Сердце, разбитое на двоих

Диана

Я сбежала с корпоратива в туалет. Не потому что нужно было поправить макияж. Макияж давно растекся, пока я зачем-то пила третий бокал шампанского, хотя шампанское ненавижу. Просто захотелось посидеть на крышке унитаза в полной тишине и подумать: какого черта я вообще сюда пришла? Из кабинки пахло хвоей - освежитель «Лесная свежесть», дешевый, приторный. Я смотрела на свои туфли. Лодочки, бежевые, купила на распродаже, жмут в подъеме, но красивые. Три часа назад они еще казались мне удачной инвестицией в «выйти в люди». Сейчас напоминали, что ноги отекают к вечеру, а красивое - почти всегда синоним неудобного.

Снаружи музыка долбила в стену басами. Кто-то визгливо хохотал - кажется, Ленка из расчетного отдела, у нее такой смех, будто стекло бьется. Наш начальник, дядька лет пятидесяти с обручальным кольцом, уже час пытался усадить ее к себе на колени. Ленка жеманилась, но явно была не против. Я сидела на унитазе и думала: когда это стало нормой? Когда мы перестали замечать, что взрослые люди ведут себя как подростки на дискотеке?

Я достала телефон. Экран вспыхнул в темноте кабинки. 23:47. Сообщений: 0. Пропущенных: 0. Я специально оставила его в сумке, чтобы не проверять каждые пять минут. Чтобы не видеть пустоту. Глупая надежда, что кто-то напишет. Любой знак, что я кому-то нужна в этом мире не для отчетов и квартальных планов. Никто не написал. Я убрала телефон. Я вдруг остро, почти физически ощутила, как сильно устала. Устала быть удобной. Устала улыбаться, когда внутри пустота. Устала приходить в пустую квартиру, разогревать ужин в микроволновке и есть перед телевизором, где кто-то на экране любит, страдает, живет - а я просто существую.

Последний раз у меня был секс год назад. Я даже не сразу вспомнила, когда именно. Перебирала в памяти: лето? Осень? Ах да, июль. Игорь, старший менеджер, разведенный, скучный. Встретились после работы, выпили вина, поехали к нему. В постели он старался, но как-то механически, будто выполнял норматив. Минуты три прелюдии, пять минут основного действия, поцелуй в плечо и «мне завтра рано вставать». Я лежала рядом, смотрела в потолок и думала: «Это все?» Утром он сделал кофе. Спросил, позвоню ли. Я ответила «да». Не позвонила. Он тоже. Я даже не расстроилась. Просто добавила его в список «людей, с которыми у меня ничего не вышло». Список этот, если честно, давно напоминал телефонную книгу. Из туалета пришлось выйти. Ленка начала барабанить в дверь: «Диана, ты там уснула?»

 Я не помню, в какой момент решила сбежать. Кажется, когда Костя из IT-отдела начал рассказывать, как он съездил в Таиланд и там такие девушки, что «просто пушка, но ты понимаешь, это же тайки, все за деньги». Он смотрел на меня, когда это говорил. Проверял, наверное, пойму ли я намек. Я отвела взгляд, и он тут же переключился на Веронику из бухгалтерии - та была пьянее и смеялась громче. Я вдруг отчетливо поняла: еще час здесь - и я начну кидаться на всех. Подошла к вешалке, накинула пальто. Стащила с тарелки бутерброд с икрой - просто чтобы не уходить голодной. Икра оказалась резиновой, хлеб черствым. Я быстро съела его и вышла в коридор. Никто не заметил. Никто не окликнул: «Ты куда?»

Дверь ресторана захлопнулась за мной, отрезая басы, смех, запах дешевого парфюма и жареного мяса. На секунду стало так тихо, что заложило уши. Был ноябрь. Точнее, уже почти декабрь, но снег все не выпадал, только дождь. Холодный, противный, косой. Он бил по лицу, затекал за воротник. Я подняла голову к небу - черному, беззвездному, тяжелому - и почему-то улыбнулась. Свобода.

 Я могла вызвать такси, доехать до дома за пятнадцать минут, забраться под одеяло с чаем и уснуть. Правильный, взрослый, ответственный поступок. Но я пошла пешком. Город ночью - странное место. Днем он суетится, дышит в спину, толкает локтями. А ночью замирает, будто притворяется спящим, но на самом деле следит. Фонари горят, витрины закрыты ставнями, в окнах верхних этажей то тут, то там мерцает синий свет телевизоров - люди смотрят что-то, едят, живут.

Я шла по проспекту, потом свернула во дворы. Здесь было тише. Мокрый асфальт блестел под ногами, в лужах отражались желтые пятна фонарей. Я наступила в одну - нарочно, чтобы испортить туфли. Вода хлынула через край, носок промок. Я почувствовала почти злорадное удовлетворение. Вот вам, лодочки. Вот вам, бежевые. Не жмут больше. Я шла и думала. О том, что мне двадцать четыре. О том, что в моем паспорте штампов нет, в кредитной истории - долг за учебу, в жизни - работа, которая не вдохновляет, квартира, которая не чувствуется домом, и отношения, которые заканчиваются раньше, чем начинаются. О том, что я ни разу не влюблялась по-настоящему.

Были симпатии, увлечения, короткие романы на пару месяцев. Было «ну вроде неплохой парень, попробуем». Было «мы не подходим друг другу». Было «извини, это не ты, это я». Последнее чаще всего. Я думала: может, со мной что-то не так? Может, я просто не умею любить? Или умею, но никто не заслужил? Или заслужил, но я боюсь?

Фонари кончились. Я не сразу заметила, что двор стал темнее. Просто подняла голову и поняла: следующий фонарь метров через сто, а пока - только лужи, отсвечивающие далеким желтым. И тишина.  Я остановилась. Прислушалась. Где-то далеко проехала машина. Где-то хлопнула дверь. А здесь, в этом дворе, между панельных девятиэтажек, было пусто. И тогда я услышала шаги.

Сначала я подумала: показалось. Я иногда слышу то, чего нет. Когда идешь одна по темной улице, мозг дорисовывает опасность. Это эволюция, инстинкт самосохранения. Я читала об этом. Шаги стихли. Я выдохнула, пошла дальше. Они возобновились. Быстрее. Ближе. Я не обернулась. Нельзя показывать страх, нельзя ускорять шаг - хищник чувствует панику. Тоже читала где-то. Или в кино видела. Сжала ключи в кармане. Один длинный, острый - им можно поцарапать. Теоретически. На курсах самообороны я была один раз, три года назад, и запомнила только, что бить надо в глаз и пах. Все остальное вылетело из головы.

- Девушка.

Голос сзади. Негромкий, спокойный. Почти дружелюбный. Я не остановилась. Не обернулась.

- Девушка, вы телефон не теряли?

Мой телефон был в кармане. Я чувствовала его тяжесть через пальто. Но на секунду, на долю секунды, я замешкалась. Может, выпал? Может, я не заметила? Обернулась. Он стоял в двух метрах. Среднего роста, неприметный. Куртка, темная, дешевая. Вязаная шапка надвинута на глаза, но я все равно не запомнила бы лица. Такие лица не запоминаются.

- Я ничего не теряла, - сказала я. Голос дрогнул.

- А мне показалось, теряли, - он улыбнулся.

Зубы ровные, белые. Хороший улыбчивый парень. Только глаз я не видела .

- Всего доброго, - я развернулась и пошла.

Быстро. Очень быстро. Почти бегом. Шаги сзади ускорились.

- Эй, погоди. Я же помочь хочу.

Я побежала. Он догнал меня через полминуты. Я никогда не была спортсменкой. На физкультуре в школе меня брали в команду последней, на беговой дорожке в зале я сдыхала через пять минут. Каблуки, мокрый асфальт, тяжелое пальто - у меня не было шансов. Он схватил меня за плечо, развернул, толкнул к стене.

- Ты чего бежишь, дура? Я ж по-хорошему.

Затылок ударился о кирпич. В глазах вспыхнуло белое. Я вскрикнула - он зажал мне рот ладонью. Забилась, попыталась ударить ключами - он перехватил запястье, вывернул, ключи звякнули об асфальт.

- Тихо-тихо, - прошептал он мне в ухо. - Не надо шума. Я тебя не убью, если не будешь дергаться.

Я дергалась. Он ударил меня по лицу. Не сильно - так, чтобы приструнить. Голова мотнулась, щеку обожгло. Я замерла.

- Вот так, умница, - его рука поползла вверх по бедру, задирая подол платья.

Я смотрела на небо. Черное, беззвездное, тяжелое. Я думала: сейчас это случится. Прямо здесь, на грязном асфальте, у стены панельной девятиэтажки, где в окнах горит синий свет телевизоров и никто не выглянет, потому что все смотрят свои передачи и никто не смотрит вниз. Я думала: мне двадцать четыре, я ни разу не была по-настоящему влюблена, я никому не сказала сегодня ни одного доброго слова, и если я умру прямо сейчас - в мире ничего не изменится. Он расстегивал пуговицы на моем пальто. Торопился, злился, что пуговицы не поддаются. Матюгнулся, рванул ткань. Я слышала, как трещат нитки. И вдруг перестала чувствовать страх. Страх ушел - резко, будто его выключили. Осталась пустота. И злость.  Я посмотрела на него - прямо, не отводя глаз.

- Ты пожалеешь, - сказала я. Тихо, спокойно.

Он замер. На секунду в его взгляде мелькнуло что-то похожее на недоумение.

- Чего?

- Ты. Пожалеешь.

Он рассмеялся. Коротко, нервно.

- Да ну? Кто меня заставит? Боженька?

И тогда я почувствовала это. Жар. Он пришел из ниоткуда - не изнутри, не снаружи, а словно сама реальность истончилась в одной точке и сквозь нее хлынуло пламя. Воздух дрогнул.

Маньяк замер. Его руки, уже почти добравшиеся до моего белья, вдруг разжались. Он смотрел не на меня. Он смотрел в сторону. Я взглянула туда же. Там стоял он. Я не сразу поняла, что это человек. Вернее, я поняла, что это не человек - слишком поздно, когда уже не могла отвести взгляд. Он был красив. Я не люблю это слово. Но другого не было. Он был красив той красотой, от которой перехватывает дыхание и хочется смотреть еще, еще, пока не заболит в глазах.

Волосы - светлые, почти белые, длинные, рассыпаны по плечам. В них запутались капли дождя и горели, как маленькие алмазы. Лицо - тонкое, острое, с высокими скулами и четкой линией челюсти. Глаза - я не могла разобрать цвет, но они светились. Он был босой. Стоял на мокром, ледяном асфальте босиком, в тонкой белой рубашке, которая прилипла к телу и почти не скрывала ничего. Я видела очертания груди, мышц, темные круги сосков под тканью. Он дрожал? Нет. Он не дрожал. Он смотрел на меня, и в его взгляде было что-то, от чего у меня перехватило горло. Он смотрел так, будто искал меня всю жизнь.

- Ты, - сказал он.

Голос низкий, сломанный. Будто он долго молчал и забыл, как говорить.

- Ты.

Он сделал шаг ко мне. Маньяк вдруг ожил. Отшатнулся, вскинул руки - то ли защищаясь, то ли собираясь напасть.

- Ты кто такой? Вали отсюда, это моя телка!

Он даже не посмотрел на него. Поднял руку - небрежно, почти лениво - и маньяка отбросило к стене. Я услышала хруст. Насильник просто сполз по стене и замер.

- Ты, - повторил незнакомец.

Вблизи его глаза оказались серебряными. Не серыми, не голубыми - именно серебряными, как расплавленный металл. По краям зрачков пульсировало золото.

- Я искал. Вечность. Прости, у нас мало времени, - он протянул руку.

Я смотрела на его пальцы - длинные, тонкие. На запястье пульсировала голубая вена. Он был живой. Настоящий. Не галлюцинация.

- Кто ты? - спросила я.

- Тот, кто не опоздал, - он улыбнулся.

И у меня внутри что-то оборвалось. Будто я всю жизнь ждала эту улыбку, это лицо, эти глаза - и вот они пришли, а я стою в грязном переулке с разорванным пальто и не знаю, что делать.

- Идем, - сказал он.

Я взяла его за руку. Вспышка. Она обожгла веки, проникла под кожу, растеклась по венам жидким огнем. Я зажмурилась. Когда открыла глаза, переулка не было. Был сад. Я стояла по колено в траве, которая светилась голубым. Надо мной нависали деревья с серебряными листьями, и листья эти звенели на ветру - тонко, стеклянно, как тысячи крошечных колокольчиков. В воздухе пахло медом и дымом. Я отпустила его руку.

- Где я?

- Дома, - ответил он.

Он смотрел на меня. Все так же - жадно, неотрывно, будто боялся, что я исчезну.

- Твои волосы, - сказал он. - Твои губы. Твои руки. Я видел тебя во сне тысячу раз. Ты всегда уходила, не оборачиваясь.

Я не знала, что ответить. Я стояла в чужом мире, в разорванном пальто и промокших туфлях, и смотрела на мужчину, который спас меня от насильника, перетащил через реальность и теперь говорил такие вещи, от которых у меня подкашивались колени.

- Ты напугана, - сказал он. - Ты не понимаешь, где ты и кто я. Позволь мне помочь тебе. Позволь мне залечить твои раны. Позволь мне доказать, что ты не просто сон.

Он протянул руку и коснулся моей щеки. Той самой, куда ударил маньяк. Я думала, там остался синяк. Должен был остаться - он ударил сильно, с разворота. Но пальцы незнакомца скользнули по коже - и боль ушла. Растворилась. Вместо нее пришло тепло. Я закрыла глаза.

- Как тебя зовут? - спросила я.

- Лериан, - ответил он.

Я открыла глаза.

- А меня Диана.

- Я знаю, - сказал он и улыбнулся. - Я всегда знал.

Я не помню, как мы вошли в дом. Помню траву, светящуюся голубым. Помню, как он взял меня за руку и повел. Я подняла голову. Потолок терялся где-то в вышине, но это не был каменный свод. Стекло. Тонкие переплеты, сотни, тысячи прозрачных пластин, скрепленных серебром. За ними - ночное небо, но не черное, как над моим городом, а густо-синее, почти фиолетовое, с россыпью звезд, похожих на рассыпанный сахар. Звезды двигались. Медленно, плавно, будто плыли по течению невидимой реки.

- Тебе нравится?

Я вздрогнула. Забыла, что он здесь. Стоит в двух шагах, не приближается, не отходит. Просто смотрит.

- Я… - голос сел. Пришлось откашляться. - Я никогда не видела такого неба.

- Это не небо, - он улыбнулся одними уголками губ. - Это мой потолок. Я выложил его осколками звезд, которые упали в Забытом Лесу триста лет назад. Я моргнула.

- Осколками… звезд?

- Они теряют свет, если к ним прикасаться руками. Пришлось учиться работать магией, чтобы не испортить. - Он помолчал. - Я учился три года. Ради этого потолка.

Я снова посмотрела вверх. Триста лет. Три года. Ради того, чтобы ночью лежать в постели и видеть над собой падающие звезды, застывшие в вечном полете.

- Ты…

- Пойдем, - сказал он. - Ты промокла и замерзла. Тебе нужно согреться.

Я оглядела себя. Пальто висело клочьями. Пуговицы сорваны, подкладка разодрана, рукав надорван по шву. Подол платья - когда-то красивого, темно-синего, купленного на распродаже в «Заре» - был в грязи и чем-то буром. Кровь? Моя? Волосы свалялись сосульками. Туфли… про туфли лучше не думать. Я вдруг остро, почти физически, ощутила себя грязной. Чужой. Недостойной стоять под этим небом из звездных осколков.

- Я… мне надо…

Я не договорила. Стыд сдавил горло. Он шагнул ближе. Осторожно, будто приближался к дикой птице, которая может вспорхнуть в любую секунду.

- Позволь мне помочь тебе, - сказал он тихо. - Позволь мне смыть с тебя эту ночь. Я не возьму тебя, пока ты испуганна.

Купальня оказалась за дверью, которую я сначала не заметила - она сливалась со стеной, выложенной матовым опалом. Он толкнул створку, и воздух ударил в лицо теплой влагой, запахом роз и еще чего-то сладкого, дурманящего. Я невольно прикрыла глаза.

- Заходи.

Я вошла. Пол уходил вниз ступенями - широкими, пологими, вырубленными в теплом сером камне. В центре комнаты, почти во всю ее ширину, стояла чаша.  Края ее оплетал плющ с серебряными листьями, и листья эти шевелились, тянулись к воде. Вода в чаше была темной. Почти черной. Но на поверхности плавали розы - синие, густого вечернего оттенка.

- Залезай в воду, - сказал Лериан. - Я принесу все, что нужно.

Он отошел к стене, где на полках стояли кувшины и стеклянные флаконы с темными жидкостями. Я осталась одна у края ванны. Сняла пальто. Стянула платье. Осталась в белье. Дешевом, практичном, бежевом - такое покупаешь, когда не ждешь, что кто-то его увидит. Бюстгальтер с поролоном, трусы с высокой талией. Никакого кружева, никакого шелка. Удобно. Незаметно. Как я сама. Сняла белье. Стоять голой перед незнакомцем в чужом мире, под звездами, которые он собирал триста лет, - что-то в этом было такое неправильное, невозможное, что меня вдруг отпустило. Все равно. Мне уже все равно. Ступила в воду. Она оказалась горячей.

- Можно?

Я обернулась. Лериан стоял на нижней ступени, прямо у края воды. В руках он держал губку - большую, пористую, нежно-розового цвета, и флакон с маслом. На нем все еще была та самая мокрая рубашка. Тонкий лен облепил грудь, плечи, руки. Я видела каждую линию мышц, каждый изгиб. Вода стекала с подола на каменный пол.

- Ты тоже мокрый, - сказала я.

- Это не важно.

- Ты замерзнешь.

Он посмотрел на меня. Долго, внимательно.

- Я не могу замерзнуть, - ответил он. - Садись ко мне спиной, - попросил он. - Так будет легче.

Я послушалась. Развернулась, оперлась руками о край чаши, откинула голову назад. Вода плеснула, розы качнулись, одна коснулась моего плеча. Он налил масло на губку.

Запах ударил в нос - розы, мед, что-то древесное, терпкое. Я невольно втянула воздух.

- Что это?

- Эльфийский кедр, - ответил он. - И слезы Изначальной Розы. Цветы, которые распускаются раз в сто лет.

- И ты срезаешь их, чтобы мыть волосы незнакомым девушкам?

- Я ждал тебя семьсот лет, - сказал он. - Ты не незнакомая.

Губка коснулась моей спины. Я вздрогнула. Меня пронзило. От лопаток до копчика, будто по позвоночнику провели раскаленной проволокой. Я дернулась, хотела отстраниться, но его рука легла мне на плечо - мягко, но настойчиво.

- Тихо, - прошептал он. - Не бойся. Я не сделаю тебе больно.

Я замерла. Он водил губкой по моей спине медленно, кругами. Сначала вдоль позвоночника - вверх, вниз, вверх, вниз. Потом шире, захватывая лопатки, бока, поясницу. Я не дышала. Никто никогда не касался меня так. Не потому что у меня было мало мужчин - их было достаточно, чтобы понять разницу. Они касались, чтобы взять. Чтобы получить разрядку. Чтобы удовлетворить потребность. Их руки были нетерпеливыми, жадными, они спешили добраться до цели. Его руки не спешили. Он мыл меня. Он просто мыл меня - снимал с моей кожи грязь, усталость, страх. Его пальцы скользили по плечам. Он не требовал ничего взамен. Я закрыла глаза. Вода пахла розами. Губка - кедром. Его дыхание касалось моего затылка - ровное, спокойное.

- Твои волосы, - сказал он. - Можно?

Я кивнула. Язык не слушался. Он налил масло в ладонь, растер, начал втирать в мои волосы. Прядь за прядью. От корней до самых кончиков. Я никогда не думала, что мытье головы может быть эротичным. Это было… интимно. Страшно интимно.

- У тебя изумительные волосы, - тихо сказал он. - Чистое золото. Как нити лунного света.

Вода передо мной дрожала, отражая звездный потолок. Синие розы покачивались, терлись о мои бедра.

- Ты говоришь так, будто… - я запнулась. - Будто я тебе нравлюсь.

Губка замерла у меня на пояснице.

- Ты мне нравишься, - сказал он. - Но это не то слово.

- А какое?

Молчание.

- Ты - моя истинная, - ответил он наконец. - Это древнее слово. Оно означает, что наши души были созданы из одного пламени.

- Звучит как сказка.

- Да, - он снова начал водить губкой по моей коже. - Именно как сказка. Я сам не верил в нее. Считал поэтической метафорой, которой старые эльфы пугают молодых. «Не трать время на случайные связи, Лериан, ты можешь пропустить свою истинную». Я смеялся.

- А теперь?

- Я семьсот лет не тратил время на случайные связи. Потому что боялся пропустить тебя.

Я обернулась. Он сидел на ступени, по пояс в воде, рубашка прилипла к телу, волосы намокли и потемнели. Глаза - серебряные с золотыми искрами - смотрели на меня с такой отчаянной, неприкрытой надеждой, что у меня сжалось сердце.

- Ты меня не знаешь, - сказала я. - Я… я обычная. У меня кредит за учебу, квартира в ипотеку и три седых волоса.

- Я знаю, - ответил он. - Я знаю, что у тебя аллергия на пыльцу березы. Что ты любишь соленое больше сладкого. Что ты плачешь, когда никто не видит, над фильмами, где собаки умирают. Что ты ненавидишь свое имя, потому что в школе тебя дразнили «Дыня». Что ты носишь бежевое белье, потому что считаешь, что недостойна красивого.

Я замерла.

- Откуда…

- Твоя душа, - он коснулся пальцем моей груди, туда, где под кожей билось сердце. - Она говорит со мной. С первой секунды, как я увидел тебя в том переулке. Она кричала так громко, что я оглох на несколько мгновений. - Он убрал руку. - Прости. Я не должен был…

- Нет, - перебила я. - Не извиняйся. - Я сама не знала, что говорю. Слова вырывались сами. - Я… я не понимаю, что происходит. Я не верю в истинных, в души, в сказки. Я не верю, что можно любить человека, не зная его. Но когда ты касаешься меня…

Я замолчала. Он ждал.

- Когда ты касаешься меня, у меня внутри все замирает. А потом взрывается. И я не знаю, что это.  Что-то, чего у меня никогда не было.

Он смотрел на меня долго, не мигая. Потом медленно, очень медленно, поднял руку и коснулся моей щеки. Кончиками пальцев. Едва-едва. Я почувствовала, как по коже побежали мурашки. Как низ живота сжался в тугой узел.

- Ты не должна ничего чувствовать ко мне, - сказал он. - Ты напугана. Ты потеряна. Ты имеешь право ненавидеть меня за то, что вырвал тебя из твоего мира.

- Я не ненавижу, - прошептала я.

- Тогда что ты чувствуешь?

Я смотрела в его глаза. Серебро, золото, бесконечность.

- Я не знаю, - честно ответила я. - Но я хочу понять.

Лериан улыбнулся. Той улыбкой, которой он улыбнулся впервые - тихой, почти счастливой.

- Этого достаточно, - сказал он. - Большего я не прошу.

Он помог мне выйти из воды. Завернул в полотенце - огромное, пушистое, пахнущее лавандой. Повел куда-то вглубь дома, придерживая за локоть. Я оставляла мокрые следы на теплом деревянном полу. Комната, в которую мы пришли, оказалась спальней.

Я поняла это не сразу - слишком много здесь было книг. Они стояли на стеллажах от пола до потолка, лежали стопками на полу, громоздились башнями на подоконниках. Старые, в кожаных переплетах, с золотым тиснением. Новые, с обложками, расшитыми бисером. Совсем крошечные, размером с ладонь. И огромные фолианты, которые не умещались на полках и лежали на специальных подставках.

- Ты живешь в библиотеке, - сказала я.

- Я поэт, - ответил он. - Книги - мои дети.

Посреди этой книжной вселенной стояла кровать. Огромная, низкая, застеленная белым бельем. На подушках лежали свежие лепестки - белые, розовые, синие. Кто-то рассыпал их здесь минуту назад? Или они падали с потолка, усыпанного звездами?

- Отдыхай, - Лериан отпустил мой локоть. - Завтра поговорим.

- Ты уходишь?

- Я буду рядом. В соседней комнате. Если что-то понадобится - позови.

Он развернулся, чтобы уйти.

- Лериан.

Он замер.

- Останься, - сказала я.

Не знаю, откуда взялись эти слова. Я не планировала их говорить. Я вообще не понимала, что делаю. Но когда он повернулся и посмотрел на меня - снова с той отчаянной, обнаженной надеждой, - я поняла: я не хочу оставаться одна. Не после этого переулка, этих рук, этой воды, пахнущей столетними розами.

- Просто посиди со мной, - попросила я. - Пожалуйста.

Он сел на край кровати.

Я легла, укрылась одеялом до подбородка. Смотрела на звездный потолок, на движущиеся созвездия, на падающие искры, застывшие в вечном полете.

- Какой у тебя любимый цвет? - спросила я.

- Синий, - ответил он. - Как твои глаза, когда ты сердишься.

- Я не сержусь.

- Нет. Сейчас они зеленые.

Я улыбнулась.

- Какое у тебя любимое блюдо?

- Фисташковое мороженое.

- Серьезно? Эльфы едят мороженое?

- Мы называем его «замороженные слезы небесной козы». Но да, это мороженое.

Я засмеялась.

- У тебя есть семья? - спросила я.

- Была. Мать умерла от тоски, когда отца убили на войне. Это было пятьсот лет назад.

- Мне жаль.

- Не надо. Она счастлива там, где сейчас. Я чувствую.

- А друзья?

- Поэты, писатели. Мы встречаемся раз в столетие, читаем друг другу и пьем вино. Потом расходимся и не видимся еще сто лет. Это удобно.

- Не скучно?

- Нет, - он посмотрел на меня. - Я ждал тебя.

- Перестань так говорить.

- Почему?

- Потому что я не могу… я не знаю, как на это отвечать. Я не умею принимать такие слова.

- Ты не должна отвечать, - сказал он. - Просто позволь им быть.

Я молчала. Звезды двигались по потолку.

- Лериан, - позвала я.

- Да?

- Ты сказал, что не возьмешь меня, пока я напугана.

Пауза.

- Помню.

- Я все еще напугана.

- Я знаю.

- Но я не хочу, чтобы ты уходил.

Он не ответил. Но я слышала его дыхание - ровное, спокойное, убаюкивающее. Я закрыла глаза.

Впервые за много лет я засыпала не под гул холодильника и шум машин за окном. Я засыпала под дыхание мужчины, ждавшего меня семьсот лет. Я не верила в сказки. Но, проваливаясь в сон, я поймала себя на мысли: «А вдруг?»