестокой. Из всех ее спутников выжил только Сайам, и это он приближался сейчас к ней, прихрамывая, опираясь на одного из молодых воинов, глядя на нее свирепым взглядом из-под кустистых бровей.

— Акрай. Я ранен. Идем. Мне нужна твоя магия.

— Я не могу, господин, — сказала она, поклонившись, когда другие девушки отступили прочь и скрылись в ночной тени так бесшумно, как могли только акраяр. — Сегодня погибли четверо из вас. Я нечиста. Моя магия...

Он крепко уперся ногами в землю в двух шагах от Шерберы, сжал свободной рукой плечо своего помощника и ударил ее по лицу, разбив губу. Шербера не удержала вскрика, но склонила голову ниже, чтобы скрыть блеснувшую в глазах ярость.

— Идем за мной, акрай, — повторил он. — Сейчас же.

— Но, господин, — сказала она, не поднимая глаз и стирая с губы кровь ладонью. — Я хотела бы побыть одна. Оплакать...

— Мы все знаем, что это будут слезы радости, акрай. Ты, должно быть, вознесла Инифри благодарственную молитву за смерть четверых из нас, — сказал он все так же ровно. — Идем, пока я не потащил тебя за волосы, как должен бы.

— Господин, я прошу тебя, — сказала она.

— Подними лицо, акрай.

Он снова ударил ее, а потом ухватил за шею и подтащил к себе, заставляя глядеть в глаза и слушать каждое выплюнутое ей в лицо вместе с горькой слюной слово:

— Ты пойдешь со мной, акрай, или завтра пожалеешь о том, что родилась на свет. Поняла меня? Ты меня поняла?

Он тряс ее, пока Шербера не стала задыхаться от накатившей тошноты, а потом отшвырнул прочь, в пыль, с такой брезгливостью, словно она была покрыта навозом.

— Поднимайся.

Шербера слышала за своей спиной прерывистое дыхание Илбиры, полное боли и сожаления, но Илбира ничего не могла сделать для той, которая не принадлежала себе, даже если бы захотела. Так что она поднялась, выплюнула кровь и покорно последовала за Сайамом к их палатке.

Это случилось не в первый раз. Она не первая акрай, которую накажут за смерть спутников. Она не первая...

— Вон! — Две постельных девки вылетели из палатки, когда Сайам зашел внутрь. Их лица были заплаканы, и слезы, в отличие от ее слез, были настоящие. Они любили тех, кто умер. Она ненавидела... и будет за это жестоко наказана. — Акрай, жди меня. А пока встань на колени и проси у Инифри прощения за свою дерзость.

— Господин, — попробовала она снова, опускаясь на колени. — Я хочу остаться одна...

— Ты хочешь? — Он вышел из палатки, и Шербера обмерла, когда увидела в руках Сайама веревку. — Ты останешься одна, когда я разрешу тебе, но не когда захочешь сама. Идем.

— Господин! – Ее голос сорвался, когда он сделал шаг к стене. Просить помощи были глупо, бежать было глупо, сопротивляться было глупо, но она не могла просто позволить ему сделать с ней то, что он задумал. — Господин, завтра я сделаю все, что ты захочешь, только, прошу тебя...

— Замолчи и иди следом.

Шербера чувствовала, как подгибаются ее колени. Как дрожат руки. Как по лицу текут слезы — слезы отчаяния и страха, накрывшего все ее существо. Они шли к стене, и в руке у ее спутника была веревка, что могло значить только одно.

Он заставит ее страдать.

Сидящие у костра постовые — она знала этих воинов, они пришли с ними с самого края степных земель — проводили их заинтересованными взглядами, но не двинулись с места, чтобы проследить за забавой. Кто-то сказал похабную шутку, кто-то засмеялся, но ни у одного из них не возникло желания вступиться за акрай, которой вот-вот придется встретиться со смертью лицом к лицу.

— Встань у края. На колени.

Она задрожала, но подчинилась. Веревка обвилась вокруг шеи, сжимая ее, и Шербера вскрикнула, когда Сайам дернул ее назад, затягивая петлю.

— Сколько спутников ты потеряла сегодня, акрай?

— Четверых, — заплакала она.

— Сколько раз я должен наказать тебя? Садись на край.

— Не надо. Пожалуйста, не надо.

— Ты отказываешься мне подчиняться?

— Нет. — Шербера уселась в пыль. — Нет, я подчиняюсь тебе, господин.

Она спустила ноги с края стены и закрыла глаза, вцепившись руками в петлю на шее.

— Убери руки с веревки, или я свяжу их у тебя за спиной.

— Не надо, по...

Пинком в спину он столкнул ее со стены. Шербера не успела вскрикнуть, не успела разжать пальцы, и веревка, на которой она повисла, впилась в них, сжимая с такой силой, что из горла вырвался крик. Боль пронзила все ее существо до кончиков пальцев ног, которыми она безнадежно сучила, пытаясь дотянуться до такой далекой земли. Веревка все сильнее сжимала шею, перед глазами плясали красные круги, Шербера задыхалась, одновременно прося Инифри убить ее и сохранить ей жизнь, билась о камни, царапая спину и голову, а вокруг царила безмятежная тишина, и только кто-то наверху снова засмеялся в ответ на пьяную шутку товарища.

Сайам втащил ее наверх и отпустил, и она перевернулась на спину и лежала так, хватая ртом воздух, не в силах даже разжать пальцы, сведенные кровавой судорогой, не в силах издать и звука, не в силах сделать и движения, пока небо над головой вращалось в бешеной пляске смерти.

— Один.

— Пожалуйста, — прошептала она одними губами. – Господин, накажи меня иначе, господин, я умоляю тебя.

— Вы, акраяр, живучие твари, — сказал Сайам, наклонившись и пнув ее ногой в бок. — Поднимайся. Наказание не окончено. Ты еще не заплатила.

— Не на...

Сайам схватил ее за волосы и поднял, и она закричала и попыталась вцепиться в его руку, когда он потащил ее обратно к краю.

— Нет. Нет!

— Сайам, что опять натворила твоя акрай? – спросил кто-то от костра. — Это того стоит? Ты же убьешь ее.

— Ты требуешь от славного воина разъяснений, Элтар?

— Пожалуйста, господин! – выкрикнула Шербера отчаянно. — Пожалуйста!

Он снова скинул ее со стены, и на этот раз боль была такой сильной, что Шербера лишилась сознания.

Он облил ее водой, чтобы она пришла в себя, но Шербере потребовалось много времени, чтобы суметь перевернуться со спины на живот и уткнуться лицом в мокрые камни, пока Сайам твердыми и такими жестокими пальцами ощупывал рану на ее голове.

— Сегодня тебе повезло, акрай. Можешь отправляться к целителю. Наказание отложу на завтра. — Он пнул ее, и она охнула. — Где твоя благодарность?

— Спасибо, господин.

Голова пульсировала сильной болью, из носа текла кровь, из шеи текла кровь, из пальцев текла кровь, и Шербере показалось, что еще немного — и она вся истечет кровью, превратится в одну сплошную кровавую рану и просто умрет прямо здесь, на краю стены, рядом со смеющимися друзьями Сайама, которым безразлична ее судьба.

— Живучие как кошки, — заметил кто-то, когда она спустя вечность попыталась подняться... правда, тут же рухнула лицом на камни, потому как пальцы отказались слушать ее.

— Надо бы отнести ее к целителю, Сайам.

— Доберется сама, — сказал тот. — Доберешься – выживешь, акрай. Не доберешься, завтра мы продолжим прямо отсюда. Отдыхай.

Она почувствовала, как дрожит земля под тяжелыми шагами, и закрыла глаза. Инифри не позволит ей умереть. Акраяр были бы не акраяр, если бы умирали просто и быстро. Она должна полежать немного, пока пройдет боль, а потом подняться и добраться до палатки. Другие девушки не помогут — это было запрещено, и их самих могли жестоко наказать, а мужчины... четверо уже поплатились жизнью за попытку ее защитить.

Она слышала, как лагерь постепенно затихает, отходя ко сну, слышала, как все ленивее становятся разговоры, как появляются в речи отголоски сна. А потом шаги приблизились, и Сайам подхватил ее и перекинул через плечо так быстро, что она даже не сразу поняла, что случилось.

— Господин!

— Ты нужна мне, акрай.

Он был пьян и не соображал, что делает. Он умрет, если овладеет ей до рассвета, он умрет, если попытается принять в себя ее магию сейчас, когда в ней только бой и агония, но как бы она этого ни хотела, она не могла позволить своему последнему спутнику умереть по ее вине.

— Господин, я нечиста, ты не должен касаться меня сегодня.

Но он уже преодолел те несколько десятков шагов, что отделяли стену от палатки и вошел внутрь, в освещенное факелом пространство, где пахло травами и соитием. Проклятые постельные девки. Это они его раззадорили, заставили испытать похоть, а когда Сайам испытывал похоть, он хотел причинять боль. Он убил двоих своих девок в приступе дикой ярости, и с тех пор вымещал ее только на Шербере, понимая, что если кто и способен выжить после того, что он творил в припадке бешенства, то только она.

— Во мне плохая магия, — попробовала она снова, но он швырнул ее на пол и приказал поднять платье и не шевелиться.

Сайам был пьян, слишком пьян, чтобы до конца осознавать, что делает. Его руки путались в складках одежды, и ему пришлось кликнуть одну из девок, чтобы та помогла ему раздеться. Сайам обнажился перед ней до пояса, покрытый пылью боя, грязный, не удосужившийся даже смыть с себя кровь и пот.

— Не шевелись, акрай.

— Не... – снова начала Шербера, но он заткнул ей рот своей огромной рукой и навалился сверху, раздвигая ее ноги коленом, пытаясь овладеть ею, но терпя неудачу, потому как слишком много выпил, и его мужская часть уже не желала его слушать.

— Что ты сделала со мной? — Снова попытка, и Шербера закрыла глаза, когда во взгляде Сайама, затуманенном и одновременно остро-злом, полыхнул пьяный гнев. — Верни мне силы, акрай. Быстро, пока я не выбил остатки твоих зубов!

Но она не могла. Даже Инифри не могла бы, но Сайам уже не понимал этого, не понимал, что только его мужское бессилие сейчас спасает его жизнь.

— Порождение болот! – Он ударил ее по щеке и поднялся. Снова накинул ей на шею веревку и затянул крепче, не обращая внимания на мольбы. — Бесполезная. Бесполезное создание, девка, которая не может возбудить воина. Я убью тебя.

Он выволок ее из палатки и просто потащил за собой на веревке, не дав возможности даже привести в порядок платье.

— Я повешу тебя на стене в назидание другим, — рычал Сайам. — Я дал тебе возможность искупить свою вину, но ты, похоже, решила, что можешь смеяться надо мной.

Она задыхалась и молила его о пощаде, но в него словно вселилось безумие. Воины не должны были убивать акраяр, ведь они несли в себе магию: они помогали магам создавать карос, они возвращали силы и помогали быстрее оправиться от ран, они питали магов, создающих магический щит. Убив ее, Сайам лишит магии и себя, и других, он разгневает Инифри, которая может наслать на войско мор, как сделала в последний раз, когда двух акраяр по неосторожности убили в бою свои же воины. Тогда из пустыни пришла стая огромных жуков и несколько дней воины не могли покинуть палатки даже по надобности. Укушенные мучились от боли и незаживающих ран до начала Цветения.

Но он словно готов был принять эту кару.

— Нет! – захрипела она, когда стена оказалась совсем близко.

Шербера цеплялась за веревку, задыхаясь от пыли и боли, обдирая о камни колени. Сайам был пьян и сам едва держался на ногах, и он упал в пыль рядом с ней, разъярившись еще больше оттого, что свидетелем его неловкости были постовые, сидящие у костра в нескольких шагах от них.

Он ухватил Шерберу рукой за голову и со всей силы толкнул вперед. Что-то хрустнуло, когда она ударилась о скалу лицом, а потом перед глазами полыхнуло черное пламя, и мир вокруг превратился в бездну, по которой в мертвенно-бледном свете луны катилась колесница богини Инифри.

— Какое тебе дело до того, умерла она или нет? Уходи, воин. Костер уже горит. Тебе стоит быть там, когда туда спустятся остальные.

— Я не уйду, пока не узнаю, что с ней. Она жива? Отвечай же, полукровка.

— Она жива. Но не благодаря тебе и тем, кто стоял на краю стены, когда ее спутник забивал ее до смерти. Почему ты не вмешался, воин? Почему позволил этому случиться, если так печешься о ее судьбе?

Голоса доносились до Шерберы словно издалека. Знакомые и одновременно такие чужие, словно принадлежащие нелюдям, и на мгновение она испугалась, что каким-то образом попала в плен к тем, кто никогда не берет пленных. Она открыла глаза и увидела, что уже день, и яркое солнце светит ей в лицо сквозь дыру в крыше палатки.

Не палатки Сайама. Палатки целителя, и она почти знала, кто подойдет к ней, когда с губ сорвался стон боли.

Господин Олдин.

— Акрай. Открой глаза. Тебе нужно открыть глаза.

Шербера не сразу сообразила, в чем дело, а сообразив, застонала.

День. Время хоронить мертвых. Время предавать тела огню и подсчитывать потери. Время назначать новых спутников тем акрай, кто потерял их в битвах. Ей нужно подняться уже сейчас, потому как для одной акрай точно не сделают исключения, и если она останется без спутников, то уже завтра овладеть ей сможет любой желающий воин восходного войска.

Ей нужно подняться.

Шея горела огнем, и Шербере показалось, она больше никогда не сможет сжать в кулак правую руку, но она знала, что тело ее излечивается и что встать и пройти те сто шагов до места, где уже с утра сложен костер, она точно сможет.

— Лежи на месте и не разговаривай, — сказал он. — Дай мне руку.

Почему он так добр с ней, когда другие даже не подошли, пока она обливалась слезами и кровью? Шербера протянула руку и почувствовала прохладное прикосновение пальцев. Господин Олдин размазал по ее ладони мазь, а потом сжал ее руку обеими руками и осторожно растер мазь так, чтобы она впиталась в кожу. От этого прикосновения, почти ласкового и так не похожего на то, что она вытерпела вчера, у Шерберы задрожали губы.

— Ты так добр, господин, — прошептала она, с трудом выговаривая слова. — Я не видела тебя в лагере раньше. Откуда ты?

— Я пришел в эту битву, — ответил он. — Меня не было здесь, поэтому ты не видела меня, акрай.

— Зачем ты пришел? – спросила она.

— Служить Инифри, — ответил он так просто, словно это был самый очевидный ответ.

Они все служили Инифри: целители, излечивающие раны, маги, применяющие силы воздуха и воды в бою и в мире, акрай, несущие в себе подаренную богиней магию, воины, сражающиеся во имя Инифри и за свои дома и семьи каменными мечами-афатрами. Это был правильный и правдивый ответ, но все же он не ответил. Но кто она была такая, чтобы допрашивать благородного?

— Раны на руке заживут до завтра, — сказал господин Олдин, зачерпывая из глиняного кувшина еще мази. — Покажи мне свою шею, акрай. Ты некоторое время не сможешь громко говорить, но это пройдет.

Он наклонился к ней, когда она откинула волосы назад, и на короткое мгновение Шербера испытала страх. Господин Олдин был мужчиной. Целителем, благородным, но мужчиной, а в палатке кроме них и тех раненых, кто не мог сдвинуться с места, не осталось никого. Все ушли к костру.

— Тебе не нужно страшиться меня, акрай, — сказал он, ощупывая и попутно намазывая мазью ее шею. — Я не такой, как твои спутники.

— Откуда ты знаешь их?

— Я наслышан о славных воинах, ведущих за собой самую молодую акрай в войске, — сказал он, отстранившись совсем немного и глядя ей в лицо. — Мы все слышали, как они наказывали ее, заставляя кричать на весь лагерь и вымаливать прощение.

Шербера смутилась от него глаз и от его слов, неожиданно полных огня, и, казалось, даже глаза его полыхнули сиреневым пламенем, когда он сказал о прощении.

— Мои спутники... – начала она.

— Они умерли, акрай, и теперь ты свободна, — сказал он.

— Но господин Сайам...

Испачканные мазью пальцы коснулись ее скулы, щеки, прошлись по носу там, где она ударилась о камень.

— Славный воин Сайам был убит за то, что сделал с тобой.

Значит, все пять. И она была без чувств, наверняка именно поэтому и не ощутила пятого удара, возвещающего смерть последнего из своих спутников.

— Кто же убил его?

— Многие, — коротко отозвался господин Олдин, заканчивая намазывать мазью последнюю царапину под ее нижней губой.

Отстранившись, он удовлетворенно оглядел результаты своего труда.

— Теперь ты готова идти, акрай. Поднимайся.

Шербера заставила себя встать... и это далось ей легче, чем она ожидала. Шея и лицо как будто немного онемели, по разрезанным веревкой пальцам тек легкий холодок, но раны на голове она почти не чувствовала.

Господин Олдин указал ей на платье, принесенное другими акрай — наверняка это Илбира, рискуя навлечь на себя гнев одного из своих спутников, принесла ей одежду, и Шербера вознесла молитву за ее здоровье. Она быстро переоделась за перегородкой, устроенной для стола, на котором зашивали раны и вправляли сломанные кости, и вышла из палатки на солнечный свет, чувствуя себя словно вернувшейся из бездны Инифри.

В лагере было почти пусто. Постовые едва отметили взглядами ее присутствие, поприветствовав только господина Олдина, легко догнавшего ее несколько шагов спустя. Она не могла удержаться от разглядывания, хоть уже и видела его совсем близко. Сколько ему могло быть Жизней? Шестнадцать, сорок? Он мог быть ровесником Афалии, а мог быть даже младше самой Шерберы. И он был так строен, что этому могли бы позавидовать многие женщины. Она вспомнила, с какой легкостью он поднял ее на руки.

Что это за человек? Маг? В его теле таилось столько силы...

Дым и запах горящей плоти коснулся ее ноздрей почти одновременно с тем, как они начали спуск со стены. Мертвые лежали аккуратными кучами, каждый – с лицом, повернутым к небу, и Шербера услышала стоны и плач акраяр, потерявших своих спутников в битве. Но слезы были на глазах у всех. Многие знали друг друга еще по прошлым битвам, многие делили постель, и уже спустившись вниз, Шербера услышала тоненькие голоса постельных девок и юношей, рыдающих над телами своих любовников. Этим придется тяжелее всех. Акраяр не смогут оставаться без спутников надолго, а вот тому, чье тело не несет в себе магию, придется постараться, чтобы найти себе покровителя.

Она еще раз поблагодарила господина Олдина и, опустив голову и плача — она умела это делать так хорошо, что слезы сами лились из глаз, когда было нужно, — направилась сквозь толпу воинов к акраяр, стоящим чуть поодаль от остальных. Илбира приветствовала ее горестным плачем и протянула руки, чтобы обнять ее, и Шербера залилась слезами по-настоящему, когда увидела настоящее горе и настоящую скорбь.

— Волета потеряла двоих, — плакала Илбира. — Еще трое потеряли по одному из спутников. Их сердца умерли...

— Их магия будет жить, — прошелестела ритуальная фраза, и Шербера обернулась в объятьях Илбиры, когда эти слова подхватили мужчины, все до единого и даже тот фрейле с чужими глазами и треугольным лицом, что вел их войско и не называл своего имени никому кроме акрай, делящей с ним постель.

Ветер переменился, и гарь и сладкий запах трав ударили Шербере в лицо. Она подняла голову выше, чтобы никому не показалось, что она слишком слаба, чтобы это выдержать, и наткнулась взглядом на лежащее на самом верху ближайшей кучи тело Сайама. С открытым в смертном крике ртом и выпавшими из рассеченного сверху донизу тела внутренностями.

Удар был явно нанесен воином, и Шербера почувствовала удовлетворение при мысли о том, что Сайам умер не сразу. Наверняка еще успел увидеть лицо того, кто положил конец его жизни. Наверняка еще помучился.

Вот только кто решился убить славного воина, наказавшего свою акрай?

— Кто это сделал? – спросила она Илбиру.

— Фрейле.

— Фрейле? — Шербера открыла рот, но тут же закрыла, когда новая порция едкого дыма едва не заставила ее закашляться.

Она могла бы догадаться сама: ни один воин не посмел бы встать между спутником и акрай, ни один не решился бы удержать занесенную для удара руку.

— Ты кричала на весь лагерь, Шербера, — сказала Илбира. — Когда ты потеряла сознание, и он начал бить тебя ногами, вокруг сразу оказалось много мужчин. Тот целитель, юноша, пришедший из южного войска вчера, отбросил Сайама от тебя так просто, словно тот весил не больше кошки. Сайам хотел броситься на него, но тут вступились маг и какой-то воин, и они удерживали Сайама, пока остальные звали фрейле. — Илбира покачала головой. — Теперь Сайам умер, и его магия вытекла на стену вместе с его кровью и его вонючими кишками. Никто не забрал ее. Никто из акраяр не прикоснулся к телу, даже пока Сайам был еще жив. Фрейле позволил нам это.

Шербера закрыла глаза, вознося молитву Инифри и чувствуя в груди странную боль и одновременно радость.

— Акрай фрейле погибла вчера из-за взрыва, — сказала Илбира. — Возможно, поэтому он и пришел защитить тебя. Ты должна будешь хорошо служить ему, Шербера.

Она перевела взгляд на толпу славных воинов, окружившую странного и чужого даже столько времени спустя нечеловека, ведущего их войско. Среди них был Прэйир, и он смотрел прямо на нее, не отводя прямого и темного взгляда.

Илбира сказала «воин». Это был он? Неужели он пришел ей на выручку, неужели...

Шерб поняла, что слишком долго смотрит на него, и отвернулась.

Они стояли там долго. Тел было много, и костер горел ярко и сыто, насыщаясь плотью, и магия текла по воздуху, наполняя его, пока Шербера не начала чувствовать ее запах. Она дышала полной грудью, чувствуя, как магические пальцы касаются ее виска и шеи — так же мягко, как касался их еще недавно целитель... юноша, пришедший из южного войска... господин Олдин, не позволивший убить ее, хотя мог поплатиться за это жизнью. И они не тронули его, хотя могли бы.

Кто он такой и откуда взялся, и почему?

— Потерявшим спутников акраяр надлежит явиться в палатку фрейле, — сказала Илбира, когда все начали расходиться, и Шербера кивнула и примкнула к небольшой группе девушек, задержавшихся у костра, чтобы пропустить воинов и других акраяр вперед.

В палатку фрейле придут и воины, и маги, и целители. Те, кто считает, что достоин звания славного, те, кто проявил себя в битве и заслужил награду — женщину, готовую делиться магией и отдавать свое тело. Пусть даже желания самих женщин никто и не спрашивал. Шербера знала, что ей не избежать новых спутников, и она снова горячо попросила Инифри о милости — последней на сегодня.

Пусть ее новые спутники не будут такими, как Сайам и его товарищи. Она готова идти за войском до конца своих дней, если это — то, чего хочет богиня, но пусть ее спутники будут добры к ней.

Илбира остановилась возле одного из своих господ, и Шербера увидела, как он положил руку ей на плечо и что-то сказал, и она наклонила голову, чтобы коснуться щекой его руки. Сердце Шерберы стукнуло дважды в миг, когда должно было ударить всего один раз. Она не знала, что такое привязанность и любовь, но не завидовала Илбире, которую любил каждый из тех пятерых, что делил с ней постель. Она знала, что эту милость Илбира заслужила тяжелым трудом рабыни, что она потеряла троих детей от любимых мужчин и самый сильный целитель войска не смог ей помочь выносить четвертого.

Илбира знала любовь мужчины, но никогда не узнает любви сына или дочери. Это была ее плата.

— Акрай, потерявшая спутников, — сказал господин Илбиры, когда Шербера поравнялась с ними. Он был некрасив, но голос был ласковым, как тончайшая ткань, из которой шьют одежду для благородных. — Я вижу, ты оправилась от ран.

Он протянул руку и приподнял ее лицо, разглядывая страшные синяки.

— Твое лицо не годится для отбора сегодня, но мы все наслышаны о тебе. Ты найдешь своего спутника.

— На все воля Инифри, — проговорила Шербера, склонив голову.

— На все ее воля, — повторил он.

Воины поднимались по стене и исчезали на скале, и господин Илбиры тоже оставил ее и ушел наверх, а следом поднялись и акраяр, которым повезло не лишиться в битве спутников.

Тела предателей-темволд и зеленокожих сгребли в кучу и сожгли без всяких церемоний. Предателям пришлось сражаться с восходным войском самим — зеленокожих тварей в эту битву было еще меньше, чем в прошлую, и они уже не валили валом из океана, как в первые две Жизни войны. Они тоже вымирали и тоже уже были не нужны этому миру — и тоже скоро уйдут, как ушли фрейле, еще недавно бывшие едва ли не хозяевами этих земель.

А потом океан выбросит на берег новую жизнь и новый народ, и все начнется сначала.

Шербера спрашивала себя иногда, а что было до ее народа? Кто населял это Побережье до того, как первый человек с глазами, полными пепла, посмотрел в небо и назвал первое слово на тогда еще новом языке? Была ли Инифри хозяйкой океану, или это он сам решал, кого смыть волной, а кого оставить жить?

Она не знала. Возможно, фрейле знали, ведь не зря же они писали так много книг на своем странном языке. Но теперь и фрейле почти умерли, и даже если все женщины народа Шерб завтра лягут в постель с теми, кто остался, их уже не спасти.

Только фрейле противились судьбе – за что и были наказаны, когда Инифри убила их всех одним ударом своей смуглой ладони. Остальные народы Побережья принимали ее волю — и жили, выживали в муках, не желая сдаваться, но не найдя в себе сил или мужества поднять голову и плюнуть в добела раскаленное небо, чтобы прекратить страдания раз и навсегда.

Шербера слышала сказки о том, что за Океаном, в долине, полной цветов, света и других, не похожих на них людей, все иначе. Что Инифри не любит только детей воды, что другие ее дети любимы и обласканы, и что она даже спускается иногда со своей небесной колесницы в те земли и ведет беседы с теми, кто живет там, и целует их и дарит милости.

Но были и другие сказки. И эти сказки рассказывали о том, что севере, где жил суровый народ оёкто, Инифри называли матерью Орьсой и отдавали ей в жертву первенцев, выбрасывая их из каменных домов прямо на вечно лежащий снег. И прибегали сыновья ее, псы, называемые мустеко, и утаскивали кричащих детей, и иногда их больше никогда не видел.

Фрейле записывали эти сказки, и Шербера прочла их первыми, сразу же, как научилась читать. Она не понимала многого, что было написано в книгах, не знала, что такое «изменение на уровне клетки» и «создание нового вида», но то, что она прочла, вселило в нее трепет.

Были и другие народы – дюжины, десятки дюжин тех, кто никогда не видел Побережья, не имел дело с лезущей из океана жизнью, но все же был кем-то создан и жил. Жил дольше фрейле, дольше всех народов Побережья, десятки дюжин Жизней один-единственный народ...

Если фрейле станет ее господином, она сможет расспросить его об этих сказках и этих народах.

Если они переживут следующую битву.

Если наступит завтрашний день.

Если.

Шербера взобралась по каменным ступеням в лагерь и сразу же почувствовала перемену. Часть палаток уже была полна народу, и оттуда снова доносились пьяные речи тех, кто решил заглушить горечь утраты вином. Постельные девки и юноши, лишившиеся покровителей, сгрудились у скалы, нависающей над долиной, и плакали и пели жалобные песни, а по кривым улочкам лагеря бродили хмурые целители, уговаривающие воинов прийти и сменить повязку на кровоточащей ране. И все же здесь как будто стало легче дышать. Мертвых предали огню, зеленокожих прогнали, с юга вот-вот должно было подойти подкрепление. У них было два дня отдыха, а может, и три, ведь южане никогда не торопились, касалось ли дело войны или мира.

Некоторые палатки были пусты — часть воинов переместилась в остатки вражеского лагеря, где теперь не было врагов, а были лишь немногочисленные пленные, чья жизнь уже завтра будет оборвана... или продлена. Как того решит совет двух войск.

Гибкая фигурка отделилась от группки постельных юношей, когда Шербера и женщины проходили мимо. Она знала того, кто подошел — еще прошлой ночью он делил с убитым Сайамом постель, и на его плече она увидела темные следы зубов, сочащиеся сукровицей. Ему придется несладко, заживляя такую рану. Он не акрай, которую можно сегодня избить до полусмерти и завтра не найти следов. Укусы людей притягивали грязь, а там, где жила грязь, всегда жила зараза.

— Шерб! Шерб!

Он называл ее по имени, потому что они оба находились на одной ступеньке в войсковой иерархии, но она не помнила, как его зовут, так что просто остановилась и подождала, пока он подойдет. Ему бы стоило беречь эту нарядную одежду и не сидеть в ней на песке. Кто знает, когда ему подарят новый наряд теперь, когда он остался без господина.

— Шерб, что теперь будет с нами? Ты бросишь нас? Ты не замолвишь за нас слово перед своим новым господином?

Ей хотелось спросить, а замолвил ли хоть слово за нее он, но это было слишком жестоко и слишком глупо для той, которая служила Инифри.

— Я ничего не знаю о своей судьбе, — сказала она. — Я не могу сказать и о твоей.

— Ведь я хорошо служил господину. Я могу хорошо служить и другому господину, Шерб. Напомни об этом фрейле, когда он будет с тобой говорить. Я прошу тебя. Напомни, напомни ему, Шерб.

Его тусклые от начинающейся лихорадки глаза не отпускали ее лица, и Шерб пришлось сделать усилие, чтобы отвернуться, когда другие позвали ее.

Она робко вошла в палатку фрейле вслед за остальными и остановилась. Убранство этой палатки говорило о благородстве того, кто здесь жил, хотя за время войны дорогая ткань уже немного износилась. Но ковры под ногами были чистыми, воздух пах пряностями, и у близких, воинов, охраняющих фрейле, были сытые лица.

Близкие окинули женщин внимательными взглядами и попросили задержаться. Им надлежало ждать здесь, пока снаружи не соберутся все те, кто желает взять себе акрай. Сам фрейле вышел наружу с другой стороны палатки и распоряжался насчет воинов, которые только что умерли или готовились умереть. Шербера слышала его голос сотни раз, но никогда не приглядывалась к лицу, лишь заметила как-то, что оно слишком треугольное, со скошенными книзу углами челюсти и узким подбородком и тонкими губами.

Чужое лицо.

— Акраяр, — заглянул в палатку седобородый воин с повязкой на руке, и женщины, переглянувшись, нерешительно потянулись наружу.

Воинов вокруг палатки собралось много. Шерб увидела в толпе Прэйира, сжимающего гигантскими руками огромный меч-афатр... огромный для нее, но не для него, и потупилась, не позволяя себе даже думать о том, что он может обратить на нее внимание. Самый сильный и большой воин восходного войска, разрубающий взрослого мужчину напополам одним ударом, жестокий и кровожадный в бою под действием боевого безумия кароса — и он никогда не овладевал женщинами насильно и не причинял им зла.

За войском шли женщины, не бывшие акраяр и постельными девками. Эти женщины назывались подругами, и Шербера завидовала им, потому что у каждой подруги был только один спутник, и этот союз всегда был добровольным.

В устах некоторых мужчин «подруга» звучало как «жена».

И ведь она бы тоже могла быть женой.

Она бы тоже могла ходить по лагерю с гордо поднятой головой и разделять со своим другом – мужем — радости победы и горечи поражения... А может быть, она и не пошла бы с войском, а стала бы просто ждать, когда кончится эта война и можно будет вернуться на Побережье, отстроить там новый дом взамен прежнего и подарить уставшему от войны и крови мужу долгожданного первенца.

Но разве спрашивала Инифри о желаниях тех, кому определяла судьбу?

Разве спрашивает молния, когда поджигает дом, разве спрашивает лихорадка, убивая новорожденного ребенка и оставляя его мать в тоске и горе, разве спрашивает океан, топя лодку с бедняком, который так отчаянно хотел накормить семью, что совсем забыл об осторожности?

Она ослепила собственного сына, чтобы он не видел света, а видел только тьму, в которой рожден, разве она пощадила бы дочь океана, который так не любит?

У Прэйира не было подруги или жены, но он брал только тех женщин, что хотели быть с ним. Их всегда было много. Все знали, что однажды Прэйир станет славным воином, и, похоже, вчерашняя битва все-таки сделала его таким.

Но зачем ему акрай, когда он может получить любую? Зачем ему магия, если и без нее он силен как десять человек?

— Прэйир решил выбрать себе акрай, пока это не сделали южные воины, — сказала одна из тех, что стояла рядом с Шерберой. Конечно, они все знали, кто он такой. – Те, кто придет завтра, не станут ждать следующей битвы. Они заберут тех, кто останется без спутников, в южное войско, и фрейле им этого не запретит.

— Фрейле вряд ли захочет ссориться из-за нас, — кивнула другая. — Славных воинов там много, славных битв было не меньше, чем у нас.

К ним подошел старый воин, суровый мужчина с лицом, рассеченным от виска до подбородка глубоким шрамом, и приказал прекратить разговоры, и Шербера удержалась от вопросов и предположений и просто повернулась лицом к мужчинам, глядя прямо перед собой.

— Эти акраяр, — начал близкий, обернувшись к толпе воинов, магов и целителей, глядящих на него и на тех, кто стоял позади, — вчера лишились своих спутников. Сегодня утром мы узнали их имена, почтили их память и собрали их кровь. Их сердца умерли, но магия будет жить вечно.

— Магия будет жить, — повторили все вокруг.

— Вы, славные воины, целители и маги, показавшие себя в бою, вы можете выбрать себе акрай, чтобы ее магия помогала вам и охраняла вас, а уже вечером магические клятвы должны будут связать вас до конца ваших жизней. Акрай Шербера. — Она вздрогнула, услышав свое имя. — Тебя выбрал фрейле. Возвращайся в палатку.

Шербера почувствовала, как в сердце кольнуло предчувствие. Для нее отбор закончился, даже не начавшись, и то, что близкий фрейле назвал ее по имени, означало, что ее действительно выбрали. И все воины в лагере видели, что она выбрана, и слышали ее имя, и видели ее, пусть даже и не запомнили ее лица. И они будут знать, с кем будут иметь дело, если вдруг захотят причинить ей вред или овладеть ею, нарушив законы Инифри — если, конечно, в лагере были такие безумцы.

— Будь покорна воле Инифри, — напутствовали ее акраяр, когда она отступила обратно в тень палатки, и другой близкий, высохший на солнце пожилой воин с глазами, запавшими в глазницы, подошел, чтобы задвинуть полог.

— Иди в следующую комнату, акрай, — проскрипел он ей. — Господин ждет тебя. Не медли.

Она сделала несколько робких шагов, но потом вдруг выпрямила спину, вздернула голову и раздвинула занавеси внутренней перегородки так решительно, словно готовилась встретиться лицом к лицу с врагом. Она знала этого фрейле. Она уже видела его много Жизней назад, в городе, которого больше не существовало, и слышала, как его приветствует Афалия, которой тоже больше не было в этом мире, и она знала, что фрейле не были жестоки с женщинами, даже с акраяр.

В комнате ярко горели факелы, и Шербера смогла разглядеть ее убранство. В чашах у стены дымились благовония, подушки в углу были аккуратно сложены, как и лежащая на хозяйском ложе одежда. На большом блюде в центре стола лежали фрукты и стоял кувшин.

— Ты прибыла, акрай.

Шербера только сейчас заметила высокую фигуру в белых походных штанах и рубице, стоящую у железного таза с водой и омывающую руки, и упала на колени, опустив голову так, чтобы волосы заслонили лицо.

— Господин, — проговорила она четко, хотя горло болело, — мне сказали, ты выбрал меня.

Она скорее почувствовала, чем услышала мягкие шаги его ног, обутых в дорогую и очень прочную бехлебесскую кожу, а потом он положил руку ей на голову и сказал, чуть искажая слова так, как искажают их те, чьи челюсти не приспособлены для речи народов Побережья:

— Твои крики вчера разбудили весь лагерь, акрай.

Она не рискнула поднять голову.

— Я убил человека, который решил, что может распоряжаться смертью той, которая дана ему Инифри для жизни. Я хочу, чтобы ты знала, что твоя жизнь принадлежит мне уже со вчерашней ночи.

— Она принадлежит тебе, господин, — сказала она.

— Мне и тем людям, что спасли тебя.

— Тебе и людям, что меня спасли, — повторила Шербера.

— Это больше, чем выбор, это долг жизни, акрай.

— Я отдаю тебе мою жизнь.

Она услышала приглушенные голоса и шаги, но головы все равно не подняла. Пронесшийся по палатке ветерок сказал, что кто-то вошел внутрь с задней ее стороны, и Шербера знала, кто мог бы зайти к фрейле тогда, когда акрай дает ему клятву магической верности. Только те, которых он выбрал. Только господа, которым она теперь будет служить и лиц которых не увидит до мгновения, когда прозвучат последние слова.

— Ты должна служить нам хорошо, акрай, — сказал фрейле, чуть надавливая рукой ей на макушку, и Шерб склонилась еще ниже, повинуясь этому указанию.

— Магия, данная мне Инифри, будет вашей до самой последней капли, господин, — сказала она. – Я буду идти за вами в каждую битву. Я буду защищать себя для вас, и я останусь с вами до вашего последнего вдоха или до своего, если он наступит раньше.

— Я, Тэррик, связываю тебя этой клятвой, — сказал фрейле, называя свое – чужое — имя, и она заговорила следом, едва слова его затихли:

— Я, Шербера, связываю тебя.

— Я, Фир, связываю тебя этой клятвой.

— Я, Шербера, связываю тебя.

— Я, Олдин, связываю тебя этой клятвой.

— Я, Шербера, связываю тебя.

— Я, Прэйир, связываю тебя этой клятвой.

— Я, Шербера, связываю тебя.

— Я, Номариам, связываю тебя этой клятвой.

— Я, Шербера, связываю тебя.

— Ваши сердца умрут.

— Но магия будет жить вечно.

Фрейле убрал руку с головы акрай, и она поднялась с колен. Отвела с лица темно-рыжие, как умирающая Шеле, волосы, и уставилась на них своими странными глазами, так не похожими на глаза детей пустыни.

Это было первое, что Фир заметил, увидев ее впервые, два перехода назад, когда восходное войско встретилось на границе степных земель с отрядом, идущим от реки Оргосард. Глаза цвета Побережья, когда туда приходила пора Цветения. Зеленые, темные, словно стоячая вода болот, заросшая ряской, огромные и испуганные и одновременно полные дикого огня, который она так безуспешно пыталась погасить.

Фир сидел у костра с остальными воинами, обсуждая последний бой и потери, которые в тот раз были поистине огромными из-за засады, устроенной зеленокожими тварями у самой кромки гор, когда увидел, как она проходит мимо. Девушка в грязной от пыли одежде с грязным лицом... и глаза ее горели, оглядывая лагерь, куда ее вели спутники, пятеро рослых мужчин с суровыми лицами.

— Пошевеливайся, акрай, — сказал один из них, подтолкнув ее в спину.

Фир не ошибся. Это не могла быть подруга или жена. Слишком близко к себе держали ее те пятеро коренастых воинов, слишком властно разговаривали с ней, не утруждая себя обращением по имени.

— Поставим палатку и придешь ко мне, — сказал тот, кто потом, вечером, когда выйдет на первый караул и заменит Фира, назовет себя Сайамом. — И не смей задерживаться, акрай. Ты знаешь, что будет.

— Знаю, господин, — еле слышно сказала она, покорно опустив голову.

Новоприбывшие воины привели с собой десяток акраяр — каждая со спутниками, каждая уставшая и грязная от долгого перехода и погони, от которой им пришлось спасаться. Но другие спутники вели себя с акраяр иначе, и Фир их почти не запомнил. Та, что покорно опустила голову не от страха, а чтобы скрыть огонь в глазах, осталась в его памяти.

Уже после вечерней трапезы, возвращаясь из палатки кашевара, он снова ее увидел. Акрай смыла с себя грязь и переоделась, и теперь Фиру стало видно, что она совсем молода, не старше восемнадцати-девятнадцати Жизней. Она сменила платье на то, что открывало ее руки и шею — в нем было не так жарко под палящим пустынным солнцем, и подошла к краю скалы, на которой расположился их лагерь, встав лицом прямо к закату. Лучи солнца касались ее волос и словно растекались по ним жидким огнем, и издалека могло показаться, что акрай объята пламенем.

Фир увидел, как она протянула к солнцу руки с тонкими пальцами, как-то странно искривленными... и вспышка ярости, когда он понял, что эти пальцы уже были несколько раз сломаны, удивила его, настолько сильной она была.

Кто это сделал? Зачем кому-то делать такое? Зеленокожие не пытали пленных, они сразу убивали, жестоко, но убивали, ибо не в их природе было наслаждаться мучениями. Что же касается темволд — они морили пленных голодом, не давали воды, доводили до изнеможения — но не наносили увечий.

Акрай обернулась, скользнув по нему невидящим взглядом, и через мгновение из палатки в нескольких шагах от нее раздался вопль.

— Я послал тебя за водой! Болотное отродье!

Воин, выскочивший из палатки, был едва ли не больше Прэйира, а с Прэйиром в их войске не мог сравниться никто. Огромная борода, огромные кулаки, красное от жары и злости лицо с налитыми кровью глазами — и он подступил к акрай так близко, что слюна, вылетающая из его рта, брызгала ей на лицо.

— Ты не принесла воду?

Он не стал слушать — размахнулся и ударил ее по улицу открытой ладонью. Акрай упала на колени, едва успев выставить вперед руку, и в глазах у Фира потемнело, когда он увидел, как славный воин наклоняется, чтобы схватить ее за шею.

Еще никогда при нем не били акрай просто так, без малейшего повода и провинности.

В их войске были те, кто не считал акрай чем-то стоящим внимания, но каждый знал цену их магии и связи, которую акрай и воин делят с момента, как сказано первое слово клятвы и до момента, как кто-то: акрай или ее спутник — в последний раз закроет глаза. Он сделал шаг вперед, выхватывая из-за пояса афатр, когда неожиданно какая-то маленькая и хрупкая женщина с испуганными темными глазами кинулась ему на грудь, едва не налетев на лезвие меча.

— Карос каросе! — Конечно же, она узнала его. — Карос каросе, я прошу тебя, не навлекай на себя беду! Остановись! Послушай меня!

Фир поймал свое боевое безумие буквально за мгновение до того, как оно им овладело. Эта женщина была лишена разума, раз встала между двумя воинами, один из которых был готов убить другого. Но она, похоже, была готова на все, чтобы его остановить. И он ухватил ее маленькие запястья одной своей рукой и отстранил от себя, чувствуя внутри новую вспышку темноты, когда в паре десятков шагов от них раздался вскрик боли, за которым последовали ругательства и звук нового удара, и позволил акрай сказать то, за чем она пришла.

— Говори же, акрай, пока я не потерял терпение.

— Они изобьют и изнасилуют ее, если ты вступишься, — сказала она, глядя ему в глаза так бесстрашно, хотя лицо ее было белее полотна. — Ты не первый. Из-за нее они уже убивали, не делай хуже, прошу тебя, не делай.

— Вернись в палатку, акрай, и поговорим! – раздался новый рык.

Фир поднял голову, заметив на песке у края скалы съежившуюся от боли фигурку — и волосы по-прежнему текли по ее спине, словно объятые огнем, и ярость вспыхнула в нем и...

— Нет! — Женщина обхватила его лицо ладонями — дерзость, которую он не позволял даже тем, с кем делил постель, но которую простил ей сейчас, понимая, что она не совсем понимает, что делает. В ней буквально бурлила магия, и Фир неожиданно понял, что и она зла — так зла, что злость пересиливает в ней страх перед его боевой яростью, которая может убить ее в мгновение ока. — Карос каросе, не смотри туда, я прошу тебя! Он накажет Шерберу, если поймет, что ты готов вступиться — только чтобы показать, что она принадлежит им. Ты нападешь первым. Ты знаешь, что бывает с теми, кто нападает на спутников акрай. Сама Инифри встанет на их сторону, и ты умрешь, потому что никто не рискнет разорвать их связь.

— Я слышу тебя, женщина, — сказал Фир, загоняя тьму внутрь гигантским усилием воли, хотя рука все еще слишком крепко сжимала афатр. — А теперь убери руки от моего лица. Я не твой спутник.

Она отступила. Фир снова посмотрел в сторону палатки, и рыжеволосая акрай — Шербера, теперь он знал ее имя — уже поднялась на ноги и вытирала окровавленное лицо рукой. Она охнула и схватилась за грудь, попыталась выпрямиться, но через мгновение словно сдалась и опустила голову, съежилась, прижала руку к груди и так пошла к палатке.

— Ее зовут Шербера, и мы вместе росли в городе фрейле до войны, — заговорила акрай, и Фир снова отвел взгляд. — Это ее первые спутники, господин, и они владеют ей уже две Жизни. Инифри довольна их союзом, иначе она бы уже убила кого-то из них.

Она была права, она говорила одну правильную вещь за другой, но Фиру потребовалось еще немного времени, чтобы красная пелена, застившая мир вокруг, окончательно растаяла.

— Как твое имя, акрай? — Он чувствовал, что еще встретится с ней.

— Илбира, — сказала она. — Из прибрежных городов.

— Я — Фир, Илбира, — сказал он. — Из края Алманифри. Твоя подруга Шербера глупа или безрассудна? Что за акрай выберет себе в спутники мужчину, который будет обращаться с ней так, словно хочет ее убить?

— Я расскажу тебе, господин, для ее же и для твоего блага. Но не задавай вопросов, потому что ответов на них у меня нет.

— Говори же, — сказал он нетерпеливо.

И Илбира вздохнула и заговорила.

***

В ту ночь разразилась настоящая буря. Ветер метался меж домов, вырывал из груди дыхание и сбивал с ног. Афалия приказала девочкам оставаться в башне, вместе с магом, спящим мертвым сном после ночного бдения. Она приказала им сидеть наверху и не выходить, что бы ни случилось.

— Маг защитит вас, если не смогут воины. И помните о мужчинах. Не забывайте, что у многих из вас уже пошла первая кровь, а в войну мужчины чувствуют кровь и чувствуют ее зов. Оставайтесь здесь.

Но девочки не спустились бы вниз даже без ее приказа. Им было слишком страшно.

Фрейле ушли из их города в тот же день. Им нужно было попробовать отыскать своих, хотя они знали — каким-то образом они всегда знали, где и сколько их находится — что весь их народ погиб и никого не осталось. Их уже не заботили женщины, предназначенные им в жены, им уже не нужны были те, кто всю свою жизнь готовился занять место рядом с ними.

Илбира знала, что фрейле умрут, как умерли другие. Все знали.

Народы постоянно рождались и гибли на берегу Океана, таков был ход вещей, о котором каждый из появившихся на свет на Побережье слышал с самого первого своего дня. Рождение, бурное цветение и закат — и так всегда, с начала времен, сколько себя помнили они и те, кто был до них.

Илбира родилась в одном из прибрежных городов. Каждую Жизнь, когда сходил снег и солнце начинало пригревать сильнее, из-под земли появлялась трава и цветы, а из Океана выходили, выползали на сушу созданные им нелюди.

Они все были для ее народа нелюдьми. Океан создавал жизнь похожей друг на друга: две руки, две ноги, голова, рот, возможность думать и говорить — и все же они неуловимо отличались, так, что взглянув на пришедшего за куском лепешки чужака откуда-нибудь с дальнего края Побережья, любой мог сказать: он не человек.

Нелюди приходили и уходили, разбегались, расползались от воды, ища свое место в этом мире под солнцем, а потом наступали Холода, Океан становился злым, и нарожденные умирали так же быстро, как и появлялись на свет. Их кости еще не успевали сгнить ко времени, когда снова наступало тепло, и из воды начинали лезть другие, новые народы.

Таков был ход вещей.

Они рождались разумными, но умирали, не успев использовать этот разум. Город, в котором жил народ Илбиры, не был им построен — его построили те, кто жил на этом месте до них, и никто не мог бы теперь сказать, как они выглядели — те нелюди, что отгородились стенами от остального мира в попытке прожить чуть дольше.

Но жить долго умели только фрейле.

Их войска состояли из многих народов — дюжины, десятки дюжин в каждом, и каждый народ жил дольше остальных под их защитой. Народ Илбиры хотел жить долго. Люди ее города согласились отдать фрейле часть девочек, рожденных в первые десять Жизней после заключения мира, и фрейле пообещали им сильную магию и оружие, чтобы отражать набеги дикой жизни из Океана.

Уже от Афалии Илбира услышала о том, что фрейле, этот сильный народ, живущий у берега дольше других, тоже вымирает.

— Мы не рождены Океаном, — уверяла их Афалия, и девочки, переглядываясь, еле слышно спрашивали друг у друга, а может ли такое быть. — Мы упали с неба вместе с яркой звездой и принесли с собой свет, который помогает нам жить, и книги, которые учат нас строить города и изготавливать оружие. Мы заселили все Побережье от мерзлых земель и до края раскаленной пустыни.

Девочки, затаив дыхание, слушали.

— Я покажу вам.

Афалия шла в магическую башню за книгой, которую хранила. Это была тонкая книга без букв и рисунков на ней, но когда Афалия открывала ее и произносила странные слова на неизвестном языке, над книгой появлялось фиолетовое пламя, и в нем возникали картинки.

Девочки видели города фрейле, ровные улицы и деревья, посаженные вдоль дорог.

Девочки видели сильных воинов, убивающих пять человек одним ударом руки в большой перчатке, вокруг которой летали молнии.

Девочки видели женщин фрейле, ухаживающих за дикой жизнью, они видели, как эта дикая жизнь принимает еду и питье из их рук, а потом позволяет взбираться на себя и лететь на себе по воздуху.

Девочки видели, как один за другим города фрейле исчезают, как по дорогам от одного города к другому идут те, кто остался, как постепенно пустеют улицы и гаснет свет в башнях, как ветер и снег залетают в открытые настежь двери домов, где больше никто не живет.

— Мы думали, что болезнь Океана не коснется нас, раз мы рождены не здесь, — рассказывала Афалия. — Но, похоже, мы тоже умрем, как и другие народы, которые пришли после нас. Наши женщины рожают все меньше детей, но даже эти дети часто такие слабые, что умирают, не дожив до первых зубов.

— Почему тогда ваши мужчины не возьмут себе побольше женщин с Побережья? – спрашивал кто-то постарше. — Ведь наши женщины могут родить вам много детей, и тогда вас станет больше, и вы снова станете могучими воинами, как раньше.

— У нас есть сильное оружие, которое может убить сотню воинов одним ударом, мы можем поджигать города, даже не приближаясь к ним, — говорила Афалия. — Но если ваших детей будет рождаться слишком много, то скоро наш народ смешается с вашим. И однажды мы станем одними из вас.

Илбира тогда мало понимала, да и Шербера, сидящая в углу, все норовила укусить ее за палец деснами, из которых недавно прорезались круглые и острые зубы, и она не спросила Афалию, а разве уж так плохо было бы стать одним из народов Побережья. Они все смешивались между собой, когда приходило тепло и наставало время заводить детей.

Таков был ход вещей.

Но что-то неправильное было во всем, что делали фрейле, что-то странное и совсем чужое сквозило в их рассказах, чего Илбира не могла понять. Как будто они и правда упали на эту землю с яркой звездой. Как будто их сказки о том, что они не рождены Океаном, были правдивы.

И все же она не позволяла себе сомневаться и лишь делала то, что ей говорили, обучалась чтению и письму, и истории этого мира и знала, что самых способных фрейле научат и магии, когда придет время.

Илбира не была способной. Шербера была.

А еще Шербере нравилось оружие, и она часто доводила Афалию до исступления своими расспросами о том, научат ли их владеть мечами-афатрами или метко стрелять.

— Женщины не сражаются на войне! Ступай в погреб и сиди там до заката, пока я не решила, что запру тебя там на ночь.

В день, когда на их город напали зеленокожие, Илбира пожалела, что женщины не могут сражаться.

Зеленокожая жизнь, выброшенная Океаном на берег, идет сюда, сказали им фрейле. Им нужно собираться и уходить в степные земли и дальше, к горам и пустыне, и идти до тех пор, пока не устанут ноги, а потом передохнуть и снова идти, и так до тех пор, пока запах Океана не исчезнет из воздуха и не сменится жаром пустыни.

— Мы понесем весть в остальные города вдоль Побережья, — сказали фрейле. — Мы соберем войско и попытаемся остановить их, но вы должны бежать, потому что эта жизнь не берет пленных и не имеет разума, с которым можно договориться. Спасайтесь. Вы все отныне свободны от слов, которые нам дали ваши народы. Бегите и помните о том, что когда-то на вашей земле жили фрейле... или забудьте, потому что и вас скоро забудут.

Но они не успели собраться. Уже ближе к ночи с восходной стороны волной на город накатило зеленокожее войско. Илбира забралась в башню с Афалией и остальными и через узкое окошко в сполохах фиолетового света магического щита с ужасом наблюдала за тем, как они идут. Мимо города. Лязгая зубами и распространяя вокруг себя смрад затхлого болота. Обжигаясь об щит и рыча от боли. Говоря на своем странном лающем и клокочущем языке, в котором не было слышно слов.

Три ночи и три дня шли зеленокожие мимо города. Конца и края не видно было их волне, и маг, которая к концу третьего дня уже едва держалась на ногах, издала радостный крик, когда увидела на восходе проблеск измятой, истоптанной чужими ногами травы. Поток зеленокожих иссяк к ночи, но Афалия не позволила магу спуститься с башни, и сама принесла ей еду и питье и уложила спать рядом с девочками, и осталась бдеть, не смыкая глаз и готовая при первом признаке беды снова разбудить мага и заставить ее поднять щит.

— Теперь мы не уйдем отсюда? – спросила Шербера, прижимаясь к Илбире и глядя в темный каменный потолок. — Ведь зеленокожие ушли туда же, куда ушли и фрейле.

— Я не знаю, что будет, — сказала ей Илбира. — Я не знаю, куда нам идти теперь.

И Афалия, хоть и слышала эти слова, ничего не сказала. Потому что, как видно, не знала тоже.

Они остались в городе, и уже через несколько дней с Побережья и со степных земель начали прибывать мужчины. Воины с оружием. Сбежавшие из разрушенных и захваченных городов, готовые сражаться и умирающие от ран, трусливо просящие об убежище и ведущие разговоры о новой войне, в которой Побережье было обречено с самого начала.

Но в степных землях, сказали мужчины, зеленокожие получили отпор. У степняков всегда было много магов, и они применили магию и отбросили зеленокожих тварей от границы своих земель, не позволив им пройти дальше.

Им нужно идти туда. Оставить, бросить свои города и идти туда побыстрее, потому что за первой волной всегда идет вторая, а в эту Жизнь Океан выбрасывает на берег только тварей с зеленой кожей и ничего больше. Много, много созданий, готовых сметать все на своем пути, грызть и кусать и пачкать все вокруг своей зеленой кровью.

— Тот, кто укушен зеленой тварью, умирает в муках, — рассказали мужчины. — Даже если ты не умер в бою, то умрешь от раны. Наши целители не могут помочь, магия тут бессильна.

— Вы не знаете, что стало с городами, которые накрыла эта волна, — сказала Афалия воинам. — Уходите, если хотите, но мы останемся здесь. У нас есть скот, у нас есть запасы, у нас есть магия, чтобы продержаться, когда придет следующая волна. Мы не пойдем с вами. А что если мы наткнемся на зеленокожих в пути?

— Мы погибнем, но мы попытаемся, — сказал один из воинов, но неожиданно Афалию поддержали темволд, которые не хотели умирать и не хотели выходить из-за стен, особенно теперь, когда воочию убедились в том, что враг так силен и так дик, как предупреждали фрейле.

И мужчины ушли, а потом пришли новые и снова ушли, и только темволд оставались с ними, смелые и верны стражи фрейле, бывшие с ними так долго, что их считали почти своими.

В ту ночь их предали и они.

Когда Афалия ушла, Илбира подошла к окну башни и посмотрела вниз. Посреди большого двора был разведен костер, но из-за ветра он потух, и теперь мужчины переместились в один из длинных домов, где темволд продавали сваренное ими сукру из бабайи, молока жужумы и каких-то трав, о которых Илбира не знала. Их было много, слишком много мужчин с грубыми низкими голосами и оружием, запятнанным зеленой кровью, и они еще вчера попытались узнать, сколько в городе женщин и есть ли среди них постельные девки.

Афалия была фрейле и ее слово для них было законом. Но Илбира уже видела войны и знала, как быстро человек в мужчине уступает место дикой жизни. Она слышала рассказы матери о том, как их город однажды ходил войной к краю воды, когда выдалась голодная Жизнь, и им нечего было есть. Воины привели с собой женщин из того города, нечесаных, грязных, слабых, и они запирались в длинных домах и делали с ними все, что хотели, путь даже среди этих женщин и были благородные — рожденные с чистой кровью своего народа, те, кто хранил в себе его первозданный облик и считался неприкосновенным. Война превращала благородных в рабов в мгновение ока. Война напоминала им о том, что они все вышли из Океана, а значит, равны, хоть и сделали себя неравными.

Илбира рассказывала истории, от которых у нее самой в жилах стыла кровь. Девочки прижимались друг к другу и тряслись, когда слышали пьяные мужские голоса, и только Шербера ходила из угла в угол, кусая губы, и все повторяла, что хочет быть мужчиной и уметь сражаться.

— Я бы тогда смогла нас защитить.

— Да ты даже меча не смогла бы поднять, — сказала маг, устало открывая глаза. — Они бы успели убить тебя, а ты бы даже не поняла, глупая.

— Ну почему фрейле не взяли нас с собой? – сказала одна из девочек, востроглазая Маллия. — Почему они не забрали нас, а оставили?

Снизу донесся какой-то шум, и все они насторожились, и маг приподнялась на своей циновке, готовая раскрыть щит. Это была Афалия, и она была бледна как смерть.

— В город пришли еще мужчины, — сказала она. Обвела всех тяжелым взглядом, задержав его на Шербере. — Я боюсь, что уже утром в башне не останется ни одной невинной девушки. Темволд стоят на страже, но воинов слишком много, и многие уже напились так, что едва соображают, где находятся. Сейчас они опаснее, чем зеленокожие. Нам нужно уходить, немедленно. Я ошиблась, когда решила остаться здесь, но теперь нам нельзя медлить. Бежим к степным землям. Собирайтесь.

— Но как ты выйдешь, если башню стерегут? Как ты пройдешь мимо стражи? – спросила маг. — Воины знают, что мы здесь, Афалия. Они не пропустят нас так просто.

— Здесь есть подземный ход, — сказала Афалия. — Мы выйдем через него по ту сторону стены и уйдем. У нас есть только эта ночь и только эта буря. Собирайтесь, девочки. Возьмите теплые накидки и меха с водой. Ты прикроешь нас щитом?

Но маг не успела ей ответить. Яркий свет вспыхнул вдруг в ночном небе, превращая ночь в ясный день, и девочки с криками закрыли глаза, чтобы их не ослепило. Ветер стих, словно лишился сил, накрапывающий дождь прекратился, и на мгновение над городом повисла тишина, нарушаемая лишь пьяными недовольными выкриками, доносящимися из длинного дома.

А потом из ниоткуда раздался голос.

Был он ни женским, ни мужским, ни высоким, ни низким, ни мягким, ни злым. Это был просто голос, и он лился с неба и с земли, и говорил слова, который слышал каждый и каждый же понимал:

— Слушайте же, люди Побережья, слушайте меня! Внемлите мне, ибо с вами говорю я, Инифри, мать мертвых и дочь живых, творящая зло и не забывающая добро.

Земля начала дрожать, и башня затряслась, словно под тяжестью шагов сотен воинов, и девочки кинулись друг другу на шеи, когда маг вдруг застонала и упала на колени, протягивая вперед руки, из которых к небу потекло холодное серебристое сияние.

— В эту ночь я нарекаю этот мир своим миром. Я забираю у этого мира магию воды, огня, земли, ветра и трав. Я лишаю власти над магией всех людей этого мира. Я забираю обратно то, что дала людям, я забираю обратно свой дар. Я, Инифри, мать мертвых и дочь живых, проклинаю вас, люди Побережья, своей самой страшной клятвой бессилия, я разделяю вас, чтобы соединить, я заклинаю вас вашей ненавистью друг к другу и обрекаю на войну и страдания, равных которым вы не знали. Лишь те из вас, кого выберут женщины, отмеченные моим знаком, увидят новый мир. Остальные навеки сгинут в бездне у края этого океана, не оставив после себя даже имени.

Илбира слышала, как звенит внизу камень-афатран, ударяясь о камень, как кричат, выкрикивают бессмысленные угрозы пьяные мужские голоса, как обещают они убить ту, что сейчас говорит с ними, и как все громче и яростнее становится свист ветра, в котором звучит этот странный голос.

— Бегите, мои дети с зеленой кожей. Убивайте тех, кто встанет у вас на пути. Пусть их тела усеют Побережье, пусть их дети плачут в мертвых городах, пусть их мужчины обливаются кровью и умирают в муках. Бегите, мои дети. Кормитесь их плотью и пожирайте все, до чего дотянетесь, несите в их дома скорбь и гниль, раны и смерть. Бегите!

На мгновение воцарилась тишина, и стало слышно, как плачет в углу башни потерявшая магию маг, как становится все громче стук дождя и топот шагов по траве. Топот тысяч дюжин шагов.

— Это зеленокожие! – закричал кто-то. — Хватайте оружие! К стене, все к стене!

И во вспышке яркой молнии, разрезавшей небо, Илбира увидела. Костлявые тела. Оскаленные морды. Безумные глаза на нечеловеческих лицах. Они были уже у самой стены и готовились к бою, и теперь у города не было мага, чтобы с ними сражаться.

— К бою! К бою! – истошно закричали воины. — Защищайте город, защищайте!

Когда первый зеленокожий перепрыгнул через стену, Илбира упала на пол и закрыла глаза. И она лежала и плакала, слушая доносящиеся снаружи крики, лежала и плакала, когда темволд, доселе бывшие самыми преданными союзниками, вдруг бросили оружие и побежали, оставив город, покинув его через тот подземный ход, о котором говорила Афалия, бросив своих женщин на произвол судьбы и воинов.

Они предали их так быстро, словно только ждали знака.

Они сбежали так быстро, словно сам Океан гнался за ними разъяренной волной.

Битва была жестокой, но город выдержал. Зеленокожие были отбиты, и тела их уже утром свалили с большую кучу и подожгли, и из них на свет полезли зеленые черви, которых тут же передавили ногами. Стоя у окна башни Илбира смотрела, как воины что-то горячо обсуждают, указывая в сторону заката, и слушала, как Афалия дает магу пощечину за пощечиной, пытаясь привести в чувство.

— Ты лишилась магии, но ты не умерла! Вставай! Мужчины будут пить, отмечая победу, у нас есть возможность убраться отсюда поскорее!

— Я хочу умереть! – выкрикнула маг, и девочки ахнули. Никто не хотел умереть на берегу Океана, ведь жизнь была так коротка. — Оставьте меня, я не хочу жить без магии, пусть лучше я умру!

— Она безумна.

— Лишилась разума.

— Афалия, оставим ее, она сошла с ума!

— Афалия! — Но она не обратила на испуганный возглас Илбиры внимания. — Афалия! Посмотри же, что это? Что это у меня на руке?

И другие девочки вдруг тоже стали охать и испуганно вскрикивать и протягивать кверху свои ладони, чтобы показать Афалии то, что она уже видела на ладони Илбиры, светящейся ярким светом.

Золотое колесо. Знак Инифри, которым она отметила своих первых акраяр. Знак проклятия и великой милости, превратившей женщин Побережья в хранительниц магии и жизни до тех пор, пока не умрет последняя из них.

***

— Твой рассказ длится, но я услышал так мало об акрай, о которой спросил, — сказал Фир, когда Илбира замолчала.

Позади нее Шербера снова вышла из палатки, вот только теперь в руках у нее был мех для воды. Она направилась к горному ручью за лагерем, и Фир проводил ее взглядом, заметив, что на ее щеке расплылось от удара синее пятно.

— Ее волосы — как закат, а глаза как Побережье, — сказала Илбира, и он вздрогнул оттого, как точно она угадала его мысли. — Ее захотели многие, воин, она была слишком заметной среди нас. Бежать было бесполезно. Все слышали слова Инифри и видели ее знаки, и башню уже утром окружили мужчины, чтобы мы не смогли уйти. Афалия попыталась сбежать... Мы наткнулись на ее тело уже вечером, когда ушли из города. Ее укусил зеленокожий, и она умерла в муках через день. Нас было двенадцать, не считая мага, и к каждой из нас было приставлено по четыре воина для охраны. Сайам и его друзья... Ах, они были так добры к Шербере, воин, они несли ее на руках, пока мы шли по Побережью на закат, к степным землям, и она дала им клятву верности, как дала своим господам я, как дали другие акраяр другим воинам. Мы думали, что этим все и закончится, воин. Но в первом же городе, где мы остановились, Сайам и его друзья напились вина и овладели Шерберой. Все пятеро в одну ночь, затыкая ей рот по очереди, чтобы заглушить крики... и только тогда над их сердцами появились метки Инифри, означавшие истинную связь.

— Проклятье Инифри, — сказал Фир сквозь зубы.

— Уже в степных землях они захотели отдать ее другим воинам на потеху, — сказала Илбира совсем тихо. — Шербера убила двоих и сбежала. Она шла рядом с войском, и другие воины смеялись над Сайамом из-за девки, которая облапошила их и заставила плясать под свою дудку. Она говорила, что скорее умрет, чем позволит им превратить ее в постельную девку для воинов... Но в один из дней она ослабела так сильно, что просто упала бездыханная у самого края лагеря, и воины принесли ее обратно, покрытую язвами от солнца и голода. Они превратили каждый из ее дней в наказание за то, что она сделала. Убитые Шерберой воины были друзьями Сайама. Он мстит ей сильнее всех, особенно теперь, когда магия вернулась.

Илбира переплела пальцы тонких рук и опустила голову, заканчивая рассказ:

— Акрай не может уйти из войска — ее тело и тела воинов-спутников покроют страшные язвы. Акрай не может отказать в магии своим раненым спутникам — ее тело будет истекать кровью за них. Но акрай можно избить до полусмерти, воин, и назавтра она встанет с постели и пойдет за водой. И они делают это каждый день. Они напоминают ей каждый день о клятве, которую она дала.

Она посмотрела в сторону заката и снова вздохнула.

— Маги говорят, война кончится, когда умрет последняя из нас. Мы все хотим, чтобы Шербера не стала этой последней. Мы каждый день молим Инифри послать ей смерть.

Глядя на стоящую перед ними девушку с глазами цвета новой травы, Фир подумал, что мать мертвых услышала молитвы живых и все-таки послала Шербере смерть.

Пусть и не ту, о которой просили акраяр.

— Ты думаешь, он помнит тебя? – спросила Илбира, когда после долгого дня они уселись вечерничать в палатке акраяр.

Желающих поесть оказалось много — вчерашние раны воспалились, воины начали чувствовать боль и усталость, и к палаткам целителей весь день тянулась очередь. Акраяр устали так, что валились с ног. Многие просто падали на пол, сняв с себя окровавленные одежды. День был тяжелым.

Шербера работала без продыху, насколько ей позволяли пальцы правой руки, все так же не желающие гнуться. Говорить было трудно, и к вечеру стало еще труднее, так что она просто попросила лекарку не задавать вопросов и не советоваться с ней, а давать указания, опираясь на свой собственный опыт. Хотя бы раз подчинение не было для нее болезненным. Хотя бы раз она подчинилась по своей воле.

Господин Олдин работал в другой палатке — тяжелораненый воин, с которым еще утром все было хорошо, вдруг сорвал с себя повязку и выдернул нитки, которыми ему зашили рану на ноге, и целителям пришлось собраться и применить все свое мастерство, чтобы заставить его улечься и позволить зашить рану снова. Акраяр предложили помощь, но целители отмахнулись. Работы хватало на всех.

В ответ на вопрос Илбиры Шербера только пожала плечами. Она и сама не вспомнила лица этого фрейле, когда увидела: слишком много прошло времени, и слишком много она видела лиц. Он был такой же как те, другие, пришедшие в город почти три Жизни назад. Не красивее, не уродливее. Темные глаза, темные волосы, смуглая, любящая пустынное солнце кожа. У некоторых фрейле она была оттенка песка.

 Да и разве он мог бы запомнить ее? Она ведь была совсем девчонкой тогда и стояла перед ними, опустив лицо, пока Афалия плакала и простирала руки. Он едва ли вообще заметил ее тогда. Едва ли должен был заметить.

— Шербере повезло, — сказала одна из акраяр, отламывая кусок от круглой лепешки и кладя на него кусок сыра. — Каждая из нас мечтала бы оказаться на ее месте.

— Потерять всех спутников за одну ночь и едва не умереть самой? Ты об этом везении? – спросила Илбира, и говорившая тут же смутилась и отвела взгляд.

Шербера покраснела. Она могла бы защитить себя сама. Но говорить было слишком больно. Или это потому, что та акрай была в чем-то права? Смерть спутников – горе. Но смерть таких спутников, как Сайам? Да, это была удача.

— Он уже определил, кто свяжется с тобой первым? – спросила другая акрай.

— Господин позволил мне провести день одной и отдохнуть, — сказала Шербера, тяжело сглотнув. Все пятеро господ должны были ждать ее вечером в палатке фрейле. Там она узнает, кто будет первым. Она думала, что это будет господин Тэррик... она надеялась и одновременно боялась, что это будет Прэйир.

— Отправив работать в палатку целителя? — Все тот же неприятный голос. Кого это там так заботит ее судьба?

— Шербера вызвалась сама. Кто бы из вас не вызвался? – Илбира обвела всех взглядом, и теперь никто не посмел отвести глаз. — Каждая из нас забыла бы о своей боли, чтобы помочь воинам, которые сражались за наши земли.

Она поднялась, заметив, что Шербера закончила трапезу, и поманила ее за собой.

— Идем, я помогу тебе приготовиться. Тебе нужно уложить волосы и надеть красивое платье. Я дам тебе одно из своих.

Но они успели только сделать шаг, как в палатку вбежал один из близких фрейле. Увидев разлегшихся на ложах и циновках акраяр, часть из которых уже успела скинуть верхние платья и оставалась только в тонких нижних, он на мгновение замер, еле заметно покраснел, потом отыскал взглядом Шерберу и махнул ей рукой.

— Господин зовет тебя, акрай. Поспеши.

В лагере опять пили вино и отдыхали, и откуда-то доносился мелодичный смех ублажающей своего спутника подруги. Так будет продолжаться до тех пор, пока не придет южное войско. Шербера надеялась, что у них есть еще пара дней отдыха. Сегодняшний день был жарким и душным, и стоящее над головами солнце словно все никак не желало уйти с небес. Передвигаться по пустыне в такую жару будет нелегко, а судьбу некоторых воинов Инифри еще не решила. Кто-то из них может не пережить даже первого дня перехода. Чьи-то раны слишком тяжелы, чтобы даже магия смогла их заживить до конца месяца луны Шеле.

Но Шербера знала, что даже если войско с юга придет сюда уже завтра, с места они тронутся не раньше, чем обсудят планы. Если учесть, что мужчины обсуждали планы за чашей вина и обильной едой, а вино и яства не особо располагали к долгим переходам, то у них будет время. Они даже могут успеть отвыкнуть от запаха смерти.

Шербера вошла в палатку фрейле и замерла на месте, услышав доносящийся из-за перегородки смех. Так смеялся мужчина, выпивший сегодня много вина, и она вот уже сотню дней пристально следила за обладателем этого смеха, чтобы его не узнать.

Прэйир. Великий могучий воин, который мог бы переломить шею взрослого мужчины одной рукой. Ее господин теперь – и до самой смерти, если того пожелает Инифри. Мужчина, заставляющий ее сердце трепетать одним своим присутствием — и теперь по воле Инифри она принадлежит ему.

Шербера одернула свое испачканное кровью и лекарствами платье, хотя в этом не было нужды, и без промедления вошла в комнату, где утром приняла клятвы. Аромат вина и жареного мяса коснулся ее ноздрей, и она склонила голову и опустилась на колени, едва увидела всех своих господ в сборе.

— Встань, акрай, омой руки и чаше и присоединись к нам, — сказал господин Тэррик.

Она послушно сделала, как он велел.

Мужчины расселись на своих местах вокруг низкого стола, уставленного яствами. Чаши для вина были полны, меха с вином стояли поодаль. Жареное мясо, лепешки, свежий сыр, фрукты — всего было вдоволь, и если бы Шербера уже не была сыта, она бы обязательно прельстилась тем, что видит. Чуть поодаль, у жаровни, которую сегодня не разжигали, лежали подушки и одеяла, а рядом с ними было стопкой сложено яркое платье. Женское, ведь мужчины не носили необычных цветов.

Господин Тэррик кивнул на простое деревянное ложе, оставленное специально для акрай, и она, омыв в тазу с ароматной водой руки, с некоторым трепетом на него опустилась.

Сайам обычно сразу же приказывал ей раздеться до нижнего платья, обнажив грудь. Если другие не вмешивались, иногда ей приходилось проводить раздетой целый вечер... краснея под взглядами других славных воинов, забредающих в палатку, чтобы повидаться с друзьями, но не смея даже прикрыть наготу руками. Сайам считал, что акрай – это такой же предмет обстановки, как и ложе, и стол, на котором стоят блюда. Другие ее спутники его поддерживали.

Попивая вино, мужчины заставляли Шерберу ходить по палатке, усаживаться к каждому из них на колени, кормить их с руки, утирать их рты и позволять жирным от мяса пальцам касаться ее тела и волос. Ей запрещалось открывать рот, если к ней не обращались, и смотреть кому-то из них в глаза. Запрещалось говорить о том, что ей больно, она голодна или устала. Запрещалось отворачиваться и показывать, что ей неприятно. Наказание следовало всегда и было жестоким.

Шербера помнила запах каждого из своих спутников, знала, как разглядеть в глазах ярость, прежде чем она начнет переливаться через край, умела плакать и смеяться, когда это было нужно. За две Жизни даже самая глупая собака Побережья могла бы обучиться приносить хозяину обувь. Шербера училась гораздо быстрее.

Мужчин, сидящих и разговаривающих с ней сейчас, она не знала, и это немного ее тревожило. Ей надлежит раздеться? Налить им вина? Разломить лепешки и разложить мясо?

— Расскажи нам что-нибудь, акрай, — сказал господин Номариам, чьи волосы и глаза казались одного цвета с лунами: глаза были серебристые как Шира, а волосы – золотистые как Шеле, — и она покорно кивнула и сразу же начала рассказывать мелодию об этой битве, повторяя слово за словом то, что слышала сегодня днем от идущего за войском поэта.

— Нет, — тут же сказал темноволосый Фир, отпивая вина из чаши и со стуком ставя ее на стол. Его лицо без красной краски было странным, непривычным... красивым? Можно ли назвать красивым того, для кого это слово не значило ничего? — Не нужно о битвах и крови, акрай Шербера. Расскажи о мире.

Она запнулась, но тут же вспомнила старую, рассказанную еще Афалией историю, и начала говорить...

— Замолчи, акрай, — сказал Прэйир, и она тут же замолчала. — Поднимись.

Она поднялась.

— Опустись на колени и поклонись мне.

— Хватит, — тут же прервал господин Тэррик, и Шербера замерла, уже опустившись на одно колено, и перевела взгляд с его лица на лицо Прэйира. — Вернись на свое место, акрай. Ты голодна? Ты можешь поесть с нами, если хочешь.

— Нет, — сказала она, осторожно поднимаясь с колен и усаживаясь на ложе, но все еще не отводя взгляда от лица Прэйира. — Господин Прэйир...

— С каких пор акраяр называют воинов господами? – спросил он резко, не отрывая от нее взгляда темных глаз, и Шербера опустила голову, понимая, что оскорбила его. — Подними голову, женщина, когда я с тобой говорю. Почему ты назвала меня...

— Я сказал: хватит, — все так же спокойно прервал господин Тэррик.

Шербера увидела, что двое мужчин смотрят друг на друга. Остальные: Фир, Номариам и господин Олдин, спокойно ели и, казалось, не обращали на происходящее внимания. Она сжала руки на коленях и тут же расслабилась и откинулась назад, чтобы они не видели, что она уже напугана, хоть и пытается казаться спокойной.

Сайам избил бы ее до полусмерти за то, что она назвала его господином. Что сделает Прэйир?

— Шербера, — фрейле произносил ее имя как «Чербер», — как долго тобой владели те пятеро?

— Две Жизни, господин, — ответила она, еле заметно вздрогнув.

— Как это случилось?

— На мой город напали зеленокожие, господин. Темволд предали нас и сбежали. Мы, выжившие, оказались беззащитны. Нам пришлось примкнуть к восходному войску, чтобы выжить, и последовать за ним дальше на юг. Славные воины, которые мною владели, были в этом войске.

— До этого у тебя был мужчина?

Она покачала головой, теребя рукой ткань платья.

— Нет, господин. Я была слишком мала. Мне было шестнадцать Жизней, когда зеленокожие захватили нас.

— Когда воины овладели тобой?

Шербера залилась краской, но не опустила глаз под его пристальным взглядом:

— В первую же ночь, как мы вошли в город. Все пятеро.

— Ты лжешь, — резко сказал Прэйир. — И их, и тебя убила бы магия.

— Она не лжет, — тут же возразил Фир, и Шербера посмотрела на него, удивленная уверенностью в его голосе.

— Она не лжет, — поддержал его Номариам. Он казался старше остальных. Сколько ему было: сорок Цветений или больше? Как долго он уже был на войне, как много битв видел? — Они владели тобой как рабыней, акрай?

— Да.

— И ты заставил нас дать клятву постельной девке, — выплюнул Прэйир, поворачиваясь к фрейле. — Ты хочешь сказать, что ей не владели другие? Что за акрай ты связал с нами?

— Мною никто не владел, воин, — яростно сказала она, не сумев заставить себя назвать его по имени, хотя оно уже давно перекатывалось тяжелым камнем у нее на языке. — Я не была рождена рабыней. Я должна была стать женой фрейле. И пока я могла выбирать свою судьбу, я выбирала ее. Но потом я всегда служила Инифри, даже если служба эта была слишком жестокой. Как ты, обагряющий руки чужой кровью, разве не так?

Он отвернулся от нее так, словно она ничего не говорила, и Шербера снова сжала руки, понимая, что за такую дерзость заслужила бы от Сайама пинок в лицо. Она возразила воину, она не сдерживала своих чувств и говорила то, что думала. Сайам и остальные не считали, что акрай положено говорить о своих чувствах и желаниях. Ее чувства и желания принадлежали тем, кто ей владел.

— Тебе не стоит бояться нас, акрай, — сказал господин Тэррик после короткого молчания. — Воины восходного войска хорошо относятся к своим акраяр. Те, что владели тобой, были наказаны за свою жестокость. И мною, и Инифри.

Но Шербера все еще смотрела на Прэйира... и он это заметил.

— Еще одна женщина не сказала, что я овладел ею насильно, — процедил он, поднимаясь во весь свой огромный рост и поворачиваясь к ним спиной. — Я сыт и напился вина, и у меня есть дела в лагере. Я ухожу. Я услышал все, что хотел.

Он так открыто проявлял неуважение к фрейле, что это казалось Шербере вопиющим. Но тот даже не повел и ухом и только кивнул.

— Иди. Идите все. Чербер, это платье для тебя, переоденься и следуй к палатке кароса каросе. Сегодня ночью ты остаешься с ним.

Мужчины вышли за перегородку, и Шербера переоделась в новое, тонкое и красивое платье. Оно было красное, как кровь, как битва, как краска на лице кароса каросе, и ее волосы заблестели в этом цвете, тоже наливаясь красным.

На подушках лежало зеркало с резной ручкой, и Шербера взяла его и внимательно рассмотрела себя, задержавшись на обнаженной шее с темно-фиолетовыми и синими пятнами — следами веревки и пальцев человека, который уже никогда никого не коснется. Она зло улыбнулась, когда вспомнила искаженное страхом и осознанием смерти лицо своего бывшего спутника.

Она надеялась, остальные умерли так же бесславно, как и он.

Шербера заколола свои длинные волосы деревянной заколкой и посмотрела в зеркало снова. Когда волосы были убраны с лица, становилось видно, что скулы у нее широки и совсем не похожи на скулы женщин народа, с которым она пришла. Светлые глаза были зелеными, как Побережье в дни Цветения, а приподнятые уголки делали их похожими на глаза пустынной кошки. И только лицо, обожженное солнцем, было таким же, как лица всех акраяр, идущих за восходным войском из сердца пустыни к Океану.

— Идем со мной, акрай, — сказал Фир, скользнув быстрым взглядом по ее волосам и платью. — Завтра будет трудный день, а ночи сейчас коротки. Нам следует поторопиться.

Она попрощалась с фрейле и последовала за ним.

На пустыню опускались быстрые сумерки. Шербера постаралась побыстрее пройти мимо сидящих у костров воинов, хоть ни один из них и не обратил на нее внимания — не теперь, когда рядом с ней шел тот, кто выходил из себя так же легко, как ветер сдувал со скалы песок и пыль.

Не сдует ли ее этот ветер? Не станет ли она еще одной пылинкой, улетевшей со скалы?

Все знали о том, что южное войско придет уже завтра. Постельные девки не так назойливо приставали к воинам, акраяр смеялись тихо, протрезвевшие воины точили оружие и обменивались предположениями.

Фрейле и славные воины обоих воинств должны будут договориться о том, куда идти дальше. Впереди лежала долина, бесплодная и пустая, как чрево Инифри, и пройти по ней без пищи и воды по жаре Цветения будет тяжело, но это был самый быстрый путь к реке Оргосард, за которой начинались Дальние земли Побережья. В горах, где они сейчас находились, водились козы и текли ручьи, но переход по взгорью займет больше времени и потребует много сил, хоть и не будет таким опасным.

И в долине войско будет открыто со всех сторон. Темволд тоже будут открыты, но они всегда брали числом, выпуская своих зеленокожих собак стаей и начиная грызню с передними отрядами – не на жизнь, а насмерть, пока шедшие сзади наблюдали и смеялись, наслаждаясь зрелищем крови и разорванной плоти. Стена, на которой укрылось в последнюю битву восходное войско, сослужила хорошую службу, но оставаться здесь вечно было нельзя.

Войско должно было добраться до Дальних земель до начала Холодов. Первые города стояли там, и там же были жилища, которые могли бы укрыть от снега — дома, покинутые два Цветения назад из-за заразы, которую принесли зеленокожие собаки.

Они наконец-то могут вернуться домой. Мор прошел, и укусы зеленокожих больше не вызывали лихорадку и жуткую смерть.

Они могли вернуться домой.

Вот только домом Шерберы было поле битвы. Город, который она покинула так давно, остался где-то там, песчинкой на берегу океана, которую уже не найти. Лица, которые она позабыла, голоса, которые она уже никогда не услышит – все осталось там, в мире, который не станет прежним уже никогда. Даже если умрет последняя из акраяр, и война действительно закончится.

Ей было некуда возвращаться.

В палатке Фир снял воинскую одежду и остался в одних сараби — легких штанах, сужающихся у щиколоток, достаточно теплых, чтобы не мерзнуть ночью в пустыне, но дающих телу отдых. Шербера не могла удержаться от разглядывания, пока он разжигал стоящие в углах факелы, не могла не сравнивать его с теми, кто владел ей раньше. В свете факелов гладкая, теплого оттенка кожа кароса каросе казалась светящейся изнутри. Волосы цвета ночи, с которых он снял повязку, спускались по его спине до лопаток густой волной, а руки, хоть и не были такими огромными, как у Прэйира, казались буквально налитыми силой.

Она подумала о том, что если он схватит ее, ей не убежать.

Она подумала о том, что если он прижмет ее к полу и прикажет не двигаться, ей придется это сделать.

Она подумала...

— Платье подходит тебе, акрай, — сказал Фир, оборачиваясь, и Шербера искренне поблагодарила. — Вот только скажи, из какого же ты народа? Я видел похожих на тебя только в Северном крае, неужели ты пришла сюда оттуда?

— Моя мать пришла оттуда, воин, — сказала она, но он махнул рукой.

— Называй меня по имени. Меня зовут Фир. Повтори.

— Фир, — послушно сказала она. — Моя мать пришла оттуда.

Фир приблизился и остановился в паре шагов от нее, пристально разглядывая. Его лицо, правильное, даже слишком правильное для воина, который не был благородным, оказалось слишком близко, и она едва сдержала желание отодвинуться, зная, что это будет оскорбительно.

Фир ни словом, ни делом не оскорбил ее. Она не должна вспоминать о тех, кто это делал, когда смотрит на него.

Но это было так трудно. Только Олдин не казался ей угрожающе большим и сильным, потому что выглядел, как мальчишка. Только его прикосновения она восприняла спокойно... и даже больше, они ей понравились, хоть и были всего лишь прикосновениями целителя к той, которой нужна была помощь. Фир был слишком мужчина и слишком воин, и она не могла не думать о том, что если он прикажет – ей придется ему покориться так же, как она покорялась другим.

— Ты совсем молода, акрай, — сказал он. — Ты знаешь, сколько мне Жизней?

— Ты был мужчиной, когда я была девочкой, Фир, — сказала она.

— И я знал времена, когда акраяр было гораздо больше, чем сейчас, — кивнул он. — Теперь вас все меньше и меньше: с каждой битвой, с каждой Жизнью, и о новых я не слышал.

— Говорят, война закончится, когда умрет последняя из нас, — сказала она, и в его взгляде мелькнуло что-то непонятное, когда он спросил:

— Ты веришь в это?

— На все воля Инифри, — сказала Шербера, и Фир повторил, задумчиво и медленно, но словно не осознавая смысла произносимых им слов:

— Да, на все ее воля.

Он протянул руку и коснулся пряди ее волос — пламя в свете другого пламени, — и пропустил через пальцы, не отводя от них взгляда. Шерберу вдруг охватила дрожь, когда она представила, как эти пальцы смыкаются на волосах, а потом тянут за них, и она падает на колени, а потом и лицом на пол, когда Сайам приказывает ей лежать и не шевелиться. Боль внизу живота была почти реальной, и когда Фир поднял руку, чтобы коснуться ее снова, она втянула носом воздух и отстранилась.

— Не... – Шербера замерла от собственного безрассудства и тут же начала просить прощения, но Фир уже отпустил ее и сделал ей знак замолчать.

— Как они могли делать с тобой такое, Шербера? — спросил он, и она едва поняла, что он сказал, так сильно были исковерканы сдерживаемой яростью слова.

Он не ждал ответа.

— После того, как мы свяжемся, я дам клятву Инифри не прикасаться к тебе без твоего на то желания, — сказал он, отходя от нее, и она вскинула голову, не веря своим ушам. — Ты должна поверить мне, Шербера. Ты должна научиться не бояться меня, как не боятся своих спутников другие акраяр.

— Я не боюсь тебя, Фир, — сказала она стойко, но тут же отвела взор, когда он обернулся.

— Твой голос дрожит, а в глазах слезы. Я коснулся твоих волос, а ты была готова упасть к моим ногам и скулить, как собака, молить меня о пощаде. Как они могли делать такое с тобой, Шербера? — Его голос звенел, и она замерла от силы, которую ощутила в наполненном ароматами трав воздухе — силы кароса, для создания которого Фиру не нужна была чужая магия. — Как они могли делать такое с той, кто спасал их жизни?

— Мое сердце говорит мне простить мертвых, — сказала она тихо.

— Твои спутники предали нас, — сказал он еще тише. — Им нет прощения. Колесница Инифри уже раздавила их кости, а их плоть гниет в пустыне, потому что недостойна священного пламени.

Они молча смотрели друг на друга, и огонь факелов плясал на их лицах.

— Я не твои спутники, Шербера, — сказал Фир снова. — Помни об этом.

Он снова шагнул ближе, и она закрыла глаза, когда страх липкой паутиной окутал ее, мешая дышать.

***

Ему приходилось удерживаться изо всех сил, заталкивать обратно безумную ярость, рвущуюся наружу, зверя, требующего крови. Ему хотелось найти гниющие в пустыне тела предателей, еще вчера именовавших себя славными воинами, и выпотрошить их, и разбросать их внутренности по песку, а потом позвать пустынных собак и смотреть, не отводя глаз, на то, как они пожирают сожженную солнцем плоть.

Шербера боялась его. Она слышала его правдивые слова и верила им — Фир видел это по ее взгляду — но страх слишком глубоко и слишком крепко сидел в ней... а он не привык, чтобы женщины его боялись.

Проклятье Инифри. Это должен был быть фрейле, а не он. Это фрейле должен был связаться с ней первым, и так бы и было, если бы не южное войско, уже показавшееся из-за гор, и если бы не разведчик темволд, которого привели их воины... разведчик, который мог так много им сказать под пытками уже к утру.

Уже к утру сюда, к лагерю, придет южное войско, и все акраяр без спутников будут выставлены на общий отбор в качестве жеста мира и преданности. Если Шербера не свяжется до завтра хотя бы с одним из них, ее могут потребовать другие.

И только она, акрай, сможет завтра унять ярость Фира, прежде чем она зажжет его пламенем кароса и заставит убить тех, кто попробует ее коснуться. Он уже считал ее своей. Пустынный зверь, живущий в нем, уже признал ее, и кровь кипела в нем при мысли о том, что ее у него могут забрать.

— Если я скажу тебе снять одежду прямо здесь, Шербера, что ты сделаешь? — спросил он, стараясь говорить спокойно.

— Сниму одежду, Фир, — тут же сказала она, блеснув зеленью глаз.

— А если прикажу тебе отдаться мне на улице, и воины будут смотреть на это?

— Я отдамся, — сказала она, поглядев ему прямо в глаза.

— А если я не стану тебе приказывать, а попрошу?

Тонкие пальцы ее маленьких рук сжались в кулаки.

— Ты попросишь? Это значит, что я должна буду сделать что-то, только если захочу этого сама?

— Да, — сказал он просто.

Она пожала плечами.

— Я не знаю, Фир. Меня еще никто никогда ни о чем не просил.

— Сегодня я не могу просить тебя, Шербера, — сказал он, и это была правда, которую знали они оба. — Потом. Однажды. Обязательно попрошу. А теперь...

Фир не мог больше ждать — ночь была коротка, войско было уже близко — и потянулся к лентам, удерживающим платье на плечах, и развязал их, одну за другой, и Шербера закрыла глаза и вздохнула, когда ткань сползла с ее тела и яркой горкой легла у ног.

От увиденного он замер.

Ее тело было прекрасно и одновременно впечатляюще безобразно. Тонкая талия, широкие бедра, маленькая грудь... и следы, так много следов, превращающих красоту этого тела в настоящее уродство.

Фир видел следы ударов: желтые, синие, красные, покрывающие грудь и живот. Следы пальцев: фиолетовые, зеленые, черные, усеивающие ее плечи и бедра. Белые и красные шрамы, бесчисленные шрамы, каждый из которых говорил о том, что носящая их была слишком близка к смерти, чтобы магия позволила ей заживить такие раны.

Даже у славных воинов, прошедших с Фиром весь путь от Берега до пустыни и обратно, не было таких шрамов, как у девушки, что стояла сейчас перед ним. Ее кривые от бесчисленных переломов пальцы снова сжались, когда она почувствовала его взгляд, и Фир неосознанно протянул руку, чтобы коснуться ее плеча и успокоить, но тут же опомнился и остановился.

— Открой глаза. — Она сделала, как он сказал. — Я хочу, чтобы ты видела, что я делаю. Я хочу, чтобы ты видела, что я не собираюсь причинить тебе боли.

Фир коснулся ее кожи, и это было как прикосновение к песку — теплому, но не гладкому, приятному, но не нежному, нагретому солнцем песку, который сам не излучает тепла. Женщины его народа с готовностью откликались на его ласки, они называли своих мужчин линло — «сердце, любовь», ибо в их мире сердце и любовь значили одно и то же.

Его народ любил всего однажды за всю жизнь, и с самого первого взгляда на Шерберу Фир понял, что она могла бы стать его избранницей, его линло, если бы не было этой проклятой войны и этой смерти, бродящей рядом.

Теперь она принадлежала ему и боялась его — не Фира, но мужчину, которым он был — так сильно, что дрожала под его легким прикосновением и кусала губы, в которых не было ни кровинки.

Он поклялся себе, что сделает все, чтобы прогнать из нее этот страх.

— Мне придется приказать тебе, Шербера, — сказал он, когда она снова зажмурилась.

— Господа не любили, когда я смотрела на них, — прошептала она.

— Их больше нет. — Фир взял ее лицо в свои руки; она прерывисто вздохнула и все-таки открыла глаза, и его сердце замерло от близости ее влажных губ. — Я видел: ты была на стене во время битвы. Тебя притягивает бой?

— Да, — сказала она. Его руки касались ее, но не двигались, просто прикасались, и страх, плескавшийся в зеленых глазах, начал отступать, когда она заговорила. — Воины нашего войска так сильны и так храбро сражаются. Прэйир, ты, другие — вы бьетесь за нас, не зная страха смерти. И вы можете защитить себя.

Она запнулась.

— Если ты хочешь — скажи, — сказал он, и Шербера вдруг выпрямилась и сказала, четко и ясно, не отводя взгляда, в котором полыхнул огонь:

— И я бы тоже хотела научиться защищать себя.

Если бы она была женщиной его мира, Фир бы поднял ее на руки и отнес на постель и убедил бы ее в том, что будет защищать ее — свою акрай и избранницу — до последнего удара сердца.

Тело требовало, чтобы он это сделал.

Сердце уговаривало рассказать своей акрай, что он знает о том, через что ей пришлось пройти.

Возможно, потом. Позже. Обязательно расскажет, когда она научится ему доверять.

Да поможет ему Инифри.

***

Шербера не могла понять, что чувствует.

Его прикосновения были уверенными, но в них не было угрозы. Его руки, скользившие по ее телу, были сильными, но не делали ей больно. Он обхватил большой ладонью ее грудь, и она вздрогнула от странного болезненно-приятного покалывания, когда огрубевшая от песка и оружия кожа коснулась соска — и почти тут же ощущение исчезло, когда рука Фира снова скользнула вверх.

Погладила ее шею. Щеку. Отвела с лица прядь волос.

Теплое дыхание овеяло ее шею, и Шербера задрожала, хоть и постаралась скрыть эту дрожь. Но когда его губы коснулись ее губ, она зажмурилась и прерывисто вздохнула, не понимая, что происходит, но точно зная, что такого происходить не должно.

И Фир тоже замер и отстранился.

— Открой глаза, Шербера, — терпеливо сказал он.

Но она не смогла. Именно потому, что начинала верить ему — не смогла, ибо если бы не верила, страх перед наказанием оказался бы сильнее страха перед неизвестностью.

— Я прошу тебя.

Медленно Шербера разжала веки и посмотрела на него. Его правильное — красивое — лицо было совсем рядом с ее лицом, дыхание касалось ее щеки, глаза смотрели в ее глаза.

— Тебе страшно? — спросил он.

— Я не знаю, — сказала она. Его ладонь легла ей на живот, но не опустилась ниже, а снова скользнула наверх, и Шербера поймала себя на том, что ждет — ждет нового укола этого странного ощущения то ли боли, то ли чего-то, чему она пока не могла дать имени. — Еще никогда... никто не...

— Не целовал тебя?

— Мои спутники говорили, что на войне нет места мужчинам, ублажающим женщин, — сказала она честно.

— И, по-твоему, они правы? — Шербера ожидала, что он разозлится, но была поражена, когда услышала в голосе... веселье? — Посмотри на меня, Шербера, и скажи, что ты видишь. Похож ли я на мужчину, которому нет места на войне? Похоже ли то, что я делаю, на то, что называется «ублажать женщину»?

Его пальцы все так же легко касались ее тела, и она чувствовала, как они оглаживают ее шрамы, как обводят синяки, как осторожно сворачивают в сторону от заживающей ссадины после удара ногой в бок. Ублажал ли Фир ее сейчас? Был ли меньше мужчиной оттого, что говорил с ней и спрашивал, что она чувствует?

Она видела, как Фир сражался: не отводя взгляда от тех, кому нес смерть, не стирая с лица крови, хладнокровно и яростно, в безумии и без него. Это его брата она убила в том бою, это в его тело вонзила афатр, выпив его магию. На лице и в голосе Фира не было страдания, и он ни словом не обмолвился о потере, хотя горе наверняка разрывало его сердце. Он был храбр и отважен, и все же сейчас не лежал на ней сверху, раздвинув ей ноги и доказывая ей свою мужественность способом, которым так часто доказывали ее Сайам и остальные. Он даже еще не приказал ей лечь, хотя ночь уже текла мимо них струйкой песка, и времени оставалось все меньше.

— У тебя есть дом? – неожиданно вырвалось у нее.

— Дом, где кто-то меня ждет?

Она кивнула.

Его темно-карие глаза наполнились туманом, когда он задумался о прошлом, теплая большая рука, поглаживающая ее грудь, замерла.

— Я могу назвать город за Дальним краем своим домом, но вот уже две Жизни там гуляет ветер и плачут об ушедших несмазанные дверные петли. Мой дом теперь здесь. С этим войском, с этой войной, пока мы не освободим наши земли.

— Твой брат был так молод, — сказала она.

— Он не искал смерти в этом бою, но Инифри решила иначе... — Он ухватил ее лицо двумя пальцами за подбородок и повернул к себе. Темные глаза смотрели в ее зеленые, когда Фир говорил. — Шербера, за разговорами ночь пройдет слишком быстро, а южное войско вот-вот покажется на плоскогорье. Я обещаю тебе, что потом все будет иначе, но сейчас... Мы оба должны сделать то, что должны.

Да поможет ей Инифри.

...Они опустились на шухир, расстеленный на полу, мягкую шкуру пустынного зверя, которую тот сбрасывал с наступлением теплого времени Жизни. Фир уложил Шерберу на спину и коснулся ее губ — поцеловал ее — коротко и почти неощутимо, так, что она не успела ничего понять, скользнул губами по ее подбородку, шее, плечу, ключице, и ее тело отозвалось на это непривычное прикосновение волной мурашек.

— Ты должна поверить мне, — сказал он мягко, опуская руку на ее грудь и проводя пальцами по покрывающим ее шрамам. — Я не желаю тебе зла.

Большая сильная ладонь. Он мог бы задушить ее этой ладонью, подумала Шербера, но сказала другое:

— Я поверю тебе, Фир.

Потому что чувствовала, что могла бы поверить.

— Я буду говорить, что делаю, чтобы ты знала, что я не собираюсь причинять тебе боль, — сказал Фир, и она сказала «хорошо», чуть прикусив губу в ожидании. — Сейчас я коснусь тебя, Шербера.

Он склонил свою темноволосую голову к ее груди, и губы, горячие и неожиданно мягкие, сомкнулись на соске, и Шерберу подбросило на шухире от странного ощущения, так похожего на боль, но не бывшего болью. Его большая рука не прекращала поглаживать ее тело, но теперь ее движения остались где-то там, вдалеке, как будто в тумане.

Шербера услышала свой собственный громкий вздох, когда прохладный воздух коснулся соска и заставил его затвердеть.

— Сейчас я снова коснусь тебя, — сказал Фир мягко, и почти тут же его губы сомкнулись на другом соске, и Шербера вцепилась пальцами в шухир и зашептала «Фир, я...», сама не зная, что хотела сказать.

— Ты, Шербера, — прошептал он, обводя языком напряженный пик, ударяя в самую его вершинку, и снова обводя. — Ты.

Фир втянул в рот сосок, и Шербера вцепилась в его темные волосы, уже готовая просить остановиться... но ее тело вдруг подалось, выгнулось навстречу его губам, прося о большем. Ей было больно... но это была какая-то странная, приятная боль, и она пронеслась по ее телу и отдалась глубокой пульсацией где-то между ног, заставив ее дыхание сорваться

Рука Фира опустилась вниз, к завиткам волос, прикрывающим вход в ее естество, и Шербера неосознанно сжала бедра, когда перед глазами вспыхнули картины прошлого.

Сейчас он попытается засунуть в нее сразу три или четыре пальца, рыча от похоти и пытаясь растянуть ее, чтобы она почувствовала боль. А потом он ударит ее — «сухая, как пустыня, никчемное, бесполезное создание» и все-таки навалится сверху, разрывая ее изнутри и...

Это не Сайам. Это не они. Это не они.

Фир отстранился и посмотрел на нее, и она поняла, что он почувствовала ее страх.

— Фир...

— Сейчас я снова поцелую тебя, Шербера, — сказал он чуть охрипшим от возбуждения голосом, и она кивнула. — Я не сделаю тебе больно. Я обещаю.

— Я верю тебе, — прошептала она.

Фир накрыл своими губами ее губы, и теперь она встретила этот поцелуй гораздо увереннее, чем в первый раз. И когда, приоткрыв рот для следующего вдоха, который вдруг оказался почти болезненным из-за горячего твердого тела, накрывшего ее тело, она ощутила осторожное движение его языка, то не отстранилась. Позволила ему коснуться ее языка и даже робко ответила на это прикосновение, исторгнув из груди Фира короткий стон.

— Шербера, — выдохнул он ей в губы и поцеловал ее снова, зарываясь рукой в ее разметавшиеся по шухиру волосы. — Я не причиню тебе боли. Я просто хочу тебя коснуться.

Он спустился к ее шее, легко поцеловал след веревки, уже ставший ярко-розовым вместо фиолетового, каким был утром, и снова коснулся языком ее груди. И еще, и еще, и еще. Он терзал языком ее грудь, и ей было все тяжелее дышать, тяжелее думать, тяжелее бояться. И ее бедра словно сами разошлись и сжались, и из груди вырвался легкий стон, и Фир прошептал что-то на языке, которого она не знала, и на мгновение сжал ее грудь рукой, чтобы тут же отпустить, пока ей не стало больно.

Но ей уже было больно. Между ног стало горячо и как будто тяжело, и когда его пальцы снова приблизились к этому месту, она почти неосознанно подалась навстречу.

— Сейчас я коснусь тебя там, Шербера...

Она охнула, когда его огрубевший от оружия палец задел какой-то чувствительный, странно набухший узелок — совсем легко, едва похоже на настоящее прикосновение, но которое отозвалось в ней новой волной этой приятной боли, которую она уже знала. Почти тут же язык ударил в самый кончик ее соска, и Шербера схватила Фира за волосы, когда пронзившая ее молния прочертила свой путь по ее телу и ударила туда, где только что был его палец.

— Фир!

— Тебе больно? — казалось, каждое слово дается ему с трудом. Она чувствовала прикосновение его твердой плоти к своему бедру, она знала, что он полон желания — но все же сдерживается, — и она не понимала, почему, потому что раньше, еще два дня назад, никто из ее спутников не стал бы сдерживать свою похоть так долго.

— Нет... — вымолвила еле слышно, потому что его рука снова оказалась вдруг так близко... почти коснулась... — Нет...

Но она сама не знала, что «нет».

Шербера сжала зубы и выгнулась, когда кончик пальца снова задел этот чувствительный узелок... и на этот раз он никуда не делся, а остался там, спустился чуть ниже и сразу же вернулся, потирая, кружа, наполняя ее странными ощущениями, заставляющими мир темнеть, а звуки — замирать где-то вдали.

— Инифри, — всхлипнула она.

Ее бедра словно зажили собственной жизнью под прикосновением этого пальца, они сжимались и дергались, и Фир застонал ей в грудь, не прекращая касаться ее, не прекращая мучить ее этой странной пыткой, заставляющей ее сердце замирать, а дыхание — вырываться из груди тяжелыми резкими всхлипами.

— Проклятье Инифри, Шербера, я теряю разум, я...

— Карос каросе! — раздался с той стороны палатки голос, и они оба замерли в свете факелов, тяжело дыша и глядя друг на друга. — Карос каросе!

Фир отпустил ее и вскочил на ноги в мгновение ока, когда кто-то потеребил полог палатки, прося разрешения войти.

Шербера не ждала, что он прикажет ей прикрыть наготу, ведь Сайам и остальные не приказывали, но он неожиданно поднял с пола и подал ей покрывало, хотя сам остался совершенно обнаженным.

— Войди.

Подобострастно склонивший голову юноша был ей не знаком, но Шербера определенно слышала его голос раньше, в палатке фрейле. Он уставился на ее шрамы и синяки, на ее лицо, наверняка покрытое румянцем, на ее разметавшиеся по плечам волосы...

— Говори же, мальчик, — сказал Фир нетерпеливо и резко, закрывая Шерберу собой. — Ты пришел сюда, чтобы разглядывать мою акрай?

— О нет, карос каросе! – поспешно сказал тот, поклонившись. — Вовсе нет. Я пришел сказать тебе, что южное войско взошло на плоскогорье и вот-вот будет здесь. Господин просил тебя прийти к нему до утреннего сигнала. Я могу передать ему весть.

— Ступай и скажи, что я приду, — сказал Фир спокойно, и мальчик исчез за пологом, оставляя их одних.

В тишине, которая должна была закончиться сигналом, призывающим постовых сменить друг друга.

— Фир, — позвала Шербера, когда он подошел к куче лежащей на полу одежды и поднял сараби — на полное облачение не было времени, утренний сигнал должен был прозвучать уже совсем скоро. — Фир, это моя вина. Я виновата.

Он замер с сараби в руках, а потом обернулся к ней: все еще возбужденный, с темным от желания взглядом, который охватил ее обнаженное тело и заставил ее вспыхнуть.

— Ты не виновата, Шербера, — его голос все еще был чуть хриплым. — Отдыхай. Ночь еще не закончилась.

Но она поднялась. Пока Фир натягивал сараби, Шербера, кусая губы, подошла к нему и положила руку на его обнаженное плечо, делая то, что должна — и чего хотела сама.

Она была готова к тому, что он отбросит ее руку и даже ударит, но он этого не сделал и только выпрямился и посмотрел на нее сверху вниз, ожидая, что она скажет.

Это не Сайам, в который раз сказала себе она. Это не он, и он не убьет тебя просто за то, что ты с ним заговорила.

— Это моя вина, — повторила она. — Я должна была...

— Оденься, — сказал он резко, но все так же не двигаясь с места и глядя на нее.

— Мы не связались, — продолжала Шербера все так же мягко, хотя внутри с каждым словом — словом неповиновения! — словно закручивались узлы. — Если южное войско объявит отбор, мне придется участвовать.

— Ты не выйдешь из палатки фрейле, — сказал Фир с яростью, которая заставила ее отступить... но снова шагнуть вперед, когда страх перед тем, что будет, пересилил страх перед тем, что есть.

Если она сейчас потеряет их, тех пятерых, кого дала ей великая Инифри, она может лишиться всего. Богиня не одаривает милостями дважды, и следующие ее спутники наверняка будут еще жестче и страшнее, чем Сайам и те, что владели ей до вчерашнего дня.

Она потеряет Фира. Прэйира. И остальных.

— Оденься, Шербера, — повторил Фир, когда она придвинулась еще ближе и переместила руку на его теплую грудь, глядя ему в лицо и ощущая быстрое биение его сильного сердца под ладонью. — Мне нужно идти. Как только все решится, я приду за тобой и провожу тебя в палатку фрейле.

Она без единого слова обхватила его руками, прижимаясь всем телом к его телу, утыкаясь лицом в изгиб шеи, потому что не могла смотреть ему в глаза, потому что знала, что ее тело некрасиво и похоже на испещренный надписями пергамент, и потому что она еще никогда не позволяла себе показывать и говорить о том, чего хотела сама.

— Овладей мной, Фир, — и он прерывисто вздохнул, обнимая ее в ответ, скользя огрубевшими ладонями по ее спине. — Во имя Инифри. Я прошу тебя это сделать. Я хочу, чтобы ты это сделал.

Его твердая плоть прижималась к ее животу, и Шербера знала, что он готов, что ему — мужчине, любому мужчине — трудно противостоять женщине, когда она так близко. И она уже дала ему клятву, а клятва акрай заставляла ее спутника хотеть ее сильнее, чем другую в войске.

— Овладей мной, Фир. Сейчас. Свяжи нас.

Она опустила руку, скользнула по животу, напрягшемуся от этого мягкого движения, пробралась пальцами под пояс сараби и коснулась его возбужденной плоти, и Фир почти зарычал ей в волосы:

— Проклятье Инифри, Шербера!..

И сдался.

Она сама не поняла, как снова оказалась на шухире, и Фир навис над ней, почти разрывая на себе сараби и выплевывая сквозь зубы проклятья. Он вошел в нее так резко, что она охнула от боли, хоть и ожидала ее и была к ней готова, и задвигался, быстро, тяжело — но ни он, ни она не собирались останавливаться, не доведя задуманное до конца.

— Все должно было быть не так, Шербера, — бормотал он, наполняя ее собой и отступая, — я обещаю... я обещаю, в следующий раз...

Они оба уже чувствовали окутывающую их магию. Серебристое полотно накрыло их обоих, и метка Инифри на руке Шерберы вспыхнула яркой болью, заставив ее застонать и сжаться вокруг Фира, и он тоже застонал, входя и выходя из нее все быстрее, сплетая вокруг них обоих связь, заставляя Шерберу все крепче и крепче вцепляться в его плечи и дышать все громче и чаще, пока магия наполняла ее жарким пламенем, в котором они должны были сгореть оба...

И наконец, сгорели.

Фир громко застонал и замер в ней, откинув голову и закрыв глаза, в которых плескались золотые искры. Золотистая метка вспыхнула на его груди, и в ответ на эту вспышку метка самой Шерберы снова полыхнула нестерпимым светом, заставив ее задохнуться и выгнуться дугой, шепча имя Инифри, пока магия прошивала ее насквозь золотыми иглами, связывая ее сердце с сердцем воина, обладающего сейчас ее телом.

Фир обхватил ее рукой и прижал к себе, удерживая на весу с такой легкостью, словно она ничего не весила, и она дрожала в его руках, ловя воздух ртом и пытаясь не потерять сознания от бушующего внутри магического смерча. Его резкое дыхание эхом отдавалось в ее ушах, сильное тело еще вздрагивало от магии и экстаза, и Шербера вдруг осознала, что ее пальцы, переломанные и плохо слушающиеся пальцы, вдруг как-то оказались в его темных волосах и вцепились в них и все никак не желают отцепляться.

Наконец, когда ее дрожь стихла и золотые пылинки перестали летать вокруг них в бешеном танце, он опустил ее на шухир и вышел из нее, оставив после себя легкую боль, которая почти тут же прошла. Шербера молча наблюдала, как Фир омылся в тазу и оделся, не сказав ни слова, и сердце ее замирало при каждом мимолетном взгляде, который он на нее бросал.

Она показала себя девкой, набросившись на мужчину, который ей не принадлежал?

Он жалеет о том, что поддался?

Она будет наказана?

Шербера прижала покрывало к груди так, словно оно могло защитить ее от того, что уже случилось, и Фир заметил это движение, и повернулся к ней.

Сделал два шага.

Опустился на колени на шухир, на котором она сидела, и посмотрел ей в глаза.

— Я сожалею о том, что пришлось причинить тебе боль. — Он не дал ей ответить, нетерпеливо дернув головой, когда она хотела заговорить. — Ты должна будешь присутствовать на отборе со мной сегодня.

Шербера молча кивнула.

— Ты теперь — моя акрай. Ты принадлежишь мне, и любой, кто попытается тебя у меня отнять, поплатится за это жизнью.

Она снова кивнула.

— Мне лучше пока не прикасаться к тебе, иначе я не уйду, — сказал Фир прямо и поднялся, и она проводила его взглядом до самого выхода из палатки, где он обернулся и посмотрел на нее. — Отдыхай, линло.

Она не знала этого слова, но не решилась спросить.

— День будет тяжелый для нас обоих.

Фир скрылся за пологом, оставив ее в одиночестве. Но оно продлилось недолго.